ронированные вездеходы, приспособленные к движению по песчано-пустынной местности, отмеряют своими мощными рубчатыми колесами километр за километром, уходят все дальше и дальше в степь. Позади остались бело-розовые сады, глиняные дувалы кишлаков, ровные карты хлопковых плантаций, журчащие нитки арыков. Впереди, до самого горизонта, расстилается бесконечная степная равнина, покрытая хрупкими маками и тюльпанами, ярко-красными, как пионерские галстуки. Их неисчислимое множество, они алеют на сочной зелени травы и вместе с голубыми ирисами, желтыми одуванчиками и другими цветами делают степь нарядной, похожей на гигантский хорезмский ковер. Весна полностью вступила в свои права, было тепло и по-мартовски солнечно. Встречный ветер, настоянный на весенних цветах, обдувает дубленые лица солдат, треплет расстегнутые воротники гимнастерок, наполняет грудь светлым предчувствием радости, ощущением силы, и песня, вырвавшись на простор из глубин солдатских луженых глоток, устремляется в бездонную синеву каракумского неба:

В кузове первого вездехода во втором ряду сидит, положив руки на автомат, и поет рядовой Коржавин. Он такой же, как и его друзья по службе, запыленный, обветренный и обожженный азиатским солнцем. На нем такая же, как и у всех, выгоревшая, не раз стиранная и вновь просоленная солдатским потом гимнастерка с отложным воротником и рукавами без манжет. Такие гимнастерки носят только в войсках на юге, и солдаты называют их «разгильдяйками». Возможно, потому, что в такой гимнастерке можно ходить с расстегнутым воротом и ни один патруль не сделает замечания, ибо так «положено».

У Коржавина самое обыкновенное русское лицо, мужественное и доброе. Он из тех характерных славянских типов, которые обычно отбираются для исполнения главной роли в художественных фильмах по мотивам русских народных сказок: высокий лоб, крупный нос и сильный подбородок. Но суровые черты сглаживаются мягкой улыбкой, которая никогда не потухает, и задумчиво добрым взглядом больших голубовато-зеленых глаз. И имя у него тоже сказочное, старинное — Руслан. А в остальном он самый обыкновенный солдат, рядовой боевого расчета ракетной установки, едет на очередную тренировку, держит путь на полигон, или, как говорит старшина Танукович, «движется походным строем в район полевых занятий». Коржавин хорошо знает, что собой представляют эти очередные полевые занятия, особенно сейчас, когда ракетный дивизион готовится к предстоящим учениям. Знают это и его друзья, товарищи по службе, и поют:

Впереди — квадратная спина и коричневый затылок старшины Тануковича, рядом локти и плечи товарищей. Руслан оглядывается назад. Горы давно отступили, уменьшились, поблекли, опасные гранитные скалы и вершины слились в одну цепь дымно-фиолетового хребта, стали похожими на силуэт далекого леса. Где-то там, на линии горизонта, у подножия гор расположен военный городок. Его отсюда не видно, но он есть, существует, пристально следит за подразделением, ловит чутким ухом радиоантенны сообщения командира, капитана Юферова, который сидит впереди, в кабине вездехода, рядом с водителем. Песня кончилась, и слышно, как монотонно работают моторы.

— Ого! Отмахали сколько!

— Да, чешем здорово! — соглашается сержант Мощенко. — Только тюльпаны жалко, давим колесами… Красота-то какая!

Руслану тоже жаль тюльпаны. Позади вездехода остается широкий след. Коржавину кажется, что этот след двумя жирными линиями перечеркивает красоту каракумского праздника жизни и весны.

— Нашел, что жалеть! Тюльпанчики, букетики, мещанская сентиментальность, — вставляет Евгений Зарыка. — Лучше себя пожалей.

— А что мне себя жалеть? — удивляется Мощенко. — Я человек военный.

— То-то и оно, что военный.

— Злюка ты, Женька, — говорит Руслан.

Но Зарыка не обижается:

— Нет, просто рассудительный. По-моему, лучше вот таким манером чесать на вездеходе по разным тюльпанам и макам, чем на своих двоих пыхтеть с аппаратурой в зубах.

— Разговорчики! — вставляет старшина и прекращает дискуссию. — Коржавин, запевай!

Район полевых занятий — дикая пустынная степь. Ни кустика, ни деревца. Только небольшой холм да остатки разрушенной кибитки у засыпанного колодца мрачным, серым пятном выделяются, как грубая заплата, на ярком зелено-красном фоне ковра. Неподалеку от этих развалин, и остановился ракетный дивизион.

К полудню солдаты уже не замечали весенней прелести, давили сапогами тюльпаны и маки, торопливо копали землю, снимали с машин тяжелое специальное оборудование и думали лишь об одном — скорее закончить, скорее выполнить задание. Соль белыми обводами проступала на гимнастерках, большие пятна пота темнели вокруг подмышек. Приказы сыплются один за другим, только успевай выполнять. Солнце застряло в зените и оттуда щедро поливает зноем, а изнутри, царапая горло, томит жажда.

— Нажимай, ребята! Разведчики обходят!

Руслан взглянул направо. Солдаты соседнего расчета быстро монтировали ажурную антенну локационной станции, подготавливали к работе сложную и в то же время простую в обращении радиолокационную аппаратуру.

«Неужели опять локаторщики обойдут? — Коржавин ребром ладони торопливо смахнул со лба капли пота. — Неужели первыми доложат о готовности?»

Коржавин с яростью вонзил лопату в твердый грунт. Быть в числе отстающих он, как и его товарищи, не хотел. Весть о том, что их могут обойти, подхлестнула, придала силы. Минуту назад Коржавин, честно говоря, возмущался тем, что командир зря гоняет их, заставляет действовать вручную, когда можно было бы с успехом, применить механизмы. Думал о том, что завтра в городском Доме культуры открывается первенство области по боксу и ему предстоит трудный бой, а он сглупил, не послушался физрука части старшего лейтенанта Никифорова, который принес ему освобождение от полевых занятий.

— Осторожнее! Это тебе не ящик с гвоздями! — командует Мощенко. — Поворачивай направо!

Голос у сержанта зычный. Мощенко работает с увлечением и не замечает, что, отдавая приказы, повышает голос. Это его слабость. Солдаты не обращают на это внимания, ибо привыкли к характеру сержанта. Они знают, что Мощенко повышает голос без злости, в нем нет издевки, только одна забота. Сержанту не терпится скорее выполнить поставленную задачу.

Солдаты стараются вовсю. Они почти закончили оборудование боевой позиции огневого расчета. Коржавин, не чувствуя усталости, работает за двоих. Стартовая установка, или, как ее любовно называют ракетчики, «пушка», занимает свое место. Выкрашенная в защитный зеленый цвет «пушка» тускло поблескивает в лучах солнца. Ее короткий плоский «ствол» готов принять в свои объятия ракету.

Капитан Юферов стоит у кабины вездехода и нетерпеливо поглядывает на секундомер. Коржавин мысленно представил себе бег стрелки по кругу. Кто раньше — мы или она?

Мощенко быстро, уверенными движениями устанавливает пусковое устройство. Солдаты поспешно тянут провода, подключают электрическую сеть. Коржавин, выполнив свои обязанности, взглянул на Зарыку, на его напряженно согнутую спину и скорее догадался, чем увидел: у Женьки произошла заминка. Не ожидая приказания, Руслан бросился на подмогу.

Едва все звенья ракетного дивизиона успели доложить капитану Юферову о готовности, взревела сирена — сигнал боевой тревоги. Локаторщики обнаружили и засекли цель. «Враг» приближается к району досягаемости ракетного оружия.

Весь дивизион пришел в движение. Данные о цели поступают на станцию наведения и к «пушкарям» — к огневому расчету, который возглавляет сержант Мощенко. Получив приказ, Мощенко командует:

— Ставь «акулу»!

«Акула» — черная сигарообразная ракета. Установка ее — обязанность рядовых Коржавина и Зарыки.

Как только «акула» заняла свое место на стартовой установке, сержант Мощенко сообщает по телефону командиру:

— Первая ракета к пуску готова!

Счет времени идет на секунды. Ракетчики знают, что от их быстроты и точности зависит исход боя. Приняв от разведчиков координаты цели, станция наведения рассчитала траекторию полета ракеты. Цель искусно маневрирует, меняет направление движения. Но цепкие лучи радара держат ее в своих объятиях.

Один за другим докладывают командиру расчеты дивизиона. Капитан Юферов сосредоточен. Малейшая ошибка одного из звеньев может повлечь за собой тяжелые последствия. Едва «враг» пересек границу, вошел в район досягаемости ракетного оружия, Юферов скомандовал в микрофон:

— Внимание!

Офицер станции наведения склоняется к приборному щиту. На щите смонтированы различные приборы автоматического управления. Офицер нажимает первую кнопку.

На стартовой установке вспыхивает зеленый сигнальный глазок.

— Расчет, в укрытие! — командует Мощенко и широкими прыжками устремляется к свежевырытой щели.

Вслед за ним на дно укрытия прыгают Коржавин и Зарыка.

Наступают секунды напряженного ожидания.

— Пуск! — У Юферова в руках секундомер.

Автоматическое устройство срабатывает точно и безотказно. Раздается взрыв, и из хвоста металлической «акулы» вырывается сноп огня и дыма…

После сигнала «Отбой тревоги» солдаты выскакивают из укрытия, спешат к стартовой установке и, снимая закопченную «акулу», ворчат на изобретателей.

Мощенко и Зарыка многозначительно переглядываются, на их усталых, запыленных лицах сияют улыбки. Еще бы! Ведь они — изобретатели «акулы».

Месяца два назад учебная тренировка в полевых условиях проходила значительно проще, особенно для огневого расчета. И солдаты окрестили эту тренировку «немыми стрельбами». Название соответствовало действительности. «Немые стрельбы» были и в самом деле немыми. Сложный комплекс, работ всех звеньев заканчивался тем, что офицер станции наведения нажимал кнопку пускового устройства, хотя ракеты на стартовой установке не было. Никакого запуска, в сущности, не происходило, только точные и чуткие аппараты фиксировали результат «стрельбы».

«Немые стрельбы» были на руку некоторым солдатам огневого расчета. Они умело пользовались своим небольшим преимуществом. Пока другие расчеты, согласно инструкциям, подготавливали полный профиль укрытий для своих сложных аппаратур, «пушкари», наспех отрыв неглубокие щели (и так сойдет!), спешно устанавливали стартовую установку и первыми докладывали командиру о готовности. И огневой расчет ходил в передовиках соревнования.

Мощенко первым восстал против такой славы. Он хотел честно состязаться с другими расчетами дивизиона. Сержант проштудировал много технической литературы, подолгу засиживался в библиотеке, читая специальные журналы. И у него родилась идея создания холостой ракеты — «акулы». Командир поддержал инициативу сержанта. Евгений Зарыка помог товарищу в свободное от службы время сконструировать макет. Инженер-лейтенант внес некоторые поправки в конструкцию и разработал состав «заряда». Испытания прошли успешно. Сноп огня и дыма, вырывающийся из хвоста «акулы», как нельзя лучше имитировал запуск настоящей ракеты.

Чтобы спрятаться от него, солдатам огневого расчета теперь приходилось потеть по-настоящему, сооружая укрытия полного профиля.

Конечно, рядовой Коржавин понимал, что поражение «цели» ракетой — плод напряженного труда всего коллектива. Он отлично понимал и действия капитана Юферова, который, добиваясь согласованности и четкости в работе всех звеньев дивизиона, объявлял одну тревогу за другой. Но когда над головой знойное небо, без единого облачка, и некуда укрыться от палящих лучей солнца, а ты в полном боевом снаряжении, с противогазом и автоматом, мотаешься от пусковой установки к укрытию и обратно, стаскиваешь и укрепляешь одну «акулу» за другой, то невольно закрадываются в сознание разные невеселые мысли и начинаешь мечтать, ожидая как манну небесную последний спасительный сигнал — сигнал на обед.

Коржавин не был исключением. Он выдохся, как и его товарищи по расчету. Выдохся, правда, значительно позже. Его тренированное тело, привыкшее к большим физическим нагрузкам, начало сдавать не сразу. Но и у Коржавина, незадолго до обеда, уже ныла спина и сосало под ложечкой.

— Расчет, в укрытие! — сипло кричит Мощенко — он уже охрип.

Снова удар грома и сноп огня.

Коржавин первым выскакивает из укрытия. «Когда же наконец все это кончится?» Думать некогда, надо действовать. Азарт боя захватывает. Солдаты, шатаясь от усталости, спешат к стартовой установке. И откуда только берутся силы!

После обеда солдаты отдыхали. Капитан Юферов дал сто двадцать минут на отдых. Руслан стянул через голову потную гимнастерку, постелил ее на заросли мака. Маки пружинисто покачивались, удерживая тяжесть рубахи. Снял сапоги. Комья земли покалывали ступни. «Мало хожу босиком, — подумал он. — Ноги совсем разнежились».

Коржавин сел рядом с Зарыкой.

— Жень, ты хоть разуйся!

Но Зарыка не шелохнулся. Вытянув длинные ноги, он монотонно посвистывал носом. «А я вот так сразу не могу уснуть, — с завистью подумал Руслан. — Не могу, и все. А надо бы… Завтра на ринге работать». Он стащил с товарища сапог, размотал портянку. Потом стал снимать второй.

— Может, и меня разуешь, — сказал Мощенко, подымая вверх левую ногу.

— Пошел к чертям!

— Заботливый ты у нас, Руслан, — миролюбиво заключил Мощенко.

Коржавин ничего не ответил, лег, подставив спину солнцу. Теплый ветерок ласково гладил кожу. От земли шел влажный запах. Черные маленькие муравьи деловито сновали по стеблю тюльпана. «Ишь ты, бегают строем, как солдаты, — подумал Руслан. — Интересно, кто их обучил этому?» Веки опускались сами. Приятная дремота обволакивала. Руслан старался ни о чем не думать. Но сон не приходил. Обостренный слух улавливал каждый шорох, каждое слово. Рядом разговаривали солдаты.

— Говорят, что маки усыпляют. У них такой запах, что ко сну клонит.

— Вкалывали мы сегодня, как в настоящем бою!

— Устали. Вот и спится…

— Да, обед был классным. Особливо каша. Одно сало!

Конечно, ему не уснуть. Руслан чертыхнулся: и маки не помогают. В голову лезут разные мысли, все о завтрашнем дне. Бой предстоит трудный. О большой физической силе Николая Мурко, его завтрашнего противника, ходят разные слухи. Конечно, разговорам можно не верить. Но с фактами считаться приходится. А факты говорят о том, что Николай Мурко уже несколько лет подряд бессменно является чемпионом области и занимает призовые места в республиканских соревнованиях. Так что, видно, орешек крепкий.

Коржавин опять вспомнил разговор со старшим лейтенантом Никифоровым. Может быть, тогда зря не согласился! Физрук полка, отговаривал его, советовал не связываться с Мурко, согнать пару килограммов и выступить в другой весовой категории.

Но Коржавину очень хотелось встретиться с местной знаменитостью и победить.

В подразделении любят спорт, есть лучшие в области волейбольная и баскетбольная команды, есть даже чемпион Туркестанского военного округа по бегу — сержант Мощенко. А вот боксеров не имеется. Даже потренироваться не с кем. А о тренировках с гражданскими спортсменами капитан Юферов не желает и слушать.

Конечно, Коржавин мог бы настоять, обратиться за помощью к физруку полка, но он этого не хотел делать. Он сознавал всю ответственность службы в ракетных частях, гордился званием ракетчика и не хотел, чтобы товарищи по огневому расчету считали его «филоном». Просто не позволяла совесть.

— Подъем! — Голос у Мощенко снова окреп и звучит, как труба.

Солдаты нехотя протирают глаза. Мощенко толкает Зарыку, но тот отмахивается:

— Отстань…

— Подъем, тебе говорят!

— Отстань…

— Подымайсь, тебе говорят! Кириллыч зовет, беседа будет!

Кириллычем солдаты ласково называют заместителя командира подразделения по политической части подполковника Афонина Степана Кирилловича. Афонин бывалый человек, участник трех войн. Десятилетним мальчишкой пристал он к кавалерийской бригаде, которая в здешних местах громила басмаческие банды. И Кириллыч принимал участие в последних боях гражданской войны. Потом, уже в качестве наводчика противотанковой пушки, сражался с японцами в песках Монголии, на Халхин-Голе. В Отечественную войну проделал путь от Воронежа до Праги. Участвовал во многих крупных сражениях, таких, как битва на Курской дуге, штурм Харькова, переправа через Днепр, освобождение Будапешта. В каких только переделках он не побывал! Четыре раза разбивали орудие, два раза был «заутюжен» фашистскими танками. А сколько раз приходилось отбиваться гранатами и бутылками с воспламеняющейся жидкостью? И ни разу за все годы войны Афонин не был ранен. Казалось, что и войну закончит без царапины, с орденами и медалями. Но в последний день, буквально в последний день войны, когда уже объявили о победе, о полной капитуляции врага, батальон эсэсовцев попытался прорваться из окружения на запад. Там матерые гитлеровцы надеялись найти спасение. И в этом бою разрывная пуля угодила командиру батареи в левый локоть. Превозмогая боль, Афонин остался на командном посту и руководил огнем батареи. Эсэсовский батальон был уничтожен.

В госпитале хирург настаивал на ампутации, но Афонин отстоял свою руку. Потом, через полгода, когда его выписывали, профессор сказал:

— С армией, молодой человек, придется распрощаться навсегда. Какая у вас гражданская специальность?..

Степан Афонин не мыслил жизни без армии. Спрятав на дно чемодана удостоверение инвалида Отечественной войны, он три года изо дня в день занимался специальной гимнастикой, тренировал руку. Сначала она не разгибалась совсем, потом стала чуть-чуть двигаться. Афонин торжествовал: это была первая победа.

На медицинской комиссии врачи удивленно пожимали плечами, подозрительно вчитывались в историю болезни, придирчиво рассматривали рентгеновские снимки и — ахали от изумления. Афонин добился своего, он вернулся в строй. А когда страна начала оснащать армию новейшей боевой техникой, коммунист Афонин был в числе первых, кто успешно освоил ракетное оружие.

На его глазах менялась армия. Если раньше звание «инженер» вызывало представление о саперных войсках, то теперь инженеры встали во главе боевых частей. В войска пришли молодые офицеры с дипломами инженеров и техников. Технически грамотные, образованные, влюбленные в свою профессию, они горячо брались за дело. Но им не хватало командирского опыта, который был — и не малый! — у Афонина и который он считал своим долгом передать молодым командирам. Когда подполковнику Афонину предложили перейти на политработу, он воспринял это как повышение по службе. Ведь воспитывать людей, влиять на чувства и мысли, «настраивать» душевную жизнь человека во много раз труднее, чем настраивать сложнейшие кибернетические машины.

В гарнизон вернулись поздним вечером. Мыли машины, чистили технику, ставили в склад аппаратуру. Усталость давала себя знать. Тело ныло. Хотелось есть и спать.

— Шевелись, ребята. Ужин остывает! — подбадривает Мощенко.

Солдаты и так стараются. Выполнив свою работу, спешат на помощь товарищам.

Потом — в душ. Теплая вода ласково плещет, смывая вместе с грязью и потом накопившуюся за день усталость.

— Рядовой Коржавин! На выход!

Руслана толкают в бок.

— Тебя, Корж!

— Сейчас! — отзывается Руслан.

— Рядовой Коржавин! На выход! — повторяет Мощенко.

В раздевалке, возле узкой скамейки, на которой лежит солдатская одежда, нервно прохаживается старший лейтенант Никифоров. Заметив Коржавина, он устремляется к нему:

— Почему не выполнил приказ командира?

— Приказ? — Руслан перестал вытираться и удивленно посмотрел на офицера.

— Тебя освободили от полевых занятий. Завтра состязания. А ты прикидываешься новичком. Будто не знаешь, что накануне соревнований дается полный отдых…

— Я не мог не поехать, товарищ старший лейтенант.

— Глупости! Одевайся быстрее. Машина ждет. Поужинаешь в Доме офицеров. У меня твои талоны на питание.

Дом офицеров находился рядом, всего в нескольких кварталах, можно было бы и пешком дойти. В зале ресторана играла радиола. Коржавин чувствовал себя смущенно.

— Может, обойдешься двумя плитками шоколада? — предложил Никифоров. — Калорийно и вес не прибавляет. Думаю, после полевых занятий ты пару килограмм- чинов сбросил.

Коржавин понял, куда клонит физрук. Открыто не говорит, но все ясно. Хочет, чтобы выступил в другой весовой категории, напрасно не рисковал, выходя против Мурко.

— Я хочу работать с ним. Только с ним! — Коржавин взял графин, наполнил водой бокал, выпил и снова наполнил. — Вот так! К утру все будет в порядке, товарищ старший лейтенант. Чистый средний.

— Я же о тебе беспокоюсь.

— Не надо обо мне беспокоиться.

— Знаешь, Руслан, один весьма умный человек сказал еще сотню лет тому назад, что мужество не равнозначно состоянию, которое именуют отсутствием страха.

— Вот именно, Лев Петрович. Мужество — это умение смотреть опасности в глаза. Так, кажется, говорил этот умный человек?

— Я хочу, чтобы ты в полную силу работал на окружных соревнованиях. Они не за горами! — Никифоров говорил без обиняков. — А после кулаков Мурко ты будешь иметь бледный вид.

— А я хочу прежде всего поесть. Чтобы не иметь бледного вида. Где талоны?

Они несколько секунд смотрели друг на друга. Упорство Коржавина раздражало Никифорова. «Юнец!» Но он сдержал себя. Достал талоны и положил на стол.

— Здесь на два дня. Сегодняшние на завтра недействительны.

— Мы им сейчас найдем применение. Мне одному не справиться.

— Спасибо. Я уже поужинал. — Никифоров встал. — Спать будешь в гостинице, в пятнадцатом номере. Койка у окна.

— Хорошо, товарищ старший лейтенант.

— Еще. Взвешивание с восьми до десяти утра.

— Ясно, товарищ старший лейтенант.

Коржавин развернул меню, выбрал ужин. Официантка, пожилая полная женщина, уставилась на него строгим взглядом: рядовым солдатам в ресторане быть не положено.

Руслан протянул ей талон:

— Ужин.

Официантка поджала губы. Записала что-то на клочке бумаги:

— Все?

Руслан протянул ей второй талон:

— Вот еще.

— На спортивные талоны спиртное не отпускается.

— Я не прошу спиртного. На этот талон повторите ужин.

— Два ужина. Все?

— Нет, не все. — Коржавин оторвал третий талон. — А на этот принесите шоколад.

«Сытная еда делает человека добрее». После двойной порции жирного гуляша Коржавин по-иному стал воспринимать сказанное физруком полка. «Может быть, не стоило так резко разговаривать с ним. Все ж таки он и по годам старше, и опытнее. Он знает больше и хочет добра. Чего ершиться перед ним?»

В пятнадцатом номере свет был погашен. Спортсмены уже спали. Коржавин нашел свою койку. Постарался раздеться тихо, чтобы никого не разбудить. Но сосед заворочался, приподнял голову. Видно, ему не спится перед состязаниями. Он тихо спросил:

— Ты тоже боксер?

— Вроде бы…

— И в какого дивизиона?..

Коржавин ответил.

— Был у вас, смотрел «акулу», — проворчал сосед. — Выдумали на нашу голову.

Коржавин вступился за честь своих товарищей. Какая бы ни была «акула», ее сконструировали его друзья.

— Слушай ты, салага, «акулу» выдумали для пользы дела. Чтоб ты мог по-настоящему тренироваться. Ясно? Вроде «бой с тенью», если ты боксер.

— Что?! Это я — салага? Да как ты разговариваешь с офицером?!

Коржавин опешил. Разве знал он, что под одеялом лежит офицер?!

— Заткнитесь! — взвизгнул кто-то из дальнего угла. — Не мешайте спать!

Руслан молча лег, укрылся одеялом. «Черт знает что за день выдался! Все время нарываюсь на неприятности.

Перед носом, на спинке кровати, гимнастерка с желтыми погонами, а я даже не взглянул. Так лишь салаги поступают. Ведь в уставе что сказано: сначала осмотрись, оцени обстановку, потом действуй. А я надействовал. На свою голову. Придется извиниться». Руслан вздохнул.

Сосед заворочался. Но только Руслан хотел раскрыть рот, как сосед сказал шепотом:

— Ты, солдат, на меня не серчай. Погорячился я.

— Это я погорячился.

— Нет, ты не виноват. Ты правильно сказал. — И перевел разговор на другое: — В каком весе работаешь?

— В среднем.

— Тяжело тебе будет.

— Ринг покажет.

— Нет, я без дураков. Работать с Мурко — это вроде самоубийства.

— Чего вы все так боитесь его? Он что — чемпион страны? Я что-то не помню такой фамилии среди призеров.

— Конечно нет. В Москве, на большом ринге, с него быстро сбивают спесь.

— Так я тоже из Москвы, — ответил Коржавин, делая акцент на последнем слове.

Сосед умолк. Потом снова заворочался:

— Прости, друг, а как твоя фамилия?

— Коржавин. Рядовой Руслан Коржавин.

— Коржавин? Гм… И твоей фамилии я что-то не помню в числе призеров страны. Ты мастер спорта?

— Нет, перворазрядник.

— А Мурко мастер. Так-то, москвич!

«Конечно, у меня дурной характер, — думал Руслан. — Ну в кого я уродился? Люди говорят мне одно, я делаю другое. Наоборот. Зачем? На этот вопрос и сам не могу ответить. Просто так. Просто потому, что хочется самому видеть жизнь, чувствовать ее, понимать и — принимать решения.

Конечно, можно быть благоразумным. Паинькой в солдатской форме. Согнать пару килограммчиков, выступить в низшей весовой категории, где нет даже настоящего соперника, одни второразрядники, и стать чемпионом, героем дня. Все просто, все законно, все продуманно. Только я не хочу так! Не хо-чу! И точка. И баста. И конец. Хочу по-другому. Хочу не расчета, а борьбы. И я иду навстречу ей. Наперекор всему. Пусть я потерплю поражение, пусть упущу возможность стать чемпионом, но я узнаю радость борьбы, самостоятельно принятых решений, пусть ошибочных и неверных, но моих, мною принятых.

Старший лейтенант обиделся. Считает меня глупым щенком. Возможно, так. Он человек опытный, на спортивной работе, как говорят, собаку съел. Он знает, как иногда делается успех. А я не желаю быть бумажным чемпионом. Не желаю быть лишней строчкой в отчете. Товарищи узнают, что Коржавин схитрил, побоялся боксировать с Мурко и сделал благоразумный ход конем. Победил с помощью весов. Так сказать, попотел, отказался от супа и, пожалте, — очутился в другой весовой категории!

Такой ход конем в военной терминологии называется уклонением от боя, а попросту говоря, имя ему трусость. Самая настоящая. Все боятся Мурко. Последние два года ему присуждают звание чемпиона области без боев, за неимением противников. Так он, рассказывают, получив приз и грамоту, обращается к зрителям:

— А может, кто из вас желает со мной стукнуться? Выходи!

Конечно, публика робко жмется. Жмутся и спортсмены. Потому что Мурко на ринге работает грубо и безжалостно. Второй раз встречаться с его кулаками, как правило, желающих не находится».

Мурко родился и вырос в Средней Азии. Его родители поселились здесь еще в годы гражданской войны. Просидев четыре года в шестом классе, Мурко счел себя вполне грамотным, бросил школу и начал учить других, став тренером в детской спортивной школе. Руководители местных спортивных организаций вполне довольны им. Ведь на республиканских состязаниях Мурко приносит очки. И грамоты. Этого достаточно, для того чтобы закрыть глаза на все остальное.

Соревнования проходили в городском Доме культуры. На сцене установили ринг, артистическая гримировочная стала раздевалкой. Зрительный зал был до отказа заполнен болельщиками.

В раздевалке суетился невысокий судья в белом костюме.

— Построиться! Первой пойдет команда «Пахтакора» — прошлогодний чемпион. Тише! Потом боксеры Дома офицеров. За ними спартаковцы и команда «Динамо».

Боксеры выстраиваются. Руслан — в команде Дома офицеров. Ее возглавляет Никифоров. Впереди Коржавина боксер тяжелого веса сержант Тюбиков, плечистый, квадратный. Руслан знает его, он из соседнего подразделения. Первым стоит высокий и жилистый ефрейтор Пальчиков. Он выше всех в команде по росту, хотя выступает в полутяжелом весе. Последним — лейтенант Омаров. Тот самый, с которым ночью разговаривал Коржавин. Омаров типичный «мухач», боксер самой низкой весовой категории. Невысокий, плотный, с хорошо развитой мускулатурой.

— Внимание! Смирно! — командует судья.

Боксеры застыли.

— Еще раз повторяю, на приветствие главного судьи отвечаем одним словом «здрасьте!». Ясно?

— Пошли, товарищ судья, — басит Тюбиков.

— Приготовиться! Оркестр, внимание! — командует судья.

Полковой оркестр грянул марш. Армейские боксеры идут за командой пахтакоровцев, которую возглавляет Мурко. Мурко небрежно подымает верхний канат ринга, а средний придавливает ногой и пропускает боксеров.

Когда к рингу подошел Коржавин, Мурко свободной рукой покровительственно похлопал его по плечу:

— Давай, солдат, не трусь!

Коржавин выпрямился:

— Ринг покажет!

Мурко усмехнулся:

— Валяй, валяй!

Коржавин не ответил. Что отвечать? Пусть спор решат перчатки.

Когда все боксеры вошли на ринг, Мурко отступил назад на несколько шагов и, разбежавшись, эффектно перепрыгнул через канаты. В зале раздались аплодисменты.

— На публику работает, — отметил Омаров. — Попал бы он ко мне во взвод, быстро бы приучил к. порядку и дисциплине.

Коржавин смотрел в зал. Рабочие, студенты, девушки. Люди пришли как на праздник. Среди галстуков и пиджаков видны солдатские гимнастерки, офицерские погоны. В первом ряду, справа, Руслан увидел капитана Юферова. Рядом с ним сидела моложавая женщина. Юферов, наклонившись к ней, что-то шептал. Она кивала и смотрела на Коржавина.

— Парад, смирно! — скомандовал главный судья и сделал шаг к канатам ринга.

Парад принимали председатель местного союза спортивных организаций, высокий пожилой узбек, и секретарь обкома комсомола, худощавый парень.

— Здравствуйте, товарищи боксеры! — крикнул узбек на чистом русском языке, голос у него был твердый и звонкий.

— Здрасьте! — дружно ответили спортсмены.

Но общий хор «нарушил» Тюбиков, гаркнул басом:

— Здравия желаем!

В зале вспыхнул смех. Лицо и шея Тюбикова стали пунцовыми. Он смущенно нагнул голову. Руслан незаметно пожал ему руку:

— Держи хвост пистолетом. Выше нос!

С короткой речью выступил секретарь обкома комсомола. Он призвал боксеров к новым спортивным достижениям.

— Парад, смирно! — скомандовал судья. — Чемпиону и мастеру спорта Николаю Мурко поднять флаг соревнований!

Оркестр заиграл гимн. Хлопая сиденьями скамеек, зрители встали с мест. Мурко вразвалку — мол, это ему не впервой — подошел к углу сцены и стал двумя пальцами тянуть за шнур. Алое знамя медленно поднялось вверх. Соревнование открыто!

— На ринге остается первая пара, боксеры наилегчайшего веса Омаров (Дом офицеров) и Таджиев («Пахтакор»). Остальные, напра-во! Шагом — марш!

В раздевалке тесно и шумно. Одни готовятся к выходу на ринг, разминаются. Другие еще только бинтуют пальцы. Возле длинного зеркала легко прыгают боксеры, бьют по воздуху кулаками.

Коржавин натянул тренировочный костюм. Его выход еще не скоро. Но мысленно он уже там, на ринге. «Как сложится бой?»

— Что, солдат, грустишь напрасно, что печалишься?

Руслан обернулся. Перед ним стоял Мурко. Рядом с ним — его дружки.

— За первый раунд, солдат, можешь не беспокоиться. Не трону. А во втором не взыщи… Терпи, солдат, генералом станешь!

Коржавин сдержал себя. Что за самоуверенная наглость! И ответил по возможности спокойно:

— Ринг покажет!

— Вот именно! — усмехнулся Мурко и повторил: — Терпи, солдат, генералом станешь!

Коржавин пожал плечами:

— На меня это не действует. Нервы из проволоки.

— Зато это подействует! — Мурко сжал кулак. На пальцах рыжие волосы. — За первый раунд, солдат, можешь не опасаться. Поиграем, так сказать, в кошки- мышки… А во втором — берегись!

Дружки Николая засмеялись. Руслан видел, что на него смотрят, он стал центром внимания. Пора кончать.

— Это все? — спросил он.

— Покедова да!

— Тогда проваливай!

Уверенный тон Коржавина подействовал на Мурко, как зажженная спичка на порох. Мурко вспыхнул:

— Да я тебя, цыпленок…

Тюбиков и Пальчиков встали рядом с Русланом:

— А ну попробуй!

Дружки Мурко повисли на его плечах:

— Коля, не надо! Пожалей до ринга!

Мурко театрально вырывался, но и только. Его увели. Руслан понял, что это был трюк, отработанный прием, так сказать — «психическая атака».

Коржавин стал бинтовать пальцы. Выходка Мурко подействовала на него как доброе предзнаменование. Значит, и он волнуется. Раз решился на «психическую» обработку перед боем, значит, в глубине души у него нет настоящей уверенности. Что ж, это к лучшему. Видали и не таких!

Однако в первом же раунде Коржавину пришлось изменить свое мнение.

Бой начался остро и драматично. Едва прозвучал гонг, как Мурко сразу же бросился в атаку. Бросился отчаянно, без разведки, без предварительной подготовки. Так атакуют новички или боксеры, слишком уверенные в своих силах и хорошо знающие соперника.

Все произошло буквально в первые секунды. Мурко бил сериями из пяти-шести ударов. Бил, как на тренировках обрабатывают мешок с опилками, который не умеет защищаться и отвечать.

Коржавин стиснул зубы. Попытка остановить напор Мурко прямыми встречными ударами ни к чему не привела. Руслан хотел было ускользнуть на дальнюю дистанцию, но и это не принесло облегчения. И на дальней дистанции Мурко действует быстрее. Он опережает Коржавина, засыпая его прямыми ударами. Они тяжелы, хотя не отличаются точностью.

Руслан поспешно отступал. Шаг назад — это тоже защита. Очень хорошая защита, она заставляет противника промахиваться. Однако зрители не умеют ее ценить. Для них отступление — признак слабости.

— Руслан, держись!

Коржавин поймал открытой перчаткой пушечный удар справа, локтем парировал атаку в туловище. «Что я все защищаюсь и защищаюсь! — мелькнуло в голове. — Надо дать ему почувствовать и мои кулаки!» Но не успел он об этом подумать, как на него неожиданно обрушился тяжелый толкающий удар.

Падая, Руслан ощутил за спиной канаты ринга.

Капитан Юферов закрыл глаза. Он не хотел видеть, как Мурко будет «добивать» Коржавина, рядового Коржавина, одного из лучших его солдат. Жена стиснула ему руку:

— Миша, останови бой. Он убьет его!

Юферов молча нагнул голову. На кой черт он дал рядовому Коржавину разрешение на участие в состязаниях? Неужели без него не могли обойтись?

Капитан знал и любил бокс, этот мужественный вид спорта. Он разбирался в тонкостях боксерского мастерства. Но какое может быть мастерство здесь, в этом отдаленном районе, где все еще процветает драка на ринге, которую выдают за спорт!

Юферов знал Мурко, знал его приемчики и любимые комбинации. И презирал этого знаменитого местного драчуна, типичного представителя старой боксерской школы, этого мясника в боксерских перчатках. Ну что из того, что Мурко умеет с одинаковой силой бить обеими руками, если он не умеет как следует защищаться, а если и защищается, то только ради того, чтобы избежать определенного удара? Ведь он не имеет ни малейшего понятия о том, что умные защитные движения помогают боксеру оказаться в таком положении, которое даст ему неограниченные возможности для активных действий. Мурко может беспрерывно атаковать, наступать все три раунда, не имея даже элементарного плана ведения боя. А о тактике боя, о стратегии поединка и говорить не приходится. Для Мурко не существовало понятий тактики и тем более стратегии. Он никогда и не стремился их узнать, никогда не пытался их понять. И зачем ему тонкое искусство тактики, когда к победе можно прийти за счет силы и выносливости? Для чего ему мудрость стратегии, когда он может свободно обходиться ударами с обеих рук?

Юферов знал, что в спортивном мире уже давно осудили старую боксерскую школу и закрыли доступ на ринг боксерам-рубакам. По газетам и спортивным журналам капитан следил за развитием новой отечественной боксерской школы — школы, которая на первый план выдвигает подлинное мастерство, которая воспитывает думающего боксера.

Юферов ждал, что наступит день, когда и здесь появится настоящий боксер, представитель новой школы, и публично развенчает непобедимого Мурко, на деле докажет, что победы в боксерском поединке можно достигнуть не только за счет физической силы.

Рядовой Коржавин, казалось, вполне подходил для этой роли. Как-никак, а он обучался искусству ведения боя в Москве, занимался у лучших тренеров страны! Однако, как видно, Коржавин не в силах оправдать его надежды. А поэтому у Юферова нет желания видеть окончание схватки. Все и так ясно. И как бы в подтверждение его мыслей в зале раздалась буря аплодисментов.

— Вот это ударчик!

— Дал по-настоящему!

— Ракетный удар!

Юферов поморщился. Чему радуются?

— Миша, смотри! Какой молодец! Как красиво!

Юферов поднял голову и не поверил своим глазам.

На полу ринга, на том самом месте, где несколько секунд назад падал на канаты Коржавин, лежал Мурко. Что же произошло в эти секунды?

Что произошло в последнее мгновение, не мог понять и сам Мурко. Он привстал на одно колено, уперся перчатками в пол. На его бычьей шее вздулись жилы.

— Три… Четыре… — судья взмахом руки отсчитывал секунды.

Давно Мурко не бывал на полу, ох как давно! Он не ощущал ни боли — она появится завтра, когда он не сможет жевать корку хлеба, — ни усталости. Он негодовал.

Как все шло хорошо! В первые секунды боя он бросился на ершистого москвича, не дал ему опомниться, собраться. Прогонял по рингу и могучим ударом справа бросил на канаты. Оставалось закрепить успех, окончательно подавить всякое сопротивление. А потом, как намеревался и обещал, поиграть в кошки-мышки. После нокдауна москвич вряд ли сможет сделать что-либо серьезное. Поэтому можно совершенно спокойно покружиться на ринге, продемонстрировать свою защиту, поиграть на нервах зрителей. Ведь они любят Смотреть, как он подготавливает решительный удар. И во втором раунде кончить бой.

Но произошло что-то совершенно непонятное. В тот момент, когда Канаты не дали Коржавину упасть и он, спружинив, пошел на Мурко, Николай опустил руки, и сам ринулся вперед, чтобы вступить в ближний бой, где намеревался окончательно сломить волю к сопротивлению своего противника. Но все его удары попали в воздух: Коржавина не было. Он исчез. Он очутился каким-то образом где-то сбоку, далеко сбоку, и оттуда нанес удар. И какой удар! Мурко негодовал. Не дожидаясь счета «девять», он вскочил на ноги и бросился на Коржавина.

Руслан ждал его, ждал до последнего мгновения. И когда казалось, их сближение неминуемо, Коржавин снова повторил прием. Он красиво и легко сделал шаг в сторону, заставив своего противника промахиваться и «проваливаться». А когда Мурко, грозный и непобедимый Мурко, неуклюже, теряя равновесие, проскакивал мимо, снова нанес удар.

Мурко не смог не только защититься, а даже заметить летящий удар. Со стороны казалось, что он сам напоролся на него. И, неестественно взмахнув руками, попятился назад. Потом у него подкосились ноги, и он сел на пол ринга. В зале вспыхнул смех.

— Солдат, пожалей мастера!

— Не бей по вывеске, он жениться хочет!

Мурко вскочил. На его посеревших скулах прыгали желваки. Казалось, он сейчас сметет любую преграду, сомнет любого противника. В зале стало тихо.

Но Мурко не кинулся вперед. Подняв кулаки в боевое положение, застыл на месте. Видимо, уроки не прошли даром. Он не хотел рисковать.

— Бокс! — скомандовал судья.

Коржавин не двинулся с места. Он также не хотел рисковать. Пусть атакует Мурко, он любит наступать!

— Бокс! — снова повторил судья.

Коржавин сделал легкий шаг вперед. Мурко настороженно заскользил вокруг Руслана. Некоторое время они маневрируют друг перед другом, не атакуя, не нанося удары. Пристально всматриваются друг в друга, следят за каждым движением.

Дружки Мурко не замедлили воспользоваться переменой ситуации:

— Жми, Коля!

— Дай ему под дых!

Мурко усмехнулся. Легко сказать — дай! А попробуй дать этому… Он не мог подыскать слова, чтобы точно определить Коржавина, чьи быстрые действия держали его в постоянном напряжении. Коржавин находился все время рядом, казалось, протяни руки — и вот он, достал! И в то же самое время был далеко, так далеко, что Мурко часто напрасно тратил силы, бил кулаками воздух.

Каждый промах вызывал раздражение. Мурко не хотел думать о том, что солдат переигрывает его за счет скорости и обыкновенных тактических приемов. На быстрые и несильные удары Коржавина он не обращал серьезного внимания. Конечно, каждый удар — это очко, которое фиксируют боковые судьи. Однако Мурко и не думал добиваться победы по очкам. Он стремился только к чистой победе, к победе, которую приносит один удар, грозный и всесокрушающий. А Мурко умел так бить. Нужно было только приспособиться к солдату. Но именно тут и происходила заминка. Он не мог к нему приспособиться. И часто промахивался.

Медный звук гонга разнял и развел боксеров по углам. Мурко не сел на подставленный табурет. Он не чувствовал себя усталым. Взявшись руками за верхний канат, сделал несколько приседаний. Пусть все видят, что ему отдых не нужен.

Лейтенант Омаров обтер мокрым полотенцем лицо Руслана.

— Дыши глубже! Молодчина! Дыши глубже! Никто не ожидал!

Коржавин откинулся на жесткую подушку, закрепленную в углу ринга, и положил расслабленные руки на средние канаты. Нет, он не устал, хотя напряженность поединка давала себя знать. Коржавин прикрыл глаза, расслабил мышцы и дышал, дышал полной грудью. Он втягивал в себя воздух, стараясь пополнить запас кислорода в крови.

— Только не принимай силовой бой! Не принимай рубку! Держи на дистанции!

Коржавин кивнул в знак согласия.

Конечно, это очень просто «не принимай» и «держи». Это просто и трудно. Просто потому, что Мурко не обладает широким разнообразием технических приемов. Можно к нему приспособиться. И в то же время именно потому, что он не обладает разнообразием приемов, а, как ярый рубака, идет напропалую, держать его на дистанции очень трудно…

— Второй раунд! Убрать табуретки! — крикнул судья и протянул руку: — Бокс!

Звук гонга подействовал на Мурко, как выстрел стартового пистолета на соревнованиях бегунов. Он сорвался с места и устремился к Коржавину. По залу прошла волна оживления: сейчас Мурко покажет класс!

Однако он его не показал. Мурко прыжками пересек по диагонали ринг и, готовый ринуться в бой, застыл в двух шагах от Руслана. Мурко не желал рисковать, он хотел действовать наверняка. Главное — не выпустить из угла!

— Бокс!

Капитан Юферов закусил губу: Коржавин в мышеловке! Он заперт в углу! В переполненном зале стало так тихо, что было слышно рокотание автомашин, проезжающих мимо Дома культуры. Сотни сочувственных взглядов скрестились на Коржавине. Держись, солдат!

Коржавин, приняв боевую стойку, чуть нагнулся влево. Мурко был начеку. Он тут же сделал скользящий шаг влево. Коржавин поспешно двинулся вправо. Мурко тоже двинулся вправо. Нет, он ни за что не выпустит Коржавина, не упустит такой возможности!

Все с напряженным вниманием следили за войной нервов. Один полон решимости и уже предвкушает победу. Другой, как загнанный в западню барс, отчаянно ищет выход.

Боксеры простояли друг против друга несколько секунд. Юферову они показались часами. Неужели Коржавин попался?

Дальнейшие события развернулись с кинематографической быстротой. Коржавин резко нагнулся влево и тут же сделал рывок в противоположную сторону.

Мурко этого только и ждал. Он бросился вперед, нанося свой излюбленный удар справа, и — промазал… Сто чертей! Там, где должен был находиться Коржавин, опять оказалась пустота. В этот удар Мурко вложил так много сил, что не удержался на ногах. Сила инерции увлекла вперед, и только канаты ринга спасли его от позорного падения.

В зале раздались смех и аплодисменты.

— Вот это солдат!

— Купил мастера!

Капитан Юферов с удовольствием аплодировал. Ну и маневр! Красота! В его памяти до мельчайших деталей запечатлелся тактический маневр, проведенный Коржавиным. Рывок вправо, который Мурко да, пожалуй, и все зрители приняли за основной шаг Руслана, оказался в действительности вторым финтом, вторым ложным движением. Этим финтом Коржавин не только усыпил бдительность противника, а главное, подготовил атаку, перенес тяжесть тела на правую ногу, которая мгновенно спружинила, и он красивым резким движением влево свободно вышел из угла, заставив Мурко промахнуться…

— Коля, береги нервы!

— Не спеши, все равно не догонишь!

Выйдя из угла, Коржавин нанес несколько легких ударов. Мурко поспешил за Русланом. Они закружились по рингу, и перчатки быстро замелькали в воздухе.

Зрители оживились. Мурко был их кумиром, они привыкли видеть его победы, его бесспорное преимущество. Преимущество за счет силы. За силу и умение бить, бить безостановочно с обеих рук, как автомат, зрители называют его «Мельницей» и «Мясорубкой». Мурко был, так сказать, местным эталоном, по которому определяли мастерство боксеров.

И вдруг их кумир оказывается на полу, попадает в смешное положение. Выходит, есть боксеры лучше его! Лучше не потому, что сильнее, а потому, что умнее. Оказывается, побеждать можно не только грубой силой.

Зрители, многие, может быть, впервые, видели настоящий бокс, настоящий боксерский поединок, в котором на первый план выступают техническая подготовка спортсмена и его тактическое мастерство.

Мурко вынужден был принять предложенный Коржавиным быстрый темп боя. Он мобилизовал все свои скудные знания, весь свой опыт. Втянувшись в этот водоворот бесконечных атак, быстро меняющихся боевых ситуаций, он и не подразумевал, что для него такой ход поединка весьма нежелателен. Он надеялся обыграть Коржавина, «поймать его на удар».

Тактический арсенал Мурко не отличался разнообразием. Он работал на встречных контратаках. Для этого от боксера требуются лишь решительность и быстрота. Эти качества у Мурко имелись в избытке. Вполне понятно, что от такой встречной контратаки, если она ведется примитивно, всего один шаг до грубого обмена ударами, до самой настоящей «рубки», как иногда называют вежливые тренеры драку на ринге.

Что же касается Коржавина, то он предпочел действовать на ответных контратаках. В основе их лежит сочетание защитных и атакующих действий. На него было приятно смотреть. Каждое движение рассчитано, каждый шаг учтен. Он постоянно атаковал, атаковал первый. Атаковал напористо и энергично. Но все эти атаки были ложными, они служили приманкой.

И Мурко все время попадался. Он рвался в контратаки, спешил опередить Коржавина и — раскрывал себя. Коржавин мгновенно переходил к защитным движениям, парировал удары и, ликвидировав опасность, оказывался в самом выгодном положении для нанесения ответных ударов. И они, как правило, достигали цели. Мурко это чувствовал. И все же снова и снова слепо кидался на Руслана.

Капитан Юферов сидел как завороженный. Он наслаждался поэзией борьбы, восхищался мастерством Коржавина. Ему не верилось, что он смотрит соревнования областного масштаба. Значимость поединка была выше! Это не просто состязания на звание чемпиона области, это борьба старого и нового, это поединок прошлого с будущим. И будущее побеждает.

К концу третьего раунда тактическое превосходство Коржавина начало давать плоды. Все отчетливее стала вырисовываться его победа. Третий раунд был как две капли воды похож на предыдущий. Все так же Мурко лез в атаки и контратаки. И так же его переигрывал Коржавин. Темп боя не снижался, а, кажется, возрастал. Он достиг высшей точки. Осталась последняя минута, и соперники спешат воспользоваться остатком времени. Это решит исход поединка.

И вдруг произошла заминка.

Мурко остановился. Тяжело дыша, он исподлобья смотрел на Коржавина. Какая польза ему от бессмысленного фехтования легкими ударами? Он вдруг понял, что за легкими ударами, за быстро меняющимися положениями скрывается опасность. Коржавин плетет какую-то тонкую сеть, которая крепкой паутиной начинает опутывать его, сковывает действия, заставляет поступать так, как выгодно Коржавину и невыгодно ему, Мурко. Он чувствовал, что нерешительность влечет за собой потерю инициативы. А Мурко хорошо знал, что такое для боксера потерять инициативу!

И он решил действовать. В открытую. Удар на удар. Как действовал всегда, на всех рингах, с любым соперником. Мурко остановился, нагнул голову и выкатил вперед тяжелые кулаки. В его серо-зеленых глазах появился металлический блеск. Мурко медленно пошел вперед. Пошел твердо и уверенно.

Снова в зале стало тихо. Какая-то девушка ахнула. Судья на ринге застыл на месте, полный решимости вмешаться в поединок, остановить грубое насилие. Устрашающий вид Мурко, кажется, произвел сильное впечатление на всех, кроме Коржавина. В статичном положении Мурко он увидел отличную мишень. И сам шагнул навстречу.

Они сошлись в центре ринга и, осыпая друг друга ударами, закружились в вихре борьбы. Так сталкиваются в песках Каракумов два встречных воздушных потока, два порыва урагана и в могучем единоборстве сметают с земли десятки тонн песка, закрывают небо, и все живое вокруг дрожит и ждет окончания этой схватки.

— Мальчишка! — Юферов не выдержал. — Зачем ему принимать рубку?

Зрители повскакали с мест. Каждый бурно выражал свою симпатию. Дружки Николая кричали до хрипоты. Много друзей оказалось и у Коржавина. В зале стоял сплошной гул голосов.

— Коля, бей по организму!

— Жми, солдат! Проучи его!

— По сопатке, Коля! По сопатке!

— Солдат, ложись!

Все видели, что перевес на стороне Мурко. Его кулаки, тяжелые, как утюги, чаще мелькают в воздухе. Его удары сыпались на Коржавина, как чугунные ядра. Он начал теснить Руслана. Тот отступал, он, казалось, потонул в вихре ударов.

Коржавин отчаянно защищался, защищался всеми способами — подставками плеча и перчаток, «нырял» под бьющую руку, делал отклоны назад и уклоны в сторону. И, стиснув зубы, следил, выбирал момент для одного удара. И момент настал. Разгоряченный боем, опьяненный успехом, уже предвкушая победу, Мурко ослабил защиту, раскрылся. И Коржавин провел удар, вложив в него все силы.

Мурко упал спиной на канаты и, цепляясь за них, свалился на брезент пола.

— Раз! — судья взмахнул рукой и посмотрел на Коржавина.

Коржавин застыл на месте. Он словно забыл о том, что ему нужно уйти в нейтральный угол. Пока он не отойдет, судья не будет продолжать счет.

Мурко лежал без движения. Коржавин, шатаясь от усталости, которая сразу навалилась на него, топтался на месте.

— В угол! — капитан Юферов не выдержал и вскочил. — В угол! Скорей в нейтральный угол!

Коржавин тупо смотрел перед собой. Он ничего не слышал, хотя ему кричали со всех сторон. Он недоуменно смотрел на судью и не понимал, почему тот не считает. Так прошло несколько секунд. Мурко открыл глаза, пошевелил рукой. Потом перевернулся на живот, подтянул ноги. Тут только Коржавин понял свою оплошность. Он торопливо шагнул в дальний нейтральный угол, и судья продолжил счет:

— Два… четыре… шесть…

При счете «девять» Мурко быстро поднялся. Но едва он сделал шаг, как прозвучал гонг. Судья, широко расставив руки, встал на его пути:

— Раунд кончился!

Мурко продолжал двигаться.

— Раунд кончился! Все! Кончился!

Мурко скрипнул зубами. Потом махнул рукой, сплюнул с досады и повернул в свой угол.

Судья на ринге обошел боковых судей, собрал судейские записки. Главный судья соревнований, ознакомившись с ними, наклонился к микрофону:

— Единогласным решением судейской коллегии победа по очкам присуждается Коржавину!

Судья на ринге торопливо подошел к Руслану и поднял его руку,

Старший лейтенант Никифоров не захотел смотреть поединок до конца. Он знал, что чудес не бывает. А стремительная атака Мурко и поспешное отступление Коржавина говорили сами за себя. Старший лейтенант обругал себя за слабохарактерность, за то, что уступил, пошел на поводу у мальчишки. Он не мог простить себе такую оплошность. Ведь после боя с Мурко не может быть и речи о поездке Коржавина на окружные состязания.

Никифоров неторопливо шел по улице. Вечер был тихим и теплым. С темно-синего неба загадочно мигали звезды. Воздух, насыщенный ароматом цветущих садов, пьянил, как крепкое вино. Весна была в полном разгаре. То там, то здесь из темных закоулков доносился приглушенный шепот, звучные поцелуи или звонкий девичий смех. Коротка щедрая азиатская весна, и люди спешат ею насладиться. Особенно молодежь. В такие вечера разве усидишь дома?

Никифоров свернул за угол. Он знал, что где-то здесь находится закусочная. Ему захотелось выпить. Выпить кружку пива или стакан вина. Ему казалось, что это успокоит.

В закусочной было тесно и шумно. Спертый воздух ударил в нос. Все места были заняты. Вокруг столиков, уставленных бутылками и пивными кружками, теснились компании. У буфета стояла очередь. Неприятно пахло кислым вином, квашеной капустой и луком. Никифоров в нерешительности остановился у дверей.

— Товарищ старший лейтенант! Окажите честь…

Худой плечистый мужчина шумно отодвинул стул и, взяв стакан с водкой, шатаясь, шагнул к Никифорову.

Никифоров холодно посмотрел на пьяное лицо и, ничего не сказав, повернулся к выходу. Ему уже не хотелось ни пива, ни вина.

— Брезгуешь? — Пьяный цепко ухватился за рукав Никифорова.

Старший лейтенант рывком высвободил руку и вышел из закусочной. Весенний воздух был так свеж и ароматен, что сразу стало легко на душе.

Впереди из-за глинобитного забора торчала ветка цветущего урюка. Издали она казалась запорошенной снегом. «Душистым снегом», — подумал Никифоров и, легко подпрыгнув, достал ветку. Осторожно отломил веточку, облепленную цветами.

— Весна! — произнес он. — А у нас в Туле еще зима. Подумать только, там еще зима. Не верится, что в позапрошлом году в это время я на лыжах катался.

Волнение улеглось, испарилось, как утренний туман, уступив место легкой грусти, той нежной грусти, которая приходит к нам весной, рождая новые силы и желания.

Человек, как и все живое на земле, подвластен законам природы. Он тоже пробуждается и расцветает весной.

Никифоров взял лепестки в рот. Немного постоял и повернул назад. «Пойти к Коржавину, что ли. Утешить… А то, чего доброго, и вовсе бокс забросит. Мурко умеет выбивать любовь к спорту. Как бы и с Коржавиным того не случилось».

Подъезд был ярко освещен. Из Дома культуры доносился шум аплодисментов, восторженные крики, свист. Никифоров поспешно взбежал по ступенькам. «Неужели Коржавин держался до сих пор?»

Перед дверью он остановился. Вытащил портсигар, закурил. Пусть Коржавин пройдет в раздевалку, немного успокоится. Сейчас все равно разговаривать бесполезно.

Двери распахнулись, выпустив двух пожилых болельщиков. На одном был помятый картуз, на другом тюбетейка.

— Больше смотреть нечего, Ибрагимыч. Пошли-ка по домам.

— Верна твоя говоришь, Иван-ака, нада кибитка ходить. Чай пить.

— Колька-то! А? Ну и сатана! А еще мастер!

— Э-э, солдат настоящий, боевой! Крепко терпел!

Они прошли мимо Никифорова. Он жадно вслушивался в их разговор, но из обрывочных фраз и восклицаний так ничего и не понял. В дверях показался долговязый парень.

— Разрешите прикурить?

Никифоров достал коробок со спичками.

— Пожалуйста!

— Спасибо. В зале-то не разрешают. А тут одна прелесть. Да-а. — Парень закурил. — Вам можно задать вопрос, товарищ старший лейтенант?

— Конечно.

— Скажите, Коржавин не из ваших подчиненных?

— А что?

— Здорово работает! Молодец!

— Вообще-то ничего. Иногда, кажется, получается.

— «Кажется»! «Вообще»! Да вы хоть капельку разбираетесь в спорте? Такого солдата на руках носить надо, товарищ старший лейтенант! За такую победу ему надо премию дать, а вы…

— Победу? Какую победу?

— Обыкновенную. Вы что, с луны свалились?

Никифоров больше не слушал. Неужели? Он рванул дверь. Ай да Коржавин!

— Спички возьмите! Спички!

Старший лейтенант, не оглядываясь, устремился в раздевалку.

Три дня продолжались соревнования.

В итоге напряженной спортивной борьбы команда армейских боксеров вышла на первое место. Чемпионами области в своих весовых категориях стали рядовой Коржавин, лейтенант Омаров и ефрейтор Пальчиков. Сержант Тюбиков занял второе место. Два боксера — третьи места.

И снова парад. На сей раз команда Дома офицеров идет первой. За ней спартаковцы и команда «Динамо». Коллектив «Пахтакор», победитель прошлогоднего первенства, откатился на четвертое место. Их фаворит и тренер Николай Мурко после поражения бросил команду на произвол судьбы. Это, несомненно, повлияло на ход борьбы. Пахтакоровские боксеры не смогли мобилизоваться и откатились назад, за пределы призовых мест. Мурко не явился и на парад.

Главный судья объявил итоги состязания.

— Команда Дома офицеров награждается переходящим кубком и дипломом первой степени!

Старший лейтенант Никифоров под аплодисменты зрителей принял награду.

Диплом второй степени получили спартаковцы и третьей — динамовцы. Затем состоялось награждение чемпионов. Когда объявили чемпиона в среднем весе и Коржавин сделал шаг вперед, поднялась такая буря аплодисментов, что голос главного судьи, усиленный микрофоном, потонул в грохоте рукоплесканий.

Успех всегда приносит радость. За плечами Руслана было много побед, он провел более ста поединков и только шесть раз уходил с ринга с опущенной головой. Но он и не предполагал, какой резонанс вызовет его победа в подразделении.

Его встретили как героя. Едва Коржавин появился в расположении части, как его обступили воины. Знакомые и незнакомые солдаты пожимали руки, дружески хлопали по плечу, открыто восторгались его успехом. Руслан смущенно улыбался на приветствия и односложно отвечал:

— Ну, ничего особенного не произошло. Ну, зачем так!.. Ну, победил просто потому, что не имел права проигрывать…

— Вот именно, не имел права! — Старшина Танукович многозначительно поднял палец. — Ты прав, Коржавин! Ты не имел права проигрывать. Мы должны только побеждать. Везде и всегда!

Евгений Зарыка обнял Руслана:

— Корж, молодчина, готовься слушать лозунги!

Старшина хмуро посмотрел на Зарыку:

— Это я говорю лозунгами?

— Никак нет, товарищ старшина! Вы говорите призывами.

— То-то!

В казарме Петр Мощенко рядом со стенгазетой прикреплял кнопками «молнию». На белом куске бумаги красной тушью было написано: «Привет чемпиону!» После краткого описания победы следовал призыв: «Будем первыми в спорте и боевой учебе, как рядовой Коржавин!»

Мощенко, заметив Коржавина, сунул кнопки в руки дневальному:

— Прикрепляй дальше, — и побежал навстречу. — Ура Руслану! Ура чемпиону!

— Петро, отпусти! Задушишь!

— Терпи, казак!

— Отпусти!

— Ура чемпиону!

Руслан рывком присел и, обхватив сержанта за пояс, поднял его над головой. Мощенко беспомощно задергал ногами. Коржавин сделал шаг к окнам:

— В какое выбрасывать?

Мощенко, красный от напряжения, растопырил руки:

— Руслан, не дури! Отпусти!

Зарыка, подмигнув товарищам, похлопал Коржавина по плечу:

— Корж, не шути с начальством! А то упустишь и придется отвечать, как за человека!

Под дружный смех ракетчиков Коржавин осторожно опустил Мощенко. Тот одернул гимнастерку и нарочито серьезно посмотрел на солдат:

— Над кем гогочете? Не видели, что ли, как занимаются партерной акробатикой?

Зарыка подмигнул Руслану:

— Верно, ребята. Петро прав! Мы сейчас имели счастье смотреть хорошо отработанный элемент цирковой партерной акробатики, или, как ее именуют, акробатической клоунады. Надеемся, что они доведут техническое исполнение столь сложных элементов до совершенства и на ближайшем спортивном празднике продемонстрируют свое мастерство. А сейчас попросим товарища сержанта и рядового Коржавина повторить номер. Просим!

Мощенко с самым серьезным видом обошел Зарыку, осмотрел его со всех сторон:

— Где у тебя выключатель? Что-то не пойму!

— Вот именно, что не поймете, товарищ сержант. Человеческий организм — это вам не электронная машина. Значительно сложнее!

Коржавин показал пальцем на сапоги Зарыки:

— Петро, смотри ниже! Выключатель разговорного устройства у Евгения находится рядом с его храброй душой — в пятке!

Зарыка хотел что-то ответить, но тут в дверях показался комсорг части младший лейтенант Базашвили.

— Смирно! — гаркнул Мощенко и поспешил к офицеру.

— Отставить! Вольно! — Базашвили протянул руки Коржавину. — Поздравляю! От чистого сердца поздравляю! От комсомольской организации поздравляю! И ругаю. Понимаешь, ругаю.

— А ругать-то за что?

— Не понимаешь?

— Вроде нет, — Коржавин пожал плечами.

— Какой- удивительный человек! — Базашвили покачал головой. — Зачем скрывал? Зачем прятал?

— Я?

— Ну конечно ты.

— Я ничего не прятал!

— Прятал. Талант прятал. От комитета комсомола скрывал.

— Что вы, товарищ комсорг!

— Я тебе серьезно говорю. Ты настоящий эгоист. В твоей душе есть феодально-байские пережитки.

— Ну, это вы зря. Я не местный, а из Москвы.

— В Москве тоже есть такие. Вот ты, например. Как себя ведешь? Как гоголевский Плюшкин. Скрываешь от своих товарищей, не делишься с ними. Ты не улыбайся! Я сейчас скажу, чем ты не делишься. Самым главным — знанием.

— Знанием?

— Конечно. Ты знаешь бокс. Очень хорошо знаешь. Самого сильного мастера победил. А почему товарищей не учишь? Почему им не показываешь разные приемы? Бокс — это тоже оружие. А мы должны быть хорошо вооружены. Правильно я говорю?

— Так я же…

— Оправдываться не будем. Все ясно. Ты комсомолец, мы тебя могли бы вызвать в комитет комсомола, на бюро и дать поручение, И в протокол записать. Но мы этого не делаем. Зачем бумагу портить, формализм разводить! Бумага — это мертвое дело. А нам надо живое дело. Нам надо, чтобы каждый комсомолец сам думал, болел душой за свою организацию. Надо, чтобы не комитет давал поручение, надо, чтобы сердце просило.

Предложение комсорга было неожиданным и заманчивым. Коржавину не приходилось руководить боксерской секцией, тренерского опыта у него не было. Честно говоря, он никогда и не думал о том, что секцию можно создать здесь, в подразделении.

— А где инвентарь возьмем? Ни перчаток, ни мешка…

— Вот это деловой вопрос! Какой надо спортивный инвентарь, запиши. Запиши и принеси в комитет. Только помозгуй хорошенько. Какой инвентарь можно сделать своими руками, а какой покупать. Денег у нас много нет, так что, пожалуйста, учитывай. Но все необходимое должно быть. Принесешь в комитет, а мы сами будем вести разговор с начфином. Он нам не откажет. Договорились?

— Железно, на мертвый узел.

— Очень хорошо! — Базашвили протянул руку. — Очень хорошо! А то капитан Юферов говорит, что Коржавин просится на самостоятельные тренировки, хочет отдельно заниматься. Зачем отдельно, если нет секрета от товарищей? А может быть, у тебя есть секреты?

— Конечно нет!

— Тогда действуй. Действуй! Комитет комсомола тебе поможет. Физрук Никифоров поможет. Капитан Юферов поможет. Все помогут!

— Есть, действовать, товарищ младший лейтенант!

Зарыка утверждает, что для солдата сигнал на обед — самый приятный из всех сигналов. Возможно, он прав, ибо в столовую воины идут в образцовом строю и с песнями. Возможно, это заслуга старшего повара сержанта Шипкина. Его наваристые борщи, жирные супы и душистые компоты всегда вызывали всеобщее восхищение.

Солдатская столовая — низкое продолговатое здание, аккуратно выбеленное, на окнах — занавески, на стенах — картины. Картины писал художник Егоркин, который давно отслужил и уехал. Однако память о нем сохранилась.

Ракетчики порасчетно усаживаются за столы, покрытые чистой клеенкой. Дежурные подают хлебницы с горой ржаного хлеба и алюминиевые супники.

— Чем сегодня шеф Шипкин порадует наши желудки? — Зарыка приподнял крышку, потянул носом. — Объедение! Рисовый суп.

— Не суп, а мастава. Классический узбекский суп-мастава, — сказал Мощенко и зачерпнул половником. — Давай, Руслан, тарелку!

Коржавин протянул алюминиевую миску. От супа поднимался ароматный пар и аппетитно щекотал ноздри. Руслан намазал кусок хлеба горчицей, потом сыпанул щепоточку красного перца в суп.

— Руслан, как горчичное, повидло?

Коржавин откусил горбушку и, морщась, поднял большой палец.

— Вышибает слезу.

На второе подали макароны по-флотски. Солдаты молча орудовали ложками. Дежурные сновали между столами, разносили компот.

Из раздаточной в сопровождении двух помощников вышел Шипкин. Розовощекий, в белом халату. Он держал в руках круглый пирог. Пирог был румяным, сдобным. Ракетчики сразу взяли его на прицел.

— Кто именинник? Сознавайся!

Такие пироги обычно вручались воинам в день рождения. Шеф-повар неторопко шествовал между столами. В его глазах, обрамленных белесыми ресницами, были доброта и строгость.

— Шеф, кому же? — Зарыка даже привстал.

— Конечно не тебе, хотя и за ваш стол.

Шипкин торжественно протянул пирог Коржавину:

— Прими скромный подарок от трудящихся кухни! Пусть этот пирог умножит твои силы и победы на ринге!

Руслан растерялся. Он не предполагал, что пирог предназначен ему. Мощенко подтолкнул его локтем:

— Бери же!

Коржавин принял пирог.

— Спасибо, шеф! Спасибо, друзья!

Зарыка протянул Коржавину нож:

— Дели победу!

Гульнара сидела на берегу арыка и задумчиво смотрела на воду, которая о чем-то таинственно шептала и торопливо уносила на своих волнах опавшие лепестки абрикосов, персиков, фисташек. Гульнара погладила волны, холодные и прозрачные. На темном дне перекатывались маленькие камушки и песчинки.

О чем-то тихонько лепетал арык, а Гульнара слышала в нем гул голосов и грохот аплодисментов. Зачем она пошла в Дом культуры? Что она понимает в боксе? Гульнара гладила волны, не чувствуя прохлады. Вода не остужала и не успокаивала. Вода уносила розовые опавшие лепестки. А кто унес ее спокойствие?

Гульнара пошла в Дом культуры без особой охоты. Люди бьют друг друга на глазах у толпы, и это считается спортом. А когда лупят друг друга на улице, это называется дракой. Хотя разницы никакой, если не брать в расчет пухлые перчатки и ринг. Как можно потасовку считать спортом?

Бокс Гульнара не любила. Просто у нее был свободный вечер, а дома сидеть не хотелось. К тому же тренер по боксу Мирзаакбаров дал ей пригласительный билет. Дал неспроста. Он хотел, чтобы Гульнара увидела его в роли главного судьи соревнований. Мирзаакбаров был к ней неравнодушен. Она это знала. Впрочем, таких неравнодушных было много… Среди них не последнее место занимал и Султанов, тренер по велосипедному спорту, ее тренер. Все они вздыхали, дарили ей конфеты, приглашали в кино, водили на танцплощадку. Глядя на них, можно было даже подумать, что парни сделаны по стандарту, у них в мозгах одинаковые извилины, а следовательно, одинаковые мысли и желания. От этого однообразия ей становилось скучно. Гульнара постоянно смеялась над своими поклонниками, никогда не принимала всерьез их слова. Ее сердце, как сказал Мирзаакбаров, похоже на выключенный радиоприемник — оно не принимает ничьих позывных.

На ринге один бой сменялся другим. В зале шумели и аплодировали, восторгались и ахали. Одна Гульнара была безучастна. Она смотрела на квадрат ринга, и ее сердце наполнялось жалостью и возмущением: кто выдумал этот так называемый бокс?

Ей надоело однообразие бессмысленных кулачных поединков. Она хотела уйти, но удержала подруга.

— Подожди. Сейчас Колька Мурко выйдет.

— Опять будет чемпионом без противников? — насмешливо спросила Гульнара.

— Нет. Какой-то солдат решился. Он, наверно, ничего не знает про нашего Мурко. Вот потеха будет!

— Какая же тут потеха? Человека бить собираются, а ты радуешься. Чему радуешься?

Мурко вышел на ринг самоуверенно. Сейчас он покажет себя! Гульнара с презрением смотрела на его сильные плечи, покрытые тугими мышцами руки и жилистую шею. Что-то бычье чувствовалось в его облике. В противоположном углу разминался светловолосый солдат. Он был строен и красив. Красив по-своему, по-мужски. У Гульнары защемило сердце. Неужели Мурко будет бить такого парня?

И когда в первом раунде Мурко сильным ударом бросил солдата на канаты, Гульнара не выдержала. Она хотела вскочить, броситься на ринг и прекратить избиение. Когда же через несколько секунд солдат дал сдачи и Мурко, непобедимый Мурко, рухнул ему под ноги, Гульнара зааплодировала. Зааплодировала впервые за весь вечер.

— Молодец, парень!

Бой захватил ее. Никогда прежде Гульнара так не переживала, так не волновалась. Она всем сердцем была на стороне неизвестного солдата, желала ему победы. Впервые Гульнара видела не бессмысленную потасовку сильных людей, а захватывающий поединок мужества и ума с грубостью и силой. Она видела, с каким мастерством и хладнокровием солдат встречал бурные атаки Мурко, как красиво и умело защищался, как точно проводил удары. И Мурко, грозный Мурко, вынужден был отступать, промахиваться. Гульнара радовалась успеху солдата. Какой молодец!

Когда кончился поединок и судья поднял руку Коржавина, вокруг захлопали. Гульнара аплодировала дольше всех.

— Чему ты радуешься? — удивилась подруга.

— Красоте.

— Ничего в нем нет особенного. Просто солдат. А если говорить о фигуре, то внешность у Мирзаакбарова лучше.

— Как его зовут?

— Руслан Коржавин. Так объявили судьи.

— Рустам?

— Нет, Руслан.

— Все равно. По-русски Руслан, а по-узбекски Рустам. Красивое имя.

— Что с тобой, Гульнара? Руслан есть Руслан, а Рустам остается Рустамом. Это два разных имени. Одно русское, другое узбекское. Между ними ничего нет общего, тем более красивого.

Гульнара не возражала. Зачем возражать? Она была убеждена в своей правоте, и этого ей было вполне достаточно. Гульнара встала.

— Ты куда? — спросила ее подруга.

— Домой. Нечего больше смотреть.

— Странная ты. Только что кричала и аплодировала, а сейчас, когда начинается самое интересное, когда должны выйти тяжеловесы, уходишь.

— Самое интересное уже кончилось.

Гульнара ушла. Ей хотелось побыть одной. Руслан все время стоял у нее перед глазами. Она не хотела думать о солдате и все же думала. Она злилась на себя, на свою слабохарактерность. Пыталась отвлечься, но ничего не получалось. Долго не могла уснуть, а когда все же уснула, то и во сне видела его.

Гульнара смотрела на воду, на проплывающие розовые лепестки. Почему у него такое имя? Звучное, красивое — Руслан! Она вытащила руку из воды и прижала к щеке. Он тоже красивый. И смелый. Ей было приятно ощущать разгоряченной щекой прохладу руки. Почему-то она вспомнила школу, которую окончила в прошлом году, вспомнила уроки русской литературы и зашептала:

Их заставляли учить наизусть вступление к поэме Пушкина «Руслан и Людмила». Разве знала она, что ей придется встретиться с настоящим Русланом? С таким же, нет, даже лучшим, чем у Пушкина. Сказочный Руслан победил колдуна, а этот Кольку Мурко, Кольку, который не дает прохода девушкам и наводит страх на парней.

— Гульхон! Ой-йе! Гульхон!

Это зовет тетушка Зумрат.

— Гульхон! Иди кушать! Гульхон, лагман остынет!

— Хазер! Сейчас!

Гульнара нехотя встает. С тетушкой Зумрат у нее добрые отношения. Она ее любит. Тетушка Зумрат заменяет ей отца и мать. Их Гульнара не помнит. Отец ушел на войну, когда она еще не родилась, и не вернулся. Вместо него накануне Дня Победы принесли клочок бумаги, который убил мать. Она не перенесла горя.

На открытой веранде тетушка постлала толстую шерстяную кошму и расстелила скатерть. На железном подносе горкой громоздились лепешки.

— Келиньг, гузалим! Садись, моя прекрасная!

Гульнара отломила кусок лепешки.

— Какая свежая! Даже еще тепленькая!

— Скажи спасибо Якубджану. Это он принес. Говорит, сам пек.

Гульнара чуть не поперхнулась. Бросила лепешку.

— Опять Якубджан?

— И что ты на него сердишься?

— Терпеть не могу.

— Он хороший. Хозяин хороший. Посмотри на его сад, как он его убрал. А дом? Старая Рабихон говорит, что он все деньги до копейки домой приносит. Водку в рот не берет. Не курит. Его фотография на Доске почета. Якубджан скоро начальником смены станет. Парню двадцать пять лет, а он уже лучший пекарь. И любит тебя. Чем он тебе не пара?

— Не люблю я его. Понимаете, не люблю!

— Ой-йо! Что ты понимаешь в любви? Любовь приходит потом, когда в доме есть достаток и согласие. — Тетушка подала ей касу, наполненную лапшой и залитую мясным бульоном. — Раньше нас не спрашивали о любви. Выплатит жених калым, и делают свадебный той. И ничего, жили. А теперь что? Все по любви да по любви. А любовь, как ситцевое платье, через несколько месяцев уже стареет и рвется.

Гульнара наклонилась над касой и молча ела. Она знала наперед все, что скажет тетушка, и знала также, что она никогда не решится выдать Гульнару замуж без ее согласия.

— Не девичьим делом ты занимаешься. Ой-йе, не девичьим. Тебе в этом году будет девятнадцать. Девятнадцать лет! А ты все без платья по улицам катаешься.

— Не катаюсь, а тренируюсь. И не без платья, а в спортивной форме. Дорогая тетушка, какой вкусный лагман вы сварили!

— Ешь, гузалим. Ешь, моя прекрасная. Вчера приходил Бадарбай-ака, говорил, что собираться надо. Экспедиция в путь готовится.

— Я знаю, тетушка.

Тетушка Зумрат вздохнула:

— Ну что это за работу ты выбрала? Ой-йе!

— Очень хорошая профессия, тетушка.

— Может быть, стара я стала, но думаю, что зря тебе разрешила работать в экспедиции. Ну что за работа? Ездить в пески, ловить всяких гадов ползучих. На них смотреть противно, не то что в руки брать.

— Не гадов, а змей. Яд у них целебный. Этим ядом людей лечат, тетушка.

— Якубджан говорит, что у них место в цеху освобождается.

— А быть пекарем — женское дело?

— Во всяком случае, чистое. В белых халатах там работают. И каждый день домой приходят. А ты как уедешь на неделю, я с ума схожу, переживаю.

— За меня нечего переживать. Не маленькая.

— Вот именно: в голове у тебя еще детства много. А ночью мне снятся нехорошие сны. Все кажется, что змея тебя укусила.

— Если укусит, у нас сыворотка имеется.

— Ты видела, как кого-нибудь кусала змея?

— Нет, тетушка.

— А я видела. У нас в кишлаке был пастух, хороший такой, песни пел. Его укусила гюрза. На второй день умер. И доктор не помог.

— Не беспокойтесь, тетушка, я по-змеиному шипеть умею. Меня она не укусит.

— Все шутишь, а я переживаю.

Из-за глиняного дувала раздался голос Башарот, подруги по велосипедной секции.

— Гульнара! Мы ждем тебя!

— Иду!

Гульнара быстро надела бриджи и свитер, проверила еще раз гоночную машину и, надев через плечо запасную камеру, повела велосипед к калитке.

Желающих заниматься в боксерской секции оказалось много. Руслан не предполагал, что на первое занятие придет столько солдат. В спортивном зале, что находится за казармой, собралось больше двадцати человек. Пришли даже солдаты соседних расчетов. Среди них — классный оператор ефрейтор Пушнадян и коротыш Чашечкин, которого прозвали ходячим сборником анекдотов. Он знал их уйму, и многим казалось, что анекдоты он выдумывает сам. Но так только казалось. У Чашечкина в голосе звучали вопросительные нотки, и каждый анекдот он рассказывал так, словно задавал вопрос. Видимо, поэтому солдаты всегда слушали его с охотой. Они не замечали в нем самоуверенности всезнайки.

Коржавин появился в спортивном зале ровно в шесть часов вечера, как было указано в объявлении, что висело возле дверей солдатской столовой и приглашало желающих заниматься боксом прийти на первую тренировку.

Его сразу же окружили солдаты.

Чашечкин протиснулся вперед. Его круглое лицо самодовольно ухмылялось:

— Руслан, послушай свеженький анекдот!

— Потом.

— Нет, ты послушай!

— После тренировки. — Коржавин заметно волновался: это была первая тренировка, когда он выступал в роли тренера. — А сейчас раздевайтесь!

Солдаты начали снимать одежду. У скамейки выстроились в ряд кирзовые сапоги.

— Руслан, ты слышал вопрос, который сейчас задают?

— Нет, не слышал. Раздевайтесь до трусов.

Пушнадян подмигнул Чашечкину:

— Задай тренеру.

Чашечкин не заставил себя ждать.

— Руслан, что на свете распределено между людьми поровну, и никто не жалуется, что ему дали мало?

Коржавин сделал вид, что не слышит, Чашечкин повторил вопрос.

— Не знаешь?

— Не знаю.

— Ум!

— Что?

— Ум, говорю. Ум распределен между людьми поровну. Еще ни один человек не жаловался, что у него не хватает ума. Все довольны своим умом!

— И ты тоже в их числе? — спросил Коржавин.

— Конечно! Вполне доволен своим умом.

— А мне со стороны видно, что у тебя не хватает, Всего одного шарика. Внимание! — Коржавин захлопал в ладоши. — По росту становись!

Руслан начал занятие с разминки. Упражнения на ходу сменялись короткими пробежками, подскоками, «гусиным шагом». Потом проделали гимнастику из комплекса ГТО.

— Когда боксоваться будем? — не выдержал Чашечкин.

— Разговорчики! Наклоны в сторону. Сначала влево, начи-най!

После длительной разминки, проделанной в быстром темпе, солдатские тела заблестели от пота.

— Приступаем к основной части тренировочного занятия, — сказал Коржавин. — Сегодня отработаем боевую стойку и прямой левый удар в голову.

Руслан встал в боевую стойку. Объяснил, из каких элементов она состоит.

— Ноги надо поставить на ширину плеч. Так! Носки внутрь. Чашечкин, ты делаешь наоборот. Внутрь, говорю. Хорошо! Теперь поднимите левое плечо и согните левую руку в локте. Так. Сжатый кулак должен быть на уровне глаза. Словно из пистолета стреляете. Правую согнутую руку прижмите к животу. Локоть должен защищать солнечное сплетение, а кулак прикрывать челюсть. Понятно? А теперь отставить!

Солдаты опустили руки.

— На стойку — становись!

Солдаты приняли напряженные позы, чем-то похожие на боевую позицию боксера. Конечно, Коржавин еще не умел как следует внушить, что в боевой стойке важно не столько положение рук и ног, сколько умение держать себя расслабленно, не напряженно и, главное, быть всегда готовым к нанесению удара или защите. А когда человек напряжен, мышцы напружинены, в таком состоянии производить удар или маневр трудно.

Коржавин прошелся вдоль строя, поправляя товарищам положение рук и ног. Волнение прошло. Солдаты слушались его, беспрекословно выполняли указания.

— В таком положении, в боевой стойке то есть, боксеры передвигаются по рингу. Движение происходит таким манером. Например, надо сделать шаг вперед. Так сначала движется левая нога, а потом правая. Мягко, без подскока. Понятно? Шаг вперед!

Строй сделал шаг вперед.

— Пушнадян, зачем ноги сдвинул? Расстояние между ногами всегда должно быть на ширину плеч. Вот смотрите, он сдвинул ноги и потерял устойчивость.

Коржавин толкнул Пушнадяна в плечо, и тот, чтобы не упасть, невольно отставил ногу назад.

— Понятно? А назад боксеры движутся так. Сначала правая нога, потом левая. Понятно? Сначала правая, потом левая. Внимание! Шаг назад! Двигаться надо на носочках. Шаг вперед! Еще шаг! А теперь назад!.. Еще шаг назад!..

К первому занятию Коржавин готовился долго. В библиотеке разыскал книгу «Бокс» К. В. Градополова и несколько дней изучал структуру тренировочного занятия, разбирался в премудростях преподавания. Книга хотя и предназначалась для специалистов, однако была написана просто и понятно.

К концу первой тренировки солдаты умели передвигаться вперед и назад в боевой стойке, проводить левый прямой удар в голову и защищаться подставкой. Жаль только, что не было боксерских перчаток. Старший лейтенант Никифоров обещал достать, но так и не достал. Коржавин, чтобы выйти из положения, объяснил товарищам, что первые занятия обычно проводятся без перчаток: будущие боксеры отрабатывают постановку кулака, учатся правильно наносить удары и защищаться от них в медленном темпе и без применения силы.

Когда в заключение тренировки воины делали легкую гимнастику, успокаивающую организм, в спортзал зашел Мощенко:

— Руслан, тебе письмо!

— Давай.

— Пляши!

— Не валяй дурака.

— Пляши!

— Тогда уходи. Ты мешаешь проводить тренировку.

По сосредоточенным лицам солдат Мощенко понял, что его не поддерживают, и протянул письмо.

— Бери.

Коржавин взглянул на почерк: от мамы. И сунул письмо в карман тренировочного костюма.

— У кого есть вопросы? Кому что непонятно?

Вопросов не было.

— Следующая тренировка в пятницу!

Когда опустел спортивный зал, Руслан сел на подоконник, осторожно разорвал конверт. Как там, в Москве?

Пробежал глазами письмо. Потом прочел вторично. Мама писала о своей жизни. Работает на старом месте, техничкой в заводской лаборатории. В женский праздник 8 Марта ее премировали десятью рублями. Дома все то же. Сосед Волков пьет. Его жена болеет. Дом обещают в этом году сломать. Коржавин вздохнул: каждый год обещают, ставят на «красную черту», но старый двухэтажный сруб купца Краковского по-прежнему стоит в Люсиновском переулке.

В конце письма мама сообщала, что видела Тину. Встретились случайно в метро на станции «Новослободская». Тина похорошела, учится на втором курсе и передает привет.

Руслан сложил письмо. «Почему я ей не пишу? Ох, мама, мама, ты никак не хочешь поверить, что у нас с Тиной давно все кончено. С того самого дня, когда она, уже студентка, счастливая первокурсница, прошла гордо мимо меня, не заметила своего одноклассника, который в рабочей одежде возвращался с завода. Мне было больно. Я не поверил своим глазам, догнал ее в вестибюле метро „Арбатская“.

— Тина!

Она остановилась и холодно, очень холодно посмотрела мне в глаза.

— Да, я Тина. Ну и что?

Разговаривать было не о чем. Что может быть общего у нее с неудачником, который провалился на вступительных экзаменах в Бауманском, наотрез отказался поступать в физкультурный, куда его приглашали, и упрямо пошел слесарем четвертого разряда на завод?

Больше мы не встречались. Я сознательно избегал встреч. Заставил свое сердце замолчать, заставил свою память забыть ту, чье имя носил с собой в течение нескольких лет. Первая любовь, как болезнь, у разных людей протекает по-разному. Я буду помнить ее всегда, но никогда не унижу своего достоинства. Почему я ей не пишу? А к чему ей письма солдата?»

Штаб полка расположен в приземистом одноэтажном из красного кирпича здании под железной крышей, выкрашенной в зеленый цвет. Здание помещается в глубине тенистой аллеи, которая идет от проходной, и со всех сторон ограждено пирамидальными тополями. От этого оно всегда находится в тени, и внутри штаба в самый знойный день относительно прохладно.

Когда я прибыл сюда и впервые увидел стройные азиатские тополя, то, по своей наивности, принял их за кипарисы. В этом нет ничего странного. Как любой москвич, который большую часть жизни провел в черте города, я слабо разбираюсь в растительном мире юга. Конечно, я никогда не спутаю сосну с елью или там пихту с березой, однако южные растения и деревья, естественно, знаю плохо.

В центре здания штаба небольшое крыльцо, огражденное деревянными перилами. По обе стороны крыльца — окна с двойными рамами и узорчатыми решетками, выкрашенными белой эмалью. На крыльце пост. Однако постовой чаще всего находится за первой дверью в тесном вестибюле, где на солдатской тумбочке, также выкрашенной белой эмалью, стоит телефон. Постовой обязан не только контролировать всех входящих и выходящих из штаба, но также отвечать на многочисленные вопросы, которые сыплются в телефонную трубку из всех подразделений. Вопросы однотипные: «Где батя?», «Почта пришла?», «Там начклуба не видел?», «Замполит у себя?» и тому подобные. Постовой в дверях штаба является вроде бы местным справочным бюро. Он должен иметь цепкую память и хорошую наблюдательность. Посему на этот пост назначают, как правило, самых опытных старослужащих солдат.

Из тесного вестибюля, если можно так назвать прихожую, простая дверь выводит в длинный коридор. Мыть его, особенно в зимнее время, не сладко. Обычно это делают солдаты, получившие наряд вне очереди. По коридору налево — кабинеты хозяйственников, бухгалтерия, финансовая часть, телефонный узел и комната комитета комсомола. Направо — мозг полка. Тут кабинет бати, как мы называем командира части гвардии полковника Ивана Семеновича Маштакова, его заместителя по политической части подполковника Афонина Степана Кирилловича, начальника штаба майора Струнина, различные служебные комнаты, в которых проводятся оперативные совещания офицеров и уточняются планы полевых учений, будничных занятий, и другие помещения, предусмотренные уставом и сметой.

В глубине коридора, рядом с кабинетом бати, есть еще один пост — охрана Знамени части. Полковая святыня, одетая в брезентовый чехол защитного цвета, стоит на деревянной подставке красного цвета. Охрана Знамени — почетный пост. На него назначают отличившихся воинов, в том числе и молодых. Вся сложность этого поста заключается в том, что солдату необходимо почти все время стоять в положениях «смирно» и «на караул».

И все ж таки, когда находишься у Знамени, да еще в первый раз, как-то непроизвольно наполняешься гордостью и сознанием высокой чести. Ведь ты охраняешь полковую святыню, овеянную пороховым дымом многих сражений Великой Отечественной войны! И немеркнущая слава отцов, виртуозно владевших приемами ведения огня из грозных ракетных установок — «катюш», зовет на подвиги, и тебе тоже хочется совершить что-то необыкновенное, героическое, встать грудью на защиту Отечества, прославить Родину новыми ратными подвигами.

Когда я первый раз стоял на этом посту, мне очень хотелось отличиться. Мне наяву грезилось, что на штаб падают бомбы, разрываются вражеские снаряды, кругом кипит бой и я, рискуя жизнью, спасаю, выношу из пылающего здания полковую святыню…

А на следующий день в курилке, когда мы делились своими впечатлениями о первом наряде и я рассказал товарищам о своих чувствах, Зарыка хмыкнул:

— Типичные телячьи восторги зеленого салаги!

Это было похоже на вызов. Тогда я еще не знал, что Евгений в детстве пережил блокаду Ленинграда, видел в лицо смерть, голод и с тех пор терпеть не может напыщенности и красивых слов.

Я вспылил и поднес кулак к самому носу волейболиста:

— Знаешь, чем пахнет?

— Дешевым бодрячеством и гауптвахтой, — ответил Евгений. — Эх ты, сила есть, ума не надо! Тебя бы всего на одну недельку в блокадный Питер, ты бы по-другому смотрел на красивые слова.

Конечно, я бы мог одним точным апперкотом свалить Зарыку. Но меня подкупила его уверенность в собственной правоте и, если хотите, смелость. Ведь парни нашего подразделения знают, что я имею первый разряд по боксу, и все, даже старослужащие, ведут себя со мной довольно прилично.

— Слушай ты, герой блокады! — сказал я, — Пока ты бегал на четвереньках и сосал через тряпочку размоченный сухарь, мой отец прокладывал Дорогу жизни по льду озера.

— Твой отец был на Ленинградском фронте? — не замечая моего тона, заинтересованно спросил Зарыка.

— Он там и остался…

— Мой тоже. У Пулковских высот.

— Так что ж ты?..

— Нет, что же ты! — укоризненно перебил Зарыка, — Раскукарекался! Шпаришь абзацами из газет.

— Я же искренне!

— Сначала все искренне, а потом привыкают и сыплют ими при каждом удобном случае. О святом не треплются!

Я не понимал еще, в чем именно был прав Зарыка, но все-таки чувствовал, что правда на его стороне. Ночью я долго не спал и думал над его словами.

Вечер подошел незаметно. Длинный апрельский день кончился. После разбора полевых занятий солдаты уселись на перекур.

Яркое солнце, которое безжалостно поливало зноем, тоже устало. Оно потускнело, стало оранжево-красным и медленно, как солдат после кросса в противогазе, шагало на отдых.

Все молчали. Лишь звенели цикады. В воздухе пахло железом и полынью.

К солдатам подошел подполковник Афонин.

— Сидите, сидите! — сказал он и опустился рядом. — Какой красивый закат!

— Великолепный, товарищ подполковник! — отозвался Зарыка. — И день тоже. Не только ноги, даже язык заплетается.

— Так устали?

— Что вы, товарищ подполковник! Мы, как поется в песне, если надо — повторим!

— Это похвально.

— Стараемся.

Афонин достал портсигар. Долго мял в пальцах папиросу и смотрел на закат. Солнце уже почти село. На ровной линии горизонта, где сходилась темная степь с небом, отчетливо темнели развалины.

— Для вас этот ничем не примечательный пустынный уголок — обыкновенный учебный полигон, — задумчиво произнес подполковник Афонин. — А для меня — поле битвы.

— Битвы? — удивился Мощенко.

«Петро всегда лезет вперед, спрашивает, когда надо помолчать», — подумал Коржавин.

— Ну как ты не догадываешься? — улыбнулся Зарыка. — Вон видишь развалины? Эти руины, если хочешь знать, печальные остатки после атомной бомбардировки.

Сзади кто-то весело хмыкнул. Зарыка, чувствуя поддержку, хотел еще что-то добавить, но Афонин остановил его шестом и задумчиво произнес:

— Да, здесь действительно проходил бой.

Солдаты знали, сейчас подполковник расскажет что-то интересное.

— Да, здесь действительно проходил бой, — повторил Афонин и повернулся к Зарыке. — Вы угадали, именно вон те руины — живые свидетели событий. Произошло это в конце тысяча девятьсот двадцать девятого года. Наша кавалерийская бригада, которой командовал Григорий Шелест, после двухнедельного рейда по пустыне возвращалась в свой гарнизон. Люди и лошади выбились из сил. Стоял декабрь, и холодно было по-настоящему, не то что сейчас, весной. Сейчас быть на солнце — удовольствие! Но в декабре, когда вокруг только сухая серо-коричневая потрескавшаяся земля да грязно-бурые холодные пески, тогда один вид степи наводит тоску и уныние.

Бригада преследовала басмаческую банду, но так и не смогла догнать. Басмачи все время уходили, уклонялись от боя. Они боялись открытой схватки и действовали исподтишка. То издали обстреляют, то нападут на разведывательную группу. Конечно, в современных условиях они бы и дня не удержались. Нет-нет, я не говорю о ракетах. Достаточно одного самолета и пары боевых вездеходов. Но тогда, когда основным оружием были винтовка да клинок, а средством передвижения — лошадь, справиться с бандой, хорошо знающей местность, было трудно.

Банда эта, по нашим предположениям и сообщениям разведки, насчитывала около трехсот отъявленных головорезов. Это была последняя шайка разгромленной басмаческой «армии» Джунаид-хана, пресловутого «тигра пустыни». Сам Джунаид-хан, спасая шкуру, бежал за границу. Его попытка поднять мусульман на «священную» войну против Советской власти кончилась крахом. Народ не пошел за кровавым ханом. Узбеки и туркмены, киргизы и таджики жаждали мирной жизни, они не хотели воевать против власти, которая дала им землю и воду.

Во главе банды стоял сын крупного джизакского бая Закирджана Юсуп-баши, которого за свирепый нрав прозвали Кара-Палваном. «Кара-Палван» в переводе на русский язык обозначает «Черный борец». Юсуп-баши действительно был заядлым борцом, курашистом. Кураш — борьба на поясах, широко распространена в Средней Азии, ведется по строгим правилам. Кара-Палван не соблюдал их. Он рвался к победе любой ценой. Обладая медвежьей силой, Кара-Палван, выждав удобный момент, отрывал соперника от земли, поднимал и так швырял на землю, что многие после схватки с ним навсегда бросали борьбу.

Кара-Палван люто ненавидел Советскую власть, которая отняла у него землю и раздала беднякам. Его банда металась по пескам, как загнанная стая волков.

Ему удалось перехитрить нас, избежать разгрома. В последней стычке был ранен командир бригады. У нас кончился фураж, кончились продукты. Нам приказали возвращаться назад, в свой гарнизон.

Дул холодный северный ветер. Колючий песок сек лицо. Ветер пронизывал насквозь. Усталые лошади шли, понуро опустив головы. Не верилось, что мы находимся в пустыне. Казалось, что бредем где-то в тундре.

Когда мы добрались до кишлака Сарыг-чол, оказалось, что перед нашим приходом в нем похозяйничали басмачи. Расстреляли учителя, зарубили клинками пятерых дехкан, которые отказывались вступить в шайку. Потом Кара-Палван, зная, что за ним гонятся красные конники, велел своим бандитам собрать все котлы и утопить в глубоком водоеме.

— Пусть красные собаки останутся без горячей пищи! — сказал он. — Пусть мерзнут на холоде и лижут снег!

В кишлаке поднялся вой. Мы, не задерживаясь, бросились в погоню. Но догнать банду не удалось. Возле этих развалин — а тогда они не были развалинами и назывались колодец Кок-су — сделали короткий привал. Комбриг собрал командиров и отдал приказ: оставить раненых, в том числе и его, у колодца, а самим преследовать банду и разгромить ее.

Раненых перенесли в кибитку хранителя колодца. Седобородый туркмен и его внук помогли уложить бойцов на старые кошмы, которые устилали пол. Комбрига положили у стены и накрыли шинелью. В кибитке было так же холодно, как и снаружи, только не дул ветер.

С ранеными остались узбек Махсум, семиреченский казак Савчун и я. Мы разожгли в очаге огонь, вскипятили в котле воды. Раненые, обжигаясь, по очереди пили из кружки кипяток.

Внук хранителя воды был примерно одного возраста со мной. Кутаясь в рваный стеганый халат, он с завистью смотрел на меня: такой маленький, а уже в военной форме.

— Ты тоже красный солдат? — спросил он по-узбекски.

— Да, — ответил я и, вплетая в свою речь узбекские слова, попытался рассказать ему о том, что был сиротой, долго скитался, пока не встретил кавалерийскую бригаду и ее командир Григорий Васильевич, который лежит у стены раненный, не взял меня к себе «сыном бригады». Не знаю, как он меня понял, но все время кивал и улыбался. Потом ткнул себя пальцем в грудь и сказал:

— Джаббар.

Мы познакомились. Я вытащил ферганский нож с белой костяной ручкой — это была моя ценность, мой боевой трофей — и протянул Джаббару.

— На, возьми на память.

— Йок, йок! Нет, нет! — Джаббар замотал головой. — Не надо.

Я вложил в его руки нож.

— Бери! На память. Понимаешь?

Джаббар сверкнул глазами и торопливо спрятал подарок за пазуху.

Мы подружились. Джаббар притащил вязанку саксаула и помог мне поддерживать огонь. Потом пришел старик и принес кусок свежей баранины. Вскоре в кибитке вкусно запахло жареным мясом. Бойцы перестали стонать, притихли в ожидании еды. Махсум колдовал над котлом. Старик и Джаббар ушли кормить овец.

— Степан, — позвал меня комбриг, — помоги завязать.

Я помог Григорию Васильевичу перебинтовать раненую ногу.

— Тебе не страшно? — спросил комбриг.

— Нет!

— А если басмачи налетят?

— Отобьемся! — храбро ответил я.

Григорий Васильевич похлопал меня по плечу:

— Молодчина!

Вдруг дверь распахнулась, и в кибитку заскочил встревоженный Савчун:

— Товарищ комбриг! На горизонте всадники!

В кибитке сразу стало тихо. Раненые бойцы тревожно смотрели на комбрига. Шелест потянулся к окну:

— Помоги!

Савчун подставил плечо. Комбриг недолго всматривался в даль. На головах всадников белели чалмы. Сомнения не было — басмачи.

— Степан! — позвал комбриг.

Я подскочил к нему, готовый выполнить любой приказ.

— Нет, не надо, — подумав, сказал Шелест. — Еще заблудишься, а нам дорога каждая минута. Махсум! Срочно скачи на запад и догони эскадрон!

Махсум, схватив винтовку, побежал седлать коня.

Комбриг обвел глазами бойцов. На усталых обветренных лицах решимость биться до конца. Даже двое тяжелораненых щелкали затворами винтовок.

— Возможно, придется драться, — просто сказал комбриг, словно речь шла о чем-то самом обыкновенном. — Надо во что бы то ни стало задержать банду до прихода эскадрона.

И стал отдавать короткие приказания. Савчун запер дубовую дверь на засов и придавил ее тяжелым сундуком. Бойцы начали кинжалами спешно пробивать в стене бойницы. Я помог перетащить тяжелораненых к окну, принес им оружие.

— Скачут, товарищ комбриг! — доложил Савчун.

— Без команды не стрелять, — приказал Шелест, — пусть подойдут ближе.

Я торопливо скатал старую кошму и положил ее у стены перед окном. Григорий Васильевич сел на нее и вынул из деревянной кобуры черный кольт.

Первую атаку отбили легко. Басмачи, не ждавшие отпора, быстро откатились назад. Кибитка наполнилась пороховым дымом. Бойцы радовались:

— Продержимся, товарищ комбриг!

— Они теперь сразу не сунутся.

Комбриг молчал. Он знал, что Кара-Палван, этот шакал пустыни, не из тех, кто легко отказывается от добычи. Комбриг был уверен, что басмачи знают, кто находится в кибитке.

Вскоре басмачи снова кинулись на штурм. С гиком и криками они бежали к глинобитному дому. А их лучшие стрелки, засев на вершинах ближайших барханов, повели прицельный огонь. Первыми пулями убили тяжело раненного Беркуна. Я взял его винтовку. При отдаче приклад больно бил в плечо.

— Не трать патроны! — крикнул Савчун. — Целься как следует.

Вторую атаку отразили с трудом. Дюжина басмачей валялась вокруг кибитки. Ржали кони, потерявшие седоков.

Бойцы торопливо перезаряжали оружие. Всех волновало одно: успел ли Махсум проскочить? Если эскадрон скоро не явится, этот бой может оказаться последним в их жизни…

— Эй, кзыл-аскер! Стреляй не нада!

Со стороны басмачей скакал всадник. Он держал в руке длинную палку, на которой развевалась белая рубаха.

— Стреляй не нада! Эй, кзыл-аскер!

Савчун поднял винтовку и щелкнул затвором.

— Я им сейчас покажу переговоры. С контрой у меня один разговор!

— Отставить! — властно крикнул комбриг. — Будем вести переговоры.

— С контрой? — Савчун удивленно посмотрел на Шелеста. — Так вы ж, товарищ комбриг, нас учили…

— Знаю. Сейчас не то. Сейчас важно выиграть время.

Всадник, размахивая белой рубахой, приблизился к дому и остановился у окна.

— Эй, кзыл-аскер! Стреляй не нада! Война не нада! Кара-Палван джигит многа! Кара-Палван война не нада! Кара-Палван джигит многа! Джуда коп! Очен многа!

Комбриг посмотрел на Савчуна:

— Придется тебе выходить. Я встать не могу.

— Ладно, товарищ комбриг.

— Важно выиграть время.

— Постараюсь, товарищ комбриг.

Савчун одернул гимнастерку, застегнул ворот, лихо нацепил фуражку набекрень и высунулся в окно.

— Нма керек? (Что надо?).

— Узбечка билясаме? (Узбекский знаешь?) — удивился басмач.

— Ха, биляман. (Знаю.).

Басмач в цветистых выражениях начал восхвалять храбрость и мужество красных бойцов, потом долго говорил о том, что хан Кара-Палван предан новой власти, но его незаслуженно обидели. Поэтому он жаждет встречи с самим Железным командиром (так басмачи звали комбрига Шелеста) и в дружеской беседе расскажет ему о незаслуженных обидах. Железного командира хан Кара- Палван обещает встретить со всеми почестями. За цветистыми фразами звучала открытая издевка.

Савчун ответил, что он передаст Железному командиру любезное приглашение Кара-Палвана.

Басмач нервно дернул коня. Конь затанцевал на месте. Басмач с льстивой улыбкой сказал, что храбрым красным солдатам не стоит таким пустяком беспокоить Железного командира. Красные солдаты должны сами решать. Кара-Палван в обмен на их любезность обещает всем сохранить жизнь и немедленно уйти в пустыню.

Савчун ответил, что такое предложение ему необходимо обсудить с товарищами, нужно подумать.

Басмач самодовольно усмехнулся:

— Зачем много думать храбрым красным солдатам? Если через полчаса Железный командир не будет доставлен к юрте Кара-Палвана, то их головы станут пищей бродячих собак. Как голова этого ублюдка.

Басмач отстегнул кожаный мешок, тряхнул. Из него выпала и покатилась по земле человеческая голова. Мы узнали ее. Это была голова Махсума.

Бандит круто повернул коня и помчался прочь.

Я отчаянно стиснул руками винтовку. Бедный Махсум. Он не проскочил. Значит, помощи ждать нечего…

— Что приуныли, товарищи? — в голосе комбрига не было и тени отчаяния. — Может быть, стоит принять предложение? Зачем из-за одного человека погибать всем? Кто меня поведет?

Ему никто не ответил.

Савчун вскочил и ударил фуражкой об пол.

— Да за кого вы нас принимаете, товарищ комбриг? Да как мы в глаза своим товарищам смотреть будем? Контра мы, что ли?

Все заговорили разом, перебивая друг друга. Каждый клялся в своей верности, преданности делу революции.

Комбриг поднял руку.

— Спасибо, товарищи! — сказал он. — Спасибо! Будем драться до конца. Сосчитайте патроны.

Патронов было мало. Каждому досталось по тридцать штук. Савчун вытащил из своего мешка две гранаты.

— Вот, товарищ комбриг, больше года возил с собой. Все берег. Так сказать, на черный день.

— Добро, — ответил Шелест.

Басмачи снова пошли на приступ. На этот раз они лезли особенно яростно. С криками «алла», дико размахивая саблями, басмачи упрямо стремились добраться до маленькой крепости. Никакие потери их не останавливали.

Им удалось подкатить две арбы, груженные хворостом саксаула, прямо к дверям.

— Я им сейчас подожгу! — Савчун выругался и схватил гранату.

— Назад! — крикнул комбриг.

Но Савчун уже высунулся из окна и широко размахнулся. За стеной раздался взрыв. Басмачи с воплями кинулись бежать.

У Савчуна как-то странно подкосились ноги, и он медленно сполз вниз.

— Савчун!

Он не отозвался.

— Наповал, товарищ комбриг, — глухо сказал боец, возле которого упал Савчун.

Нас осталось семеро, вместе со мной. Отступая, басмачи успели поджечь хворост. Сквозь щели в дверях было видно, как заплясали желтые языки пламени. Огонь охватил дверь, перекинулся на стропила. Кто-то произнес:

— Теперича они долго не полезут, будут ждать, пока тово… обвалится крыша.

За стеной стояла тишина. Напряженная тишина. Только слышно, как потрескивают хворост да сухие стропила. Кибитка наполнилась белым едким дымом.

— Выбивай окна!

Приток воздуха поглощался огнем. Дышать было нечем. Комбриг вытащил носовой платок, смочил его в воде и протянул мне:

— Закрой нос. Так будет легче.

Становилось нестерпимо жарко.

Вдруг где-то вдали раздался выстрел. Потом еще. Мы насторожились. Со стороны басмачей никакого движения. Что они там затеяли?

— К бою, — хрипло сказал комбриг.

Одиночные выстрелы сменились беспорядочной стрельбой. Мы напряженно вслушивались. В наших сердцах вспыхнула надежда. В стане басмачей что-то произошло. Беспорядочная стрельба, отчаянные крики. На гребень бархана выскочила группа всадников. Нет, они не размахивали саблями, а трусливо жались к шеям своих коней, отчаянно стегали их плетками. Они скакали не к нам, а в сторону, мимо. Это была не атака, а бегство. Тут застрочил пулемет. Несколько басмачей попадали с коней.

— Наши!

И как бы в подтверждение издалека донеслось родное красноармейское «ура-а-а!».

Банда не ожидала такого стремительного и внезапного удара. Басмачи были застигнуты врасплох, они уже готовились торжествовать победу. Началась паника. Кара- Палван с приближенными нукерами вскочили на коней и попытались прорваться в глубь пустыни. Но их встретили пулеметным огнем.

Шайка была разгромлена. Ни одному басмачу не удалось скрыться. Оставшиеся в живых, побросав оружие, трусливо жались друг к другу. Среди пленных находился и Кара-Палван.

Красноармейцы быстро раскидали горящий хворост, сломали пылающую дверь и стали выносить раненых. Едва успели вынести последнего, как с треском рухнула крыша.

Мы почти не верили в свое спасение.

— Как вы догадались вернуться? — спросил комбриг.

— Мы не сами, — ответил командир эскадрона, — к нам этот хлопец прискакал. А я не поверил ему.

И командир эскадрона показал на Джаббара, Тот смущенно опустил голову.

— Не поверил я ему, товарищ комбриг. Но когда он показал нож Степки, когда показал, как упала отрубленная голова Махсума, и когда из глаз мальчишки покатились слезы, я поверил. Мы протрубили сигнал тревоги и на полном скаку повернули к вам.

Комбриг крепко пожал худенькую руку Джаббара:

— Спасибо, друг! Спасибо! Ты молодец! — Комбриг обнял Джаббара и крепко поцеловал. — Что ж, проси что хочешь. Мы у тебя в долгу.

Мальчишка осторожно высвободился и сказал:

— Не нада, что хочешь. Нада сын бригада. Как Степка. — Он быстро протянул руку и показал на меня.

Бойцы заулыбались.

— Хорошо. Будет по-твоему, — охотно согласился комбриг.

Джаббар засиял от радости. И я тоже.

Потом к комбригу подвели пленного Кара-Палвана. Главарь шайки, понуро опустив голову, скрежетал зубами.

— Вы, кажется, хотели со мной встретиться? — сурово спросил Григорий Васильевич.

Кара-Палван не ответил.

— Куда его, товарищ комбриг? — спросил командир эскадрона. — В штаб?

— Нет. Сначала в кишлак Сарыг-чол. Пусть котлы вернет дехканам.

Весь кишлак сбежался на площадь смотреть на пленного Кара-Палвана. Еще вчера этот басмач наводил ужас и перед ним трепетали все дехкане, а сегодня он, в одном нижнем белье, посиневший от холода, под крики и ругань женщин, нырял в холодную воду, по которой плавали льдины, и со дна доставал котлы.

— И все котлы достал? — спросил Петро Мощенко.

— Все, до единого, — ответил Афонин.

— А потом?

— Как положено по закону. Судил революционный трибунал.

Вечерняя заря потухла давно, только бледно-лиловая полоса светлела над темным горизонтом.

— Скажите, товарищ подполковник, а с парнишкой что стало? Он жив?

— Джаббар Юлдашевич жив. Он стал большим человеком, ученым. Возглавляет научно-исследовательский институт хлопководства. Недавно защитил докторскую диссертацию.

Сергей сел на жесткий топчан, зябко повел плечами. От стен веяло сыростью. Одинокая лампочка тускло освещала камеру. Сергей взял шинель, накинул на плечи. Зевнул.

Спать не хотелось. Как ни ложился, как ни ворочался на топчане, сон не приходил. Одолевали мысли. Жуткие, невеселые.

— Эх, жизнь, куда забросила?

Вопрос остался без ответа. Да и кто может дать ответ? Рядовой Нагорный встал, нервно прошелся по камере. Кто может дать ответ? Кто может? Кто?

Серый полумрак. Серая шинель. Серая жизнь.

Сергей остановился у окна.

Ночь смотрела в упор синими глазами стекол. Смотрела холодно и безучастно.

Нагорный грустно вздохнул.

Никогда раньше он не носил такого простого нательного белья. Он привык к самому лучшему. Шелковый трикотаж, тонкая шерсть, силон, капрон, дедерон.

С раннего детства он всегда был в центре внимания. Ведь он натура необыкновенная, будущий гений и гордость человечества! Так уверяла мама. Но не все, к сожалению, соглашались с ней. Например, директор детской музыкальной школы. Он даже дошел до такой наглости, что заявил как-то при посторонних:

— Не мучьте ребенка. У него нет музыкального слуха.

Мама только пожала плечами. Она знала, что в музыкальном мире никогда не было недостатка в завистниках. Она была тверда в своих намерениях. Одного пианино ей показалось мало. Купили еще рояль. Папа никогда не жалел денег. Наняли домашнего учителя — студента консерватории. За каких-нибудь полтора года Сережа вызубрил «Танец маленьких лебедей» из балета Чайковского «Лебединое озеро» и своей деревянной игрой раздражал слух терпеливых гостей.

Потом мама вела многолетнюю войну со школой. Там тоже не признавали одаренности Сережи. Война эта стоила нервов и денег. Каждый год нанимали репетиторов, и те общими усилиями перетаскивали будущего гения в следующий класс.

Дома была большая библиотека. Но читать было некому. Папа сутками торчал на своей оптовой базе, которой заведовал, или пропадал в длительных командировках. Мама большую часть времени проводила в косметических кабинетах или лежала в платной лечебнице института красоты, исправляя ошибки природы. Ей тоже некогда было читать. А что касается Сережи, то будущий гений предпочитал обширный буфет, где была собрана обильная «библиотека» для желудка.

После окончания школы началась новая полоса неудач. В институт он не поступил. Сначала не прошел по конкурсу. Потом, по иронии судьбы, человек, которому дали взятку, попался. Денежки, как сказала мама, плакали.

Год он наслаждался бездельем. Ни уроков, ни школы.

Свобода! Потом безделье стало тяготить. Работать, конечно, не хотел. Пусть работает предок. Серж попытал счастья в ансамбле песни и пляски. Но и там долго не засиделся: не сошелся характером.

Его несколько раз вызывали в комитет комсомола школы (он там состоял на учете). Читали длинные нотации, советовали взяться за ум. Он каялся, давал слово начать жить по-новому, заверял, что готовится к вступительным экзаменам в институт, и просил дать возможность проявить себя.

Ему верили.

Выйдя из школы, он облегченно вздыхал: «Пронесло!»

Потом увлекся спортом. Маме очень хотелось, чтоб ее Серж стал чемпионом, ездил за границу, выступал на Олимпийских играх. Ее прельщала не только слава, но и возможности. Возможности привозить из-за рубежа всякие модные штучки, от которых понимающие женщины лопаются от зависти.

Но Серж и тут не проявил таланта. К нему, как утверждала мама, не нашли подхода тренеры. Младший Нагорный побывал в различных секциях и ни в одной не зацепился. Главной причиной было то, что везде требовалась напряженная, длительная тренировочная работа. Надо, как говорили тренеры, потеть. А потеть Серж не любил. Он вообще не любил черновую работу. Он привык к легким успехам.

Успехи у него были. Он первым освоил сногсшибательный твист. Каскад конвульсивных движений пьянил его. Когда он танцевал, вокруг образовывалась толпа зевак. Но дружинники не давали развернуться. Они вежливо предлагали покинуть танцевальный зал.

Серж удалялся с поднятой головой. Вместе с ним уходили его дружки. Остаток вечера проводил в ресторане или на даче. Папина машина всегда была в его распоряжении. Рядом с папиной дачей находились дачи писателей и научных работников. На соседних дачах всегда было уныло, тихо. Представьте, эти отсталые люди приезжали на свои дачи работать! Смешно! С виду как будто передовые и культурные, они никак не могут понять элементарную истину: работать можно везде, а отдыхать только в определенном месте! И Серж пытался перевоспитывать их личным примером. Он показывал им, как надо отдыхать. Когда Серж включал магнитофон, то на километр вокруг была слышна какофония ультрамодной музыки. Спасаясь от визга, скрежета и завывания, зверьки и птицы прятались в чаще леса. Соседи закрывали ставни. А пес Джек остервенело бросался на магнитофон, как на своего лютого врага, и громким лаем дополнял джаз.

Все были в восторге от его лая:

— Молодец, Джек! Здорово сбацал!

На даче шпарили твист до одурения. Пили марочный коньяк. Домой возвращались утром.

Отец делал вид, что ничего не замечает. Мама только просила:

— Береги себя. Не путайся с уличными.

Жизнь катилась, как машина по асфальту. Все было прекрасно. И вдруг произошла осечка.

Сергея вызвали в райком комсомола. Беседа была долгой.

— На чьи деньги кутишь в ресторанах?

— Папа дает.

— Сколько?

— Рублей сто… — Сергей замялся и поспешно добавил: — Сто в месяц.

— А ты разве не знаешь, что у твоего отца заработная плата сто семьдесят рублей?

Нагорный пожал плечами:

— Не интересовался.

— Врешь!

Из райкома Нагорный ушел без комсомольского билета.

Мама сказала:

— Не беда! Можно и так жить.

Папа сказал:

— Это хуже. Завтра подумаем. Безвыходных положений не бывает.

Но подумать не удалось. Назавтра папу вызвали в органы милиции. Его деятельность осветили лучи «Комсомольского прожектора».

Мама прятала ценности и носила передачи.

Дачу конфисковали. Машину тоже.

Жизнь стала скучной. Денег, этих презренных бумажек, не было. Дружки не проявили чуткости, они, как Сергей печально констатировал, откололись.

Нужно было заниматься трудоустройством.

В эти невеселые дни повестка из военкомата показалась билетом в спасительное будущее. Он с радостью шел служить. Армия выводит в люди!

Первые же дни службы его разочаровали. Особенно угнетал режим дня, жесткий распорядок. Его натура не привыкла к дисциплине. В солдатской карточке Нагорного в графе «Поощрения» было уныло пусто. Зато в соседней графе росло число внеочередных нарядов и других наказаний. Гауптвахта стала его вторым домом. Нагорный даже шутил:

— Солдат на губе, а служба идет!

Это были невеселые шутки. Они никого не веселили. За короткий срок службы Нагорный свыкся с положением нерадивого солдата, привык, что его переводили из подразделения в подразделение. Повсюду от него спешили избавиться.

Он все это видел и понимал. Однако совесть его не мучила. Он даже гордился собой. Его авантюристическая натура стремилась прославиться любым способом. И он прославлялся дурными поступками. Нагорный довольствовался сознанием, что запросто может сделать то, на что ни один из сослуживцев не решится. А наказание он воспринимал как должное, как бесплатное приложение к «подвигу».

Так было и на этот раз. На гауптвахту он попал за самовольную отлучку. Мама прислала «страдальцу» двадцать рублей. Неделю Нагорный носил деньги в кармане, не зная, на что их истратить. Тратить было решительно не на что. Кормят отлично. Одевают и обувают. Развлечение — бесплатное: кино, танцы, правда, в своем, солдатском клубе. Что еще надо?

Ему захотелось пива.

После вечерней поверки махнул через глиняный двухметровый забор.

В ближайшей закусочной небрежно бросил на мокрый прилавок пятерку:

— Пару кружек и сто пятьдесят.

Пил медленно. Вспоминал столицу, пивной бар на Добрынинской площади. Там пиво пьют с вареными раками, копченой воблой. А тут подают какие-то соленые зернышки от абрикосов.

— Служивый!

— Браток!

Подвыпившая компания завсегдатаев окружила солдата.

— Не побрезгуй выпить с фронтовиками!

Нагорного усадили за стол, сунули в руки стакан.

— Пей!

После второго стакана зашумело в голове и все окружающие предметы поплыли в каком-то радужном тумане. Нагорный с кем-то обнимался, с кем-то спорил, кому-то жаловался на сержантов, которые «зажали», «не дают развернуться», «не признают талантов». Кто-то яро возражал. Нагорный схватил его за лацканы пиджака и потянул на себя. Тот изловчился и ударил в ухо. Опрокидывая стол, Нагорный кинулся на обидчика.

Сергей смутно помнит дальнейшие события. Чьи-то сильные руки скрутили его. Синие фуражки милиционеров, красные повязки патрулей.

Вот уже третьи сутки Нагорный в одиночестве пытается вспомнить ход событий злополучного вечера, но отрывочные воспоминания не дают ясной картины.

Нагорный смотрит в темное окно, вздыхает:

— Эх-х!.. И название какое неприятное. Как ругательство: га-упт-вах-та!

Ветер монотонно стучит в стекло костлявой веткой карагача. Со двора доносятся мерные шаги часового. А на душе муторно. Ох как муторно!

Комсорг младший лейтенант Базашвили встретился в коридоре штаба с подполковником Афониным. Оба знали, по какому вопросу их пригласил к себе батя.

— Комитет комсомола будет настаивать на самых жестких мерах, — сказал Базашвили.

— Так решило бюро?

— Нет, бюро еще не собирали.

— Тогда это только ваше предложение.

— У комсомольцев-ракетчиков, товарищ подполковник, мнение едино. Мы не потакаем нарушителям дисциплины.

— Я тоже. Дисциплина, как говорят, мать порядка.

— Выходит, товарищ подполковник, вы поддерживаете нас?

— В принципе, да. Но давайте сначала выслушаем Ивана Семеновича. Все ж таки он командир части.

— Согласен. — Базашвили открыл дверь в кабинет командира части и пропустил Афонина. — Пожалуйста!

У нас сегодня большой праздник. Торжественное построение, торжественное собрание, праздничный ужин.

Отмечаем юбилей нашего подшефного колхоза «Кзыл байрок», что в переводе на русский язык означает «Красное знамя».

С колхозом у нас давняя, многолетняя дружба. Воины ежегодно справляют колхозные праздники — День основания колхоза и Праздник урожая. Хлопководы празднуют День создания части, День Победы, День Советской Армии и Флота. В праздники в часть приходят колхозники. Как правило, самые знатные мастера полей и животноводы. А в колхоз направляется делегация воинов, отличников боевой и политической подготовки. Сегодня к колхозникам поехал Мощенко.

С колхозниками солдаты встречаются не только в праздничные дни. В горячие дни уборки урожая они помогают друзьям собирать хлопок и овощи. А сколько тонн удобрений перевозят весной и летом наши шоферы! Благодарные колхозники дарят солдатам радиоприемники, баяны, аккордеоны.

Торжественное собрание состоялось в солдатском клубе. На сцене за длинным столом сели командиры, представители колхоза, лучшие ракетчики.

Председатель колхоза Усман Ташпулатов рассказал историю создания колхоза. Оказывается, еще в первые годы Советской власти бедные дехкане отобрали землю у баев и создали коммуну. Они сообща обрабатывали землю, поровну делили доход. Это не нравилось врагам Советской власти. Однажды ночью на коммуну налетела банда басмачей. Она учинила жестокую расправу. Председателя коммуны исполосовали саблями и, привязав к хвосту ишака, волокли по пыльным улицам кишлака. Оставшихся в живых коммунаров заперли в подвале. Их должны были казнить публично.

Басмачи шумно праздновали победу. Мулла, потрясая кораном, грозил дикой расправой каждому, кто осмелится нарушить священный закон шариата, кто посмеет оказывать поддержку неверным — красным бойцам и большевикам.

А на рассвете в кишлак ворвались красные конники. Басмачи были застигнуты врасплох, ни один из них не ушел. Удалось скрыться лишь мулле. Он переоделся в женское платье, закрыл лицо паранджой и в таком наряде бежал из кишлака.

Коммунаров, запертых в подвале, освободили. А пленных басмачей согнали на площадь. Какой у них был жалкий вид! Красный командир обратился к народу. Он говорил по-узбекски и предложил дехканам самим судить палачей. Командир выделил им часть оружия и посоветовал создать в кишлаке отряд самообороны. Отряд был создан. И когда басмаческие шайки пытались учинить расправу над кишлаком, они всегда получали жестокий отпор. По первому сигналу на помощь отряду незамедлительно приходили красные бойцы.

Когда председатель колхоза кончил говорить, встал подполковник Афонин.

— Товарищ Ташпулатов интересно рассказал о борьбе с басмачами. Но он, по скромности, умолчал о себе. А ведь Усман Ташпулатов — участник Отечественной войны. Он служил в знаменитой Панфиловской дивизии, той легендарной дивизии, которая преградила гитлеровцам путь к Москве. То было трудное время. Над столицей нашей Родины нависла смертельная опасность. Фашисты, опьяненные успехами на Западе, думали быстро покончить с Советской Россией. Они планировали уничтожение Москвы. Гитлер отдал секретный приказ: «Город должен быть окружен так, чтобы ни один русский солдат, ни один житель — будь то мужчина, женщина или ребенок — не смог его покинуть… Произвести необходимые приготовления, чтобы Москва и ее окрестности с помощью огромных сооружений были затоплены водой. Там, где стоит сегодня Москва, должно возникнуть огромное море, которое навсегда скроет от цивилизованного мира столицу русского народа».

Подполковник сделал паузу и продолжал:

— Весь народ поднялся на защиту Москвы. Люди различных национальностей шли добровольцами на фронт, просили направить их на самый трудный участок. Панфиловская дивизия, сформированная в Туркестанском военном округе, заняла рубеж на Волоколамском шоссе. В одном из полков гвардейской дивизии сражался сержант Усман Ташпулатов. На позицию, которую занимала его противотанковая батарея, ринулись фашистские танки. Завязался трудный бой, в котором сержант Ташпулатов был ранен. Но он не покинул своего орудия и прямой наводкой подбил три танка. К концу дня атака была отбита. На этом участке враг не продвинулся ни на метр. Он был остановлен, а потом отброшен нашими войсками. За этот трудный бой, за героизм сержант Ташпулатов был награжден орденом Красного Знамени!

Гром аплодисментов раздался в солдатском клубе.

Ташпулатов, взволнованный и растроганный, снова поднялся на трибуну.

— Рахмат! — сказал он и приложил руку к сердцу. — Спасибо, друзья! Рахмат, товарищи бойцы! Но я хочу сказать, правду сказать. Нет, я не был героем, я дрался, как все. Весь народ знает о двадцати восьми героях-панфиловцах, которые остановили пятьдесят танков! Ни один танк не прошел через их окопы. Вот это настоящий героизм! Мы все равнялись на них. И ваши аплодисменты разрешите в первую очередь отнести этим героям!

Солдаты снова аплодировали. Я смотрел на председателя колхоза, на его круглое восточное лицо, бурое от загара, на седые волосы, на добродушную улыбку дехканина и думал: «Настоящие герои всегда скромны. Этот узбек дрался за столицу русского народа, как за свой родной дом. И не хвастается этим, не кичится. Он даже смутился, когда подполковник говорил о его боевых делах. Вот, оказывается, какой он. А я-то считал, что ордена у него только за хлопок».

После торжественной части был праздничный ужин. Плов был самым настоящим, с горохом, изюмом и восточными пахучими приправами. Колхозники помогали повару. Они сами освежевали бараньи туши, чистили лук и колдовали над котлами.

— Объедение! — сказал Зарыка и отложил ложку. — Попробую по-узбекски.

Но руками есть он не умел. Рис просыпался между пальцами, жир стекал по ладони.

— Брось дурачиться! — сказал я.

— Молчи! — ответил Зарыка. — Я осваиваю местные обычаи.

— Не порть аппетита.

— Отвернись, красавица.

Тут я увидел, что колхозник, сидящий рядом с солдатом, орудует ложкой, и спросил его:

— Почему руками не едите? Стесняетесь?

— Совсем нет. Руками теперь у нас не едят. Это раньше было, когда культура совсем низкий был. Теперь ложки много есть и каждый колхозник очень стал культурный гражданин.

Зарыка, слушавший наш разговор, покраснел. Сунул руки под стол, быстро вытащил носовой платок и вытер жир на пальцах.

Делегация воинов, которая ездила в подшефный колхоз, возвратилась на следующий день.

Мощенко вынул из кармана подарок: завернутую в газету тюбетейку. Она была черная, четырехстворчатая, с белой вышивкой.

— Каждому по такой подарили, — рассказывал Петро. — Мы сидели в президиуме, а девушки подошли и надели на нас тюбетейки.

— А девушки ничего? — поинтересовался Зарыка.

— Что надо!

— Загибаешь.

— Я с одной познакомился. Глазищи — как черная черешня. А ресницы, — Петро растопырил перед своими глазами пальцы, — во какие! Как посмотрит, так наповал!

— Пригнись, ребята, Петро свистит!

— Честное комсомольское. Ее Дильбар зовут. По-нашему выходит — Дэля.

— Ты же по-узбекски ни слова не знаешь.

— Дильбар по-русски хорошо говорит. Она десятилетку окончила.

— Несчастная, — вздохнул Зарыка. — Провалилась на вступительных экзаменах в институт и с горя пошла в колхоз.

— Совсем не то!

— Это она тебе заливала. А ты рот разинул…

— Попал пальцем в небо! Они всем классом пошли в колхоз. И учитель, ихний классный руководитель, с ними. Они создали свою комсомольскую бригаду.

— Учитель пошел? Бросил работу в школе и пошел в колхоз?

— Именно. Он стал бригадиром.

— Зачем человеку с высшим образованием идти в колхозники?

— Затем, чтобы учить не только словами, но и делом, личным примером.

— Наверно, он был плохим учителем, и его, так сказать, попросили из школы.

— Он был хорошим учителем. Его все любили. Он был парторгом школы. А парторгом плохого не изберут.

И Мощенко рассказал историю создания комсомольской бригады.

Бывают в жизни такие минуты, когда человек каким- то внутренним чутьем, где-то в глубине сердца, чувствует, что впереди ожидают его неприятности.

Так было и с Кадыром Мирзаевым, когда он подходил к своему дому.

Вечерний закат полыхал по-весеннему ярко, окрасив багрянцем чуть ли не полнеба. На небе сверкала первая вечерняя звезда и резко вырисовывалась одинокая узкая тучка. Ее края, казалось, были обшиты, как бухарская тюбетейка, золотистой каймой.

Быстро наступающие сумерки окутывали дома и сады синей прохладой. Слабый ветерок разносил нежный аромат цветущих миндальных деревьев, запах кизячьего дыма и жареного мяса. В окнах зажигались огни.

Отворив калитку, Мирзаев почувствовал, что в его доме что-то произошло. Кадыра поразила тишина. Обычно в эти вечерние часы, ожидая мужа, Халоват хлопотала у очага, рядом суетились дочь Мухабат и сынишка Бохадыр. И Кадыр, переступая порог, догадывался, что нынче приготовила Халоват. А она умела вкусно готовить.

Сегодня ничего этого не было. Открыв дверь, Кадыр потянулся к выключателю. Вспыхнул свет, и бригадир замер на месте. В доме царил беспорядок. На полу валялось полотенце, старые штанишки Бохадыра. На столе стояли новые лаковые туфли жены, те самые, которые он ей купил в Бухаре к празднику.

— Халоват! — позвал жену Кадыр. — Халоват!

На его зов никто не вышел. Дом был пуст.

У Кадыра защемило сердце. Ушла…

Кадыр постоял несколько минут на месте, растерянно осматривая непривычно тихую и опустевшую комнату. Потом поднял полотенце, повертел его в руках и бросил.

Прошелся по комнате. Ему никак не хотелось верить, что и Халоват, самый близкий человек, и та не захотела понять его… Ему казалось, что все это неправда, что это сон, что зря он себя расстраивает. Халоват сейчас вернется, вот через минуту. Он ждал. Но проходили минуты, а в комнате по-прежнему стояла щемящая душу непривычная тишина.

Мирзаев подошел к столу и взял чайник. Чай был холодный. Он налил полную пиалу и выпил жадно, большими глотками. Потом потушил свет и устало опустился на кровать, как был, в ватном халате и сапогах. Заложив руки под голову, Кадыр долго не мигая смотрел на темный потолок.

Ушла жена…

Мирзаев смотрел на потолок, и на нем, как на экране, медленно проплывали события, в которых главным действующим лицом был он, учитель узбекского языка и литературы, парторг школы.

Все началось с простого разговора. В один из осенних дней прошлого года в школу имени Ленина пришли бывшие десятиклассники. Встреча была не радостной. Ученики сообщили своим учителям, что попытка поступить в институт для большинства окончилась неудачно. То ли конкурс был действительно большим, то ли ученики подготовились слабо. Но как бы там ни было, они вернулись домой, в свой родной кишлак, в колхоз «Кзыл байрок».

О работе в колхозе никто не хотел и думать.

— Мы кончили десять классов не для того, чтоб копаться в земле!

А Дильбар Бакиева, та самая Дильбар, которую больше других любил учитель за цепкую память и образную речь, вызывающе посмотрела на классного руководителя Кадыра Мирзаева и бросила слова, тяжелые, как камень:

— Вам агитировать хорошо, вы университет окончили. А нам в колхоз предлагаете! Спасибо, учитель, катта рахмат!

Со всех сторон на него смотрели пытливые и настороженные глаза. Они ждали ответа. А что он мог ответить? Высокие слова о долге, о чести тут не помогут. Ученики ждали от него, от своего учителя, не общих слов и рас- суждений, а практического совета. И может быть, в эти минуты в сердце учителя впервые зародилось сомнение и неудовлетворенность своей работой преподавателя.

Он дал этим ребятам и девушкам знания, но не дал главного — путевки в жизнь. Он научил их грамоте, раскрыл богатства родного языка, воспитал любовь к литературе, но не научил их понимать жизнь, не раскрыл перед ними радость свободного труда, не научил пользоваться своими знаниями.

Мирзаев знал, что юношеские годы — самые ответственные годы в жизни человека. Молодость — это период становления, формирования и возмужания. И от того, как пройдут эти годы, зависит будущее человека: или он, уверовав в свои силы, в свои способности, гордым орлом устремится вперед, или, потеряв веру в самого себя и в общество, опустится в болото мещанства и обывательщины. Он, Кадыр Мирзаев, считал себя ответственным за судьбу своих питомцев. Он не мог, как это делали его коллеги по работе в школе, равнодушно стоять в стороне.

В эти осенние дни круто повернулась судьба молодого учителя. Мирзаев долго думал. Он вспомнил свою молодость, учебу, службу в армии. Вспомнил своих командиров. В самые трудные минуты, напряженные дни учений, командиры шли в гущу бойцов и личным примером увлекали их. Личным примером!

После долгого раздумья принял решение: надо самому пойти в колхоз и таким образом доказать ученикам, что физический труд так же почетен, как и умственный…

Беседа в районном комитете партии длилась долго. Против ухода Мирзаева в колхоз возражали все: директор школы, завуч, учителя. Но молодой коммунист настоял на своем. Его доводы были убедительными. С ними нельзя было не согласиться.

А через неделю в просторной колхозной мехмонхане — комнате для приема почетных гостей — состоялось необычное собрание. Встретились люди двух поколений — самые молодые и самые почтенные.

Честно говоря, многие ребята и девушки шли сюда без особого желания: опять нотации читать будут… Но, переступив порог, были искренне удивлены. Такого они не ожидали. Убеленные сединой колхозники, известные хлопководы Эль-бобо Джураев, Норкулат Бобокулов, Сайдулло Сафаров и другие, почтительно прижав руку к сердцу, встречали комсомольцев и, как самых дорогих гостей, провожали в мехмонхану.

А в мехмонхане стояли низкие столики и на них угощение — сладости, фрукты, свежие бухарские лепешки.

Ребята смущенно переглядывались, робко садились на почетные места. Когда все были в сборе, встал председатель колхоза Усман Ташпулатов.

— Мы собрали вас для серьезного разговора. Нам нужно с вами посоветоваться. Вы все грамотные, окончили десятилетку. Подумайте и скажите свое слово.

Потом, двумя руками погладив пышную седую бороду, начал говорить Эль-бобо Джураев:

— Дети мои, посмотрите вокруг себя зоркими молодыми глазами. Все это создано нашими руками — и поля, и кишлак, и школа, и клуб. Мы отвоевали эту землю, мы честно потрудились на ней. Теперь наступает пора, когда срок нашей жизни приближается к завершению. И все свое богатство мы передаем в ваши руки. Правильно ли я говорю, почтенные аксакалы?

— Правильно! — закивали головами седобородые хлопкоробы. — Правильно!

— Мы своим трудом создали вам, нашим детям, счастливое детство, радость молодости. Теперь вы стали взрослыми, выросли, стали нашей надеждой и опорой. Мы тоже когда-то были молодыми, и нас тоже называли надеждой и опорой. Но в те далекие годы — пусть они никогда не повторятся! — мы, молодые узбеки, были только надеждой и не могли быть опорой. Потому что у каждого из нас не было ни своей земли, ни лошади, ни воды. Все это принадлежало наместнику эмира. А у нас было только вот это. — И Эль-бобо вытянул вперед свои жесткие темные морщинистые ладони. — У нас были только руки.

— Правильно говоришь! — вздохнули аксакалы. — Только руки и желание трудиться!

— У вас тоже, дети мои, сильные, крепкие руки. Но к этим рукам в придачу колхоз дает вам богатую жирную землю, дает вам воду, дает умные машины. Ими можно обрабатывать землю, ими можно ухаживать за посевами и собирать урожай. Много мы вам даем! Но самое главное богатство вы уже получили. Это — знания. Каждый из вас десять лет учился в школе. Десять лет читал книги, впитывал в себя живительные соки знания, мудрость науки. Дети мои! Сегодня вы вступаете в жизнь. У вас сильные молодые руки и голова, наполненная знаниями. Владейте нашей землей, умножайте колхозные богатства! Пусть ваша жизнь будет наполнена радостью труда и счастьем!

— Пусть будет так! — сказали аксакалы.

Потом слово снова взял председатель колхоза.

— Учитель Кадыр-ака Мирзаев подал заявление о приеме его в колхоз. Мы посоветовались и удовлетворили его просьбу.

Среди комсомольцев оживление. Все взоры обратились в сторону учителя. Неужели он идет в колхоз? Не может этого быть!

Но учитель утвердительно кивал: да, это так.

— Кадыр-ака с сегодняшнего дня считается бригадиром, — продолжал председатель. — И вот я спрашиваю у вас совета: кого взять в его бригаду? Вы знаете своего учителя, хорошо знаете. Подскажите нам своим советом, помогите укомплектовать бригаду.

В мехмонхане наступила тишина. Первой встала Дильбар Бакиева:

— Я училась у Кадыр-ака и сейчас хочу с ним работать. Запишите меня в бригаду.

За ней поднимается ее подруга Аман Эргашева:

— Меня тоже запишите в бригаду!

Двадцать комсомольцев, двадцать вчерашних десятиклассников, пошли за своим учителем. Для них это были первые шаги в самостоятельную жизнь. Трудно им было осваивать профессию хлопкороба, трудно было привыкать к физической работе в поле. Но никто из них не знал и не догадывался о том, что их учителю, всегда жизнерадостному и внимательному Кадыр-ака, во много раз труднее. Над ним посмеивались соседи. Коллеги по работе в школе считали его поступок мальчишеством и даже глупой выходкой. Но Мирзаев стойко переносил все. Он был уверен в своей правоте!

За центральной усадьбой колхоза простирались дикие степи. Весною они расцветали ярче, чем хорезмский ковер. Но кончится короткое время весны и, знойное солнце высушит травы, пожухнут цветы, и только суслики бегают по выжженной степи, да высоко в синем прохладном небе парят орлы.

И в эту степь пришли комсомольцы. Начался штурм полупустыни. Загрохотали бульдозеры и скреперы, зарокотали грейдеры и тракторы. Началась планировка будущей карты хлопковых плантаций. Прокладывались арыки — жизненные артерии полей, делалась промывка земли, чтоб удалить соль, вносились удобрения. Ребята трудились с энтузиазмом.

В эти дни в семье Мирзаева возник конфликт, который превратился в драму. Жена Кадыра Халоват никак не желала примириться с новым положением мужа. Она начала с упреков и кончила слезами:

— Я выходила замуж за учителя, а с колхозником жить не собираюсь…

Но Кадыр был непреклонен. Он все силы и знания, всю душу отдавал своим питомцам. Пусть заработок первый год будет низким, пусть грубеют руки, обветривается лицо — все это не главное. Главное то, что на его глазах, под его руководством люди самостоятельно вступают в жизнь.

Тогда Халоват решилась на последнее средство. Она заявила мужу:

— Если не оставишь бригаду, я уйду.

Мирзаев не оставил работу в колхозе.

Утром, с красными от недосыпания глазами и гудящей головой, Кадыр Мирзаев направился на полевой стан своей бригады. А там уже шла работа. Рузи Арипов, как опытный колхозник, развозил местное удобрение и указывал ребятам места, на которые следует класть больше. И это тот самый Рузи, упрямый и самовлюбленный, который месяц назад гордо заявлял:

— Я кончал десять классов не для того, чтоб копаться, простите за грубое слово, в навозе!

Рядом, не отставая от него, трудятся Дильбар Бакиева, Аман Эргашева, Раджап Шарипов. Пусть в действиях их нет еще должного мастерства и умения — они придут со временем, с опытом и прожитыми годами, — но уже сейчас первые успехи радуют. Ну разве он, Кадыр Мирзаев, имеет право бросить их, своих учеников, которые верят в него и идут за ним?

Кадыр Мирзаев переселился жить на полевой стан. Начались напряженные дни сева и первых поливов.

Хлопчатник — растение прихотливое. Он требует постоянного ухода и внимания. Кадыр дни и ночи проводил в поле. Он осунулся, похудел. Лицо обветрилось, покрылось загаром. Руки огрубели. Но радостью светились его глаза. Еще бы! 52 гектара земли, освоенные бригадой, обещают хороший урожай!

В один из майских дней на полевой стан пришел учитель Джаббар Сабиров, недавний коллега по работе в школе. Он критически осмотрел запачканную землей одежду Мирзаева и дружески сказал:

— Дорогой Кадырджан, бросьте заниматься не своим делом. Для этого ли вы окончили университет?

Мирзаев ничего не ответил. А Сабиров его молчание понял по-своему и продолжал:

— Вы образованный человек. Не позорьте себя. Подумайте над своим поступком, и вы поймете — это мальчишество. Кому нужен ваш так называемый героизм?

Кадыр опять ничего не ответил. Он молча вытянул руку, показывая на дорогу. Жест был красноречивее слов.

Сабиров растерянно заморгал глазами:

— Вы еще вспомните мои слова. Но тогда будет поздно!

Мирзаев отрицательно покачал головой и, не прощаясь, ушел в поле, где трудились комсомольцы.

А вечером его ждала радость. На полевой стан пришла жена, Халоват. Она принесла завернутое в платок блюдо душистого плова с изюмом и айвой, такого, какой любил Кадыр.

Халоват сразу же включилась в работу бригады.

Спортивный зал быстро опустел. Едва закончилась тренировка, солдаты устремились во двор, к бассейну. Лето вступало в свои права, и находиться в помещении не очень-то хотелось.

Остались только двое — Чашечкин и Пушнадян — дежурные, им мыть пол. Так заведено: каждая секция после окончания тренировки моет пол, убирает спортзал.

Парни ловко орудовали швабрами. Коржавин смотрел на них и думал о том, что неплохо бы устроить боксерскую площадку на свежем воздухе. В распахнутые окна заглядывало вечернее солнце. Было душно.

— Руслан, иди купаться, мы сами домоем и все уберем, — сказал Чашечкин, выжимая тряпку.

— Обязательно сделаем, — подтвердил Пушнадян.

В спортзал заглянул Зарыка:

— Корж, иди сюда!

— Потом.

— Надо потолковать.

— Много будешь толковать, рано состаришься.

— Совершенно серьезно. Мы с Петром.

— По твоему тону можно подумать, что произошло чепе.

— Даже хуже.

Коржавин вышел.

Мощенко сидел на корточках в тени молодого тополя и что-то чертил сухой веткой на песке. Руслан и Зарыка присели рядом.

— Горим, братцы. Как шведы под Полтавой.

Зарыка вздохнул. Коржавин пожал плечами.

— Все может быть.

— Именно, — добавил Зарыка.

— Горим, братцы, — повторил Мощенко.

Коржавин положил руку ему на плечо:

— Кто повздорил с уставом?

— Пока никто. Пока порядок полный.

— Кто же тогда горит?

— Мы. Весь расчет.

— Не темни.

— А тут и так ясно. Больше не видать нашему расчету первого места.

— Это почему же не видать?

— Нагорного к нам переводят.

— Врешь!

— В штабе сказали. Батя приказ дал.

У Коржавина испортилось настроение. О рядовом Нагорном он слышал.

— Почему же именно в наш расчет?

— Так батя приказал.

— Это несправедливо.

— Батя считает по-другому. Он сказал, что если мы действительно самые передовые, самые лучшие, то неужели не перевоспитаем одного разгильдяя?

Зарыка сорвал травинку и взял ее в рот.

— Положеньице. Ты, Корж, знаешь Нагорного?

— Слыхал.

— Такого можно перевоспитать?

— Не пробовал.

— Петро, у нас, оказывается, новый Макаренко появился. Ты слышал, что Корж сказал?

— Заткнись.

Они помолчали. Каждый думал об одном и том же. О Нагорном. Школа воспитывала, воспитывала и не воспитала. Родители воспитывали, воспитывали и не воспитали. Из комсомола исключили. И в армии гоняют из подразделения в подразделение. Не человек, а вроде футбольного мяча. Где он ни побывает, от него только грязное место. И дурная слава. Так уж повелось: где Нагорный, тот расчет и склоняют на всех собраниях за чепе. Теперь этот футбольный мяч направили в их подразделение. Вроде штрафного удара.

— Надо к капитану Юферову сходить, — предложил Зарыка.

— Дело, — поддержал его сержант Мощенко. — Топай вместе с Коржем. А я к комсоргу сбегаю.

У двери капитана Юферова Зарыка остановился.

— Знаешь что, Корж. Ты займи тут оборону и перехватывай всех, никого не пускай. А я тем временем поговорю с капитанов.

— Действуй.

Он был у Юферова долго, минут двадцать. Коржавин устал ждать. Наконец появился Евгений.

— Ну что?

— Порядок. Будем воспитывать.

— ?!

— Не таращь на меня глаза.

— Кто будет воспитывать?

— Я! — сказал Зарыка и спохватился: — То есть ты, и Петро, и мы все. Понятно?

— Говори толком!

— Приказ не обсуждается, а выполняется.

Зарыка двинулся к выходу. Коржавин следом.

— Купаться?

— Нет. Капитан сказал, что Нагорный будет жить с нами. Я поменяюсь местом с Петром. Буду внизу, а Нагорный рядом.

— А Петро согласится?

— А что ему делать? Он, оказывается, об этом уже знает. Был у капитана. Потому и хмурый.

Рядовой Нагорный приготовился к самому худшему и сначала не поверил словам офицера.

— Шутите, товарищ лейтенант!

Офицер дал прочесть приказ командира.

— Убедился?

Сергей опустил голову. Он ждал всего, но только не этого. Он привык к наказаниям, привык к тому, что его переводили из части в часть, он свыкся с положением нерадивого солдата, нарушителя дисциплины. И теперь, сидя на гауптвахте, Сергей ждал, честно говоря, перевода. Мало ли куда можно сплавить солдата? А тут…

Нет, этого он понять не мог. Как же так? Его, дебошира и хулигана, переводят в лучшее подразделение. Не сон ли это?

Сдержанно и, как показалось Нагорному, неприветливо встретили его в подразделении капитана Юферова. Дурная слава шла впереди него. Она хуже дегтя и чернее сажи — мылом не смоешь, в парной не отпаришь.

Нагорному показали нижний ярус койки и тумбочку.

— Вот ваше место.

Постель была чистой и аккуратно прибрана. Из-под байкового одеяла светлела белая полоска свежей простыни. За дни, проведенные на гауптвахте, Сергей стосковался по чистой постели. Он с удовольствием лег на кровать.

— Товарищ, у нас на постель в верхней одежде не ложатся.

Нагорный вскочил. Перед ним стоял дневальный. Сергей поспешно поправил смятое одеяло.

— Извиняюсь.

— Пожалуйста.

Дневальный удалился. Сергей посмотрел ему вслед. Раньше он послал бы дневального к чертовой матери. И без тебя, мол, знаю! Но тут совсем другое. Знаменитое подразделение. О нем на всех собраниях говорят. У него самые лучшие показатели. Одним словом, отличное. Нагорный стушевался.

Минуту спустя он решил осмотреться. Чистота, порядок, уют. На окнах занавесочки, на тумбочках скатерки, на подоконниках цветы. А на стенах висят картины, плакаты, и по всему карнизу большой лозунг: «Мы живем и служим по-коммунистически!»

Нагорный прочел. Лозунг как лозунг. Кажется, ничего особенного. Ему приходилось бывать в различных казармах, видеть многочисленные плакаты и призывы. Все они были правильными и гладкими, как стекло. Прочтешь и даже не задумаешься, вернее, ничего не остается в душе. А тут — «мы живем и служим…» А как служить по-коммунистически?

У соседней койки на табурете сидел блондинистый солдат и пришивал белый подворотничок к гимнастерке.

— Здорово, друг, — сказал Нагорный.

— Привет. Если не шутишь.

— Твоя койка?

— Моя.

— Значит, будем соседями.

— Будем. Как говорят, не ищи койку, а ищи соседа.

Солдат начинал нравиться Нагорному. За словом в карман не лезет. Видимо, он не из тех службистов, что ради буквы из кожи лезут.

Нагорный протянул руку:

— Будем знакомы. Меня звать Сергей. Сергей Нагорный.

— А меня Зарыка. Евгений Зарыка.

— Здыка? — переспросил Нагорный. — Странная фамилия.

— Не Здыка, а Зарыка. Зе-а-эр-ы-ка!

— Зарыка, — повторил Нагорный и еще раз произнес эту фамилию мысленно, чтобы запомнить. — Ты откедова будешь?

— Не откедова, а откуда. Так, кажется, по-русски?

— Извини. Я хотел по-народному.

— Народ стал грамотным. Снимай гимнастерку.

— Зачем?

— Подворотничок сменить надо.

— А! Ладно, потом.

— Не потом, а сейчас. Снимай.

Нагорный затоптался на месте.

— Понимаешь, у меня нет в запасе чистого подворотничка.

— Я у тебя и не прошу. У нас их завались, вон в ящике лежат. Бери и пришивай. Давай гимнастерку.

— Спасибо, Евгений, я и сам умею.

— В этом я не сомневаюсь. Но сейчас время дорого. Пока я пришью, ты приведешь себя в порядок. С такой вывеской стыдно в строю шагать.

Нагорный стянул через голову гимнастерку. Неужели этот солдат со странной фамилией так запросто пришьет ему подворотничок? Не кроется ли за этим какая-нибудь ловушка? Сначала, мол, я тебе пришью подворотничок, а потом ты за меня пол вымоешь. Не лучше ли самому взяться за иглу?

— Ну что ты? Давай гимнастерку!

Нагорный протянул:

— На. Заранее благодарю, спасибо. — Сергей помялся, потом спросил: — У тебя, Евгений, нет лезвия нового?

— Нет. Ни у кого нет. Даже не спрашивай.

— А как же вы того… бороду снимаете?

Зарыка, видимо, ждал такого вопроса. Он усмехнулся:

— Топай в умывальню. Там есть все. И бритвы, и лезвия. Выбирай по вкусу!

Нагорный, поблагодарив, направился к умывальне. Удивительная казарма! Воротнички общие, лезвия общие. Странно. В других подразделениях каждый прячет в чемодан свою бритву, свои лезвия. А о подворотничках и говорить не приходится. Кому охота их стирать даже за друга?

Новая, непривычная обстановка окружала со всех сторон. Все то же, как и у других, и в то же время не так. По-другому. И это выбивало его из привычной колеи. Он не мог показать себя рубахой-парнем, которому все трын-трава и каким обычно он являлся в новое подразделение. И сразу же находились дружки и недруги. А тут приходится быть осторожным, словно идешь по тонкому льду, каждый шаг вперед таит в себе опасность и неизвестность. Поэтому он и был сдержанным, настороженным. Предчувствия никогда не обманывали его. Он был собран, подтянут, вежлив и в то же время внутренне напряжен, готов в любую минуту к отпору.

Нагорный вышел в коридор:

— Где умывальня?

— Прямо и налево.

— Спасибо.

Но не успел он сделать нескольких шагов, как увидел объявление. Сергей остановился. В глаза бросилась его фамилия.

От неожиданности он оторопел. В груди стало пусто и холодно. Сергей заставил себя внимательно прочитать. Ага, завтра собрание. «Открытое комсомольское». Ясно. Читаем дальше. «На повестке дня один вопрос». Тоже ясно, один есть один и вопрос есть вопрос. Теперь прочтем, что за вопрос. «Прием рядового С. Нагорного». Вот где закавыка! Вроде бы понятно, просто и в то же время непонятно и неприятно. Что за прием? Куда?

Сергей пожал плечами. Внешне он был спокоен и даже развязно самоуверен. Мол, мне все равно, наплевать. Видал и не такие собрания! Но в душе — смятение. За что? Не успел переступить порог — и уже обсуждают на собрании. Он мысленно окинул свой путь. Кажется, еще ничего не сделал и, главное, даже не пытался. За что же обсуждать? Мудрят что-то. Мудрят. Видимо, сразу хотят избавиться. Собрание, мол, постановило!

Ожидать и догонять самое неприятное. Особенно если ожидаешь «проработку». Нагорному хотелось, чтобы день длился бесконечно, чтобы вечер и не приходил вовсе. Но день прошел быстро, даже очень быстро. Занятия в учебном помещении сменились практическими уроками по освоению боевой техники. Нагорный ждал, что командир будет его спрашивать, выставлять напоказ, как это делали в других подразделениях, его слабые знания. Вот, мол, смотрите, чему он научился за полтора года службы! Ждал обычных нотаций: и такому доверяют безопасность Отчизны!

Но ничего подобного не произошло. Офицер, кажется, на него не обратил особого внимания. Просто попросил подтянуться и посоветовал сходить в библиотеку, взять необходимые книги. Товарищи по службе относились к нему ровно, просто, словно он давно в их среде. В их отношении чувствовалось дружеское расположение. Стоило ему запнуться или замешкаться, как сразу несколько человек шли на помощь. И чем он им так понравился?

Но что бы Сергей ни делал, он постоянно думал о вечере, о предстоящем собрании. Ему даже казалось, что хорошее отношение со стороны офицера, внимание и предупредительность солдат являются показными. Так обращаются с гостями, с теми, кто пришел и уйдет. Перед ними всегда хотят все представить в лучшем свете и себя показать с самой хорошей стороны. Вот, мол, мы какие! Хорошие-прехорошие. А зачем же ты, плохой-преплохой, суешься к нам? Все равно тебе с нами не быть, ты ягодка другого поля. Мы тебя приняли культурно и так же культурненько выпроводим. С мнением передового коллектива командир считается!

Вечер наступил как-то сразу. Солнце опустилось за горы, и сиреневые сумерки окутали военный городок. В казарме зажгли свет. Солдаты потянулись в ленинскую комнату. Нагорный не спешил. Он долго сидел у тумбочки и перебирал книги, перекладывая их с места на место.

За спиной раздались шаги.

— Сергей!

Нагорный узнал Зарыку.

— Ну?

— Пошли.

— Успеем.

Но Зарыка не уходил. Нагорный встал и, склонив голову, насмешливо сузил глаза:

— Откуда ты такой будешь?

Зарыка пропустил мимо ушей насмешливый тон.

— Из Ленинграда. А ты?

— Москвич.

— Порядок. Чувак чувака видит издалека.

Они рассмеялись, как старые знакомые после разлуки. Только смех у Нагорного был напряженным. Ему было совсем не до смеха.

В ленинской комнате было тесно. Там собрались воины всего дивизиона. Нагорный и Зарыка остановились в дверях, ища глазами свободное место.

— Товарищ Нагорный, проходите вперед к президиуму.

Сергей пожал плечами и пошел, чувствуя на себе взгляды солдат. Перед президиумом он остановился, высматривая табуретку. (Так тоже было. Поставят табуретку рядом с президиумом, посадят, как школьника, перед всеми и отчитывают.)

— Проходите сюда. — Сержант Мощенко показал на место за столом. — Сюда.

— В президиум?

— В президиум.

Такого раньше не бывало. Нагорный сделал каменное лицо и сел рядом с сержантом. Будь что будет.

Но ничего страшного не произошло. Никто его не отчитывал, никто не прорабатывал. Подобного собрания Нагорный еще не видел. Один за другим вставали солдаты, ефрейторы и сообщали о своих успехах и неудачах, делились планами и мечтами. Каждый говорил о себе, но чувствовалось, что это свое он отдает общему, коллективу.

О Нагорном словно бы забыли. Он сидел в президиуме (впервые за свою жизнь!) и внимательно слушал. История передового дивизиона вставала перед ним в образах живых людей, обыкновенных солдат.

Сергей боялся пошелохнуться. От напряжения ладони стали потными. Как трудно сидеть в президиуме! Ты весь на виду. Словно тебя раздели и поставили перед всеми. Сергей вздохнул. Когда же начнут «принимать» его?

Но вот сержант встал и поднял руку.

— Друзья, товарищи! В наш дивизион пришел новый воин. Представляю его вам: рядовой Сергей Аркадьевич Нагорный.

— Рядовой Нагорный… Сергей.

— Садитесь, товарищ Нагорный.

— Спасибо.

Сергей вынул носовой платок и вытер вспотевший лоб. Сейчас начнут «прорабатывать».

— У нас такой порядок, — продолжал сержант, — каждого новичка мы принимаем в свой коллектив. Принимаем на общем собрании. Так. Нам известно ваше прошлое поведение. За проступки вы были наказаны. И все. Сегодня подводим черту под прошлым. С сегодняшнего дня вы, товарищ Нагорный, будете жить в нашем коллективе. Мы живем и служим по-коммунистически. Это значит, что моральный кодекс строителя коммунизма является нашим вторым уставом. Вы, товарищ Нагорный, читали моральный кодекс?

Нагорный встал:

— Знакомился, товарищ сержант.

— Этого мало. Изучите каждый пункт. Каждый пункт является основой нашей жизни и службы.

— Есть, товарищ сержант.

— Родина нам доверила сложную боевую технику. Мы гордимся этим доверием и стараемся овладеть техникой в совершенстве. Каждый на своем участке повышает классность, стремится стать мастером своего дела. Мы знаем, что ракетное оружие — это прежде всего коллективное оружие. Успех дела решает слаженная работа всего коллектива. Коллектив наш — это один сжатый кулак, готовый всегда тряхнуть — да еще как тряхнуть! — любого агрессора. И вот если в кулаке один палец болен, то это уже не кулак. Кулак без пальца, даже без самого маленького, уже не кулак. Таким кулаком разве ударишь?

Нагорный опустил голову. Впервые за годы службы ему было стыдно смотреть в глаза своим сослуживцам. Прошлые «геройства» поблекли и перестали быть достоинствами. Он и есть тот больной палец, из-за которого кулак теряет боеспособность.

— В наш коллектив вступает новый член, — продолжал сержант. — И от нас зависит, каким он будет. Здоровым, крепким, надежным пальцем или нарывом…

В задних рядах за спинами солдат сидели подполковник Афонин и комсорг Базашвили. По их лицам было видно, что они довольны ходом собрания.

— Молодец, Мощенко, — сказал Базашвили.

— Правильно ведет. Надо не прорабатывать, а обращаться к коллективу, пусть товарищи решают, — ответил Афонин. — Доверие — коммунистический принцип воспитания.

Близится воскресный вечер. Скоро начнется тренировка на боксерской площадке. Потом — в парк. Настроение отличное. Завтра на сборы. Физрук полка Никифоров добился своего: нас, участников окружных соревнований, освободили от службы и предоставили возможность «войти в спортивную форму».

Солнце печет вовсю, и если бы не календарь, то никогда б не поверил, что еще весна. Самое настоящее лето — двадцать семь градусов по Цельсию! Две недели назад открылся купальный сезон.

Тепло я люблю и с солнцем в дружбе. Спешу в раздевалку и, сняв табельное обмундирование, в одних плавках лезу на крышу. Тело мое имеет бронзовый оттенок, но еще нет настоящего, как говорят, шоколадного загара.

Ветка джиды над моим лицом, руки под головой, а вое остальное во власти лучей. Крышу я обжил давно и располагаюсь тут как дома.

В соседнем дворике тишина. По воскресным дням Раиса, вторая жена шофера Галиева, купается позже.

Я видел ее мужа. Грузный бородатый татарин. Почти старик. Он ей в отцы годится. И что заставило ее пойти за такого? Ума не приложу. Видимо, прав поэт, когда сказал, что «тайну женских капризов мужчине понять не дано». А тут, в Азии, тем более.

Из головы не выходит Зарыка. В последние дни он изменился. Не знаю, в лучшую или худшую сторону, но факт остается фактом. Никогда бы не подумал, что он может стать таким. Посмотрите сами, едва этот Нагорный появился в казарме, как Женька перед ним расцвел и ходит вокруг на задних лапках. Тоже нашел с кем водиться!

Мне это просто неприятно. Все же мы друзья. И я убежден, что даже при коммунизме будут в отношениях между людьми симпатии и антипатии. К Нагорному у меня антипатия. Я его не терплю. Сам не знаю за что. Или знаю. Скорей всего за то, что он, как и я, именуется москвичом. Но какой он москвич! Стыдно смотреть. А Зарыка вьюном вертится. Спят — койки рядом, в столовую — рядом, в учебном классе — рядом. Даже на тренировку таскает Нагорного. В волейбол он, конечно, играет ничего. Удар резкий, умеет бить крюком. Но сколько бахвальства! А Зарыке хоть бы хны, даже мячи подает. Глядя на них, можно подумать, что в составе сборной играет не Зарыка, а он, Нагорный.

Вообще, приход в дивизион Нагорного сильно пошатнул наши шансы удержать первенство в социалистическом соревновании. Солдаты говорят, что мы держим переходящее Красное знамя только до стрельб из личного оружия. А стрельбы — через несколько дней.

Стрельбы зачетные. Капитан Юферов, отпустив меня на тренировочные сборы, просил, чтобы в стрельбах принял участие. Я и сам так думал. А как же иначе? Спорт спортом, а служба есть служба.

Тени стали длиннее. Стадион ожил. Через десять минут надо вставать. Вдруг что-то маленькое и черное прыгнуло мне на бедро. Я хотел сбить непрошеного жучка щелчком, но рука так и застыла в воздухе. Каракурт!

У меня похолодела спина. Каракурт — это «черная смерть». В прошлом году нам показывали точно такого паука. Мертвого. Мы со старшиной объезжали пески Центральной Ферганы — зону будущих учений — и ставили предупредительные знаки. Старый чабан, одетый в стеганый ватный халат, держал в вытянутой коричневой руке кривой ферганский нож, на конце которого был маленький черный паук. Чабан хмурил лохматые брови и горестно повторял одно слово:

— Каракурт… Каракурт…

А поодаль, разбрасывая песок, судорожно бился верблюд… Тогда мое сознание никак не хотело воспринимать действительность: такой маленький, плюгавенький паучишка с плоской круглой спиной свалил верблюда. И так просто!

Я смотрю на живого каракурта. Он шевелит лапками. А в моих ушах звучат слова, сказанные тогда старшиной:

— Весной и в начале лета эта паскудная тварь сильно опасна. Яд у нее свежий.

У меня пересохло в горле. Старшине можно верить. Гомелевский парень Братусь Танукович больше десяти лет служит в Туркестанском военном округе и знает Среднюю Азию, пожалуй, лучше, чем родные белорусские леса. А как же быть, если все-таки укусит?

Не свожу глаз с черного паука и поспешно листаю страницы памяти. Полковой врач советовал: «Надо сразу же схватить десятка два спичек, вспыхнувшие головки приставить к месту укуса. Получится глубокий ожог, в котором сгорит яд…»

Спичек у меня нет: я не курю.

Кто-то рассказывал, что узбеки, если укусит каракурт, выхватывают нож и вырезают место укуса, чтобы яд не пошел по крови…

Ножа у меня тоже нет. Носить нож солдату не положено.

Я боюсь пошевелиться.

Остается только одно — ждать. Ждать, пока этой черной гадине наскучит сидеть на моем бедре, и тогда она или спрыгнет, или… Как глупо влип!

Надо мною, за листьями джиды, ясное азиатское небо цвета спелых антоновских яблок. На ветках джиды снуют воробьи. Стадион наполнился рабочим гулом. Футболисты азартно гоняют мячи, отрабатывая технику обводки и пасса. Какого черта я полез на крышу? Поплыли первые аккорды мазурки Чайковского. Это тренер гимнастов включил магнитофон, и на разостланном ковре, сшитом из цветных домотканых дорожек, девушки отрабатывают комбинации вольных упражнений. В мелодию музыки ворвалась дробь частых тугих ударов. Это ожила боксерская площадка. Кто-то из парней, надевая на крючок пневматическую грушу, не удержался от соблазна и провел серию ударов.

А у меня ноги затекли. Ладони стали потными. Боюсь шелохнуться. Боюсь глубоко вздохнуть. Как томительно идут секунды! Я окаменел. Не могу ни крикнуть, ни позвать на помощь! Друзья рядом. Но как их позвать?

Сейчас на боксерской площадке, до которой рукой подать, тренер Анвар Мирзаакбаров раскрыл толстую тетрадь и делает перекличку. В тетради против каждой фамилии тренер ставит крестик или минус. Около моей фамилии появился минус. Я отсутствую. Вот и все. Отсутствую! И никому, даже тренеру, не придет в голову самый простой вопрос: почему? Почему я отсутствую, если мои сапоги, гимнастерка и штаны находятся в раздевалке? Разве такое отсутствие не должно вызвать хотя бы подозрения? Но тренировка началась, как обычно, как вчера, как неделю назад. Жизнь идет своим чередом, словно ничего и не случилось. Ничего!

Каракурту, видимо, понравилось находиться на мне. Он пополз. Щекоча кожу остренькими лапками, он перебрался на новое место, устроился в ложбине перед грудной клеткой, в том самом месте, которое называют солнечное сплетение, или, по-простонародному, под- дых. Ну разве не хитрая тварь? Знает, где устраиваться. Удар в солнечное сплетение всегда опасен. А что говорить о ядовитом укусе?

У моих ног упал камешек. Второй покатился по крыше. Вот летит третий… Какому идиоту взбрело в голову резвиться, швыряя камешки на крышу?!

Холодный пот выступил на лбу. Только бы не вздрогнуть, когда камешек упадет на меня. Только бы не вздрогнуть. А вдруг он попадет в каракурта? Я цепенею при одной этой мысли. Я напряженно смотрю в ту сторону, откуда летят камешки.

Вдруг над краем крыши, там, где находится глиняный забор, показалась голова. Это Гульнара. У меня посветлело на душе. Спасительница! Она сейчас позовет на помощь.

Но у Гульнары неестественно вытянулось лицо, она широко раскрыла глаза:

— Ой-йе! Руслан!

Вскрикнув, узбечка исчезла.

Я даже рта не успел раскрыть. Ну чего она испугалась? Не видела, что ли, меня в плавках? Полный стадион парней в одних трусиках, так там ничего, там положено, а тут на тебе! Мне стало обидно до слез. Ведь мы же знакомы! Иногда разговариваем, перебрасываемся двумя-тремя ничего не значащими фразами. Она часто заглядывает на боксерскую площадку. К кому она приходит, кто ее интересует, мне не известно. Да и не все ли равно? Правда, многим не все равно. Особенно местным парням. При ее появлении парни начинают энергичнее колотить друг друга, словно проводят не учебный бой, а финальный поединок.

Долго ли еще мне терпеть?

Гульнара появилась так же внезапно, как и исчезла. Я смотрю и не узнаю ее. Она изменилась. В ее лице, движениях появилось что-то новое, незнакомое мне, отчаянное и решительное. Она вся напряжена, как тетива, готовая послать стрелу. Вместо стрелы у нее в руках тоненькая веточка. Я все понял. Она исчезла, чтобы вернуться, чтобы прийти мне на помощь.

Крадучись, она обходит меня. Обходит так, чтобы даже ее тень не коснулась меня. Я не свожу с нее глаз. Ее решительность меня пугает. Отдает ли она себе отчет в том, что сейчас на карту поставлена моя жизнь?

Я медленно поднимаю руки, я хочу ее предостеречь. Только не спеши! Поспешность тут чревата опасностью. И вообще, стоит ли торопиться? Не лучше ли еще подождать? Может быть, все кончится миром, каракурту наскучит меня терзать и он уберется подобру-поздорову?

В иссиня-черных зрачках Гульнары холодные огоньки безжалостности. На мои умоляющие жесты она не реагирует. Как противно чувствовать себя беспомощным, не способным к борьбе!

Удар был молниеносным и точным. Каракурт отлетел далеко в сторону.

С меня словно свалили гору. Я, как подброшенный мощными пружинами, вскочил на ноги. Гульнара прикончила ядовитого паука. Он лежал на спине, как поверженный враг. Мне показалось, что его лапки еще шевелятся, что он может еще ожить, приносить страх и горе. Выхватив у Гульнары прут, я стал хлестать каракурта. К сожалению, у меня не было той точности и сноровки, как у Гульнары. Мной руководил инстинкт мести, острое желание отплатить мертвой гадине за те страхи, что я перенес.

— Дост, Руслан! Браво, Руслан!

Я выпрямляюсь и смотрю вниз. Тренер Анвар Мирзаакбаров, показывая на меня пальцем, насмешливо кривит губы:

— Смотрите, какие новые упражнения усвоил Руслан! Они повышают координацию движений и укрепляют боевой дух!

— Что? — До меня не сразу доходят его шутки. Я все еще во власти пережитого.

— Прости нас, Руслан. — Мирзаакбаров грациозно поклонился. — Если ты привык в Москве тренироваться на крыше высотного здания, то у нас выше одноэтажных кибиток домов нет. И все они имеют плоские крыши. Так не лучше ли заниматься на земле?

Я не успел ответить. Это сделала Гульнара.

— Спасибо за добрый совет, Анвар-ака! В знак благодарности мы дарим джигитам маленького червяка.

С этими словами Гульнара сбросила паука. Он упал к ногам Мирзаакбарова. Тренер, едва заметив каракурта, отпрянул в сторону.

— Но что с вами, Анвар-ака? — Теперь насмешка звучала в голосе Гульнары.

Она взяла у меня прутик и бросила его Мирзаакбарову:

— Возьмите-ка и это, Анвар-ака. Теперь у вас есть прекрасная возможность повторить новые упражнения Руслана!

Мирзаакбаров круто повернулся и пошел на боксерскую площадку, примирительно крикнув мне:

— Иди разминайся! Ты и так опоздал!

— Хорошо.

Когда мы слезли с крыши, я задержал Гульнару.

— Послушайте, Жанна д'Арк!

Мне хотелось сказать ей слова благодарности, но я не умел это делать. Тем более девчонкам. Они всегда все переворачивают.

Она вытаращила на меня свои глазищи:

— Ты же знаешь, меня зовут Гульнара!

— Все равно, ты — Жанна Д’Арк! Есть такая французская партизанка. Историю читала?

Гульнара кивнула:

— Обязательно читала. У меня аттестат зрелости за десятилетку.

— Ясно! У меня тоже есть такая бумага, — сказал я, сбитый с толку ее наивностью. — Так вот, Жанна д'Арк, прими самый большой катта рахмат! Большое спасибо! — Я поднял свои кулаки. — Их ты можешь считать своими. Договорились? Если кто вздумает обидеть, ты только свистни. Договорились?

Гульнара смущенно улыбнулась, стрельнула в меня черными глазами и быстро-быстро побежала вприпрыжку на беговую дорожку. Я смотрел ей вслед. Отчаянная девчонка!

После тренировки, пыльные и усталые, мы спешили в душ. Там толкучка. Сколько ни старалась администрация стадиона, но навести порядок в душевой ей не удалось. Секции заканчивают тренировку почти одновременно, и никакой график не в силах удержать спортсменов, особенно в субботние вечера, когда все спешат.

Под каждым рожком мирно толкаются три-четыре спортсмена. Я огляделся, куда бы втиснуться.

— Руслан, топай сюда!

Это Мощенко. Я спешу к своему командиру.

— Двигайся.

— Имей совесть! Я о тебе беспокоюсь, как положено командиру заботиться о своих солдатах. А ты, Корж, готов и на голову сесть.

— Не шипи.

Петро толкает меня под бок:

— Разговорчики!

Мощенко — средневик. Бегун на средние дистанции. Он обладатель всех дипломов, призов и наград по кроссу, бегу не только в нашем гарнизоне, но и в области. Его объемистый чемодан полон трофеев. Когда Петро открывает чемодан, то кажется, попадаешь на выставку художественных изделий из фарфора, хрусталя, серебра и латуни. Кубки, шкатулки, вазы. Накануне состязаний к нам в казарму заглядывает старший лейтенант Никифоров и грубовато-добродушно обращается к сержанту:

— На рекорд дали вот столько, — и называет сумму. — Что купить? Кубок или вазу?

Это явное нарушение правил. Но все мы знаем, что победителем станет Мощенко. Его результаты выше первого разряда, и он вот-вот станет мастером спорта. Никифоров опасается, как бы Мощенко не согласился служить при окружном Доме офицеров. Туда всех лучших спортсменов забирают. Им создают благоприятные условия, и они защищают честь округа на различных состязаниях. Сержанта Мощенко уже переводили туда. Но он обратился с рапортом к самому командующему округом, и его вернули в нашу часть. Старший тренер по легкой атлетике засыпал Петра письмами, обещает золотые горы. Некоторые воины, завидуя спортивным успехам Мощенко, за глаза называют сержанта «дубом», который не видит своего «счастья».

Однако Мощенко хорошо знает, в чем его счастье. Он хочет посвятить себя воинской службе, службе в ракетных частях. В его чемодане рядом со спортивными наградами лежат книги по электронике, физике, ракетостроению, радиотехнике. А спортом он занимается для здоровья. «Ракетчик, — говорит сержант, — человек коммунистической эпохи. Он должен обладать обширными знаниями и быть отлично физически тренирован».

Мощенко и Зарыка всегда что-нибудь выдумывают, конструируют, изобретают. Даже здесь, на городском стадионе, они приложили руки. Например, выкрасили в черный цвет баки для душа. Черный цвет больше поглощает солнечных лучей и тем способствует нагреванию воды.

Я с удовольствием лезу под струю воды. Она даже горяча. Вода щекочет, вместе с пылью и потом смывает усталость, наполняет тело бодростью и радостью.

Мощенко трет мне спину и спрашивает:

— Корж, ребята треплются, что ты каракурта ухлопал.

— Врут. Это Гульнара, — отвечаю.

— Иди ты!

— Слово!

— А ты был рядом? — допытывается Петро.

— Ага, рядом… Не три на одном месте!

— Я тру везде. Спина уже красная. Так ты, значит, был свидетелем, вроде американского наблюдателя?

— Даже хуже. Ощущал животом.

— При чем тут живот?

— При том! Спасибо, Петро. Теперь давай я тебя.

Мы меняемся местами. Я становлюсь под упругие струйки воды, а Мощенко нагибается и держится руками за неструганые доски загородки.

— Осторожнее, я не боксерский мешок, — бормочет Мощенко и поворачивает голову: — Так ты ей помогал своим животом?

Видимо, от его любопытства не отвяжешься.

— Так точно, животом. Каракурт сидел у меня возле пупка.

— Так я тебе и поверил! Ври больше!

— Слово короля.

— Они все подонки и вруны.

Я опешил. Размахнувшись, хлопаю ладонью по его бедрам:

— Вот тебе, Фома неверный!

— Грубиян! — ворчит Петро. — Разве так обращаются с дамами?

— Молчи, осел!

Когда мы направились к воротам, сумерки уже завладели стадионом и голубой вечерний туман стелился над футбольным полем, по которому все еще сновали футболисты. Пахло пылью и жареным мясом. Петро потянул носом.

— Где-то рядом готовят плов.

— Может быть, шашлык, — предположил я.

Мы остановились в раздумье. Идти в часть ужинать — значит терять целый час. Да и нет гарантии в том, что кому-либо из начальства не взбредет идея нас задержать, оставить в казарме. Ведь согласно уставу исполняется последний приказ.

Петро порылся в карманах и вытащил аккуратно сложенный рубль. У меня имелось всего копеек тридцать. На двоих это мало. Даже очень мало. Но Петро бодрится:

— С таким состоянием стыдно зариться на казенный паек, — и командует — Левое плечо вперед! Выше голову! В парке нас ожидает запах шашлыка и танцы до упаду!

Едва мы свернули за угол, как были ошеломлены: у водопроводной колонки стояла Раиса и рядом с ней Зарыка. Евгений с достоинством пил из ведра, не обращая никакого внимания на капли, которые падали на его выдраенные до зеркального блеска кирзовые сапоги. Раиса не сводила с него глаз. На ней было длинное ситцевое платье и домашние шлепанцы, но и в этом наряде она казалась довольно-таки милой.

Петро толкнул меня. Я понял его. Зарыка нас опередил! Уже познакомился!

Мощенко ринулся в атаку:

— Девушка, не откажите в любезности выпить из вашего стаканчика, чем поят лошадей!

У Петра шутки немного плоские и затасканные. Но Раиса приняла их за чистейший юмор и мило улыбнулась:

— Мне совсем не жалко.

Она говорила чисто, без акцента. Для меня это была приятная новость. Думаю, что и для Мощенко тоже.

Зарыка взглянул на нас далеко не дружелюбным взглядом и нежно проговорил Раисе:

— Нет, нет, не давайте!

— Почему? — удивилась Раиса. — Воды не жалко.

— Пожалейте их! Они со стадиона. А после тренировки пить воду нельзя. Ни в коем случае! Неужели вы хотите, чтобы у них испортилось сердце?

— Ой! Я не знала…

Петро не ожидал такой контратаки. Он был сражен и не находил слов для ответа.

— Топайте, мальчики, в парк. — Зарыка полностью овладел инициативой. — Пока доберетесь, ваши сердца поостынут, организм успокоится. И тогда выпейте на здоровье газированной воды. Вот вам гривенник.

Посрамленные, мы ретировались.

Гривенника, конечно, не взяли. У Мощенко пропала охота идти на танцы.

Я уже заметил, что сумерки — самая оживленная часть суток. Город стряхивает дремоту дневного зноя, сонливость духоты. Люди расправляют плечи, дышат полной грудью, как утром после сна. Улицы наполняются щебетанием детворы, смехом молодежи, говором пожилых и степенных узбеков. Людской поток течет в одном направлении, к парку. Там, под сенью тополей и чинар, каждый найдет себе уютный уголок. В просторных чайханах, на дощатых помостах, устланных толстыми кошмами и коврами, в субботний вечер трудно отыскать свободное место. Тут же, рядом с чайханой, на железных жаровнях дымятся шашлыки, роняя янтарные капли жира в красные угли. В летнем ресторане заняты все столики. Нетерпеливые осаждают киоски, торгующие пивом в розлив. Вытягивается очередь у кассы летнего кино. Парни и девушки спешат в глубь парка, туда, откуда доносятся звуки духового оркестра. Там сердце парка — танцплощадка.

Мы движемся к сердцу парка по боковым аллеям. Тут меньше света и реже старшие по чину. А старшими для нас являются все, у кого имеется хоть маленький просвет на погоне. Мы обязаны первыми отдавать им честь. Любой из них может нас остановить и на виду у публики сделать внушение. Не знаю, как кому, нам это не особенно нравится. И мы предпочитаем боковые аллеи.

— Надо подзаправиться, — предлагает Мощенко и с важностью министра финансов распределяет наш бюджет.

Я отправляюсь заказывать три палочки шашлыка, а Петро пристраивается в хвост очереди за пивом.

На груди шашлычника из-под фартука поблескивает значок ГТО первой ступени. Левой рукой он беспрерывно помахивает куском фанеры, раздувая угли, а правой проворно переворачивает длинные алюминиевые шампуры с подрумяненной бараниной. Взглянув на меня, шашлычник широко улыбнулся, словно мы с ним старые знакомые.

— Подходи, народ, свой огород! Жареный барашка много сил дает! — выкрикивает он и, взглянув на мой чек, кладет шесть палочек.

Я смотрю на шашлык, с которого на тарелку капают янтарные капли жира, и показываю три пальца. Жестом прошу убрать лишнее, ибо, мол, бюджет не позволяет. Шашлычник подмигивает и улыбается:

— Это тебе моя подарка! Все бери! — Он кладет рядом с шашлыком ворох тонко нашинкованного лука, посыпает красным перцем, поливает виноградным уксусом. — Все бери! Тебе моя подарка! Ты крепко давал Колька Мурков! Очень молодец!

Я дружески улыбнулся шашлычнику. Победа над Николаем Мурко досталась мне трудно. Естественно, мне приятно встретить искреннего болельщика.

Я взял шашлык. Отказ от хлеба и пищи, по местным обычаям, считается оскорблением. Мне рассказывали, что, когда в дом узбека входит человек, которого не уважают, перед ним ставят пустой поднос.

— Тебе везет! — сказал Мощенко и, взяв кружку, лихо сдул пену. — Жаль, что пивной туз не болельщик. А то бы мы устроили пир на весь мир.

Он протянул мне половину кружки. Я отказался.

— Пить не буду.

— Чудишь?

— Нет. Ты же знаешь, пиво держится в организме сорок восемь часов. А мне завтра тренироваться.

— До соревнований еще далеко. Целых десять дней!

— Я хочу прилично выступить.

— Ладно, пусть мне будет хуже. — Мощенко допил пиво и взял палочку шашлыка. — Еда богов!

— Они, если верить старухам, питаются нектаром.

— Ты библию почитай. Жрут мясо, за обе щеки заталкивают.

— А ты читал?

— Читал.

— Библию?

— Библию. Ну, что ты так уставился?

— Не верю.

— Ну и не верь. Это замечательная книга.

— Замечательная? Ты, случайно, не из верующих?

— Тебе тоже советую прочесть.

— Спасибо.

— А ты не ершись. Книга дельная. Написал ее один француз, по фамилии Таксиль.

Я усмехнулся:

— Сказал! Библия — основная священная книга христиан и евреев. Автор ее неизвестен.

— А эту написал Таксиль.

— Выходит, есть две библии?

— Не знаю, сколько их есть, только ту, что я читал, написал Таксиль. Он написал библию о библии. И назвал свою книгу «Забавная библия».

— Мне все равно, забавная она или не забавная. Я не верю ни в какую.

— Я тоже не верю. А «Забавную библию» прочел с удовольствием. Этот француз почти сто лет назад, выходит, до Октябрьской революции, положил на лопатки папу римского.

Я посмотрел на Мощенко. Что-то не все было ладно в его рассказе: библия о библии и разложил папу римского.

— Валяй, рассказывай.

Мощенко не обиделся. Он даже не заметил моего тона.

— Отчаянная голова был этот Таксиль! Представь себе, он с детства воспитывался у иезуитов. А ты знаешь, что такое иезуиты?

— Знаю, главный орден мракобесов.

— Верно. Таксиль раскусил иезуитов и, когда ему было двадцать пять лет, написал свою первую антирелигиозную книгу «Долой скуфью». Потом стал писать одну за другой. Каждая новая книга приводила в ярость святых отцов, даже папу римского. Ведь Таксиль изучил религиозное учение от корки до корки и разоблачал церковников со знанием дела. Шум был большой.

— Молодчина! — не удержался я.

— А ты послушай, что дальше было. Этот француз- богоотступник, проклятый католиками, преданный анафеме, в один прекрасный день пришел в церковь и упал на колени перед попом. «Простите меня, грешного, черт попутал, — говорит, — примите опять в лоно христианской религии!» Священник оторопел. А Таксиль слезно молил простить его грехи и публично каялся, что по наущению дьявола он выступил против бога. Представляешь, как обрадовались церковники. Они предложили ему, дабы очиститься от грехов, писать в защиту религии, разоблачать всех вольнодумцев.

— И он это сделал?

— Сделал. Он стал ревностно пропагандировать религию, писать о том, что ему удалось вырваться из когтей дьявола, который подбивает людей восставать против бога. Таксиль так душевно описывал козни дьявола, так яростно бичевал атеистов, что ему поверили. Его стали возносить. Сам папа римский пригласил его в свой ватиканский дворец. Он допустил Таксиля поцеловать святую туфлю и благословил его на борьбу с еретиками.

— А дальше?

— А дальше начинается самое интересное. Девятнадцатого апреля тысяча восемьсот девяносто седьмого года Таксиль выступил в Париже на большом собрании и подробно рассказал, как он в течение двенадцати лет морочил голову служителям церкви, как те верили его выдумкам про дьявола. Это был мировой скандал! Папа римский пришел в бешенство. Он был опозорен перед всем христианским миром. Таксиль своим поступком доказал, что папа римский не является представителем всемогущего бога, потому что никакого бога нет, доказал, что папа не святой, ибо его провел обыкновенный человек и он поверил сказкам, ему не помогло божественное наитие.

— Силен француз!

— А потом Таксиль написал свою библию о библии. В этой книге он подробно разобрал каждую главу главного религиозного учения и на конкретных примерах доказал все неточности, раскрыл бессмыслицу основных положений, высмеял убожество священного писания. Он назвал свою книгу «Забавная библия».

Рассказ сержанта меня заинтересовал. Такую библию я с удовольствием прочел бы.

— У тебя есть эта библия?

— Есть, дома.

— Напиши, пусть вышлют.

— Уже написал.

— Тогда я первый читать буду. Ладно?

— Ладно. Такую книгу полезно всем почитать.

Мы двинулись на танцплощадку. Оттуда уже давно неслись звуки духового оркестра. За вершинами деревьев вставала луна, большая и оранжевая, как желтый баскетбольный мяч.

Когда мы пришли, танцы были в разгаре. Мощенко, не теряя времени, пригласил девушку и утонул в двигающемся людском потоке. Я по привычке остался на месте, у решетчатой ограды, занялся наблюдением.

Объявили дамский вальс. Ко мне неожиданно подбежала Гульнара:

— Руслан, танцую с тобой!

Гульнара вальсировала прекрасно. Она была легка, как мотылек, и послушна, как партнерша, с которой уже станцевался.

Гульнара понимала, чувствовала каждое движение, каждое па, и танцевать с ней было приятно.

Музыка оборвалась неожиданно быстро. Вальс кончился.

— Куда тебя отвести? — спросил я.

— Куда хочешь.

Мы вернулись на прежнее место. Мощенко не отходил от девушки, с которой танцевал. Заиграли танго.

— Идем?

Гульнара улыбнулась радостно, кивнула.

Потом танцевали фокстрот, липси. В антракте к нам подошел Мощенко:

— Руслан, наше время кончается.

— Знаю.

Гульнара взяла нас под руки и повела с танцплощадки.

— Джигиты, я тоже ухожу.

Петро посмотрел на меня:

— Проводим?

— Обязательно!

Гульнара не возражала.

Путь к ее дому показался нам не очень далеким. Она жила в той. части города, которую считают старым городом. Кривые узкие улицы, дома без окон, высокие стены глиняных заборов, из-за которых выглядывают ветки фруктовых деревьев.

У моста через речку, которая петляла по старому городу, мы остановились.

— Дальше я пойду одна, — сказала Гульнара. — Спасибо, джигиты.

Она пожала руку Петру и потом двумя руками сжала мою.

— Спасибо, Руслан!

— Счастливо, Гульнара!

Мы подождали, пока она дойдет до своей калитки, потом повернули к военному городку.

В тот же день мы учинили Зарыке допрос. По всей форме. После отбоя подняли его с постели и привели в спортзал.

Евгений, конечно, догадывался о наших намерениях, шел и улыбался с видом победителя. Он ничего не скрывал, не отпирался, сознался во всем. Он рассказал все по порядку: как несколько дней, во время увольнения, подкарауливал Раису, как «случайно» встречался с ней у водопроводной колонки, как она пугливо сторонилась солдата, не давала ведра, чтобы напиться, а потом, уже на пятом «случайном» свидании, они заговорили. Теперь они часто встречаются у водопроводной колонки. На большее она не решается.

Что узнал Евгений? Очень много. Раису привезли сюда из Казани, где она, сирота, жила у родственников, окончила шесть классов, потом была за домработницу в большой семье, и год назад ее выдали замуж за шофера Галиева. У Галиева есть первая жена, она живет в отдельной комнате и является полновластной хозяйкой в доме. Старый шофер у нее под каблуком. Это она, старая, женила Галиева на молодой, чтобы в доме была бесплатная работница. Старая все дни проводит в гостях, а она, Раиса, не покладая рук трудится по хозяйству. Сейчас Галиев с женой уехали отдыхать к родственникам, и Раиса имеет немного свободного времени. Но никуда не выходит, о кино и парке даже не думает.

— Я считаю, что мы должны ей помочь, — сказал в заключение Зарыка.

— А я боюсь, что за такое ухаживание нам придется помогать тебе, — сказал Мощенко.

— Мне?

— Ну да, не Коржу. Помогать в смысле вкручивать мозги, ставить их на место.

— Может быть, ты поставишь вопрос на бюро?

— Хватай выше. На общем комсомольском. Если ты не станешь разумным.

— Разумным?

— Да, разумным. Разум, Евгений, помогает человеку объективно смотреть на окружающий мир.

— А не кажется ли тебе, что разум дан человеку для того, чтобы он лишний раз понял — жить одними расчетами, холодной рассудительностью невозможно! Человек не робот!

— Но чувства без разума слепы, — вставил я. — Это же банальная истина.

— Каждый человек прежде всего живет чувствами, — отбивался Зарыка. — Конечно, их надо подчинять разуму, однако чувства пока диктуют нам…

— Слушай, Евгений, зачем связываться с замужней?

Зарыка опять пытался спрятаться за мысли, вычитанные в модных произведениях.

— Любовь не знает прошлого. У нее только настоящее и будущее.

Мы с Петром улыбнулись. Потом сержант взял Евгения за пояс:

— Заруби себе на носу: никогда не протягивай лапы к чужим дамам. У тебя слишком хлипкое телосложение.

— Бросьте, ребята. Я же серьезно. Ей надо помочь вырваться в настоящую жизнь. Она как в клетке.

— Мы на службе, — ответил Мощенко. — У нас другие задачи.

— Не прячься за устав. В моральном кодексе что записано? Человек человеку — друг, товарищ. А она что, не человек?

— Она — чужая жена, — сказал я. — А чужая семья как чужое государство, вмешиваться во внутренние дела весьма опасно.

— Неправда! Она комсомолка.

— Комсомолка? — одновременно воскликнули мы.

— Комсомолка. И до сих пор аккуратно платит членские взносы. Она посылает их в Казань, на фабрику, где состоит на учете.

Последний довод оказался сильным козырем, нам нечем было крыть. Мы вернулись в казарму. Вопрос остался открытым.

Перед дверью в казарму Петро сказал:

— Жень, будь осторожней. Ты сам знаешь, чем все может кончиться.

— Спасибо, ребята.

В казарме стояла тишина, если не считать отдельных похрапываний и дружного посапывания. Дневальный, зевая, ходил вдоль коек.

Спать не хотелось. Я нагнулся вниз, к Зарыке.

— Жень!

— Ну?

— А тебе она нравится?

— Угу.

— Очень?

— Отстань.

— А ты бы на ней женился?

Он не ответил. Я повторил свой вопрос. Евгений приподнялся ко мне:

— На такие вопросы, друг, отвечают прежде всего девушкам. А ей бы я ответил положительно. Вот так, Корж.

Я натянул одеяло. Отношения между мужчиной и женщиной овеяны тайной. Наука бессильна раскрыть причины, связывающие родственные души. Древняя пословица гласит, что люди — это половинки яблок и человек всегда стремится соединиться со своей второй половинкой. Неужели ленинградец Евгений и татарка Раиса две половинки одного яблока?

В раскрытое окно вливалась струя прохладного воздуха. Луна бродила где-то над казармой, но ее мягкий серебристый свет заливал площадку, утрамбованную нашими сапогами, освещал тополя, угол спортивного зала, окна которого тускло поблескивали, и крыши ближайших строений.

Я смотрел в окно и думал о Зарыке и Раисе. В ней, честно говоря, я ничего особенного не находил. Девушка, вернее, молодая женщина как женщина. Есть лучше. Даже странно, что Зарыка остановился именно на ней.

Я думал о Раисе, а перед моими глазами вставали поочередно сначала Тина, а потом Гульнара. У них что- то было общее. Что именно, я не мог точно определить, но это что-то было несомненно.

Образ Тины начал расплываться. А первые месяцы службы я всякий раз, перед тем как уснуть, мысленно беседовал с ней. Я заставлял себя не вспоминать о ней, но сердце отказывалось выполнить приказ разума. Эта слабость раздражала меня. Я считал себя безвольным, никудышным человеком. И от этого еще больше страдал. И тосковал. Мне хотелось хоть на денек вернуться в Москву, встретиться с ней или хотя бы издали посмотреть на Тину. А побывать в Москве можно было только одним путем: стать примерным солдатом, заслужить поощрение отпуском домой. И я старался. Но старались и другие. Каждый из нас был неплохим солдатом, однако настоящего коллектива еще не было.

Так продолжалось до тех пор, пока не пришел в наш расчет Мощенко. Он никогда ничего не делал только для себя. Потом было комсомольское собрание. Командир нас не журил, но нам стыдно было смотреть друг другу в глаза. Какие же мы воины!

Дружба рождалась в солдатском ежедневном труде, во взаимопомощи и товарищеском контроле. Принцип — один за всех и все за одного — стал нашим железным законом. А моральный кодекс строителя коммунизма — вторым уставом. Так рождался наш коллектив. Мы боролись со всякой мелочью, добиваясь доверия и справедливости.

Время мчалось быстро. Казалось, что земной шар вертится с удвоенной скоростью. Работы было много, забот по горло, и, честно говоря, на тоску не находилось лишней минуты. О Тине я думал все меньше и реже.

И сейчас я рад, что могу говорить о ней спокойно. Я втянулся в размеренный ритм солдатской жизни. Она понравилась мне, я даже полюбил ее. За строгостью и придирчивостью командиров я увидел любовь к армии, я понял ее романтику, осознал важность своего положения. Быть воином ракетных частей — это почетно. Но этот почет налагает и особые обязанности. А они заключаются в том, чтобы всегда находиться в состоянии внутренней боевой готовности.

В современном бою успех дела решают секунды. Надо уметь и быть готовым в любое время дня и ночи выполнить любую боевую задачу. И теперь я думаю не столько об отпуске, сколько о том, что в наш расчет попал новенький, человек разболтанный и недисциплинированный. Как бы из-за его «деятельности» наш передовой дивизион не утратил своих позиций. Ведь мы связаны между собой, как звенья одной цепи. Стоит одному из нас допустить небрежность, ошибиться, как эта оплошность дорого обойдется всему дивизиону. А терять первенство нам не хочется. Неужели действительно мы сохраняем первенство только до зачетных стрельб?

В голову лезут всякие планы. А что, если Нагорного в день стрельб отослать в амбулаторию? От болезней ведь никто не застрахован. А без него мы выполним стрельбы на «отлично».

Сделать так, конечно, можно. Но кто на это пойдет? Капитан Юферов? Никогда. Мощенко? Ему даже не заикайся. Да и другие товарищи не поддержат, ибо это пахнет обманом. А кого обманываем? Самих себя. Случись бой, в первой же перестрелке за ошибки в стрельбе придется расплачиваться жизнями. Нет, такой план неприемлем. Надо действовать прямо и честно. Главное не оценки, а знания и навыки.

Тетушка Зумрат считала Гульнару взрослой девушкой и верила, что она никаких глупостей не натворит. Но когда утром соседка Ойхон, старая сплетница, сказала о том, что видела, как ночью Гульнару провожали два русских солдата, тетушка Зумрат задумалась. Не совершает ли она греха, давая столько свободы своенравной девчонке?

Гульнару она любила как родную дочь. Если соседи говорят худое о твоем ребенке, надо подумать, какую оплошность допустила в воспитании — так говорит мудрая народная пословица. Тетушке Зумрат не хотелось причинять неприятности Гульнаре, и в то же время долг обязывал. Она застегнула на все пуговицы халат и покрыла голову платком. Так будет выглядеть строже. И заглянула в комнату девушки.

— Гульнара-хон!

Гульнара укладывала вещи в походный рюкзак. Через час она уезжает с экспедицией в пустыню. Пришел сезон ловли змей: яд у них созрел.

— Что, тетушка?

— Хочу с тобой поговорить.

— Слушаю, тетушка.

Тетушка Зумрат вошла в комнату и встала у окна, поджав губы.

— Брось возиться с хурджумом.

— Это не хурджум, а рюкзак.

— Все равно, брось! Что за молодежь пошла! Надо почтительной быть, когда с тобой старшие разговаривают.

Гульнара, упираясь коленом в рюкзак, затянула ремень потуже и ловко защелкнула пряжку.

— Уф! Готово. — Выпрямилась, откинула прядь волос с лица. — Слушаю вас.

— Где вчера вечером была?

— Сами знаете где. В парке, на танцах.

— А кто провожал?

— Два товарища.

— Говори правду!

Гульнара недовольно повела плечом.

— Не пойму, почему вы сердитесь. Я же, честное слово, говорю вам правду.

— Кто провожал? — Тетушка вошла в раж.

— Два товарища. Я вам уже сказала.

— Нет, не все сказала. Эти товарищи — русские солдаты?

— Да, русские солдаты. Руслан и Петя. О Руслане я вам рассказывала. Помните, это тот, который Мурко победил?

— Ничего не помню! И знать не хочу никаких русских солдат!

Гульнара тряхнула кудрями:

— Я не маленькая. Сама знаю, с кем мне бывать.

— Ой-йе! Она не маленькая! Не мешайте ей! А краснеть кому приходится? Мне! В глаза соседям стыдно смотреть! С русскими солдатами ночью гуляет!

Это было слишком. Но Гульнара сдержала себя. Она нагнулась и стала быстро собирать разбросанные вещи, складывать их в чемодан. А тетушка Зумрат восприняла ее молчание как отступление и перешла в атаку.

— Чтобы никогда больше следов их здесь не было! Слышишь? Кувшин разбивается только один раз. И девичья честь тоже!

Гульнара с шумом захлопнула чемодан, легко подняла рюкзак и просунула руки в лямки.

— О чести моей не беспокойтесь. У меня своя голова на плечах. Черное к белому сразу не пристает.

Тетушка всплеснула руками.

— Ой-йе! Яйца стали учить курицу! Да если ты у котла потерлась, черная сажа всем видна! Слышит аллах мои справедливые слова!

Гульнара пошла к двери.

— До свидания, тетушка. Хаер, Зумра-опа! Я не сержусь на вас, только вы зря меня так провожаете.

— Не хочешь правду слушать? Но правда всем видна, ее подолом не закроешь. Думала я на старости лет спокойно пожить, тебя замуж выдать. Но какой джигит возьмет тебя! Вся округа знает, что ты с русскими солдатами ночью гуляла! Ой-йе! Ай-яй-яй! Ой-йе!

Гульнара видела, что спорить бесполезно. Она поправила рюкзак, взяла чемодан и, вздохнув, шагнула через порог.

— До свидания! Хаер!

Тетушка Зумрат долго бранилась вслед. Спокойствие Гульнары вывело ее из себя. Ни стыда, ни совести! Тетушка Зумрат в сердцах пнула гоночный велосипед. Нечистая машина. Ой-йе! Надо выдать Гульнару замуж. Лихой джигит и степного скакуна заставляет быть послушным и покорным. Ой-йе! Надо ее выдать замуж, пока не поздно, пока еще есть женихи! Надо посоветоваться с муллой Данияром. Да поможет аллах угомонить строптивую!

К соревнованиям на первенство округа я готовился долго и основательно. Участие в областном первенстве было первым этапом, пробой сил.

Я помнил советы Виктора Ивановича, моего московского тренера, знал из специальной литературы, что, чем разностороннее и глубже подготовка, тем высших достижений может добиться спортсмен. Замыкаться же в одном кругу близких по исполнению тренировочных занятий — это сознательно сузить диапазон своих возможностей.

Тренер учил меня использовать все: работу, прогулки, отдых. «Любое движение, — поучал он, — это тренировка!» Но, попав в армию, я на первых порах, откровенно говоря, растерялся. Мне казалось, что солдатская служба будет отрицательно влиять на подготовку боксера к соревнованиям. У службы свои законы. Там не до бокса. На тренировки времени отводится мало, условия занятий далеко не идеальные, да и солдат приходит в спортзал зачастую уже уставшим и измотанным. Разве тут до совершенствования мастерства?..

Но так только казалось, пока не вошел в сложную солдатскую жизнь, пока не понял, не осмыслил ее напряженный ритм. И тогда я многое открыл для себя. Служба в армии может способствовать повышению спортивного мастерства. В самом прямом смысле. Строгий режим жизни и питания (а этого, кстати, не всегда добиваются тренеры даже в идеальных гражданских условиях) боевая подготовка, индивидуальные занятия, марши и полевые учения.

Как, например, боевая подготовка может влиять на повышение спортивного мастерства? Самым прямым образом. В основе действий воина лежат отработанные навыки, умение владеть оружием и выполнять поставленную командиром задачу. Воин должен действовать быстро, точно и решительно. А в бою на ринге? То же самое. Боксер должен действовать быстро, точно и решительно.

Нас, участников тренировочного сбора, поместили в гостинице Дома офицеров. Старший лейтенант Никифоров с утра до позднего вечера был с нами. Он следил за каждым шагом, контролировал физическую нагрузку, как заботливая нянька, опекал каждого из нас. Мы, конечно, его понимали. Участие в окружных соревнованиях является для него своеобразным отчетом о работе.

И когда рано утром под окном нашего номера раздался звук автомобильного гудка и я поспешно начал одеваться в солдатскую форму, Никифоров попытался меня задержать:

— Может быть, останешься?

Я отрицательно покачал головой:

— Я обещал товарищам.

— Ты же на сборах, освобожден от службы.

— Вы сами давали согласие, что отпустите на стрельбы.

— Я не только о тебе беспокоюсь. Ты будешь представлять нашу часть на окружных соревнованиях, защищать честь ракетчиков.

— Зачетные стрельбы — это тоже соревнования.

— Что ж, езжай. Я от своих слов не отказываюсь, но, пожалуйста, не забудь: тренировка в восемнадцать ноль-ноль.

— Постараюсь, товарищ старший лейтенант!

На улице было по-утреннему свежо. У бронетранспортера толпились ребятишки. Ко мне потянулось несколько солдатских рук:

— Руслан, давай!

Я влез через борт и уселся на свое место. Старшина Танукович протянул мне мой автомат. Бронетранспортер, оставляя за собой облако пыли, устремился по улице. Солнце всходило за нашими спинами, и его теплые лучи освещали дорогу, одевали розовой позолотой глиняные дома, делали яркой зелень деревьев и рассеивали голубоватую дымку тумана, который лежал над квадратными полями хлопковых плантаций.

Зарыка спросил:

— Это правда, Корж, что говорят о каракурте?

— Правда.

— Это был настоящий каракурт?

— Настоящий.

Пушнадян вставил:

— Старшина рассказывает, что видел, как каракурт свалил целого верблюда.

Зарыка обратился к старшине, который сидел впереди.

— Братусь, неужели медики ничего не придумали, чтобы обезвредить яд?

Старшина пожал плечами:

— Не… Кое-что придумали. Есть какие-то уколы. Чашечкин тихо спросил:

— А как же быть, если вдруг укусит?

— Главное, не теряйся! — коротко ответил старшина.

Зачетные стрельбы из личного оружия проходили на степном полигоне. Стреляли из автоматов по грудным мишеням.

День был знойный и душный. Сухой раскаленный воздух пустыни обдавал жаром лица, и казалось, что где-то за барханами пылает огромная печь. Травы высохли и побурели. От недавнего цветущего ковра не осталось и следа, словно никаких цветов тут и не было. Только рыжие комочки да жухлые, сухие стебельки уныло торчали вокруг.

Пять часов длилась напряженная борьба. Стреляли одиночными и короткими очередями по застывшим и движущимся мишеням. Стреляли из всех трех положений: стоя, с колена и лежа. Солдаты не замечали ни солнца, ни зноя. Пот катился градом, застилая глаза и мешая целиться. А они думали только об одном: поразить мишени!

Вот отгремел последний выстрел, воцарилась мертвая тишина.

Итоги превзошли самые смелые предположения. Когда сообщили результаты, солдаты не поверили своим ушам: все выполнили на «отлично», а Нагорный — «удовлетворительно». Все мишени были поражены!

Капитан Юферов, не скрывая удовольствия, поблагодарил нас за службу.

На уставших, запыленных лицах солдат вспыхнули улыбки. Чувство исполненного долга рождало новую энергию, придавало силы. Вверх полетели панамы и пилотки.

— Ура!

Старшина Танукович развел мехи баяна. Солдаты сорвались с мест. Выжженная солнцем равнина дрогнула под ударами каблуков кирзовых сапог. Каждый плясал как умел, стараясь лихим пристуком выразить радость, которая переполняла душу.

— Давай!

— Жми!

Мощенко, подбоченясь, лихо отплясывал украинский гопак. Рядом с ним шариком метался Чашечкин. А ефрейтор Пушнадян, зажав во рту сухую ветку, плясал лезгинку. Большинство плясало русскую. С гиканьем, присвистом, выделывая длинными ногами залихватские колена, носился Зарыка.

Рядовой Нагорный тоже поддался общему веселью. Сначала робко, а потом, разойдясь, начал отплясывать «цыганочку».

Плясали долго и дружно. Буйная сила, дремавшая под спудом условностей и правил, бурно вырвалась наружу.

Победа есть победа!

Постепенно страсти утихли. Танцующих становилось меньше. Образовался круг. Уставшие и счастливые солдаты дружным рукоплесканием подбадривали танцоров.

Самым выносливым оказался Зарыка. Он плясал с припевочками:

Он прошелся, выбивая дробь каблуками, вдоль круга, потом завертелся вьюном и пустился вприсядку.

Зарыке дружно аплодировали.

— Молодец, Евгений!

В круг шагнул Нагорный. Он панибратски хлопнул Зарыку по плечу:

— Порядок! В общем, ничего сбацал, энергии, чувства много, только техники маловато.

Зарыка, тяжело дыша, усмехнулся:

— Не учи ученого.

— Старик, я дело говорю.

— Зачем говорить? Лучше покажи, если умеешь.

Их обступили солдаты. Некоторые не скрывали своей неприязни к Нагорному. Пушнадян развел руками:

— Шире круг! Танцует Нагорный! — И повернулся к Сергею: — Какой танец?

— Вальс!

Солдаты притихли. Что ж, посмотрим! Нагорный взглянул на старшину:

— Вальс-чечетку.

— С выходом?

— С выходом.

Танукович пробежал пальцами по ладам, как бы пробуя инструмент, и широко развел мехи баяна. Откуда-то издали поплыли ритмичные звуки вальса. Нагорный, склонив голову набок, несколько секунд вслушивался, потом, заложив руки за спину, медленно прошелся по кругу, как бы подлаживаясь к ритму вальса. Сначала шаркнул одной ногой, потом другой, притопнул и как бы небрежно начал пристукивать подметками по сухой, потрескавшейся земле.

Его движения были неразрывно связаны с музыкой. Казалось, он не танцевал, а движениями выражал смысл вальса, пересказывал его содержание. Недоумение, которое было написано на лицах солдат, вызванное дерзостью Нагорного, сменилось удивлением и перешло в открытый восторг.

— Вот это дает!

— Шпарь, Серега!

Когда он кончил, а кончил Сергей красиво, эффектно, наступила тишина. Потом раздались дружные аплодисменты.

— Молодчина!

— Артист!

— Переплясал Зарыку!

Нагорный, счастливый, расправлял панаму:

— Я что. У нас в ансамбле похлеще пляшут.

Пушнадян пожал руку Сергею:

— Победил Евгения, молодец! Очень красиво победил. Теперь по огневой обгони его, настоящий ракетчик будешь!

Нагорный отдернул руку:

— Что? Что сказал?

— По огневой подготовке, говорю.

Они уставились друг на друга. Танукович сдвинул мехи баяна, и тот вздохнул басами.

— Второй номер программы…

Зарыка жестом остановил его:

— Дело серьезное.

Нагорный расправил панаму и, надев ее на голову, сказал:

— Товарищ ефрейтор, упражнения по огневой, как вы знаете, я выполнил!

— На «посредственно» с минусом? Да? — наступал Пушнадян.

— Из пяти возможных одна пробоина, — едко вставил Чашечкин.

— Все ж таки попал! — сказал Нагорный. — С меня и этого достаточно.

— Так попадать стыдно очень! В бою так попадать, товарища подведешь. Обязательно подведешь!

— Ну, это мы еще посмотрим, кто в бою подведет! Да я за друга головы не пожалею!

— Конечно, не пожалеешь! Моей не пожалеешь!

— Почему твоей?

— Потому что из-за тебя меня убьют.

— Из-за меня?

— Конечно! Видишь далеко бархан большой? — Пушнадян показал рукой. — Видишь?

Нагорный пожал плечами.

— Ну вижу.

— Представь, идет настоящий бой. Мы отсюда идем в атаку, а оттуда ка-ак полоснет пулемет. Пули тюк-тюк вокруг. Мы сразу залегли. Ни назад, ни вперед. Капитал мне приказ дает: «Ефрейтор Пушнадян, уничтожай пулемет!» Я отвечаю: «Есть, товарищ капитан, уничтожить пулемет!» — и беру связки гранат. А тебе говорит капитан: «Рядовой Нагорный, приказываю прикрывать огнем Пушнадяна!» Это он тебе приказал.

Зарыка подмигнул Нагорному:

— Ясненькая задачка.

— Смотря для кого, — добавил Чашечкин.

— Тише! — сказал Мощенко. — Интересно рассказывает.

Пушнадян сделал паузу. Обвел глазами слушателей и продолжал:

— Одну связку гранат взял за пояс, другую в руки и пополз. А он, Нагорный, меня прикрывает. Я ползу осторожно, животом землю глажу, маскируюсь за складками местности. Ползу и радуюсь: уже немного осталось. «Ну, — думаю, — сделаю я тебе, фашист, кавказский чахохбили!» Но только я так подумал, как вдруг — тюк- тюк… Над самой головой.

— Обнаружили?

— Тише!

Пушнадян вздохнул:

— Заметил меня. У фашиста тоже глаза есть, его тоже учили обнаруживать цели. Конечно! «Вай-вай, — думаю, — что делать?» Тут воронка от снаряда. Я спрятался и прошу. Мысленно прошу: «Выручай, друг Нагорный! Пожалуйста, выручай! Сними автоматчика первой пулей, а то крышка будет…»

— А он? — спросил Чашечкин.

— Нагорный? Как сегодня на стрельбище. Прицелился — бац! — и мимо…

— Промазал?

— Конечно, промазал. И в такой момент! Вай-вай! Или он торопился, или другая причина была, как сегодня, но промазал. Это факт.

— А враг?

— А фашист оказался опытный. Все упражнения на «отлично» выполнял. Дал он короткую очередь и — готово…

— Убил? — выдохнул Чашечкин.

— Конечно!

Нагорный вскипел:

— Не могло этого быть! Не могло! Я бы этого гада…

Пушнадян покачал головой:

— После моей смерти? Мне потом все равно… Мне потом наплевать. Самый лучший шашлык давай — кушать не буду!

Наступила пауза. Солдаты смотрели на Сергея. Капитан Юферов — он тоже слушал рассказ Пушнадяна — подошел к ефрейтору.

— Верно, товарищ Пушнадян, верно. Враг коварен и опытен. Он каждый наш промах стремится использовать. А из-за такой посредственной стрельбы вытекают последствия довольно неприятные: ефрейтор погиб — раз, пулеметная точка не уничтожена — два, мы задачу не выполнили — три. Есть над чем подумать!

Экспедиция по ловле змей обосновалась в урочище Иски-юр. Урочище — высохшее русло реки. Река давно пропала; как говорят местные жители, ушла от людей. От нее осталось широкое русло, дно которого покрыто галькой и валунами, да обрывистые берега, кое-где поросшие колючим кустарником. А вокруг, насколько хватит глаз, простираются пески Кызылкумов. До ближайшего селения — кишлака Дарвоза можно дойти пешком, а до железнодорожной станции надо ехать часа полтора на мотоцикле.

У обрывистого берега разбили две палатки. В одной жили мужчины: начальник экспедиции научный сотрудник Юрий Трифонович Константинов и охотники-змееловы Ак-Султан и Мавлянберды. В другой палатке разместились женщины: жена Константинова Катенька и лаборантка Гульнара. В их палатке хранились и продукты. Проводник Бадарбай-бобо спал под открытым небом, разостлав кошму прямо на земле. Автомобиль с рацией находился в кишлаке. Шофер Петрович, он непосредственного участия в ловле змей не принимал, с разрешения Константинова остался в кишлаке и помогал колхозным механизаторам ремонтировать трактор.

Сезон был в разгаре, и охота шла удачно. Ловили в основном гюрз. У этой змеи яда много, в один укус она может выпустить от тридцати до пятидесяти граммов. Яд гюрзы ценен, из него приготовляют очень эффективные лекарства.

В охоте принимали участие все члены экспедиции, в том числе и жена Константинова Катенька, полная загорелая женщина, очень энергичная, решительная. Никакие уговоры мужа не могли остановить ее. Она поспевала всюду и никогда не жаловалась на трудности кочевой жизни. Вернувшись из операции, Катенька начинала хлопотать у костра, приготовляя пищу. Гульнара ей помогала.

В обязанности Катеньки входило оказывать в случае необходимости медицинскую помощь пострадавшему. Она постоянно носила с собой походную аптечку. Однако пассивная роль наблюдательницы ее не устраивала. Катенька помогала как могла всей экспедиции в трудной и опасной работе.

Юрий Трифонович, начальник экспедиции, каждое утро увещевал жену остаться в лагере. Та была непреклонна:

— Без меня никуда не пойдешь!

— Я прошу тебя, Катенька.

— Без меня — никуда!

Константинов махал рукой и поднимал с земли тяжелый рюкзак.

Катенька была душой экспедиции. Ее все любили, Гульнара не чаяла в ней души. Она видела в Катеньке свой идеал.

Гульнаре тоже хотелось стать верной подругой и спутницей своего будущего мужа во всех опасных делах. Гульнара перенимала у Катеньки ее манеру держаться, вести себя в обществе просто, непринужденно. Училась у нее многому. Катенька ей не раз говорила:

— Женщина всегда остается женщиной, где бы она ни была. Поэтому наша первая заповедь — следить за собой.

Гульнара называла ее почтительно Катя-хон. А чернобородый охотник Ак-Султан и дядя Гульнары высокий Мавлянберды именовали жену начальника Катта-хон. Катта-хон в переводе на русский язык обозначает «крупная женщина», «большая женщина».

Каждое утро они отправлялись на охоту. Гульнара шла впереди маленького отряда, исполняя роль разведчика. У нее были зоркие глаза и чутье настоящего охотника. Юрий Трифонович высоко ценил умение Гульнары находить гадюк и распознавать места их лёжек.

Гульнаре нравилась походная жизнь, полная опасностей и приключений. Пустыня для нее была вторым домом. Дядя Мавлянберды каждое лето, едва в школе начинались каникулы, брал ее с собой в Кызылкумы. Опытный охотник и следопыт, Мавлянберды являлся неизменным участником многочисленных экспедиций.

Мавлянберды был потомком знаменитых кызылкумских кочевников — пастухов, тех самых, на которых в священной Бухаре смотрели с презрением и жалостью, как на дикарей. Вид у пастухов тех далеких времен был действительно неприглядным. На головах огромные бараньи папахи, на плечах — подобие халатов из бараньих шкур, на ногах — лапти из сыромятной кожи. Но эти «дикари» пригоняли к эмирскому дворцу огромные отары тучных курдючных баранов, привозили на верблюдах тюки тонкорунной шерсти и связки самых лучших в мире каракулевых смушек.

Пастухи годами не покидали пустыню, кочуя с места на место с отарами баранов и стадами верблюдов. Жили они в тесных юртах, питались мясом, кобыльим и бараньим молоком, пили горько-соленую воду. Они были неграмотны и даже не умели считать. Зато превосходно знали звездное небо, ориентировались по небесным светилам не хуже любого шкипера, умели рассказывать, вернее, напевать длинные старинные сказания, которые передавались из поколения в поколение, по еле заметным признакам могли распознать места, где есть вода, без которой в пустыне нет жизни, и рыть глубокие колодцы. Они умели пасти скот, понимали язык животных и безошибочно читали книгу пустыни — следы на земле.

Свои обширные познания, унаследованные от отца и деда, Мавлянберды передавал Гульнаре. Он любил племянницу, как дочь. Гульнара понимала его с полуслова, она была хорошей ученицей. Мавлянберды нравился ее твердый характер. Он радовался успехам Гульнары и гордился ее отвагой. Даже занятия в велосипедной секции поощрял.

Каждое утро, перед тем как отправиться на охоту, Мавлянберды вместе с Гульнарой обходил стоянку экспедиции и, читая следы, рассказывал, что тут происходило ночью.

— Каждому живому существу аллах дал две вещи, — говорил Мавлянберды, — тень и следы. Только у духов нет тени, а значит, нет и следов. А если нет тени и нет следов, значит, ничего нет. Так, дочка. Посмотри-ка сюда, кто здесь прогуливался?

Гульнара наклонялась и смотрела туда, куда Мавлянберды указывал пальцем.

— Тут прошел навозный жук. Видите тройной след? Мелкие по бокам — это от лапок, а посредине — от хвоста. Хвост у него тащился по песку.

Мавлянберды удовлетворенно кивал.

Гульнара любила пустыню. К познаниям, которые давал ей дядя Мавлянберды, она присоединила обширные сведения, почерпнутые из книг. Физика и естествознание, история и химия помогали ей разбираться во многих явлениях жизни пустыни.

Гульнара знала, что есть разные пустыни. Одни она не любила. Это были дикие сыпучие пески, которые лежали широкой полосой вдоль плодородных оазисов. Они наводят страх и ужас на людей, засыпают огороды, губят урожаи, сушат арыки. Эти пески похожи на сказочного дива, которого освободил от вечных пут добрый волшебник, и див теперь творит злые дела.

Гульнара знала, что добрый волшебник — это человек, что он сам сделал пустыню такой злой и беспощадной. Он освободил ее от пут — вырубил саксаульные заросли, а траву и колючки съели отары овец и верблюды. Корня растений и саксаула высохли, и пески получили свободу. А став свободными, сыпучие пески обрушились на своих освободителей; начали засыпать целые города.

Сыпучие пески несли людям бедствия и страдания. Так было на протяжении многих столетий. Но так больше не будет. Гульнара видела, как бывшие пастухи и земледельцы, вооруженные знаниями и современной техникой, повели наступление на сыпучие пески. С помощью самолетов стали производить на больших площадях посев скорорастущих сортов саксаула, черкеза, кандымы. Зеленые друзья человека своими цепкими корнями останавливали барханы. Все больше разрастаются пескоукрепительные полосы, все новые и новые гектары древней земли, отвоеванные у пустыни, становятся плодородными, снова служат людям.

Гульнара любила настоящую пустыню, ту, что находится в стороне от зеленых оазисов, которая лежит за полосой сыпучих песков. Величественная и могучая, она привлекает своей неповторимой суровой прелестью, своеобразием красок. Среди бурых, желто-оранжевых песков то там, то здесь, словно белые скатерти, лежат солончаки — высохшие озера, темнеют буро-зеленые заросли саксаула, чьи стволы и ветви причудливо изогнуты и кажутся застывшими щупальцами древних животных. На корявых ветках плоские мелкие листья, такие узкие, что листва почти незаметна, и саксаульник можно просматривать далеко-далеко. Тени в зарослях саксаула почти нет — солнечные лучи свободно проникают до самой земли. Но двигаться в таких зарослях без топора трудно. Настоящие джунгли!

А что вы слышали о песчаной акации? Это редкое дерево бесподобно по своей красоте, особенно когда цветет. У акации черно-фиолетовые цветы с неповторимым благоуханным ароматом. Когда Гульнара принесла ветку цветущей акации в лагерь экспедиции, Катенька — женщина, знающая пустыню, пришла в восторг:

— Какая прелесть!

А цветы тамариска? Чешуйчатые матово-зеленые листья, как на ладони, поднимают кисти маленьких сухих розовых цветов. А метровые стебли трубчатого сасык-курая и торчащие прямо из песка лиловые бутоны кокпаса, которые ярко выделяются среди зелени верблюжьих колючек?

Ландшафт пустыни разнообразен. Песчаные барханы, поросшие колючими кустарниками, сменяются равнинами с травяной растительностью, по которым кочуют отары каракульских овец. Издали блестят, как гладь озера, такыры — огромные глинистые площадки, ровные, как стол, с твердым, как асфальт, потрескавшимся грунтом. Встречаются и настоящие озера, только вода в них не пригодна к употреблению. Она горько-соленая и напоминает по своему вкусу морскую. «Может быть, эти озера, — думала Гульнара, — и есть остатки огромного высохшего моря, которое некогда покрывало пустыню».

Воду для питья черпают из глубоких колодцев. Порой, чтобы добраться до живительной влаги, приходится рыть в глубину до сотни метров. Колодцы в пустыне являются своеобразными центрами, местами встреч пастухов и караванов.

Гульнара знала и понимала животный мир пустыни. Чего больше всего в песках? Она бы ответила: ящериц. Они разнообразны, их множество, как рыб в море. Ящерицы стаями снуют по пустыне, оставляя своими лапками и хвостами четкие следы. Есть ящерицы маленькие и юркие, есть ящерицы-воробьи, писк которых похож на птичье чириканье, есть ящерицы-гиганты, длиною до трех метров и внешне очень похожие на крокодилов. Это — вараны.

Пугливые рогатые сайгаки и быстроногие джейраны, которые, подобно ветру, уносятся вдаль при первой опасности, бродят стайками. Зарывшись в песке, дремлет бурый удав, позавтракавший зазевавшимся сусликом, а осторожная гюрза, гроза пустыни, греет на солнцепеке свое сильное пятнистое тело. Ковыляет на кривых ногах черепаха, закованная в костяную броню, как древние рыцари. Любопытный тушканчик встал на задние лапки и не мигая смотрит своими большими глазами на окружающий мир. Его короткие передние ножки похожи на руки. Молча работают черные жуки-копры, бегают с места на место беспокойные птицы сойки, спят в норах красно-бурые лисы.

Жизнь пустыни разнообразна и богата. И если ты умеешь читать следы, если у тебя зоркие глаза и чуткое сердце, то ты никогда не останешься равнодушным и одиноким в этой безбрежной равнине.

Охота на гюрз опасна. Не каждый охотник отваживается вступать в единоборство с этой сильной и коварной гадюкой.

Гюрза в переводе на русский язык обозначает «гробовая змея». Название говорит само за себя. На протяжении веков жители пустыни опасались встречи с гюрзой: ее укус приносил смерть. Яд гюрзы, попав в кровь, парализует красные кровяные шарики.

Страшная сила яда привлекла внимание ученых. Изучая его свойства, они нашли способ применять его для пользы человека.

Лучшее время лова — утренние часы, когда солнце еще не поднялось в зенит и зной не опалил пустыню. В такие часы сытые гадюки греются на солнцепеке, отдыхают после ночной охоты.

Участники экспедиции сразу же после плотного завтрака быстро собирались в поход, облачались в охотничье снаряжение. Оно было довольно простым: плотные брезентовые брюки, такая же куртка и кирзовые сапоги, обутые на три портянки. Вооружались длинными бамбуковыми палками с железными наконечниками. Наконечники были разными: на одних палках они были в виде обыкновенного острого крючка, на других — в форме рогулек. У каждого охотника на поясе в ножнах — острый нож. Ак-Султан и Мавлянберды брали еще легкие охотничьи ружья, Юрий Трифонович всегда носил с собой пистолет, а Катенька — аптечку и двойные брезентовые мешки для гадюк.

Юрий Трифонович сам проверял снаряжение каждого. Никто этому не противился, даже вспыльчивый Ак-Султан. Все понимали, что встреча с гюрзой — встреча со смертью. В опасной охоте нет мелочей. Небольшая оплошность чревата тяжелыми последствиями.

Проверив снаряжение, Юрий Трифонович надевал белую кавказскую шляпу, широкополую, побуревшую на солнце, и давал команду:

— Пошли.

Маршрут, как обычно, намечался заранее, еще с вечера. Все молча двигались за проводником.

Проводник Бадарбай-бобо занимался глубокой разведкой. Бадарбай-бобо был местным жителем и хорошо знал окрестности урочища. Он целый день бродил по барханам или по камням высохшего русла реки и по еле заметным признакам выискивал лежки змей. К вечеру он возвращался в лагерь и о своих находках докладывал Константинову. Тот разворачивал карту и намечал район будущей охоты. Утром Бадарбай-бобо вел экспедицию к обнаруженным лежкам, а потом, простившись, снова отправлялся на разведку.

Гюрзы живут очагами. Если обнаружить одну, значит, поблизости есть еще. Но гюрза очень осторожная змея. Заметив опасность, она стремится скрыться в безопасное место, ускользает в расщелины, прячется в камнях. Если же она не успела уйти и ей угрожает опасность, тогда гюрза из обороны быстро переходит в атаку. Раскрыв пасть, оскалив два ядовитых зуба, она кидается на своего врага.

Обнаружив змею, охотники стараются зацепить ее крючком и, не давая возможности совершить бросок, волочат по земле. Второй охотник в это время рогулькой прижимает гюрзу к земле. Обычно прижимают около головы, чтобы она не могла укусить. Потом хватают ее руками у основания головы и втискивают в специальный мешок.

День выдался удачный. Поймали четыре гадюки. Три из них первой обнаружила Гульнара. Она была героем дня.

В лагерь вернулись рано. Катенька принялась готовить обед, а Мавлянберды развел костер и повесил свой закопченный чайник. В песках чай — главная еда.

Юрий Трифонович склонился над картой. Надо отметить места удачной охоты.

Гульнара нырнула в палатку, быстро переоделась и направилась к Константинову.

— Юрий Трифонович, я съезжу на станцию?

— Опять?

— Опять. Мне надо.

Константинов посмотрел на Гульнару.

— Гм… Вчера тебе потребовалось отвезти письмо. Позавчера необходимо было отправить телеграмму. А сегодня?

— Нужно, — сказала Гульнара. — Очень нужно, Юрий Трифонович.

Не могла же она сказать этому доброму и строгому Юрию Трифоновичу, что ей нужно поспеть на станцию к поезду «Душанбе — Ташкент». Этим поездом должен ехать Руслан на соревнования. А ей так хочется встретиться с ним. Увидеть его лицо, глаза, улыбку. Хоть на минуту, хоть издали.

— Так я возьму мотоцикл?

Константинов вздохнул:

— Что с тобой сделаешь! Бери, ладно.

— Рахмат, Юрий Трифонович! Спасибо!

Гульнара вывела машину, включила зажигание. Мотор взревел.

— Газеты, газеты не забудь! — крикнул ей вслед Константинов.

Новая жизнь началась у Сергея Нагорного. Она шла бурно, и у него не было времени на обдумывание: хорошо это или нет. От подъема до отбоя, казалось, даже секунды рассчитаны. Правда, есть часы личного времени. Но Сергею надо много читать, учить, чтобы догнать товарищей. Отстал он от них на полтора месяца. Скоро тактические занятия, и Нагорному хочется быть вместе со всеми.

Помогал ему рядовой Зарыка. Они быстро подружились. Правда, поначалу конфликт вышел, даже с потасовкой. И все из-за физо. Как настанет час занятий в спортивном зале, у Сергея — температура! Его и освобождают от занятий. Но «больной» вместо амбулатории направлялся в учебный класс, доставал макеты ракетного оружия и подолгу засиживался над сложной схемой.

Хроническая «болезнь» Нагорного бросилась в глаза Зарыке. Он стал следить.

Во время обеда Евгений заметил, что сосед отсыпает в клочок бумаги красный перец. Отсыпал и спрятал в карман. Зарыке все стало ясно. Вечером, после отбоя, он сказал Нагорному:

— Если еще раз у тебя подымется температура, будешь разговаривать не с врачом, а с командиром.

Нагорный разозлился:

— Не твое дело. А рыпнешься — рога обломаю! — И для вящей убедительности потряс кулаком. — И без бокса, по-русски…

Нагорный был рослее и здоровее. Но Зарыка не струсил.

— Идем хоть сейчас.

— Где?

Евгений махнул рукой в сторону спортивного зала. Там было темно и пусто.

— Только не фискальничать, — предупредил Нагорный.

В спортивном зале Зарыка достал две пары боксерских перчаток:

— Чтоб без следов.

Нагорный криво усмехнулся. Надел перчатки.

Схватка была короткой. Кулаки Нагорного, как тяжелые молоты, обрушились на Зарыку. Сергей бил без всяких правил и техники, размашисто и резко. Сжав губы, Зарыка выдержал шквал ударов и, как учил Коржавин, улучив момент, бросил вперед правый кулак…

Удар был точный. У Сергея подкосились ноги, и он рухнул на пол.

Зарыка сначала не поверил своим глазам. Неужели он так ударил? Не притворяется ли Сергей?

Он наклонился, потряс. Но тот не реагировал.

Зарыка сбросил перчатки и, схватив ведро, нагнулся к крану.

Нагорный очнулся от холодной воды. Он медленно встал, вытер рукавом мокрое лицо, выругался и, зло бросив перчатки, ушел.

А ночью разбудил Зарыку:

— Ты на меня сердишься?

— Нет.

— Давай дружить? Вот тебе моя рука. А температуры больше не будет. Слово!

Нагорному но душе пришелся смелый сосед, прямой и открытый, не умеющий кривить душой. Ему очень нравилось, что Евгений умеет любую работу выполнять быстро и красиво. Даже такое простое дело, как заправка койки или чистка картошки на кухне, он выполняет так, что залюбуешься. Нагорный тайно восхищался и даже завидовал его ловкости и проворству и старался подражать своему другу, к месту и не к месту повторяя его пословицу: «Нет плохой работы, есть плохие руки. А солдат должен все уметь!»

Сергей, сам того не подозревая, постоянно находился под неослабным наблюдением командиров и товарищей. Он никогда не оставался один, везде с ним кто-нибудь был. То Зарыка помогает ему по физо или по теории, то сержант Мощенко проводит отдельные занятия или консультации, то комсорг младший лейтенант Базашвили проверяет работу кружка самодеятельности. Нагорный неплохо танцевал и стал незаменимым в самодеятельности. А тут ему серьезное задание поручили. Вызвал его к себе капитан Юферов и говорит:

— Рядовой Лазанов отстает в учебе, особенно в освоении материальной части.

— Трудно ему, товарищ капитан, — ответил Нагорный, — чуваш он по национальности, и по-русски трудно ему заниматься.

— Значит, надо помочь товарищу, — сказал капитан, — и это я поручаю вам. Поработайте с ним, помогите.

— Есть!

Раньше с Нагорным так не разговаривали. Если и вызывал к себе командир, то лишь за тем, чтобы прочесть нотацию или отругать. А тут — доверие! И этот разговор с командиром перевернул его душу. Ему, Нагорному, доверяют как лучшему воину!

Проводы боксеров были шумными. На окружные соревнования ехали лучшие спортсмены части. Поезд отходил утром. На торжественном завтраке с кратким напутствием выступил подполковник Афонин.

— Спортивные состязания — это не только проба сил, но и инспекторская проверка проделанной работы, — сказал замполит. — Лучшие спортсмены округа будут оспаривать высокое звание чемпиона. Так что, друзья, путь к победе будет весьма и весьма труден. Но мы надеемся на вас, мы верим вам! Знайте, что весь личный состав части сердцем с вами. От всей души желаем каждому добиться самых больших успехов!

Старший лейтенант Никифоров заверил, что боксеры части приложат все силы, чтобы на таких ответственных соревнованиях оправдать высокое звание воинов-ракетчиков.

Спортсмены дружно зааплодировали.

— Постараемся, товарищ подполковник!

Афонин, тепло улыбнувшись, погрозил пальцем:

— Стараться старайтесь, но не зарывайтесь.

— Что вы, товарищ подполковник!

— Да, да, на ринге всякое бывает. Так что помните мой совет!

Афонин каждому пожал руку, сказал ласковое слово.

Коржавин смотрел на своих товарищей и так же, как они, мысленно уже был там, в Ташкенте, на большом ринге. Кто будет первым противником? Как сложится жеребьевка? Ведь от жеребьевки, от этой случайности, часто зависит судьба финальных боев. Бывает, что сведет судьба в первый же день основных претендентов на титул чемпиона и их поединок можно считать чуть ли не финальным.

Будущее тревожило, окрыляло, давало простор фантазии. Однако Руслан не принадлежал к тому числу людей, которые любят переживать заранее. Все перипетии боев еще впереди. Ринг покажет! Ему просто приятно смотреть на лица друзей. Каждый полон ожиданий и надежд. «Отъезд на соревнование, — подумал Руслан, — самое счастливое время: все впереди!»

Провожающих было много, к некоторым спортсменам пришли девушки, принесли цветы. Руслана никто не провожал. Девушки у него не было, а Мощенко и Зарыка не смогли прийти. Коржавин слегка загрустил. Не очень- то везет ему в жизни! Вон тяжеловеса Тюбикова какая девушка провожает. Длинная русая коса лежит на загорелом плече, как золотой жгут. А лейтенант Омаров? Кареглазая узбечка так увлечена им, что даже ни на кого не смотрит. А ефрейтор Пальчиков? К нему сразу две пришли. Одна чернявенькая, курносая, глазами так и стреляет. Другая статная, спокойная, не идет, а плывет.

Коржавин вздохнул. В вагон уйти, что ли?

— Коржавин! Эй, Коржавин!

Руслан оглянулся. Старший лейтенант Никифоров шел с симпатичной молодой женщиной.

— Слушаю, товарищ старший лейтенант!

— Вот чемодан. Отнесите в наше купе.

— Давайте, товарищ старший лейтенант!

Коржавин легко подхватил тяжелый чемодан.

— Только не переворачивайте его, пожалуйста, — сказала спутница Никифорова, — одеколон прольете!

Руслан недоуменно взглянул на физрука. Тот улыбнулся извиняюще:

— Танечка едет с нами.

Коржавин внес чемодан в вагон, поставил под столиком. Вздохнул, сел на полку. Вспомнил Тину. Та провожала его, когда он уезжал в Ленинград. Но тут же ее заслонил образ Гульнары. Надо было быть с ней пообходительней. Она от каракурта спасла, а я даже в кино не пригласил. Дубина!

Чем больше он думал о Гульнаре, тем лучше видел ее достоинства. О таких говорят: «Огонь девка!» Смелая — раз, спортсменка — два, симпатичная — три, не кокетка — четыре, умная — пять. Но главное было не в этом. Главное было в том, что ее глаза, черные и жгучие, оттененные стрельчатыми ресницами, были сильнее самого сильного магнита. Их нельзя было забыть. Они были рядом. Они всюду следовали за ним.

Руслан побарабанил пальцами по столику. Почему он не предупредил ее, что уезжает? Всю неделю так тренировался, что даже ни разу на танцплощадку не сходил, не встретился с Гульнарой. И на стадионе ее не было видно: велосипедисты тренировались на шоссе.

— Коржавин! Где Коржавин?

Руслан очнулся. Это был голос капитана Юферова.

— Я здесь, товарищ капитан!

Коржавин устремился к выходу.

Капитан Юферов ждал у дверей вагона.

— Как самочувствие?

— Отличное, товарищ капитан!

— Не подкачаешь?

— Постараюсь, товарищ капитан!

Юферов протянул ему картонный коробок.

— Возьми на дорогу. Жена пекла.

— Спасибо, товарищ капитан. Не надо, у нас все есть!

— Бери, бери! Жена моя понимает толк в спорте, была рекордсменкой по плаванию. В свое время, конечно. Мы вместе болели за тебя, когда ты работал с Мурко. Она так переживала! А это она специально для тебя пекла. В коробке «коржики победы». Не пробовал таких?

— Первый раз слышу.

— То-то! «Коржики победы» — это калорийные штучки из орехов, изюма, сахарного песка и еще чего-то. Вчера вечером, как узнала, что утром едешь, отобрала у меня книги, тетради и заставила орехи колоть. «Мать, — говорит, — у него далеко, жены еще нет, заботиться некому. Коли, Миша, орехи и миндаль!» Так что бери, Коржавин.

Руслан взял коробок. Конечно, он не ожидал такого внимания к себе и был растроган.

— Спасибо, товарищ капитан! Передайте супруге самое большое спасибо!

— Ты тут спасибом не отделаешься. Попробуй там проиграть…

— Даже пробовать не буду, товарищ капитан!

— То-то!

Тепловоз загудел, состав медленно тронулся. Пассажиры начали на ходу вскакивать в вагон. Коржавин пожал руку капитану.

— До свидания, товарищ капитан! Большое спасибо вашей супруге!

За окном вагона — однообразный, скучный пейзаж: пески, заросли саксаула, гладкие площадки глинистых такыров и редкие белые пятна солончаков. Выжженная солнцем пустыня казалась мертвым пространством. Небо тоже было пустынным. Ни облачка, ни тучки. Знойная бездонная синева.

Руслан смотрел в окно и вспоминал лектора, который рассказывал о планах освоения новых земель, о покорении пустыни. Приехать бы сюда лет через десять — пятнадцать, увидеть сады и полноводные реки. Солнца и тепла тут много, земля, говорят, плодородная очень. Жизнь будет лучше чем в Крыму!

В Крыму Руслан не был, но о знаменитом черноморском курорте наслышался и начитался. Там тоже такое знойное небо. Руслан смотрел в бездонную синеву, и она казалась ему морем.

Поезд замедлил ход.

— Руслан, выйдешь?

— Обязательно!

Поезд делал большие перегоны, останавливался редко. Спортсмены использовали каждую остановку для разминки. Тренированное тело, привыкшее к нагрузкам, требовало движений, мышечная энергия искала выхода.

Коржавин взял скакалку и направился к тамбуру.

— Далеко не отходите, — предупредил проводник, открывая дверь. — Стоянка две минуты.

Спортсмены по одному спрыгивали на перрон, если можно так назвать несколько метров асфальта перед небольшим домиком из красного кирпича.

Руслан осмотрелся. Здание станции окружили несколько глинобитных мазанок и десятка два юрт. Одиноко росла старая акация. Пыль, песок, жара. Тихо, безлюдно. Вдали пасутся верблюды. Он перевел взгляд на здание станции. У дверей стояла узбечка и смотрела на поезд. На ней была спортивная куртка и шаровары. Коротко острижены волосы. Во всем ее облике было что- то знакомое. Они встретились взглядами.

— Руслан!

«Неужели это она?»

— Гульнара! Ты?

— Я…

Они подбежали друг к другу.

— Здравствуй, Гульнара…

— Здравствуй, Руслан…

— Какая странная встреча… Вот здорово!

— Да, Руслан. Какая странная встреча…

Они молча смотрели друг на друга. Они говорили между собой взглядами, а взглядами можно иногда сказать гораздо больше, чем словами.

Руслан не выпускал ее руку. Маленькая, сильная.

— Как ты здесь очутилась?

— Работаю здесь. В экспедиции.

— Понимаю.

— Желаю тебе удачи, Руслан.

— И тебе тоже, Гульнара. Будь осторожна.

— Ты тоже будь осторожен.

Раздался гудок тепловоза. Гульнара сжала руку боксеру.

— До встречи!

— До встречи, Гульнара! — Руслан все не уходил.

— Иди же!

Коржавин нехотя повернулся. Поезд убыстрял ход.

— Прыгай в любой вагон! — кричали товарищи.

Но Руслан, чувствуя прилив энергии, рванулся вперед, догнал свой вагон и вскочил на подножку.

— До встречи, Гульнара!

Поезд быстро набирал скорость. С каждой секундой станция отдалялась и уменьшалась. Руслан долго смотрел назад, видел Гульнару. Та стояла с поднятой рукой.

— Девочка ничего, — сказал Пальчиков. — Красивая.

— Никогда бы не подумал, что Руслан имеет вкус на этот счет, — улыбнулся Тюбиков. — Ай да Руслан! Вот тебе и тихоня!

Омаров поманил пальцем Руслана:

— Послушай, Коржавин. Один вопрос есть.

— Слушаю.

— У тебя на каждой станции такие есть? Уступи, пожалуйста, одну.

— Да ну вас!

— Рядовой Коржавин!

За спиной стоял Никифоров. Руслан быстро обернулся.

— Слушаю, товарищ старший лейтенант!

— Если подобные штучки повторятся, я имею в виду ваше состязание в беге на скорость с поездом, то имейте в виду: вместо ринга очутитесь на гауптвахте. Понятно?

— Понятно, товарищ старший лейтенант.

В Ташкент прибыли поздним вечером. Надвигалась теплая синяя ночь. В раскрытые окна влетал сухой ветер. На безоблачном небе сияли яркие крупные звезды. И, как бы соревнуясь с ними, тысячи огней большого города светились, мигали, переливались, двигались навстречу. Руслан не отходил от окна. Он пристально всматривался в синие сумерки, в россыпь огней, ловил взглядом здания, деревья, трубы заводов.

«Очень поздно приезжаем, — думал он, — как жаль, что поздно».

Руслан давно мечтал побывать в Ташкенте. Об этом городе он наслышался всяческих рассказов. Город Ташкент врезался в его память давно, еще в детские годы, когда он, полуголодный мальчишка, мечтал о краюхе хлеба. Это было трудное послевоенное время. Однажды в трамвае он услышал разговор двух пожилых женщин. Они говорили о дивных южных краях, поминутно приговаривая:

— Что говорить, Ташкент — город хлебный!

Руслан тут же мысленно представил себе город, в котором все здания сложены из хлеба. Одни здания выстроены из коричневых ржаных буханок, другие — из круглых белых, а маленькие будочки — из булочек. Вот здорово! Подходи, отламывай и ешь вволю. И никаких карточек, норм. Такой хлебный город ему даже несколько раз снился.

Потом, уже в школе, узнал о другом Ташкенте. Ребята говорили, что там страшная жарища: «Положишь яйцо в песок — там песок на улицах заместо пыли — и через минуту готово, испеклось».

Прошли годы учебы, и на уроках географии узнал Руслан о настоящем Ташкенте. О его богатой истории, о культуре, о промышленности. Он узнал, что Ташкент является шестым городом в стране по числу населения и вторым по занимаемой площади. Его территория почти равна Москве!

Ташкент надвигался властно, приветливо. В нем было что-то родное, знакомое. Что именно, Руслан не знал. Видимо, у всех крупных городов есть что-то общее. Коржавин вспомнил Москву, залитые электрическим светом улицы, бульвары, светлые пунктиры окон многоэтажных зданий. Конечно, Ташкент иной. У него свой облик, свое вечернее лицо.

Поезд, замедляя ход, плавно подкатил к перрону. Руслан вздохнул и улыбнулся, улыбнулся тепло, радостно:

— Здравствуй, Ташкент!

Одернул гимнастерку, снял с верхней полки свой чемодан и зашагал к выходу. Никифоров торопил:

— Шевелись, ребята!

Миновав здание вокзала, которое было в строительных лесах, боксеры вышли на площадь, широкую, просторную. К вокзалу один за другим подъезжали автобусы, троллейбусы. Пересекая площадь, шли трамваи. Бесшумно, мигая зеленым огоньком, подкатывали такси. Руслану захотелось сесть в автобус, подойти к троллейбусам, вскочить на подножку трамвая. «Такие же, как и у нас в Москве, — отметил он, — новых много».

— А цветов сколько! — вздохнул Тюбиков.

Тут только Руслан обратил внимание на цветы. Их было много. Всю площадь окаймляли цветники. «Красивая площадь, — подумал Коржавин, — как у нас на Киевском вокзале». Его внимание привлек памятник. Он возвышался на противоположной стороне площади. Руслан залюбовался им. На высоком пьедестале вокруг гранитного знамени застыли красногвардейцы.

— Пошли, пошли, не задерживайтесь! — Никифоров быстро шел впереди. — Нас ожидает автобус!

В автобусе Руслан сел рядом с Омаровым.

— Вы не знаете, что это за памятник?

— Знаю. Его поставили недавно, в память погибших четырнадцати ташкентских комиссаров. Помните, у нас лекция была о революции в Туркестане?

Спортсменов, прибывших на окружные состязания по боксу, разместили в гостинице при военном училище. Каждой команде отвели по просторному номеру.

Утром, едва солнце взошло, боксеры были уже на ногах.

— Располагайтесь, ребята, — сказал Никифоров и, наведя блеск на ботинках, отправился искать судейскую коллегию.

Пальчиков, захватив полотенце и мыло, двинулся следом:

— Пойду разведать насчет душа.

Тяжеловес Тюбиков облачился в синий тренировочный костюм и пригладил ладонью жесткий чуб:

— С вашего разрешения, отправлюсь на розыски столовой.

— Столовой? — удивился Руслан. — Ты же минуту назад доел остатки колбасы и сыра!

— У меня свой вес. Иначе нельзя.

— Топай!

Омаров открыл чемодан и натянул на себя два шерстяных костюма.

— У меня тоже вес, — вздохнул он. — Лишних семьсот граммов. Что ни делаю, а не сходят. К вечеру сгоню, а утром встану на весы — опять наросли.

Коржавин посочувствовал офицеру:

— В такую жару в лыжных костюмах несладко.

— Что делать! Это почти единственная возможность сгонять вес без ущерба для здоровья.

Руслан тоже переоделся. Легкий тренировочный костюм свободно облегал его мускулистое тело.

— Размяться бы!

— Спортивный зал рядом, я приметил.

— Я возьму боксерские лапы и перчатки. Постучим.

— Нет, Руслан. Лучше скакалки возьми.

— Хорошо.

Спортивный зал училища находился рядом. Он был просторный, высокий, с длинным балконом, где находились места для зрителей. Много света, на огромных окнах решетки, на плафонах тоже. По бокам светлые баскетбольные щиты. Пол размечен белой и желтой краской. Руслан сразу определил, что белой обозначены границы и линии баскетбольной площадки, а желтой — две волейбольные. В левом углу устроен борцовский ковер. Что же касается боксерских снарядов — мешков и пневматических груш, — то их он не обнаружил.

— Видимо, бокс тут не в почете, — заключил Руслан после беглого знакомства с залом.

— Сказал — как в лужу сел, — ответил высокий спортсмен, который бросал мяч в корзину.

— Не сказал, а сделал вывод, — поправил Омаров, — оборудование зала говорит само за себя.

— Посмотрим завтра на ринге, что вы скажете. — Высокий презрительно оглядел круглую фигуру Омарова. — Жир надо было сбрасывать дома, а не накануне состязаний.

— Может быть, — сказал Коржавин. — Но, глядя на вас, подумаешь, что вы в этом деле перестарались.

Омаров захохотал:

— У Руслана язык как острый нож, а кулаки как гири!

Высокий дернул плечом и, не ответив, стал равнодушно бросать мяч в баскетбольную корзину.

В зал стали заходить спортсмены. Вскоре в разных концах шла оживленная тренировка. Одни, надев перчатки, отрабатывали элементы боксерского боя, другие работали на лапах, третьи прыгали со скакалками. Даже на борцовском ковре стало тесно. Те, кому нужно согнать лишние граммы и килограммы, одевшись потеплее, боролись друг с другом. Издали они были похожи на молодых медведей, которые пробуют силы в борьбе, но бороться как следует не умеют.

Тяжеловес Тюбиков вернулся довольным. Его круглое лицо сияло.

— На котловое довольствие прикреплены к ресторану. В прошлом году там кормили до отвала.

Тяжеловес забинтовал кисти и пальцы, натянул перчатки.

— Корж, подержи лапы.

— Ладно. Пока разминайся, а я допрыгаю раунд.

Тюбиков начал делать гимнастические упражнения, широко размахивая руками. От его движений, уверенности веяло богатырской мощью.

— Тайм! — крикнул Омаров.

Коржавин сделал несколько глубоких вдохов и отложил скакалку.

— Давай лапы.

Тюбиков, несмотря на тяжелый вес, двигался довольно резво и легко, непринужденно наносил удары с любого положения.

— Резче! — советовал Руслан. — Быстрее! Раз-два- три! Левой, левой, правой!

Тяжеловес, добродушно улыбаясь, наносил прямые и боковые удары.

— Корж, посмотри вон на того тощего.

— Что у баскетбольного щита?

— Ага.

— Ты его знаешь?

— Знаю и тебе советую присмотреться. Он прошлогодний чемпион в твоем весе. Фамилия его Стоков.

Коржавин от удивления опустил лапы.

— Этот? Неужели?

— Он самый. В прошлом году ему мастера присвоили. Ну держи лапы!

Руслан подставил лапы, а сам разглядывал высокого: «Вот ты какой, мой главный соперник!»

Никифоров принес талоны на питание.

— Мандатную комиссию прошли чистенько. Получайте, орлы, билетики на еду!

— А взвешивание когда? — спросил Тюбиков.

— Взвешивание здесь, в спортивном зале, с восьми до десяти утра.

— Порядок! Можно после завтрака. Лишний килограммчик не помешает.

Омаров облизнул сухие губы.

— Придется до взвешивания не пить.

Коржавин взял талоны на еду, развернул тощую книжечку.

— Ребята, да тут и вчерашние обеденные!

— Конечно, обеденные, — сказал Никифоров. — Положено — отдай. Так что, друзья, обед и ужин нам полезен и нужен!

Ресторан находился в центре города. Высокое двухэтажное здание, просторный вестибюль. Швейцар с окладистой бородой и в темно-синей форме приветливо распахнул двери:

— Добро пожаловать!

— Спасибо, папаша! — сказал Никифоров и протянул гардеробщику офицерскую фуражку.

Тюбиков первым прошел в зал и занял столик возле окна.

— Сюда, чемпионы!

Боксеры уселись вокруг стола.

— Еще стул, — сказал Коржавин. — Никифорова забыли?

— Он с нами не будет, — ответил Тюбиков, — он с дамочкой.

— Понятно! — Коржавин раскрыл меню. — Кому что?..

Ночь накануне соревнований всегда самая длинная и томительная. Что принесет завтрашний день? Этот вопрос волновал всех. Не верю в железных людей, которым все нипочем. Ночь накануне соревнований — это как ночь перед битвой, нервы напряжены до предела. Хотя каждый старается показать свое внешнее спокойствие, однако волнение нет-нет да и прорвется наружу.

— «Что день грядущий мне готовит?» — пропел Тюбиков, разбирая постель.

— Волнуешься?

— Нисколечки.

— Треплешься.

— Заяц трепался, ему уши надрали, вот он и стал длинноухим.

Но Коржавин, чтобы только не молчать, продолжал спрашивать:

— А все ж таки?

— А ты?

— Я?

— Ты ведь тоже того…

— Разумеется.

— И я тоже.

Тюбиков лег, укрылся.

— Давай спать.

— У меня не получается, — признался Коржавин.

— Тише, вы! — произнес Омаров. — Пальчикову мешаете спать.

Пальчиков заворочался и тихо захихикал.

Тюбиков подошел и сдернул с него одеяло.

— Что притворяешься?

— А тебе что?

— Мне ничего, а вот людей в заблуждение вводишь.

Омаров взглянул на часы.

— Половина одиннадцатого.

Пальчиков вздохнул:

— Теперь часа два не уснешь, Хоть лежи, хоть не лежи. Я уж знаю.

— Да, — сказал Омаров. — Все ж таки завтра первый день.

— Первый день много значит. — Тюбиков сел на кровати. — В первый день важно победить. После первого дня образуются две группы: побежденные и победители. В группе победителей можно до финала дойти, а в побежденных нет. Там даже если и всех победишь, то все равно получишь лишь третье место.

— Проигрывать вообще нехорошо, — добавил Коржавин, — ни в первый день, ни в последний.

— Оно-то так, конечно. — Пальчиков натянул одеяло. — Но дважды проиграть хуже.

— Еще бы! Тогда вообще никакого места не получишь. Соревнования есть соревнования! Проигрыш — выбываешь из основной в группу побежденных. А там потерпел поражение — вылетаешь совсем.

— Проигрывать, конечно, мы не хотим, — задумчиво произнес Коржавин, — но и все, кто приехал, так думают.

— Хватит об этом! — Тюбиков встал, прошелся, распахнул окно. — Ночь-то какая!

Ночь была лунная, светлая. Откуда-то издали доносилась музыка.

— А в парке танцы, — сказал Тюбиков.

— На что ты намекаешь?

— Сделать культпоход. Как вы смотрите, Карим Омарович?

Омарову тоже не спалось.

— Не возражаю.

— Две минуты на одевание! — в голосе Тюбикова зазвучали командирские нотки.

— Я не пойду, — сказал Пальчиков. — Я останусь.

— Мять постель и переживать?

— Нет. Схожу в душ. Говорят, душ перед сном успокаивает и способствует засыпанию.

— Как хочешь.

Через две минуты Омаров, Тюбиков и Коржавин спускались вниз по лестнице.

— А ты знаешь, где парк? — спросил Коржавин.

— Знаю, — уверенно ответил Тюбиков.

Парк был неподалеку: через две остановки. Сели в трамвай. Он был новым, еще пах краской. Омаров взял билеты.

«Почти два года я не видал трамвая, — подумал Руслан. — Жаль, что в Ташкенте метро нет».

Около ворот парка находилась просторная чайхана. На широких деревянных настилах, устланных шерстяными паласами и коврами, сидели узбеки, пили чай, ели шашлык. На почетном месте, в окружении стариков, сидел белобородый узбек. Руслан обратил внимание, что на белобородом богатый шелковый халат, а в руках домбра.

— Вот что, друзья, — сказал Омаров. — Вы шагайте на танцплощадку, а я посижу в чайхане.

— Мучиться будете, Карим Омарович. Все чай пьют, а вам нельзя.

— Ничего. Я послушаю певца. Это — бакши, народный певец, он знает старинные сказания про богатырей народных.

— Как хотите.

— Через час встречаемся здесь. — Омаров показал на чайхану.

— Слушаемся.

Танцплощадка находилась в глубине парка. Народу было много. Коржавин и Тюбиков обосновались у прохода.

Оркестр заиграл танго. Тюбиков толкнул локтем друга:

— Выбрал?

Руслан отрицательно покачал головой.

— А я выбрал. — Тюбиков показал на двух танцующих девушек. — Разобьем?

— Давай.

— Я беру в светлом платье.

— Пожалуйста.

Боксеры подошли к танцующим.

— Разрешите?

Девушки не возражали.

Тягучие звуки танго располагали к раздумью. Танцевали молча. Руслану казалось, что черное платье не идет девушке. Платье было каким-то траурным и не гармонировало с ее лицом, глазами, каштановыми волосами. Но разве скажешь об этом незнакомой девушке? До конца танца они не обмолвились ни словом.

Музыка смолкла. Руслан учтиво поблагодарил.

— Разрешите проводить к вашей подруге?

Девушка, как показалось Руслану, взглянула на него как-то странно. Но не возражала. Пока они искали Тюбикова и подругу, заиграли медленный вальс.

— Разрешите пригласить? — обратился Руслан.

Та молча положила ему руку на плечо.

Снова весь танец промолчали. Только под конец вальса Руслан спросил:

— Скажите, как мне вас именовать?

— Аллой, — ответила девушка.

— А меня зовут Руслан.

Та снова как-то странно посмотрела на него и опустила голову. Руслан обратил внимание на ее лицо. «Что с ней, — подумал он, — или она долго плакала, или оно опухло».

Тут девушка увидела свою подругу:

— Лена!

Та бросила Тюбикова, устремилась к ней.

— Извините нас, — произнесла Алла. — Мы уходим.

— Мы проводим вас, — предложил Руслан.

— Спасибо, не надо.

И они быстро покинули танцплощадку.

Тюбиков пожал плечами:

— Странные какие-то. Моя все время искала твою и таскала меня по всей площадке.

Утром, едва рассвело, Омаров сбросил одеяло.

— Подъем!

Тюбиков потащил одеяло на голову.

— Спать не дают…

— Вставай!

— Отстаньте! Мне надо вес набирать!

Комната наполнилась гомоном. Боксеры вскакивали, надевали тренировочные костюмы и спешно делали гимнастику.

— Руслан, как у тебя с весом?

— Порядок!

— Пошли, ребята. — Омаров взглянул на часы: — До начала взвешивания еще десять минут. Сделаем прикидку.

Взвешивание — тоже состязание. Каждый старается пройти контрольные весы пораньше. Особенно те, кто сгоняет лишний вес или набавляет. Им не хочется, чтобы их противники знали об этом. И конечно, они правы. Сгонка, так же как и натаскивание веса, бесспорно, отражается на организме, понижает работоспособность.

— Пошли!

Тюбиков помахал рукой:

— Топайте! Я пойду после завтрака.

В спортивном зале уже толпились боксеры из других команд. У весов стояла очередь. Прикидку делали сами тренеры и тут же давали указания своим воспитанникам:

— Два костюма и пять кругов по стадиону!

— На завтрак два супа и лимонад!

— В баню! Живо!

— Опять триста граммов лишних? Тебя-то в легком весе… Пять раундов на скакалке!

Боксеры, соскочив с весов, устремлялись исполнять наказ тренера.

В восемь часов в спортивный зал явилась комиссия: секретарь соревнований, судья при участниках, помощник судьи, два врача. Боксеры притихли.

Судьи расположились у весов, секретарь открыл папку с протоколами. Врачи — обе женщины — заняли отдельный столик, одна из них была молодой, черноглазой, и на нее с интересом поглядывали спортсмены. Другая — полная, пожилая, с добродушной улыбкой.

— Начнем, товарищи, — сказал помощник главного судьи — сухопарый майор со значком заслуженного тренера. — Кто первый?

После взвешивания, определив весовую категорию, заносили фамилию в протокол. Потом боксер попадал в руки врачей. Те придирчиво осматривали, выслушивали, измеряли кровяное давление, считали пульс.

Подошел черед Коржавина. Он шагнул на весы.

— Полутяжелый? — спросил майор.

— Средний.

— Лишние двести граммов.

Коржавин остолбенел. Откуда они?

А майор уже повернулся к секретарю:

— Пишите: Коржавин…

Руслан спохватился:

— Это прикидка, товарищ майор…

— Мы здесь не в бирюльки играем, товарищ. Взвесились, и точка. Идите к врачу.

— Снимай трусы! — крикнул Пальчиков. — Быстрее!

Со всех сторон на Руслана смотрели. Даже врачи повернулись в его сторону.

— Сходите с весов, — приказал майор, — дайте другим взвеситься!

Руслан рывком скинул трусы, потом снял боксерки.

— Смотрите на стрелку, товарищ майор!

Тот поджал губы и, как показалось Руслану, долго возился со стрелкой.

— Ну какой вес писать? — спросил секретарь.

— Пишите — средний, — сказал майор. — Следующий!

Коржавин поспешил натянуть трусы. Но тут что-то в них треснуло. «Резинка!» — Руслан мысленно выругался. Кто-то громко захохотал.

— Проходите, молодой человек, — позвала его пожилая женщина-врач.

Придерживая трусы рукой, он направился к ним. Лицо и уши его горели. Надо же такому случиться!

Старший лейтенант Никифоров появился к концу взвешивания. Омаров доложил, что все в порядке, и рассказал про Коржавина. Никифоров нахмурился:

— От него можно ожидать. Не успеешь уйти, как он что-нибудь сморозит.

Руслан даже не оправдывался. С первых же минут не повезло!

— Товарищи представители команд, прошу на жеребьевку! — позвал майор. — Прошу остальных боксеров покинуть спортзал!

Никифоров направился к судьям.

— Пошли в свою комнату, — сказал Омаров.

Боксеры двинулись за ним.

— Не тужи. — Тюбиков хлопнул Коржавина по плечу. — Считай, что тебе повезло!

— Повезло?!

— Ага! Еще как повезло. У меня, брат, дело было посерьезнев. В позапрошлом году, еще до армии, выступал на областных соревнованиях. И она, проклятая резинка, лопнула прямо на ринге! А зал полон-полнешенек, и все знакомые. Девки взвизгнули, парни загоготали. Им смех, а мне-то каково? Мне хоть проваливайся к чертям на съедение. Стою я на ринге и держу ноги пошире, чтобы трусы окончательно на пол не съехали. И придерживаю их руками. Но разве удержишь их, когда на руках боксерские перчатки? Я рад был бы сбросить перчатки, но они зашнурованы и накрепко завязаны. Прижимаю перчатками трусы к ногам и боюсь даже шаг сделать. Хорошо еще, что противник оказался сознательный. Отошел в дальний угол и наблюдает с сочувственной улыбкой. А ведь мог бы и не отходить. Судья-то не остановил боя, растерялся, стоит и смотрит то на меня, то на противника. Вот как оно было.

— А потом?

— Что потом? Потом трусы заменили и продолжался бой. Вот после было, это да! На улице не показывайся. А у тебя что! На взвешивании, и кругом чужие. Ну скажи, разве не повезло тебе?

Никифоров пришел довольный. Жеребьевка была удачной: никому из его команды не выпал бой с чемпионом.

— Теперь все зависит от вас, — сказал он. — На судьбу пенять нечего. Я, так сказать, создал вам отличные условия, вывел на старт. Вперед, к победам, ребята!

Коржавин взял у Никифорова лист бумаги с фамилиями соперников:

— Будем знакомиться!

Тюбиков и Омаров, участники прошлогодних состязаний, не разделяли восторгов Никифорова: чемпионов действительно не было, но призеры имелись.

— Корж, тебе достался Пулемет, — сказал Омаров, — трудно с ним будет.

— У меня Гарин, а не Пулемет.

— Я знаю, что Гарин. Но в прошлом году мы его Пулеметом прозвали. Все на дальней дистанции работает, руками — как автомат: туда-сюда, туда-сюда. Безостановочно, длинными сериями! К нему не подойдешь, а он все время шпарит. До финала дошел.

— Надо подумать.

— Именно! Мне кажется, что с ним следует работать на хитрость и спокойно. Заволнуешься, разгорячишься — пропал.

Пальчиков в первом бою должен встретиться с боксером, занявшим пятое место. Пальчиков нахмурился: поединок предстоит трудный. Тюбикову достался мастер спорта, а Омарову — чемпион Казахстана.

— Руслан, подержи лапы, — попросил Тюбиков.

— Хочешь подготовиться?

— Ага.

— Ты его знаешь?

— В прошлом году в четвертьфинале встретились. Он левша, но в нормальной стойке работает. А я не знал и все на левый прямой нарывался.

Руслан надел лапы.

— Бей правой вразрез. По корпусу.

— Я тоже так думаю. — Тюбиков провел несколько ударов. — Давай в темпе, атакуй!

Омаров остановился около стены и, став в боевую позицию, начал бой с тенью, но на сей раз тень была весьма конкретной.

До начала соревнований, до первого удара гонга оставалось еще несколько часов, но каждый из участников окружных состязаний мысленно уже вышел на ринг и вел бой со своим соперником.

До самого обеда в комнате было шумно. Боксеры готовились к выходу на ринг. Даже в ресторане разговор в основном шел о предстоящих поединках. Омаров заказал себе суп и на третье два компота. Это было нарушением режима. Но Омаров успокаивал:

— Я себя знаю! Бой лишнее заберет!

Обедали плотно. Каждый ел то, что ему нравилось. Никифоров следил за тем, чтобы боксеры были сытыми. Он знал, что порой перед состязанием у некоторых теряется аппетит, сказывается нервное напряжение. Никифоров старался развеять это напряжение, шутил, был заботливым и внимательным. После обеда уложил боксеров отдыхать:

— Подъем за час до начала соревнований.

Коржавин лег, укрылся простыней с головой, попытался уснуть. Но сна не было. Разве заснешь, когда тебя ждет выход на ринг, да еще на таких состязаниях! Он ворочался с боку на бок, закрывал глаза, считал. Ничего не помогало. Нервное волнение, которое ученые называют предстартовой лихорадкой, не проходило. Предстоящий бой не выходил из головы. И это вполне понятно. За последние два года его жизни это самые крупные соревнования, в которых он принимает участие. Что они принесут ему?

Конечно, он надеялся на успех, мечтал о победе. Кто же не хочет стать чемпионом? Но Руслан знал, что одного желания недостаточно, чтобы мечта сбылась. В Ташкент съехались лучшие боксеры Туркестанского военного округа, победители зональных, областных соревнований. Каждый из них, так же как и он, мечтал стать чемпионом. И не только мечтал, а, не жалея сил и энергии, тренировал свое тело, совершенствовал технику, отрабатывал тактику. Боксерское искусство — это сила, умение и знания, скрепленные волей. Быть первым в таком искусстве — большая честь.

Заставить себя не думать о том, что тебя ждет впереди, трудно. «Надо отвлечься», — решил Руслан. Он вспомнил советы тренеров, перед глазами встала фраза из книги: «Боксер порой еще до соревнований оказывается побежденным. Он слишком много думает и волнуется, переживает заранее и, как говорят спортсмены, сгорает еще до боя. Накопленная в процессе тренировок нервная энергия расходуется не по назначению». «Как бы и у меня так не получилось!»

Коржавин нагнулся и, открыв чемодан, вытащил книгу. Ее дал Зарыка. Руслан не хотел брать, но Евгений настоял:

— Будешь читать перед боем. Книга во всех отношениях полезная. Во-первых, отвлечет тебя, а во-вторых, и это главное, расширит твои знания.

Руслан развернул газету, в которую была завернута книга. Никифоров обернулся на шум:

— Коржавин, почему не спите?

— Не могу, — ответил шепотом Коржавин.

— Через «не могу».

— Я буду читать, товарищ старший лейтенант.

— Сон, теплый душ и массаж лучшие восстановители силы. Что же касается чтения, то оно, мне кажется, не является фактором восстановления сил.

— Зато помогает отвлечься, товарищ старший лейтенант, не думать о ринге.

— О ринге надо думать всегда. Но если вам так хочется, я не возражаю. Как называется книга?

Руслан прочел название:

— «Ракетное оружие капиталистических стран».

— Читал. Хорошая и полезная.

Рядом заворочался Тюбиков. Он тоже не спал. Ногой толкнул Руслана и шепнул:

— Давай вдвоем.

— Двигайся ближе.

Койки их стояли впритык. Руслан полошил книгу так, чтобы было видно обоим.

Соревнования армейских боксеров проходили в большом зале окружного Дома офицеров. Все билеты были распроданы за два дня до открытия первенства. Просторный зал о балконом не мог вместить всех желающих, и толпа любителей бокса осаждала подъезд.

Парад открытия состязаний прошел строго и торжественно. На ярко освещенном ринге в два ряда выстроились боксеры. С краткой речью обратился к ним заместитель командующего войсками округа. Коржавин ловил каждое слово, сказанное твердым властным голосом седеющего генерала. Сосед по шеренге шепнул:

— Орденов сколько!

Коржавин мысленно сосчитал: два ордена Ленина, четыре Красного Знамени, ордена Кутузова, Александра Невского, Красной Звезды, Отечественной войны и медали. «Отважный командир, — подумал Руслан, — за таким куда угодно пойдешь».

В своей речи генерал призвал воинов повышать спортивное мастерство с пользой для военного дела, стремиться к тому, чтобы мастер спорта стал мастером в своей боевой профессии, а мастера и классные специалисты добивались высоких результатов на стадионах. Когда он кончил, все спортсмены дружно ответили:

— Служим Советскому Союзу!

Главный судья наклонился к микрофону:

— Чемпионам Туркестанского военного округа, победителям первенства прошлого года поднять флаг соревнований!

Заиграл оркестр. В наступившей тишине торжественно плыла мелодия Государственного гимна. Десять спортсменов с алыми лентами чемпионов, надетыми через плечо, вышли из строя. Коржавин отыскал глазами Стокова, чемпиона в среднем весе. Высокий, жилистый, уверенный в своих силах, он с достоинством стоял рядом с тяжеловесом и медленно тянул за шнур. Алое полотнище плавно поднялось к потолку и, освещенное яркими лучами, величаво застыло. Соревнования открыты!

— На ринге остается первая пара боксеров, — скомандовал судья, — остальным — нале-во!

Под звуки марша боксеры покинули ринг.

В раздевалке тесно и шумно. На скамейках, стульях и просто на полу лежат раскрытые спортивные чемоданчики, около них тренировочные костюмы, гимнастерки, сапоги, ботинки. Боксеры, расположившись группами, готовятся к поединкам. Одни разминаются, другие уже надевают перчатки. Напряженность чувствуется во всем: в коротких отрывистых фразах, сосредоточенных лицах, резких движениях. Воздух, кажется, наполнен электричеством.

Судья при участниках — невысокий смуглолицый спортсмен в форме курсанта военного училища — ходил по раздевалке со связкой новеньких боксерских перчаток и, заглядывая в список, выкрикивал фамилии тех, чья очередь выходить на ринг.

Коржавин подошел к Омарову:

— Кто секундирует вас?

— Иди отдыхай, — сказал Никифоров. — С ним пойду я. Кто не провел свой бой, секундировать не будет.

Руслан раскрыл чемоданчик, достал картонную коробку. Румяные, поджаристые коржики аппетитно ласкали глаз. Они лежали ровными рядами, перегороженные плотной бумагой, чтобы не поломались в дороге. Руслана окружили товарищи:

— Что там?

— Одну минутку, сейчас узнаете! — Руслан каждому вручил по коржику. — Это эликсир бодрости. Калорийные штучки из орехов и изюма. Подарок команде от жены капитана Юферова. Она их специально для нас пекла.

Тюбиков откусил кусочек и скроил на лице гримасу.

— У-у-у!

— Ты что?

Од широко, радостно улыбнулся:

— Объедение! Руслан, дай еще!

— Омаров! Где Омаров? — раздался голос судьи при участниках. — Ваш выход!

Никифоров накинул на плечи Омарова мохнатый халат.

— Пошли.

— Ни пуха ни пера! — напутствовал Пальчиков.

Омаров ушел. Коржавин нервно прошелся по раздевалке. Он начал волноваться. В мыслях рисовалась картина предстоящего боя. «Надо взять себя в руки», — сказал он себе и вытащил из чемоданчика книгу.

— Садись поближе, — позвал Тюбиков.

Они углубились в чтение.

Через несколько минут Руслан заметил странную вещь. Он читает, понимает текст, но в голове ничего не задерживается. Он мысленно спросил себя о том, что прочел на предыдущей странице, и не смог ответить.

— А ты помнишь? — спросил он тяжеловеса.

Тот попытался что-то вспомнить, но пересказать не смог.

— А ты не обращай внимания, Корж. Это от волнения. Важно время убить.

— Верно.

Они снова принялись читать.

Рядом расположились боксеры из другой части. Они о чем-то разговаривали. Руслан не обращал на них внимания. Вдруг услышал свою фамилию. Руслан прислушался.

— Гарин, тебе повезло! Ты быстро его сделаешь.

— Надеюсь.

— Не скромничай, нащелкаешь в два счета! Знаю я этих перворазрядников с периферии. Там получить спортивный разряд — плевое дело.

Руслан обернулся. Перед ним стояли два боксера. Один — невысокий, худощавый; другой — черноволосый, плечистый, с хорошо развитой мускулатурой. Руслан обратил внимание на его руки. Они были длинными, с узлами мышц. «Он! — решил Коржавин. — Вот ты какой, Пулемет!»

Тюбиков тоже слышал разговор. Не успел Руслан сделать знак другу, чтобы тот молчал, как тяжеловес встал и пробасил:

— Кто тут про Коржавина мелет?

Невысокий ответил:

— А тебе что?

— А то, что информация у вас неточная. Коржавин действительно с периферии, из дальнего гарнизона. Но первый разряд получил до армии, в Москве. Он был чемпионом столицы среди юношей.

— Это мы еще посмотрим, что за чемпион! — поспешно ответил невысокий и взял Гарина под руку. — Пошли к своим.

Коржавин уставился на Тюбикова:

— Я же тебя не просил!

— Пусть знают, с кем дело имеют.

— На ринге реклама не помогает.

— Верно. Она, Корж, помогает до ринга. Действует на психологию.

— Это не… — Коржавин не находил слов, чтобы выразить протест. — Это не…

— Корж, я старше по званию, и ты мне не указ. Ясно?

В дверях раздевалки показался Омаров. Коржавин и Тюбиков кинулись к нему:

— Ну?

Омаров опустил голову:

— По очкам…

И стал торопливо разбинтовывать руки.

— Второй год не везет!..

Руслан знал, что утешать бесполезно. Слова тут не помогут.

Никифоров нервно прошелся по раздевалке.

— Надо писать протест! Преимущество в последнем раунде было очевидно!

Омаров махнул рукой:

— Не надо. Сам знаю, что первые два проиграл… Берег силы. Зачем берег? Зачем берег?

Поражение товарища, словно туча, заволокло солнце надежды. Боксеры загрустили. Победа товарища вселяет уверенность, окрыляет: чем хуже его? А поражение заставляет задуматься, еще и еще раз пересмотреть свои возможности. А может быть, и я, как он…

— Коржавин! Ваш выход!

— Иду!

Никифоров положил руку ему на плечо:

— Давай, Руслан. На тебя надежда.

Омаров накинул ему на плечи свой халат.

— Пошли.

Руслан по узкому проходу направился к рингу. Зал гудел, аплодируя Гарину. «Тут его знают, — подумал Руслан, — а дома даже стены помогают».

Ближний угол был занят. Гарин, в накинутом на плечи мохнатом халате, самодовольно улыбался. Во всем его облике чувствовалась уверенность. Горбоносый фотограф суетился около пего, щелкая блицем.

— Шайтан, занял угол, — сказал Омаров, — придется нам в дальний идти.

Руслан понял Омарова. Тот не хотел вести Руслана в угол, где не так давно находился сам. По боксерской примете, угол, принесший поражение, считается несчастливым.

— Ерунда, — ответил Руслан. — Я не верю приметам.

Он не спеша прошел через ринг. Зал молчал. Руслан сел на табуретку, осмотрелся. За судейским столом люди в белых костюмах с любопытством поглядывают на Гарина. На Руслана даже не смотрят. Судья-информатор взял в руки микрофон.

— На ринге боксеры первого разряда. В правом углу — призер прошлогоднего первенства сержант Андрей Гарин!

Зал ответил рукоплесканиями. Гарин шагнул из своего угла и, самодовольно улыбнувшись, поднял руку, приветствуя зрителей.

— В левом углу — рядовой Руслан Коржавин!

Руслан шагнул вперед, сделал легкий наклон. Кое-где вспыхнули робкие хлопки и тут же стыдливо погасли.

— Судят матч… — Информатор назвал фамилии боковых судей. — На ринге судья республиканской категории майор Буркин.

Зал снова аплодировал.

Руслан узнал майора: тот, что был на взвешивании.

— Он меня тоже судил, — глухо сказал. Омаров и осекся.

Руслан взглянул на Омарова и понял то, что тот не договорил: полное совпадение, остается лишь проиграть…

— Первый раунд! — крикнул судья-секундометрист и ударил деревянным молоточком в медный гонг.

Омаров снял халат с Руслана:

— Будь осторожен!

Боксеры сошлись в центре ринга. Коснулись перчатками, приветствуя друг друга, и сразу же приняли боевые позиции. Ни тот ни другой не хотел идти первым.

— Бокс! — скомандовал судья.

Едва Руслан сделал легкий шаг вперед, как Гарин стремительно, с дальней дистанции, провел двойной удар левой. Коржавин быстро подставил плечо и принял удары. Но тут же на него посыпался целый каскад прямых ударов. Они были легкими, разведывательными. «Прощупывает», — отметил Руслан и, сделав шаг назад, снова двинулся навстречу.

Гарин быстро передвигался на своих жилистых ногах, осыпал его сериями прямых ударов. Руслан едва успевал защищаться. Гарин, казалось, бил без передышки. Коржавин чертыхнулся: «Надо выйти из сферы боя».

Но едва он сделал шаг назад, как Гарин устремился за ним. Он не отставал. Раздались аплодисменты.

— Жми, Пулемет!

— Чеши по организму!

Руслан отступал, отвечая одиночными ударами, и главное внимание уделял защите. Черт возьми, каждый, даже легкий удар, — это очко. Но его беспокоило и другое: он чувствовал себя скованно и никак не мог сбросить с себя эту скованность. Не было ощущения легкости и уверенности. Прошло уже больше половины раунда, а Коржавин никак не может освободиться от нее. «Что я в самом деле? — подумал он, отбивая удар Гарина. — Так и буду все время вытирать спиной канаты?»

А Гарин бил и бил, находясь все время рядом и в то же время так далеко, что не достанешь.

— Андрей, давай!

— Угости как следует!

Коржавин уклонился от очередного удара, подставил плечо под другой и, шагнув вперед, попытался нанести встречный справа. Но Гарин был начеку. Он улыбнулся, легко парируя контратаку.

Эта улыбка подействовала на Руслана сильнее удара. Она встряхнула его. Гарин уже считает его почти побежденным! «Нет, друг, шалишь! Бой еще только начинается! — подумал Руслан. — Праздновать победу рановато!»

К Руслану вернулись спокойствие, уверенность. Он снова стал самим собой. Руки — точными, ноги — послушными, глаза — зоркими. Он увидел то, чего не замечал с начала боя: Андрей Гарин атакует волнами, не дает ему передохнуть, сосредоточиться. Они похожи друг на друга, состоят из серии прямых и боковых ударов, которые тот наносит с дальней дистанции. Надо расстроить эту налаженную систематичность атак!

Поняв это, Коржавин ждал момента. Гарин, кончив очередную серию, хотел отойти, чтобы снова атаковать. И тут, не давая ему времени на краткую передышку, Руслан ринулся на него, вошел в ближний бой.

Гарин попытался было ускользнуть, выйти из ближней дистанции. Но Коржавин был начеку. Осыпая Гарина тяжелыми ударами, он как бы прилип к сопернику.

Но развить атаку Руслану не удалось. Послышалась команда судьи:

— Стоп!

Боксеры сделали по шагу назад.

— Вы бьете открытой перчаткой. Коржавину делается первое замечание!

Руслан мысленно чертыхнулся: «Неужели я запамятовал и не сжал кулак?» Но оспаривать решение судьи не стал. Вступать в пререкание с судьей он считал для настоящего боксера недостойным. Судье виднее, раз есть нарушение, не надо его больше допускать.

Удар гонга прозвучал неожиданно. Так быстро кончился раунд!

Омаров подставил табуретку. Руслан сел, положив руки на канаты, расслабил мышцы.

— Дыши глубже! — Омаров мокрым полотенцем провел по лицу, шее, груди. — Дыши глубже! Все идет отлично! Раунд твой!

Коржавин усмехнулся: «Не надо ободрять, Карим Омарович! Я сам знаю, что раунд не мой».

— Очень хорошо начал. — Омаров старательно обмахивал лицо Руслана полотенцем. — Очень хорошо. Держи его на дистанции и сам атакуй! Обязательно атакуй!

Коржавин закрыл глаза. Да, надо атаковать, атаковать во что бы то ни стало, атаковать и атаковать, заставить принять ближний бой. В ближнем он, кажется, слабоват. Звук гонга прервал мысли.

— Второй раунд!

Омаров еще раз обтер лицо полотенцем.

— Обязательно наступай!

Коржавин кивнул и пошел навстречу Гарину. Едва сблизившись, они закружились в быстром боксерском танце, нанося легкие удары и пристально следя за каждым движением друг друга.

Успех первого раунда окрылил Гарина. Он чувствовал себя хозяином ринга, стал меньше уделять внимания защите, осторожности и больше — стремительным атакам. Руслан это заметил, но не торопился действовать, не спешил развеять заблуждения соперника. Он ждал удобного момента. Бить только наверняка!

И такой момент настал. Гарин сделал шаг назад и, имитируя усталость, чуть опустил руки. Коржавин понял, что тот вызывает его на атаку. Вызывает простым, элементарным приемом, который знаком любому третьеразрядному боксеру. Но виду не подал, а, собравшись, ринулся в атаку. На тонких губах Гарина снова скользнула улыбка. Он как бы говорил: давай, давай, парень!

Гарин даже не предполагал, что атака Коржавина тоже своего рода приманка. Уклонившись от простого прямого удара, Гарин пустил в ход обе руки, надеясь провести серию сокрушающих прямых ударов.

Не тут-то было. Удары прошли по воздуху, и по инерции Гарин «провалился», на какую-то долю секунды потерял равновесие. Этого было вполне достаточно Коржавину, чтобы войти в ближний бой. Гарин торопливо заработал обеими руками, осыпая Коржавина градом ударов. Но Руслан не обращал на них внимания. Чуть нагнувшись вперед, он провел свою длинную серию тяжелых ударов, в каждый из которых вкладывал вес всего тела.

Со стороны казалось, что преимущество на стороне Гарина: его кулаки чаще мелькали в воздухе. Зрители бурно выражали радость, подбадривая его:

— Жми, Андрюша!

— По корпусу, Пулемет!

В действительности все было иначе. Несколько сильных и точных ударов, которые провел Коржавин в ближнем бою, по сути дела, решили исход поединка.

Когда Гарину наконец удалось вырваться из ближнего боя, он так тяжело дышал, словно только что закончил марафонский бег. Схватка на короткой дистанции отняла слишком много энергии. Новичок Коржавин оказался далеко не таким новичком, как показалось в начале поединка.

Гарин попытался было наверстать упущенные очки атаками с дальней дистанции. Только Коржавина словно подменили. Он каждую атаку использовал для сближения. А в ближнем бою он работал превосходно.

Судьи, которые сначала недоуменно поглядывали на Руслана, принимая его контратаки за случайный успех, видели, что этот новичок переигрывает своего противника за счет тактики. Каждая его контратака была продуманна и целеустремленна. И Гарин, тот самый Гарин, который слыл одним из лучших тактиков, который умел использовать малейшую возможность для развития успеха, был побит его же оружием.

Третий, последний раунд был раундом Коржавина. Он вел бой, он диктовал условия. Гарин, растратив силы, отчаянно защищался, думая об одном: только бы продержаться до конца, не очутиться на полу…

И он продержался. Когда ударил гонг, известивший о конце раунда, Гарин, шатаясь от усталости, подошел к Коржавину и сам поднял его руку.

— Поздравляю…

Среди зрителей прошла волна ропота: чего спешит, пусть судьи решат.

Но судьи были единодушны. Просмотрев судейские записки, главный судья объявил:

— Единогласным решением судейской коллегии победа по очкам присуждается Коржавину!

Судья на ринге поднял руку Руслана. В зале раздались аплодисменты.

Коржавин устало улыбнулся, вытер пот со лба боксерской перчаткой и пошел в свой угол. На круглом лице Омарова сияла такая счастливая улыбка, словно это он выиграл поединок. А Никифоров, едва Руслан вышел с ринга, стиснул его в объятиях и стал целовать мокрое от пота лицо.

Окончился первый день соревнований. Старт для команды старшего лейтенанта Никифорова оказался довольно неудачным: только два боксера — Коржавин и тяжеловес Тюбиков — одержали победы. Остальные — в группе побежденных. Для них путь к алой майке чемпиона закрыт. Они могут только бороться за призовое третье место.

Впереди еще много трудностей. Многодневные состязания требуют от спортсмена не только силы, ловкости, знания техники и тактики, а главное, выносливости, той выносливости, которая помогает преодолевать трудности в боевой обстановке, вести многодневные сражения, делать стремительные броски и отстаивать завоеванные рубежи. Эта выносливость в сочетании с целеустремленной волей помогает и в многодневных боксерских соревнованиях добиваться лучших успехов.

Есть боксеры, которые в первом же бою выкладывают всего себя, все силы и добиваются победы, однако на второй день они уже не могут с такой же настойчивостью боксировать. Их организм не приспособлен к такой нагрузке, не может быстро восстанавливать растраченную энергию.

Но есть и другая категория спортсменов. Трудности их не страшат. Чем больше трудностей встает на их пути, тем все новые и новые силы рождаются в их выносливом организме. Такие спортсмены включаются в состязания постепенно. В первый день они даже могут не показать тех результатов, которых достигнут в последний, финальный. К таким спортсменам принадлежал и Руслан Коржавин.

Трудности и опасности не останавливали его, а вдохновляли. Чем сильнее был противник, тем собраннее и целеустремленнее был он. Во второй день соревнований Руслан добился победы еще быстрее: бой был прекращен ввиду его явного превосходства. В третий день судья поднял руку Коржавина в первом раунде: секундант противника выбросил на ринг белое полотенце — знак отказа от продолжения поединка.

Однако самым коротким оказался бой в четвертый день состязаний. Это был полуфинальный поединок. Против Коржавина вышел призер прошлогоднего первенства в полутяжелом весе Степан Бергман. Сильный и опытный боксер. В его боевом списке около ста пятидесяти боев, большинство из которых он закончил нокаутом или ввиду явного преимущества. В этом году Бергман решил выступить в среднем весе.

Старший тренер спортивного клуба округа, ставя Бергмана в низшую весовую категорию, имел далекий прицел: Бергман сумеет добиться призового места и во всеармейских состязаниях.

На окружные соревнования Бергман смотрел как на промежуточный этап своей спортивной карьеры. Он был убежден, что тут нет достойных соперников. И не только убежден. Ни один из партнеров, которые выходили против него, не смог продержаться больше двух раундов: удар справа у Бергмана был отработан до совершенства. Это давало ему право на самоуверенность. Но излишняя самоуверенность и погубила его.

Степан Бергман ревниво относился к успехам своих товарищей. Особенно сильно его тревожили победы Коржавина. Он болезненно воспринимал его триумфальное шествие к финалу. И когда на четвертый день соревнований их пути скрестились на ринге, Бергман задумал проучить счастливого новичка. Он даже не предполагал, что успех Коржавина основан не на счастливых удачах, а на длительной и целеустремленной тренировке, на творческом подходе к каждому поединку. Если у Бергмана вся ставка была на грозный сокрушающий удар, то Коржавин твердо следовал советам своего московского тренера, который часто повторял: «Побеждают не самые сильные, а самые умные».

Когда они вышли на ринг, то не только в зале, а и вокруг ринга было тесно: свободные от соревнования боксеры, судьи, тренеры собрались посмотреть поединок. Все ждали интересной и драматичной схватки. Интересной, потому что оба до сегодняшнего дня шли без поражений, драматичной, потому что многие заранее переживали за Коржавина: разве он устоит против Бергмана, чьи кулаки тяжелы, как кувалда кузнеца?

В победе Бергмана никто не сомневался. Даже внешне, когда они стояли в центре ринга и судья представлял боксеров зрителям, Бергман выглядел внушительнее. Он был выше Коржавина на полголовы, шире в плечах, имел более рельефную мускулатуру. Его могучая грудь, мускулистые плечи и массивные руки говорили сами за себя.

Сразу же после удара гонга Бергман стремительно кинулся на Коржавина, уверенный в своей силе и неотразимости. Без подготовки, без разведки. Его атака напоминала атаку Николая Мурко. Он сразу бросил в бой свои главные силы, стремясь подавить, смять, сокрушить противника одним махом, одной атакой, неудержимой и грозной, как снежная лавина в горах. Коржавин, казалось, потонул в этом вихре.

Зрители повскакали с мест, кричали, свистели, топали:

— Степа! Давай!

— Справа! Бей справа!

— Жми к канатам!

В зале стоял невообразимый гул. Болельщики Бергмана бурно выражали свою радость. Но к этому дню и у Коржавина уже появились почитатели. Они в свою очередь подбадривали Руслана. Страсти накалялись, бой на ринге захватил всех.

И вдруг сразу все кончилось. В зале наступила тишина. Тягучая тишина. Зрители недоуменно переглядывались. На ринге стоял Коржавин, тот самый Коржавин, на которого была обрушена грозная лавина атак Бергмана, и смущенно улыбался. А Бергман, непобедимый Бергман, кандидат в призеры всеармейских соревнований, лежал у его ног!

Люди не понимали, что же произошло? Как так получилось, что Бергман на полу? Ответить на этот вопрос могли только судьи, тренеры, боксеры, которые находились у ринга, и немногие из числа зрителей, те, кто смыслит в боксе, кто видит в нем не грубый обмен ударами, а высокое искусство мужества, ума и мастерства.

В тот момент, когда Бергман ринулся на Коржавина, Руслан не отступил. Он принял бой, легко парировал удары соперника, красиво защищался. Всех поразило его удивительное хладнокровие, умение оставаться спокойным и собранным в такие напряженные секунды поединка. Он не сделал ни одного лишнего и поспешного движения. Каждый шаг, каждый поворот был точен и своевременен. Грозные удары Бергмана пролетали мимо или не доставали до цели каких-то трех — пяти сантиметров!

Тренеры с восхищением бросали своим боксерам:

— Учитесь! Вот как надо!

А когда Коржавин уклонился от очередного удара, подставил плечо под второй и нырнул, присел под грозный правый, заставляя Бергмана промахнуться и потерять равновесие, многие, не выдержав, крикнули: «Бить надо!» И Руслан ударил. Снизу вверх, с поворотом всего корпуса, вкладывая в удар мощь спины и пружинистую силу ног. Удар был коротким, как вспышка молнии, и точным, как снайперский выстрел.

Бергман, взмахнув руками, мягко опустился на брезент. Со стороны даже казалось, что он упал сам, споткнулся и упал, что он сейчас встанет и будет продолжать бой.

Судья поднял руку:

— Раз!

Руслан отошел в дальний, нейтральный угол ринга.

— Два… Три… Четыре…

При счете «восемь» Бергман подтянул руки и хотел привстать. Но руки не держали. Он помотал головой, как бы стряхивая сон, потом с трудом привстал на одно колено, упираясь руками о пол, и снова повалился.

— Девять… Десять… Нокаут! Победил Коржавин!

Последние слова судьи потонули в грохоте аплодисментов.

Руслан бросился к Бергману и помог подняться. Опираясь на плечо Коржавина, Бергман побрел в свой угол. Его голова, подстриженная по-модному, была опущена на грудь, он шел и молча кусал губы.

Судья-информатор, выхватив из вазы, стоявшей на судейском столе, букет роз, поднес их Коржавину:

— Изумительно! Неповторимо!

Никифоров, Омаров, Пальчиков и другие подняли Руслана на руки и понесли. Руслан пытался сопротивляться, но ничего из этого не получилось.

— Отпустите! Хватит!

В раздевалке он попал в объятия Тюбикова, который готовился к выходу на ринг.

— Молодчина, Руслан!

Тюбиков тоже победил. Победа досталась без боя: его соперника врач не допустил к рингу: вывих пальца. Как тот ни упрашивал, ни умолял, врач был непреклонен:

— Я отвечаю за здоровье!

Одержав эту победу, Тюбиков выходил в так называемый утешительный финал: бой за третье — четвертое место. (У Тюбикова было одно поражение: он во второй день проиграл по очкам чемпиону округа.)

— Сегодня праздничный ужин! — распорядился Никифоров.

В ресторане сдвинули два столика. Никифоров сам выбирал блюда. Он был щедрым и веселым. Таким его Руслан никогда не видел.

Когда все уселись, Никифоров потребовал еще один прибор.

— Для кого? — спросил Руслан. — У нас у всех есть приборы.

— Для особы женского пола. Вот и она.

К столу подошла Таня. На ней было светлое с большим вырезом платье, волосы свисали до плеч в модной прямой прическе. Она улыбалась и держала в руке коробку конфет.

— Нашему победителю!

Коржавин смутился. Еще ни разу ему не приходилось получать подарки от женщины.

— Ну возьмите же…

Руслан посмотрел на Никифорова. Тот укоризненно покачал головой:

— Разве можно так не уважать женщин!

Коржавин покраснел:

— Спасибо.

Открыл коробку, протянул Тане:

— Пожалуйста, угощаю!

Таня наградила его ласковым взглядом и двумя пальчиками взяла конфету:

— Благодарю.

Официант принес целую гору тарелок с едой, несколько бутылок лимонада и бутылку шампанского. Тюбиков протянул руку и схватил шампанское:

— Руслан, за победу!

Но Никифоров легонько постучал ложкой по тарелке.

— Поставь на место.

— Разрешите открыть, товарищ старший лейтенант?

— Поставь на место.

— Пожалуйста.

— Шампанское нам, то есть тем, кому на ринг не выходить.

Омаров грустно прищелкнул языком:

— Руслан, нам не достанется. Ни тебе, ни Тюбикову, ни мне. Мы завтра работаем. Опять лимонад!

Пальчиков сладко причмокнул:

— Я буду пить шампанское за вашу завтрашнюю победу!

Никифоров посмотрел на Пальчикова, на его подбитый глаз.

— Лучше бы ты пил за свою. Из четырех боев два поражения. Только зря тебя возили.

Пальчиков опустил голову. Разве он виноват, что ему, молодому боксеру, пришлось встречаться с опытными перворазрядниками и мастерами спорта?

Коржавин вступился за него. Налил в бокал лимонад и поднял:

— За Пальчикова, за его успехи! На этих состязаниях он выполнил норму первого разряда. Это залог будущих побед!

Грузный большерукий Пальчиков покраснел до ушей:

— Я старался… как все…

Никифоров с шумом открыл шампанское, налил Тане, себе и Пальчикову.

— За Коржавина!

Таня протянула свой бокал к бокалу Коржавина и чокнулась:

— Я видела весь бой! Вы так хорошо… — Она запнулась, хотела сказать «дрались», но тут же спохватилась: — Вы так хорошо боролись!

— Именно боролся! — поддержал ее Никифоров. — Танечка верно подметила. Это была борьба, борьба мускулов и воли. За победителя этой борьбы.

В ресторане было шумно и весело. Все столики были заняты. В правом углу, на небольшом возвышении, играл джаз. Полная певица, держа в руках микрофон, пела томным голосом о караване, который идет по пустыне:

— Караван, караван…

Коржавин слушал ее, и перед его глазами встали безбрежные пески Кызылкумов, небольшой отряд охотников за змеями и среди них Гульнара. Отчаянная девчонка!

После победы над Бергманом Коржавин вышел в финал. Его соперник — прошлогодний чемпион Стоков, который в трудном полуфинальном бою с незначительным преимуществом добился победы над офицером Ломовым.

Стоков трудно шел к финалу. У него не было побед нокаутом. В сложных поединках он вырывал победу с незначительным перевесом в очках. Многим поединок Стокова с Коржавиным казался предрешенным. Разве можно их ставить рядом: взлет таланта и упорное трудолюбие?

Но Руслан рассуждал по-другому. Встреча со Стоковым его настораживала. Стоков опасный противник. Хладнокровный, точный, рассудительный. Он не упустит ни малейшей возможности для нанесения удара. Он не делает ни малейшей ошибки, чтобы дать сопернику возможность для развития наступления. Собран, сосредоточен, целеустремлен. Такие боксеры являются прямыми братьями искусным гроссмейстерам-шахматистам, виртуозным мастерам многоходовых комбинаций, где каждый ход фигуры предопределен теорией и проверен на практике.

Победить такого соперника трудно, очень трудно. Об этом Руслан знал. Но победить надо. Не за тем он ехал сюда, чтобы отступать перед последней, пусть даже самой серьезной, преградой.

Омаров долго и тщательно бинтовал пальцы Руслану.

— Не туго?

Коржавин сжал кулаки.

— Отлично.

Вокруг толпились боксеры. Одни давали советы, другие желали успеха. В другом конце раздевался, готовился к выходу на ринг Стоков. Его тоже окружили спортсмены. В теплом мохнатом халате, закутав шею полотенцем, Стоков легко подпрыгивал на месте, делал разминку.

Никифоров достал из кармана бутылку и, открыв ее, протянул Руслану:

— Выпей. Чистый виноградный.

Руслан с удовольствием выпил добрую половину.

— Приятный.

— Еще бы! Чистая глюкоза.

Судья при участниках позвал из дверей:

— Коржавин! Стоков! На ринг!

Боксеры двинулись к выходу. Руслана сопровождали Никифоров и Омаров.

Первым на ринг вышел Стоков. Публика встретила его аплодисментами. Стоков занял ближний угол. Не снимая халата, не обращая внимания на аплодисменты и фотографов, которые щелкали аппаратами, стал старательно разминать подошвами боксерских ботинок скрипучую канифоль.

Вспыхнули юпитеры. Ринг залился ярким светом. Финальные состязания транслировались по местному телевидению. Операторы нацелили одну камеру на ринг, другую на зрительный зал.

Появление Коржавина было встречено шквалом рукоплесканий. За дни соревнований зрители полюбили Руслана. Его атакующий стиль, спокойная и легкая манера ведения боя, точный и сильный удар и особенно четкая, красивая защита покорили сердца суровых ценителей мужественного вида спорта. Если в первый день соревнований они безучастно смотрели на Коржавина, то в последующие дни одно его появление на ринге вызывало бурю восторга в переполненном зале.

Судья на ринге — невысокий плотный мужчина с седой шевелюрой — вызвал к себе секундантов. Никифоров и тренер Стокова перелезли через канаты.

В центре ринга на белом полотенце лежали новенькие боксерские перчатки. Судья вытащил из кармана полтинник.

— Орел, — поспешно сказал Никифоров.

Судья подбросил монету. Она сверкнула в лучах юпитеров.

— Решка, — сказал судья и повернулся к тренеру Стокова: — Вам выбирать.

Тренер Стокова, узкоплечий жилистый узбек, долго мял перчатки, выбирая лучшую пару.

Судья подошел к Коржавину, проверил, как зашнурованы и завязаны перчатки. Потом проверил у Стокова. Зрители следили за каждым его шагом. Они контролировали действия рефери — судьи на ринге.

— Боксер готов? — спросил судья Никифорова.

— Готов.

— Боксер готов? — задал он тот же вопрос тренеру Стокова.

— Боксер готов.

Рефери доложил судейской коллегии:

— Боксеры готовы!

Судья-секундометрист ударил молотком в медный гонг.

— Первый раунд!

Стоков движением плеч сбросил халат и, выставив перед собой руки, двинулся на Коржавина. Они сошлись в середине ринга, поприветствовали друг друга легким прикосновением перчаток и не спеша закружились друг перед другом.

Стоков был значительно выше Коржавина. Он придирчиво следил за каждым шагом Коржавина и был в любое мгновение готов своими длинными и сильными руками остановить малейшую попытку Руслана приблизиться. Руслан это почувствовал, когда сделал шаг на сближение. Стоков тут же остановил его точными прямыми ударами, которые, как казацкие пики, преградили ему путь.

Руслан дважды атаковал, и оба раза безрезультатно. Стоков тут же уходил из сферы боя, успевая нанести два-три легких удара. Они не производили разрушающего действия, но зато раздражали и давали право боковым судьям записать очки. А тут еще эти юпитеры, аппарат телекамеры!

Боксеры снова закружились. Коржавин понял, что Стоков так и будет вести бой до конца поединка. Он не рискнет, не примет предложенного темпа. Он будет сухо и расчетливо бомбардировать его отдельными и серийными ударами с дальней дистанции, набирая решающие очки.

Руслан старался быть спокойным. Безвыходных положений не бывает. Надо искать. Надо вести бой и искать путь к победе, подобрать ключ к его защите, раскрыть ее и одной атакой ворваться в его сложно укрепленную позицию.

Коржавин пристально следил за ногами боксера и по их положению определял очередное действие соперника. Стоков невозмутимо спокойно двигался вокруг Руслана, производя редкие, многоударные атаки с дальней дистанции. Они были краткими, как короткая автоматная очередь: так-так, так-так, так-так-так…

Со стороны можно было бы подумать, что они вышли на ринг не для ведения боя, а исполнять какой-то ритуальный танец. Так плавны и ритмичны были их движения, так, казалось, мирны намерения. Но это только казалось.

Коржавин чувствовал, что, если так будет продолжаться, бой может окончиться для него печально. Он понимал, что инициатива пока в руках Стокова. Тот умеет пользоваться пассивностью противника. Ведь пассивность — сестра поражения.

Но найти ключ, раскрыть защиту Стокова было далеко не так просто. Его защита, казалось, не имела дефекта. Тактика была несокрушима. В зрительном зале прошло волнение.

— Руслан, цепляй его справа!

— Стоков, бей по-нашему! Прямой наводкой!

Коржавин не упускал ни одной мелочи. Мозг работал напряженно. «Надо попробовать ответную атаку, — решил он. — Вызвать на контратаку и, защитившись, войти в сближение».

Стоков парирует выпад и тут же реагирует на ложную атаку своей контратакой: проводит серию прямых ударов. Руслану как раз это и надо! Защитившись от первых, он неожиданно делает шаг вперед и в сторону с наклоном влево. Удары Стокова проходят над головой. Выпрямляясь, Коржавин проводит два коротких, сильных крюка по корпусу. Попал!

Стоков прижал локти к телу. Верный признак, что удар достиг цели. И тут же сделал крупный шаг назад.

Ага, отступаешь! Руслан кинулся вслед за ним. Надо не дать передышки! Но не успел он сделать и шагу, как нарвался на хлесткий прямой справа…

У Коржавина в глазах поплыли круги. Черные, зеленые, желтые… Падая, он ощутил за спиной канаты. Они легко спружинили, не дали упасть.

Прикосновение канатов, которые обожгли его спину, вернуло Руслана к действительности. Он увидел Стокова, который устремился к нему. В последнее мгновение, когда, казалось, черные перчатки соперника обрушатся на Коржавина, Руслан сделал незначительный, но резкий шаг в сторону с поворотом тела. Это спасло его. Перчатки Стокова пролетели мимо.

Неожиданный маневр Коржавина спутал планы Стокова. Его удары пошли в воздух. А он вложил в них столько силы! Промахнувшись, Стоков на сотую долю секунды потерял равновесие и раскрылся.

Этим воспользовался Руслан. Потрясенный ударом, он не смог собрать, мобилизовать свою энергию для решительного апперкота — удара снизу. Но удар был точен.

Стоков, цепляясь за канаты, опустился на пол. И тут же приподнялся, встал на одно колено, готовый к продолжению поединка.

— Раз! — Рефери широко взмахнул рукой.

Коржавин не спеша отправился в дальний угол. Он понял Стокова. Тот, получив удар, желает воспользоваться возможностью отдохнуть, восстановить силы. Нервное напряжение изматывало больше, чем физическое.

— Два… Четыре… Пять…

Когда судья сказал «восемь», Стоков быстро поднялся и встал в боевую позицию.

— Бокс!

Боксеры снова закружились в середине ринга.

Звук гонга прервал их танец. Боксеры разошлись по своим углам.

Руслан сел на табуретку. Омаров обтер мокрым полотенцем лицо, шею, грудь.

— Дыши глубже!

С каждым вздохом восстанавливались силы. Полузакрыв глаза, Руслан думал. Как он мог попасться, как не заметил удара? Хорошо еще, что успел ответить. Но все- таки как же он мог пропустить?

В противоположном углу Стоков, опершись руками на канаты, подставил лицо тренеру, который старательно махал полотенцем. Весь вид спортсмена говорил о том, что полученный удар был пустяковым, что у него есть мощный запас душевных и физических сил, который сокрушить еще никому не удавалось.

Второй раунд не принес существенных изменений. Боксеры маневрировали, обменивались сериями ударов. Как закованные в доспехи рыцари, они наглухо закрылись и, пристально следя друг за другом, проводя одиночные удары с дальней дистанции, казалось, были довольны таким положением.

Среди зрителей поднялось легкое волнение. Сначала шум возник в одном конце зала, потом в другом. Зрителям, видимо, надоело смотреть внешне спокойный поединок.

— Руслан, давай!

— Стоков, жми, не увиливай!

Только судьи, тренеры да немногочисленные зрители в этом тесном гудящем зале понимали, что на ринге идет внутренняя, скрытая от взглядов борьба, борьба нервов. Они видели, что Коржавин пытается навязать свой стиль, повести бой в быстром темпе и в постоянно меняющейся ситуации поединка ослабить бдительность соперника, пробить его защиту и, сблизившись, диктовать условия боя. Однако Стоков был все время начеку и точными прямыми ударами пресекал любые попытки Коржавина.

Едва окончился раунд, Никифоров поспешил к Коржавину. Руслан устало опустился на табуретку, с наслаждением откинулся на подушку угла ринга, положил отяжелевшие руки на канаты и расслабил мышцы ног. Никифоров, взяв полотенце у Омарова, стал сам обмахивать боксера:

— Руслан, ты… зачем отдал инициативу?

Главный судья наклонился к микрофону:

— Представитель команды старший лейтенант Никифоров, отойдите от ринга! Иначе мы вынуждены будем прекратить поединок.

Никифоров сунул полотенце Омарову.

— Растолкуй ему, что он теряет! Последние три минуты!

Омаров перелез через канаты:

— Хорошо, Руслан. Действуй! Надо, чтобы он поверил.

Коржавин кивнул. Омаров правильно его понял. Надо, чтобы Стоков поверил в успех, поверил, что он ведет бой. И кажется, Руслану удалось этого добиться. Весь второй раунд он усыплял бдительность Стокова.

— Третий, последний раунд! — громко объявил информатор.

Руслан не спеша встал и двинулся навстречу противнику. Стоков спешил. Надо собрать больше очков! Они решат судьбу поединка! И он первым пошел в атаку.

Но это не была атака боксера, вдохновленного успехом. Это была расчетливая атака хладнокровного бойца. Он атаковал, чтобы защищаться, и защищался, чтобы атаковать. Он хорошо знал, что каждый правильно нанесенный удар — это очко, а каждая удачная защита — тоже очко!

Публике нравилась стремительность Стокова. Она зашумела:

— Бей, Стоков!

— Жми, друг!

Руслан действовал так, как хотел того Стоков. Он ждал момента для своей ответной атаки.

И момент наступил. Когда Стоков после контратаки попытался сделать отскок назад, с тем чтобы снова ринуться на Коржавина, Руслан устремился на него.

Атака была быстрой и неожиданной. Стоков, торопливо отстреливаясь прямыми ударами, попытался оторваться. Но этого он сделать не смог: Коржавин вошел в ближний бой!

Стоков отчаянно заработал руками. Но его удары не смущали Руслана. Нагнув голову, он провел свою шестиударную серию четко и быстро.

Стоков заметался по рингу, надеясь выскользнуть из губительного для него боя на ближней дистанции, на дистанции, где преимущество в длине рук сводилось к минимуму, где быстрая реакция и сила удара являлись основным мерилом поединка. Это ему не удалось.

В зале творилось невообразимое. Зрители повскакали со своих мест. Сплошной гул голосов, свистки и рукоплескания.

Стоков понимал, что инициатива выскользнула из его рук. Он видел, что теряет и победу. Но он ничего не мог сделать, он не мог остановить натиск Коржавина!

Стоков растерялся. Впервые за многолетнюю практику растерялся. Он не знал, что делать, как остановить этого солдата! А когда человек теряется, упускает многое. Одна ошибка влечет за собой другую, и они, словно снежный ком, стремительно нарастают и увлекают вниз, в пропасть поражения. Скорее бы кончился раунд!

Бой окрылил Коржавина. Никогда раньше он так не боксировал. Мозг работал напряженно, мгновенно оценивал обстановку и принимал точные решения, единственно правильные в данной ситуации.

Никифоров вскочил, расстегнув ворот, и широко раскрытыми глазами смотрел на ринг. Ну и Руслан! Кругом кричали, хлопали в ладоши, свистели. Но он ничего не видел и не слышал. Ну и Руслан! А когда Коржавин точным ударом заставил своего соперника опуститься на пол, Никифоров не выдержал:

— Молодец!

На него зашикали: «Тише!» Притихший зал следил за судьей, который считал секунды.

При счете «шесть» Стоков порывисто вскочил и кинулся в атаку. Она была бурной и грозной. Руслан вынужден был защищаться. И откуда только взялись силы у Стокова!

Истекали последние секунды третьего раунда. Отразив вихрь атак, Коржавин снова вошел в ближний бой.

— Ну, держись, друг!

Однако развить успех ему не удалось. Раздался удар гонга. Судья вскинул руки:

— Бой окончен!

По залу прошла волна оживления. Гонг спас Стокова от поражения!

Судьба поединка решалась за судейским столом. Там шло совещание, видимо, мнения судей разделились. С галерки крикнули хором несколько человек:

— Коржавин!

Этот выкрик послужил сигналом. В зале раздались аплодисменты, которые тут же перешли в овацию. Зрители скандировали:

— Кор-жа-вин! Кор-жа-вин!

Главный судья поднял руку, призывая зрителей к порядку, и нагнулся к микрофону:

— Большинством голосов судейская коллегия постановила: бой и звание чемпиона Туркестанского военного округа выиграл, — он сделал паузу, — мастер спорта Василий Стоков!

Судья на ринге быстро подошел к Стокову и высоко поднял его руку. Фотокорреспонденты, которые толпились вокруг Коржавина, недоуменно переглянулись и, схватив свои аппараты, торопливо кинулись к противоположному углу ринга. У Руслана на щеках и шее выступили багровые пятна. Почему-то ему стало стыдно. Ведь он мог победить!

На секунду в зале воцарилась тягучая тишина. Потом произошел взрыв, взрыв негодования. Раздался оглушительный свист сотен болельщиков, крики, топанье ногами. Зрители бурно выражали свое несогласие с решением судейской коллегии. Зал клокотал. На ринг, к ногам Коржавина, полетели букеты цветов. У Руслана потеплело на сердце.

Решение судейской коллегии не отменяется и не пересматривается. Оно окончательно. Значит, где-то в первых раундах потерял решающие очки…

Коржавин нагнулся, поднял один букет и, пройдя через ринг, вручил его Стокову. Тот не ожидал этого и улыбнулся, впервые улыбнулся тепло, дружески, потом порывисто обнял Коржавина.

— Извини, но проиграл я… в третьем раунде…

— Не надо, — остановил его Руслан, — судьи решили правильно.

Не разнимая рук, в обнимку, они пошли с ринга.

Путь в раздевалку Руслану показался очень длинным. Это был путь славы. Восторженные приветствия, овации, поздравления, сочувствия неслись со всех сторон. Это успокаивало самолюбие, но не давало утешения. Руслан знал то, что не видели или уже успели забыть восторженные болельщики: первые два раунда он проиграл. Проиграл чуть-чуть, с минимальным счетом, как говорят, на один волосок, но все же проиграл. А в третьем раунде слишком поздно провел решающую атаку. Не рассчитал время. Продлись раунд еще на полминуты, тогда бы… Но что теперь говорить. После удара гонга руками не машут.

Никифоров дружески хлопал по плечу, советовал не огорчаться, утешал: мол, все еще впереди, и таинственно шептал в ухо:

— Мне уже сообщили, что тебя включили в сборную округа. Это победа! Так что готовься на сборы. Думаю, что на всеармейские соревнования пошлют тебя…

В раздевалке к Руслану подошел майор Буркин, тот самый, который судил на ринге первый поединок. Руслан узнал его. Маленькие глазки теперь излучают доброту, а узкие губы приветливо улыбаются. А тогда, в первом бою, этот самый Буркин сознательно останавливал поединок, давал предупреждение Руслану, подсуживая его сопернику. Коржавин насторожился.

— Я вас слушаю, товарищ майор.

— Вас можно на минутку? Серьезный разговор.

— Пожалуйста. — Коржавин отошел с ним в сторону.

— Вы не желаете ли служить в центре? Ташкент — замечательный город! Мы предполагаем вас включить в состав сборной команды округа и вызвать на тренировочные сборы.

— Спасибо за предложение. Я подумаю, товарищ майор.

— Только долго не затягивайте. Сборы через месяц.

— На сборы я согласен. А вот о переводе подумаю. Мне и там неплохо.

— Ну разве можно сравнить Ташкент с дальним гарнизоном?

— На сборы я приеду. Что же касается службы в центре, то я имел такую возможность еще в Москве, товарищ майор. Но, как видите, не воспользовался ею. А Москву не сравнишь даже с Ташкентом, верно?

— Романтика! Молодость!

— Вот именно, романтика.

— Романтика, товарищ Коржавин, довольно ненадежное горючее. Сгорает быстро, особенно в нашем округе.

— Я служу второй год, товарищ майор.

— Вы меня не так поняли. Нам хотелось бы создать вам надлежащие условия для тренировок.

— Спасибо за заботу, товарищ майор, но в нашей части есть отличный спортзал.

— Все же подумайте, Коржавин. Время еще есть.

Майор ушел. Коржавин посмотрел ему вслед: «Деятель! Вместо того чтобы воспитывать, растить своих спортсменов, занимается переманиванием готовеньких».

К Руслану подошел Никифоров. Положил руку на плечо.

— Много обещает?

— Кто он такой, товарищ старший лейтенант? Вы его знаете? — спросил Руслан, не отвечая на вопрос.

— Конечно. Уволили из армии за подобные штучки. Работает тренером.

— Так он же в форме!

— Донашивает.

Руслан пожал руку Никифорову.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант! А я-то думал… Спасибо!

— Не понимаю.

— А мне все ясно, товарищ старший лейтенант!

Окончился последний поединок. Определены чемпионы в каждой весовой группе. Победителям предстоит через два месяца после сборов поездка на всеармейские соревнования. Побежденным — готовиться к состязаниям будущего года.

Дружно грянул марш, и под аплодисменты зрителей на ринг, на котором еще несколько минут назад происходили напряженные бои, вышли боксеры. Глядя на их уверенную поступь, на монолитность строя, никогда не подумаешь, что час назад эти люди были страстными соперниками и в напряженных боксерских боях отвоевывали друг у друга победу.

Закрытие соревнований прошло торжественно. Генерал, заместитель командующего войсками округа, поздравил спортсменов с достигнутыми успехами, пожелал новых достижений в боевой службе, а затем, лично вручил награды победителям первенства. Десять боксеров получили алые ленты чемпионов, грамоты и памятные призы. Боксеры, занявшие вторые и третьи места, — дипломы и призы.

Когда вызвали Коржавина, он, как требует устав, четко вышел из строя и под гром аплодисментов подошел к судейскому столу. Генерал сам вручил ему диплом — большой серебряный кубок и долго пожимал руку.

— Я видел ваш бой, отлично работаете. Вы, товарищ Коржавин, из какой части?

Руслан назвал свою часть.

— Полковник Маштаков — замечательный командир. Мы с ним вместе воевали на Курской дуге и шли до Берлина. Передайте ему от меня самый сердечный привет.

— Обязательно передам, товарищ член Военного совета!

— А вас еще раз поздравляю. Только, чур, не зазнаваться. — Генерал улыбнулся. — Договорились?

От его улыбки на душе у Руслана стало еще светлее, радостнее.

Ужин в ресторане превратился в банкет. На сдвинутые столы поставили трофеи — большой серебряный кубок Коржавина и хрустальную вазу лейтенанта Омарова, завоевавшего третье место. Тюбиков проиграл и вышел на четвертое место. Но и четвертое место в таких состязаниях — почетно.

Никифоров заказал три бутылки шампанского, лимонад. Лимонаду особенно был рад Омаров: наконец-то он может пить воду вдоволь!

Джаз-оркестр играл какое-то танго. Омаров встал и подошел к дирижеру.

— Сегодня в зале сидят лучшие спортсмены округа, чемпионы по боксу. Неужели у вас нет в репертуаре подходящей музыки и песен?

— Конечно есть!

Через минуту музыканты с энтузиазмом заиграли «Марш физкультурников». Песню подхватили спортсмены.

Было по-праздничному весело, радостно. Коржавин и Омаров были в центре внимания. Руслан немного смущался, чувствовал себя неловко.

Посреди сдвинутых столов стоял большой торт. Коржавин понимал: этот торт куплен Никифоровым. Старший лейтенант, в сущности, не такой уж плохой человек, как ему казалось. Руслан протянул ему руку.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант. Спасибо за все!

Ужин кончился быстро. Вышли на улицу. Стоял тихий летний вечер. Решили идти в гостиницу пешком.

— Стыдно ехать на трамвае в такой вечер!

Двинулись не спеша вниз по улице, по бокам которой стояли высокие деревья, а на газонах цвели розы. Впереди, над Чаткальским хребтом, вставала луна. Ее оранжевый диск был похож на золотую медаль олимпийского чемпиона.

В гостинице было душно, тихо и по-будничному скучно. А на душе у каждого празднично. Даже Пальчиков, который занял восьмое место, радовался. Первый раз на таких состязаниях и — добился золотой середины.

Коржавин распахнул окно. Шум вечернего города, россыпь электрических огней манили, притягивали.

— Когда наш поезд? — спросил он.

— Завтра в полдень, — ответил Омаров.

Руслан подумал: «Почти сутки свободного времени».

Тюбиков с шумом вытащил из-под кровати свой чемодан. Коржавин повернулся к нему:

— Рано укладываешься.

— Не укладываюсь, Корж, а собираюсь. И не рано, а поздновато. Парк могут закрыть, пока мы рассуждать будем.

— Верно говоришь. — Омаров тоже вытащил свой чемодан. — Кто хочет в кино, одевайтесь! Последний сеанс в одиннадцать.

Переоделись быстро, как по тревоге.

— Справа по одному на выход!

В парке было людно и весело. В воскресные дни в парках всегда людно. По центральной аллее, разделенной цветочным газоном, двигался людской поток. На открытой эстраде играл симфонический оркестр, и вокруг стояла толпа любителей классической музыки. На просторной площадке у фонтана слаженно играли два баяниста и несколько десятков пар танцевали вальс.

— Не отвлекаться, — сказал Омаров. — Идем в кино!

У летнего кинотеатра тоже было людно. У кассы стояла длинная очередь, хотя фильм старый.

— Карим Омарович, — Руслан обратился к офицеру, — мне что-то не хочется смотреть «Весну». Уже три раза видел. Я хочу потанцевать.

— И я с ним, — сказал Тюбиков.

Омаров не возражал.

— Понимаю, понимаю, — он взглянул на часы. — Завтрак в девять утра. К этому времени быть на месте.

— Что вы, Карим Омарович! Да мы через два часа будем на месте.

На танцплощадке тесно. Шарканье сотен пар ног заглушало оркестр. Тюбиков и Коржавин нырнули в толпу и с ходу «разбили» танцующих девушек. Но не успели они сделать и нескольких па, как музыка оборвалась. Коржавин опустил руки.

— Благодарю вас.

— Не за что, — ответила девушка и, взяв под руку подружку, ушла.

Тюбиков осматривал публику.

— Для начала неплохо, — сказал он.

— Что такое не везет и как с ним бороться.

— Только смелостью.

Заиграли танго. Тюбиков подхватил Руслана.

— Идем! Вон в беленьких платьях, давай разобьем.

Но в беленьких платьях скривили надменно губы:

— С вами? Нет, нет, вы ошиблись адресом.

Коржавин почувствовал, как его лицо, шея и уши наливаются жаром. Хоть провались со стыда!

— Давай вот этих, — предложил Тюбиков.

Но Руслан отрицательно замотал головой:

— Хватит. Иди сам.

— И пойду!

Тюбиков направился к девушкам, стоявшим у ограды. Руслан остался один. Он отошел в сторону. Мимо медленно проплывали пары. Ему тоже хотелось так же беззаботно и свободно танцевать с девушкой. Но на всей танцплощадке нет ни одной знакомой. А идти снова и получить отказ он не хотел. Руслан осмотрелся. Где бы примоститься поудобнее, так, чтобы все видно было и не мешать танцующим? Мимо, держа за талию партнершу, проплыл Тюбиков. Он подмигнул Коржавину, как бы говоря: не стой, действуй! Руслан кивнул, отвечая: мол, ладно, сам знаю…

Руслан вышел из гостиницы, чтобы немного побродить по городу. Утро было в полном разгаре. Люди спешили на работу, трамваи и троллейбусы шли переполненные пассажирами. Лучи солнца, теплые, яркие, пробивались сквозь густые кроны деревьев и желтыми пятнами ложились на тротуар. Моечная машина, рассыпая веер брызг, медленно катилась по улице, оставляя после себя широкий мокрый след.

Руслан шел, углубившись в свои мысли. Он не заметил, как серая «Волга» сбавила скорость, подъехала к тротуару и в открытую дверцу выглянул подполковник. Руслан только вздрогнул от неожиданности, когда услышал свое имя.

— Рядовой Коржавин!

Руслан обернулся. Кто может знать его в этом городе? И тут же на его напряженном лице вспыхнула улыбка. Перед ним был подполковник Афонин.

— А ну, покажись, призер!

— Здравия желаю, товарищ подполковник!

— Здравствуй, здравствуй. — Афонин дружески протянул руку. — И поздравляю! Молодчина! Я все видел.

— Вы были в зале?

— Был, с помощью телевизора. Я остановился у Джаббара Юлдашевича, и мы вечером смотрели финальные поединки. Ты замечательно боксировал. Я рад за тебя! Прими мои самые сердечные поздравления и пожелания.

— Спасибо, товарищ подполковник.

— Садись в машину! Покажу тебе город.

— Спасибо, товарищ подполковник.

Руслан сел в машину на заднее сиденье, рядом с Афониным. «Волга», набирая скорость, помчалась по улице.

— Товарищ подполковник, а вы к нам зайдете?

— Нет, я сейчас спешу.

— Разве штаб округа так рано работает?

— Не в штаб, а в гости.

— В гости? В восемь утра?

— Именно, к восьми утра. Григорий Васильевич Шелест любит точность.

Коржавин круто повернулся.

— Шелест? — воскликнул он удивленно. — Комбриг Шелест?

— Да, Шелест.

Коржавин умоляюще посмотрел на Афонина:

— Товарищ подполковник, возьмите меня… Я хоть одним глазом посмотрю на Железного комбрига!

Афонин молча курил папиросу. Руслан ждал. Неужели он не увидит живого героя гражданской войны?

— Товарищ подполковник!

Афонин потушил папиросу и положил руку шоферу на плечо.

— Вези прямо к Шелесту.

Водитель круто завернул машину.

— Спасибо, товарищ подполковник! — поблагодарил Руслан и тут же спохватился: — А как же я? Никого не предупредил…

Афонин успокоил:

— Не беспокойся. Никифорову я позвоню, как только приедем.

Григорий Васильевич Шелест жил на тихой тенистой улице в скромном одноэтажном доме. Дверь открыла пожилая женщина в теплом платке, накинутом на плечи. Афонин представился. Женщина впустила гостей.

— Входите. Григорий Васильевич у себя.

В небольшой комнате, стены которой были завешаны картами и картинами, стояла простая, старой выделки, мебель. Из-за письменного стола, на котором лежали стопкой книги, груда писем, газеты, журналы, поднялся пожилой человек невысокого роста. Мужественное, испещренное морщинами лицо его было спокойным, властным и в то же время каким-то по-отцовски добрым.

Шелест шагнул навстречу, протянув обе руки.

— Степка! Вот ты какой стал!

Афонин и Шелест обнялись, трижды по русскому обычаю, поцеловались, потом снова обнялись, радостно хлопая друг друга по спине.

Руслан неловко топтался у порога, чувствуя себя лишним. Афонин представил его комбригу.

— А это, Григорий Васильевич, наш современный герой. Призер Туркестанского военного округа по боксу рядовой Коржавин.

Руслан вытянулся:

— Здравия желаю, товарищ комбриг!

Шелест протянул руку Коржавину.

— Будем знакомы, наследник!

Руслан с радостью пожал ее. Рука была крепкой, сильной.

— Как зовут тебя?

— Руслан.

— Хорошее имя! Старинное, русское. — Шелест внимательно и в то же время ласково осмотрел Коржавина. — Вот вы какие, наши наследники!

— Не подведут, Григорий Васильевич, — заверил Афонин. — Не подведут!

Шелест жестом пригласил к столу.

— Входи, Руслан, гостем будешь.

На овальном столе, покрытом белой скатертью, шипел электрический самовар. Варенье, домашнее печенье, конфеты, в глубокой салатнице горой крупная красная клубника.

Подполковник Афонин открыл свой портфель и поставил на стол бутылку марочного коньяка и шампанское.

— Я помню, что любил мой комбриг.

Шелест взял в руки коньяк, прочел название, выразительно прищелкнул языком и протянул Афонину.

— Убери!

— Григорий Васильевич!

— Степка, убери! — в голосе Шелеста звучали командирские нотки. — Давно не пил и пить не буду. Мне надо беречь себя. Я должен написать о революции, чтобы они, наследники, знали, — он кивнул на Руслана, — как нам досталась Советская власть.

Руслан смотрел на взлохмаченные брови, которые крыльями беркута нависли над светло-голубыми строгими глазами, на твердые складки в уголках губ, на седую, аккуратно подстриженную бородку и невольно волновался. Перед ним сидит живая история Октябрьской революции. Руслан знал из рассказов Афонина, что Шелест, сын рабочего-металлиста, с шестнадцати лет стал профессиональным революционером. Пять раз ссылался на каторгу, дважды был приговорен царскими сатрапами к смертной казни. Знал, что Шелест был другом Блюхера и Тухачевского, участвовал в создании Дальневосточной армии и громил Колчака. Знал, что Григорий Васильевич со своей бригадой был послан Лениным на помощь молодой Туркестанской республике, которую пытались задушить английские и американские интервенты, организовавшие басмачество. Сколько боев за его плечами, сколько встреч хранит его память! И этот человек сидит перед ним и так запросто разговаривает, наливает в стакан чай и угощает клубникой.

— Спасибо, товарищ генерал, я сам положу.

Руслан посыпал клубнику сахаром. Ягоды были крупные, сочные. Есть их было — одно удовольствие.

— Руслан, а ты еще их сметанкой. — Генерал взял сметанницу и ложкой густо полил клубнику. — Вот так-то лучше.

— Разве со сметаной едят?

— Да ты, видать, городской! По-русски клубнику и едят со сметаной. Ты попробуй.

Руслан попробовал. Со сметаной ягоды были еще вкуснее. Они чем-то напоминали ему столичное сливочное мороженое, что продают на лотках в ГУМе, Центральном универмаге и «Детском мире» по двадцать копеек за стаканчик. Только клубника со сметаной была лучше, ароматнее.

— Ну как, наследник?

— Не разобрал. Разрешите еще?

— То-то! — Шелест широко улыбнулся и подвинул вазу с ягодами. — Не стесняйся, клади отсюда, тут крупнее.

Подполковник Афонин клубнику запивал чаем, рассказывал о своей жизни, о войне, о службе. Шелест слушал внимательно, не перебивал, только иногда вставлял вопросы.

Раздался телефонный звонок. Шелест встал, спокойно снял трубку.

— Слушаю. Да, да… Нет. Не могу. Не упрашивай ты меня, сегодня не могу. Что? Днем читаю лекцию в университете студентам, а в пять часов выступаю. Встреча с курсантами военного училища… Слушаю. Да, да… Ну что я могу сделать? Прийти? Конечно, конечно… Рабочих паровозовагоноремонтного завода знаю еще с революции. Но надо делегации… Уговорил. Уговорил, говорю! В девять вечера. Да, да, в девять! Хорошо, хорошо. Договорились. Ну, пока.

Положил трубку, вернулся к столу.

— Не умею отказывать, что хошь делай, а не умею. И так каждый день. Ни одного вечера свободного. Даже вот гостей приходится принимать по утрам. — Сел на стул, отхлебнул из стакана чаю. — А мне такая жизнь нравится. А вы, наследники, зарубите себе на носу и всегда помните: борьба еще не закончена. Она обостряется. Капитал — вроде раненого зверя, может перед смертью своей дров наломать. Так что, наследники, будьте начеку, держите порох сухим.

— Мы начеку держим ракеты! — выпалил Руслан и мельком посмотрел на Афонина.

Афонин кивком ободрил: мол, правильно ответил.

Шелест, чуть склонив голову набок, остановился перед Коржавиным.

— Ракеты?

— Так точно!

— А мы воевали саблями, на конях… О ракетах слышать не слышали. Вот оно как было.

— Григорий Васильевич, а вы приезжайте к нам, — сказал Афонин. — Ракеты покажем, на учениях побываете.

— Приезжайте, товарищ комбриг! — Руслан подошел к Шелесту. — Солдаты очень рады будут!

— Не могу. — Шелест ребром ладони провел по шее. — Вот так занят. У меня каждый день расписан.

— А я надеялся, что мы уговорим вас, — сказал Афонин, — учения будут как раз в тех местах, где вы с бригадой проходили.

— Да ну?

— Так точно, именно в тех местах.

— Заманчивое предложение. Очень заманчивое!

— Приезжайте, Григорий Васильевич! — повторил Руслан.

— Не обещаю, но подумаю. Подумаю. Предложение-то больно заманчивое!

Бадарбай-бобо вернулся поздно. Участники экспедиции уже пообедали, если можно назвать сытный ужин обедом, и каждый начал заниматься своими делами. Солнце огромным оранжевым шаром медленно опускалось за барханами. Было душно и тихо, как бывает душно и тихо в пустыне.

Константинов, закончив чистку ружья, вымыл руки и закурил. Гульнара сидела неподалеку на сухом стволе саксаула и задумчиво смотрела на закат. Константинов окликнул ее:

— Гульнара!

Та обернулась.

— Вы меня звали, Юрий Трифонович?

— На прошлой неделе ты каждый день рвалась на станцию, а в эту еще ни разу не ездила.

— Тогда нужно было, Юрий Трифонович.

— А теперь не нужно?

— Нет.

— Жаль.

— А что?

— Письма отвезти некому.

Гульнара встала:

— Давайте отвезу.

И тут они оба увидели старика Бадарбай-бобо. Он шел торопливо, размахивая руками. Для удобства старик подоткнул полы халата за пояс. На его округлом коричневом от загара лице светилась радость.

— Уртак начальник! Товарищ начальник!

Константинов и Гульнара поспешили к нему.

— Уртак начальник, мана шундай икки матта булады! Вот такой два раза будет! — говорил проводник Бадарбай-бобо, широко разводя руками. — Джуда катта! Очень большой!

Большую гюрзу в этом сезоне еще не встречали. Все участники экспедиции окружили проводника, расспрашивали, уточняли. Бадарбай-бобо охотно рассказывал. Он был рад своей находке. Еще бы! Гюрзы такой величины редкость.

Гульнара подошла к Константинову:

— Где пакет, Юрий Трифонович? Поеду на станцию.

— Давай лучше отложим поездку до завтра. Поймаем гюрзу, вот тогда и повезешь радостное сообщение!

— Хорошо.

— А сейчас иди и готовься к завтрашней охоте. День будет очень трудный!

Утром, после плотного завтрака, двинулись в поход. Бадарбай-бобо шел впереди, показывая дорогу.

Шли долго. Миновав участок сыпучих песков, вышли к широкой извилине высохшего русла.

— Вон там гюрза. — Проводник показал рукой на противоположный покатый берег. — Два камня видишь?

Бадарбай-бобо говорил по-узбекски. Константинов знал узбекский язык.

— Да, вижу.

— Саксаул видишь? Около левого камня.

— Вижу.

— Там гюрза.

— Хорошо. Спасибо. Дальше мы пойдем сами.

Последние слова Константинова означали, что проводник может возвращаться. Так было всегда. Но Бадарбай- бобо не уходил. Он хотел остаться, принять участие в ловле гюрзы.

Константинов повторил:

— Спасибо. Рахмат, Бадарбай-бобо! Мы сами управимся. А вам надо идти. А то завтра что будем делать?

Конечно, обязанности проводника — это разведка. Он ежедневно бродил по пустыне в поисках лёжек змей. Однако старику не хотелось упускать такой редкий случай.

И в то же время он привык с детства уважать начальство. Бадарбай-бобо взял в рот кончики усов и глухо ответил:

— Хоп (ладно), уртак начальник. Пусть будет по- вашему.

Константинов видел, что творится в душе проводника. Ему не хотелось обижать старика. Он спросил:

— Завтра какой день?

— Базар-куни, базарный день. Пятница.

Константинов улыбнулся. Он уважал местные обычаи.

Пятница в здешних местах все равно что в Центральной России воскресенье.

— Ну если завтра базарный день, тогда можно остаться.

Сделали короткий привал, наметили план действий. На привале оставили рюкзаки, снаряжение, воду, продукты. Каждый взял с собой только то, что необходимо в охоте. Катенька подготовила походную аптечку.

Константинов встал первым.

— Не будем терять времени.

Дальше двигались с большими предосторожностями. На флангах шли охотники Ак-Султан и Мавлянберды. В центре Константинов, Гульнара и Бадарбай-бобо.

Солнце стояло высоко. Это был час, когда кончается утро и наступает день, когда утренняя прохлада уже растаяла в солнечных лучах, однако зной еще не наступил. То здесь, то там попискивали юркие ящерицы, звенели цикады. Старый орел, заметив людей, взмахнул крыльями. Он знал, что встреча с двуногими не приносит радости. Широко раскинув могучие крылья, он тяжело побежал со склона, как бомбардировщик, набрав разгон, отделился от земли и медленно уходил все выше и выше в бездонную синеву неба.

Гульнара первой приблизилась к камням. В правой руке она сжимала длинную бамбуковую палку с острым крючком, а в левой держала короткую с рогулькой. Длинной палкой она зацепляла змею, выталкивала ее из расщелины, не давая гадюке сделать бросок. А когда змея вытягивалась во всю длину, быстро прижимала ее рогулькой около головы. Вот и все. Оставалось только нагнуться и схватить руками за основание головы и, не давая ей возможности укусить, всунуть в мешок.

Если наблюдать со стороны, охота на гадюк выглядит довольно просто. Но сколько мужества и хладнокровия кроется за каждым движением змеелова, когда он знает, что даже малейшая царапина зубами может оказаться роковой!

Гульнара двигалась бесшумно. Где-то здесь должна находиться гюрза. Девушка придирчиво осматривала каждый камень, каждый кустик. Где-то здесь. Страшно ли ей было? Да, страшновато. Только помимо страха, который появляется у каждого человека при встрече со смертельной опасностью, ею владел боевой охотничий задор. Большая змея — это много яду, а много яду принесет исцеление многим людям, Разве ради жизни людей не стоит рисковать?

Как ни всматривалась Гульнара, как ни готовилась к встрече с гюрзой, все произошло иначе, чем она предполагала. Гюрза оказалась рядом, в двух шагах. Она появилась так внезапно, что Гульнара чуть не вскрикнула от неожиданности.

Гульнара застыла на месте. Из-за серого камня, что лежал рядом с высохшим кустом верблюжьей колючки, прямо на нее смотрела змея. Большая вытянутая голова с тупой плоской мордой была вся покрыта крупными бородавками. В широко раскрытой пасти тускло белели два копьевидных ядовитых зуба. Выпуклые, как крупные бусины, глаза гюрзы холодно-завораживающе смотрели прямо в душу.

У Гульнары похолодела спина. Надо дать сигнал, надо скорей предупредить всех! Но Гульнара боялась пошевелиться.

Гюрза угрожающе зашипела. Ее сильное серое тело быстро свилось в пружинистые кольца. Гюрза очень осторожная, злая. Она предпочитает не нападать на человека, быстро уползает в убежище. Лишь когда ей некуда скрыться, когда встреча неизбежна, она переходит к активным действиям. Так было и на этот раз. Огромная змея угрожающе шипела и, медленно раскачиваясь, была готова в любое мгновение кинуться на непрошеного гостя, осмелившегося потревожить ее покой.

Медлить было нельзя. Гульнара, пересилив страх, вскинула руку.

— Сюда!

Взмах руки послужил сигналом к прыжку. Гюрза кинулась на девушку, кинулась стремительно, как огромная стрела, выпущенная метким стрелком.

Гульнара рванулась в сторону, зацепилась носком сапога за куст верблюжьей колючки и потеряла равновесие. Падая, она успела отбить короткой палкой змею. Та отпрянула в сторону.

Через мгновение тело змеи снова свилось в кольца, и она готова была обрушить свой смертельный удар на Гульнару.

Но тут подоспел дядя Гульнары. Мавлянберды длинным крючком коснулся змеи. Та мгновенно повернулась в его сторону, зашипела. Охотник снова протянул крючок. Гюрза кинулась на протянутую палку, пытаясь схватить ее зубами.

Этим не замедлил воспользоваться Мавлянберды. Он второй, короткой палкой и крючком подцепил гюрзу за хвост и побежал. Змея, как толстый канат, извиваясь, волочилась по земле.

— Не останавливайся! — крикнул Константинов.

Со всех сторон к змее спешили охотники. Гульнара вскочила. Оставалось прижать змею к земле рогульками и поместить в специальный мешок. И тут произошло непредвиденное. Проводник Бадарбай-бобо попытался схватить рассвирепевшую змею рукой и промахнулся.

Гульнара видела, как гюрза успела чиркнуть зубами по ладони. Проводник глухо вскрикнул и, обхватив руку, опустился на песок.

Гульнара в два прыжка очутилась рядом. Константинов занес рогульку, Гульнара опередила его. Девушка прижала змею сапогом. Гюрза вцепилась зубами в толстую кожу сапога. Гульнара привычным движением схватила гадюку возле головы.

— Мешок! Скорее мешок!

С помощью Константинова гюрзу втиснули в двойной брезентовый мешок. Поймана!

Но радости не было. Бадарбай-бобо сидел на четвереньках, прижимая к груди укушенную руку. Его коричневое от загара лицо стало серым.

Катенька вскрыла аптечку. Руки ее дрожали.

— Дай сюда! — сказал Константинов.

Он ловко сломал горлышко ампулы.

— Шприц!

Набрав из ампулы все содержимое, он протянул шприц Катеньке:

— Вводи!

Катенька сделала проводнику укол, ввела противозмеиную сыворотку. Проводник, стиснув зубы, молчал.

— Гульнара, в кишлак! Вызывай помощь!

Гульнара, кивнув, повернулась и побежала в сторону кишлака.

Путь был нелегкий. Сыпучие барханы, заросли саксаула. Ветки хлестали по лицу, царапали руки, цеплялись за одежду. Она ни на что не обращала внимания. Скорее! Это самый короткий путь. Жизнь Бадарбай- бобо в опасности!

Шофер Петрович был начеку. Он понял все сразу. Еще издали заметив Гульнару, он включил рацию и взял микрофон.

— Всем, всем, всем! Я — «Беркут»! Я — «Беркут»! Имею важное сообщение! Имею важное сообщение! Срочно отвечайте, кто слушает! Прием!

Петрович тревожно повернул выключатель на прием. Репродуктор молчал. Петрович дважды повторил призыв. И безмолвный эфир ожил. Отозвались три станции, метеопункт и несколько любителей-коротковолновиков.

— «Я — „Беркут“, я — „Беркут“! В районе… — Петрович сообщил координаты, — укушен змеей работник зоологической экспедиции. Его жизнь находится в опасности. Срочно нужна врачебная помощь! Прием! Прием!»

У Гульнары звенело в ушах, бешено колотилось сердце. Минуты казались вечностью. Схватившись за борт автомашины рукой, она неотрывно следила за Петровичем. Вдруг на его губах скользнула улыбка. Он кивнул Гульнаре:

— Выслали вертолет.

Гульнара медленно вытерла тыльной стороной ладони пот со лба. Во рту было сухо, и шершавый язык, казалось, прилип к нёбу. У машины собрались люди. Кто- то тронул ее за плечи. Она обернулась. Пожилая узбечка протянула ей пиалу с козьим молоком.

— Джоним, ичинг! (Пей, дорогая!) Молоко сердце успокоит.

А Петрович уже налаживал связь с санитарным вертолетом. Слышимость была отличная, и вскоре к Гульнаре донесся бодрый голос пилота:

— Где больной? В кишлаке или в песках?

Петрович сообщил координаты. Потом включил мотор и повернулся к Гульнаре:

— Садись, показывай дорогу!

Обратный путь проделали быстро.

Бадарбай-бобо лежал на разостланном халате и судорожно дышал. На посиневших губах выступала розоватая пена.

Не успела Гульнара сказать и двух слов, как в небе раздался гул вертолета. Он быстро снизился. Едва его колеса коснулись земли, как открылась дверца и два человека в белых халатах спрыгнули на землю.

— Где больной?

Пожилой с седой шевелюрой врач оказал проводнику первую помощь. Потом Бадарбай-бобо положили на носилки и погрузили в вертолет.

Константинов отвел врача в сторону:

— В каком он состоянии?

Врач улыбнулся уверенно, с достоинством человека, знающего свое дело.

— Через пару недель снова пойдет в пески. И не таких отхаживали!

Рядовой Нагорный вышел из клуба. Ему хотелось еще раз прочитать письмо матери.

В клубе чествовали Коржавина и всю команду боксеров. Как-никак, а рядовой Коржавин занял второе место. Об этом пишут в газетах, говорят по местному радио в спортивных передачах.

Нагорный ему завидовал. Везет же парню! Сергей смотрел на сцену, где среди командиров сидел смущенный рядовой Коржавин, и думал: «Конечно, если бы он, Сергей, в Москве потренировался чуть-чуть, то наверняка стал бы чемпионом. Тут же Азия, одна серость и посредственность!»

Коржавину завидовал не один Нагорный. Многие не знали и не имели представления о тяжелой подготовительной работе, о годах изнурительных тренировок, когда боксер ограничивал себя во всем, упрямо идя к намеченной цели, — они считали успех Коржавина счастливой удачей.

Но друзья, сидящие в зале, отлично понимали, какой ценой был достигнут успех. Они знали Коржавина, знали его упорство. Они были свидетелями той гигантской работы, которую проделал он в период подготовки к соревнованиям: после тяжелого солдатского дня Руслан шел в спортивный зал и тренировался. И откуда только у него находились силы и энергия! Тогда тоже некоторые усмехались, считали, что он зря себя мучает, что лучше бы шел отдыхать. А теперь всем стало ясно: нет, не зря! Упорная тренировка помогла встать на пьедестал почета.

Нагорный ушел в конце торжественной части, когда был зачитан приказ командира о предоставлении рядовому Коржавину внеочередного отпуска. Приказ был встречен овацией. А Нагорному захотелось побыть одному. Утром, когда ему вручили письмо от матери, он удивленно взглянул на пухлый конверт: «Опять будет на пяти страницах проливать слезы о нелегкой судьбе солдата…» Мать в своих пространных письмах кручинилась о своем «несчастном» дитяти.

Нагорный вскрыл конверт. Письмо оказалось коротким, всего два листочка. В конверт мать вложила еще газету «Московская правда». Сергей недоуменно развернул ее. На четвертой странице мать обвела синим карандашом статью «Выродки». Недобрые предчувствия охватили Сергея. Он стал торопливо читать статью. В ней говорилось о его бывших дружках, осужденных судом.

Статья потрясла Нагорного. Весь день он думал о ней. Ведь и он мог быть рядом с ними на скамье подсудимых!

Письмо и газету он спрятал в карман. На вопросы товарищей, что, мол, пишет мать, отвечал односложно: «Все то же, скучает и ждет, как все матери».

В спортивном зале было тихо и пусто. Сергей пристроился у окна. За окном на столбе горела лампочка, и света было достаточно. Сергей вновь развернул газету, внимательно, вдумываясь в каждую фразу, прочел статью. Корреспондент ничего не приукрасил. Да, все так и было на самом деле. Непристойные танцы при тусклом свете красного фонаря, пьяные оргии. Конечно, Сергей знал, что его дружки шантажируют девушек фотографиями, сделанными во время оргий, занимаются бесстыдным вымогательством. На их языке это обозначало: добывание долларов. Сергей знал и многое другое, о чем не упоминается в статье. Он хорошо помнит последнюю встречу, когда дружки, выражаясь на их языке, «откололись» от Нагорного. Они его предупредили: «Прошлое — могила. Откроешь рот, отправим в гости к прабабушке».

Тогда Сергею было обидно: они уже не считают его человеком. А сейчас? Сейчас он полностью соглашался с письмом матери, которая писала: «Радуйся, Серж, тебе повезло». Да, мать права. Ему повезло. Ему здорово повезло! Служба в армии заставила по-новому взглянуть на жизнь,

Друзья снова вместе. После отбоя, когда в казарме наступила тишина и воины поудобнее расположились на своих койках, Зарыка влез на верхний ярус, лег между Коржавиным и Мощенко.

— Ну вот, Корж, ты снова дома, — сказал Евгений Зарыка.

— Да, ребята. Соскучился я по казарме, по дивизиону.

— Свистишь! — Евгений толкнул его локтем.

— Честно, ребята! Все думал, как вы тут. Учения скоро, а у вас на шее этот тип. — Коржавин показал вниз, где лежал Нагорный.

— А он ничего, не такой уж страшный, — ответил Евгений.

— Обкатывается, — добавил Петр Мощенко.

— Сам? — спросил шепотом Руслан.

— Ну не совсем сам…

— Тебе небось он в печенки въелся?

— Парень он ершистый. Но ничего, обкатываем. В общем, у нас все в порядке, без тебя никаких событий не произошло, — сказал Петр.

— А часы?

На руках у Зарыки и Мощенко новые часы.

Мощенко поднял руку. В темноте светились циферблат и стрелки.

— Корж, тебе нравятся?

— Еще бы!

— Это подарок.

— Премия, — добавил Евгений, — от командующего.

— Ну и ну! — Руслан хмыкнул. — Вот тебе и «никаких событий»!

— Ты ведь знал об этом! — сказал Мощенко. — Еще при тебе приказ читали.

— Это за «акулу»?

— За нее.

В отсутствие Коржавина в часть приезжали из инженерного управления. Хвалили изобретение. Говорят, что такое приспособление и в других частях будут делать. Генерал сам вручил Зарыке и Петру часы. Потом беседовал, обещал оказать содействие в поступлении на инженерный факультет военного училища.

— Как видишь, на первое пятилетие наша жизнь уже определилась, — сказал Зарыка.

— И ты тоже в военное училище? — искренне удивился Руслан.

— Да. Мы с Петром вместе. И даже о тебе подумали. Хочешь с нами?

Руслан ответил уклончиво:

— Надо подумать.

— А что думать? Разве плохо быть офицером-ракетчиком? У тебя будет военное плюс инженерно-техническое образование.

— А если всеобщий мир и разоружение?

Зарыка засмеялся:

— Удивил! Да с такими знаниями не пропадешь, на всю твою жизнь работы хватит! Сколько еще неосвоенных пространств! Я не говорю о космосе, и на земле дел хватит. Так что решай!

— Будем вместе служить, — добавил Петро.

Коржавин тихо присвистнул.

— Предложение заманчивое. На пути только одна непреодолимая преграда: целый год службы!

Зарыка толкнул локтем под ребра.

— Дубина! Мы тоже не завтра демобилизуемся.

— Тогда нечего спешить.

— Спешить надо, — задумчиво произнес Мощенко. — За год мы должны подготовиться, повторить курс химии, физики, математики.

— Мы должны пробиться через конкурс. — В голосе Зарыки звучали уверенность и мечтательность. — А для этого должны вооружиться знаниями. Понял?

Коржавин протянул Евгению руку.

— Это дело! Вот моя рука. Против подготовки к экзаменам не возражаю.

Жизнь снова вошла в размеренную колею привычных солдатских буден. Занятия в учебном классе сменялись работой с боевой аппаратурой, теоретические собеседования — спортивными тренировками. День был загружен до предела. Даже в часы личного времени необходимо было столько сделать, прочесть, написать, что Руслан с недовольством поглядывал на небо и думал: почему природа создала сутки продолжительностью всего в двадцать четыре часа?

По-разному люди входят в солдатскую жизнь. Одних она угнетает, подавляет своим четким распорядком, твердой дисциплиной. К такой группе относятся люди разболтанные и так называемые «маменькины сынки». Они втягиваются в солдатскую жизнь со скрипом, тяжело. Их мало. Другая категория — это люди труда, они сознают необходимость и понимают правильность солдатских будней. Они быстро входят в ритм жизни и служат добросовестно. Такие воины — основа армии. Есть и третья категория солдат. Это люди, принимающие службу сердцем. Они влюблены в армию, видят во всем поэзию и романтику. Они первыми идут на самые трудные участки, легко и быстро осваивают учебный материал, с первого слова понимают приказ командира, готовы день и ночь, не зная усталости, заниматься на полигоне. Чем больше трудностей, чем серьезнее преграда встает на их пути, тем больше сил рождается в них, тем смелее идут они на преодоление препятствий. Они словно бы созданы для службы, для подвигов. Таких людей не очень много, но они есть в каждой роте, взводе. На них равняются остальные, их часто ставят в пример. Такие воины — гордость и слава боевых подразделений.

К этой категории принадлежал и рядовой Коржавин. На его погонах не было ни одной лычки. Однако это не угнетало его, он высоко и гордо нес звание солдата. Армия вошла в его сердце крепко и навсегда.

Вместе со всеми Руслан вскакивал по сигналу побудки и бежал на зарядку, радуясь солнцу и новому дню. Своим спортивным успехам он не придавал большого значения, не зазнавался и не хвастался ими. Призы и грамоты отдал комсоргу, который поместил их на специальном стенде в клубе, где стоят спортивные трофеи части. Руслану порой даже казалось, что он вообще никогда не выезжал из расположения части, что никаких состязаний не происходило. Хотя слава, которая выросла у него за спиной, все время напоминала о себе. То его неожиданно вызовут в штаб и отдадут в руки корреспонденту местной газеты, который будет часа два подряд задавать вопросы. То пошлют в составе делегации на завод, на встречу с молодежью, будущими воинами. То в воинский гарнизон явятся почетные гости, и сам батя выступит в роли экскурсовода, покажет могучие боевые машины, зачехленные ракетные установки и познакомит с офицерами и лучшими воинами. На такие торжества вызывают, как правило, сержанта Мощенко и рядового Коржавина.

Руслан смущался, не знал, куда деть свои ловкие и послушные руки, которые так добротно выполняли любую солдатскую работу, знали наизусть каждый винтик пускового устройства.

После таких мероприятий он возвращался усталым. А товарищи лишь улыбались.

— От этого не устают!

Только Мощенко, который тоже трудно переносил напряжение торжественных встреч, сочувственно говорил:

— Я после таких мероприятий весь мокрый, хоть выжимай. Словно камни носил в гору.

Жизнь шла своим чередом. Капитан Юферов по- прежнему был требовательным и строгим, и Руслану приходилось под его придирчивым взглядом стараться вовсю. Еще бы! Звание призера обязывает быть всегда и во всем впереди.

В короткие минуты отдыха вокруг Руслана собирались воины, засыпали вопросами. Все почему-то заинтересовались боксом. Мощенко дружески посмеивался:

— Когда я выиграл звание чемпиона округа по бегу, тогда всех заинтересовала легкая атлетика. В секцию записалось много охотников. Но после первых тренировок, когда пришлось по-настоящему попотеть, охотников стало заметно меньше.

Боксеры ходили именинниками. Ефрейтор Пушнадян, рядовой Чашечкин каждую свободную минуту на глазах у всех проделывали боксерские упражнения, били кулаками воздух. Смотрите, мол, и мы боксеры!

А рядовой Нагорный долго присматривался к Руслану, потом подсел к нему:

— Тебе везет, в Москву едешь. Красота!

— Да, почти два года не был в столице.

— Да я не об этом. Нам пыхтеть, а тебе веселье — внеочередной отпуск!

— Не понимаю.

— А что тут понимать? Тактические учения на носу. — Нагорный вздохнул. — С полной боевой… И в такую жару!

Руслан недолюбливал Нагорного. Слова Сергея задели его. Он сдвинул брови, хотел наговорить ему грубостей, но сдержался.

— Приказ не я отдавал.

— Вот я и говорю, что тебе повезло. Везет же людям! То одни соревнования, то другие, то тренировочные сборы, а там, глядишь, домой в отпуск. Не успеешь оглянуться, ан служба и кончилась. Не жизнь, а малина!

Вот в чем дело! Руслан положил свою тяжелую ладонь на плечо Нагорного и с силой повернул солдата к себе. Тот попытался было высвободить плечо, да не тут-то было.

— Ты… ты что?

— Слушай, ты, друг ситный. Ты прав лишь наполовину. В отпуск я поеду, это точно. И в Москву, это тоже точно. Только не сейчас. Понял? Поеду после тактических учений. Это уже решено. Понял?

Два раза в неделю Коржавин ходил тренироваться на городской стадион, два раза проводил занятия в своем спортивном зале. Он усиленно готовился к предстоящим всеармейским состязаниям. Руслан помнил наставления старшего тренера окружного спортивного клуба и старательно выполнял его указания. Он знал, что скоро его вызовут на месячные тренировочные сборы. Но разве за один месяц можно сделать то, что обычно вырабатывают годами тренировок? И Коржавин не терял напрасно времени.

Тренировки проходили шумно. Просторный зал еле вмещал всех желающих заниматься боксом. Руслану приходилось сразу выступать в двух ролях: тренировать других и тренироваться самому. Разминку, гимнастические упражнения он проделывал вместе со всеми.

Потом воины становились в пары и отрабатывали очередной прием. А Коржавин, надев на руки боксерские лапы, поочередно вызывал к себе боксеров. Он учил их наносить удары в боевом положении, в движении. Подставляя лапы для того или иного удара, он отрабатывал сложные элементы защиты.

Как-то на тренировку пришел Мурко. Его никто не приглашал.

Успех Руслана на окружных соревнованиях заставил Николая по-новому посмотреть на своего соперника. Коржавин вырос в его глазах. Еще бы! Мурко проиграл не какому-то московскому перворазряднику, а второй перчатке Туркестанского военного округа. Это уже звучит веско. Округ большой, в него входит несколько республик. Это почти что чемпион Средней Азии.

Впереди летняя спартакиада республики, и Коржавин наверняка поедет на соревнования в составе сборной области. Мурко тоже наметил поехать на республиканское первенство. Правда, на этот раз в другой весовой категории.

Мурко небрежно приветствовал боксеров:

— Салам труженикам ринга!

Руку подал только Мирзаакбарову и Коржавину. Руслан пожал ее без энтузиазма. Что ему надо? И продолжал прыгать со скакалкой.

— Руслан, поговорить надо, — сказал Мурко.

В его голосе уже не было былой заносчивости и бахвальства.

— Ладно. — Коржавин продолжал прыгать.

Мурко стал рядом, наблюдая за ним. Руслан прыгал легко, ритмично, красиво. Тяжелая скакалка свистела в его руках. Движения были согласованными и непринужденными. Казалось, что он вовсе и не напрягается, что все происходит само собой.

Эта непринужденность бросилась в глаза Мурко. Он-то знал, какой огромный труд кроется за этой внешней легкостью!

— Тайм! — крикнул тренер.

Руслан подпрыгнул и, пока находился в воздухе, трижды молниеносно взмахнул руками. «Три оборота! — мысленно воскликнул Мурко. — Вот это дает!» Но он ничем не выдал своего восхищения.

Коржавин закинул скакалку на плечо, повернулся к Николаю:

— Слушаю.

Мурко широко улыбнулся:

— Прими и мои поздравления!

— Спасибо.

Мурко кивнул в сторону ринга.

— Готовишься?

— Как видишь.

— Я тоже.

— Правильно делаешь. Боксеру, как и пианисту, нужно ежедневно тренироваться.

— Золотые слова и вовремя сказаны. — Мурко взял Руслана под руку: — Послушай, Коржавин, а в Москве ты у кого тренировался?

Руслан, называя своих учителей, заслуженных мастеров спорта, насторожился: зачем пожаловал Мурко? Что кроется за его дружелюбием?

Мурко вздохнул:

— Да, у таких есть чему поучиться. Сами были звездами. А что этот? — Он покосился на Мирзаакбарова. — Лучший его результат — третье место на первенстве республики, да и то по группе юношей. Чему он тебя может научить, когда ты на десять голов выше его?

Руслан пожал плечами. Вот ты куда клонишь!

— Я не согласен. Не каждый мастер ринга может быть хорошим тренером, и не каждый тренер обязан быть мастером ринга. У Мирзаакбарова есть знания и опыт работы. Его советы помогают мне, здорово помогают.

— Не думаю. Ты и сам бы мог отлично тренироваться.

Руслан хотел возразить, но тут его взгляд остановился на рубашке Мурко. Из нагрудного кармана выполз скорпион. Огромный, темно-зеленый. Укус его может оказаться смертельным.

Руслан с силой сжал руку Николая.

— Замри! Не двигайся!

Тот недоуменно уставился на Коржавина.

А Руслан, сделав полшага назад, коротко размахнулся. Резким ударом ребра ладони Коржавин сбил ядовитую тварь. Скорпион отлетел в сторону и шлепнулся на землю.

— Не укусил?

Мурко усмехнулся:

— Ты что?

— Скорпион.

— Скорпион?

— У тебя на рубашке был скорпион. Да нет, он уже на земле. Смотри сюда.

Коржавин шагнул к скорпиону, чтобы прижать его подошвой ботинка. Мурко удержал боксера.

— Не надо давить.

— Жалеешь?

— Он у меня ручной.

— Ручной?!

— Ага.

Руслан ничего не понимал. Разве скорпионы могут быть ручными?

Мурко нагнулся и, взяв скорпиона двумя пальцами, показал его Руслану.

— У него на хвосте нет яда и жала. Видишь? Я их того, отдавил. Вот так. — Он сдвинул ногти больших пальцев. — Теперь он ручной.

На хвосте скорпиона не было темного мешочка с ядом и острого жала.

— Ты не серчай на меня, — сказал Мурко извиняющимся тоном. — Ну прости. Я не хотел… Прости!

— Зачем же ты его так? — Руслан показал на скорпиона.

— От нечего делать. Целый день бродишь в предгорьях. Кругом одни камни, сухие колючки да солнце. Вот от скуки занялся скорпионами.

Руслан вспомнил Гульнару. Та охотится на ядовитых змей. Из их яда делают ценные лекарства и лечат людей. Может быть, и яд скорпионов полезен?

— Ты что, их в аптеку сдаешь?

— Да нет! Просто так. Я же говорю, от нечего делать. — Мурко заглянул Руслану в глаза. — Я вес сгоняю. Целыми днями парюсь на солнышке. Надену два лишних костюма и потею, ворочаю камни, ищу скорпионов. Так время быстрее идет.

— А для чего вес сгоняешь?

— Как для чего? Впереди республиканская спартакиада, и мы с тобой будем выступать в разных весовых категориях. Представляешь, какая у нас будет сборная?

Все ахнут! — закончил Мурко и предложил: — Давай тренироваться вместе?

Предложение Мурко было искренним. Коржавин понял, что Мурко признал его превосходство, отказывался от борьбы, предлагал мир и дружбу.

— Что ж, давай тренироваться вместе, — сказал Руслан, — приходи на стадион в среду и субботу. А насчет веса, так это ты зря. На республиканскую спартакиаду я не поеду.

— Почему? — удивился Мурко. — Если думаешь, что не отпустят, ошибаешься. Секретарь райкома договорится с твоим командиром, можешь не беспокоиться!

Не в этом дело.

— А в чем?

— Совсем в другом. — Руслан запнулся. Он хотел было сказать, что на днях начнутся тактические учения, но вовремя спохватился. — Я уезжаю в отпуск, домой. Понимаешь?

— Нашел причину!

— Для тебя это, может, и не причина, а для солдата — большая. Я дома не был почти два года.

— Съездишь через месяц, после спартакиады.

— Через месяц я поеду на всеармейские соревнования.

В глазах у Мурко засветились радостные искорки. Ему не надо сгонять веса!

— А я думал, вместе поедем. Вот была бы команда!

Зарыка неожиданно рано возвратился из увольнения. Вечер только начинался, и ему гулять бы и гулять. Ведь увольнительные не каждый день дают!

Руслан увидел Зарыку, когда шел в солдатский клуб в кино. По взволнованному лицу Евгения Руслан понял: стряслось что-то серьезное.

Они отошли в сторону.

— Что случилось? Выкладывай.

Евгений вместо ответа спросил:

— Где Мощенко?

— У капитана.

— Пошли.

— Сейчас.

Коржавин повернулся к солдатам и, отыскав Пушнадяна, крикнул:

— Займи два места!

— Обязательно!

Коржавин догнал Евгения, зашагал рядом.

— Рассказывай.

Зарыка, не поворачивая головы, буркнул:

— Тут дело серьезное, а ты в кино! Два раза в неделю фильмы смотришь, можно один раз и пропустить.

Руслан пожал плечами.

— Пожалуйста.

Они молча пошли по асфальтированному плацу и свернули к своей казарме.

Дневальный, рядовой Чашечкин, сидя на ступеньках крыльца, читал газету.

— Капитан у себя? — спросил Зарыка.

Чашечкин, не отрываясь от газеты, кивнул.

— Мощенко там?

Дневальный снова кивнул.

— Пошли к нему, — сказал Зарыка.

Чашечкин вскочил и загородил дорогу.

— Нельзя.

— Почему?

— Нельзя. Капитан приказал никого не пускать. Они к занятиям готовятся.

Зарыка попытался было отстранить Чашечкина.

— Нам надо. Понимаешь?

Но Руслан взял Евгения под руку.

— Не спеши. Подождем.

Зарыка поднял руку к глазам и тут же опустил ее. Руслан заметил, что часов не было.

— Время! Время уходит! — не выдержал Зарыка.

— Лучше подождем. Они скоро кончат. Пошли к арыку.

У арыка, под тенью молодой акации, стояла скамейка. Они сели. Евгений сорвал веточку и закусил ее зубами. Выплюнул.

— Горькая. — И повернулся к Руслану: — Корж, деньги есть?

— Есть. Восемь рублей.

— Давай.

— Все?

— Все. И без отдачи.

— Это грабеж, Женька. — Руслан вытащил кошелек и протянул свои рубли.

Зарыка взял деньги.

— Мало. Предательски мало! — Он стал считать. — За часы мне дали двадцать, у Тюбикова взял трешку, твои восемь. Всего тридцать один.

Коржавин не поверил своим ушам.

— Ты… Ты заложил часы?

— Ну что ты на меня уставился?

— Это же подарок!

— Часы, часы… Тут поважнее дело! Судьба человека. Ей надо на билет и на первое время, пока устроится.

— Кому это?

— Кому-кому, — повторил раздраженно Евгений, — как будто у меня их десяток! Сам знаешь кому. Раисе.

Тихая, молчаливая, застенчивая. Как она решилась на это? Руслан взглянул на Зарыку. Неужели их отношения зашли так далеко?

— Жень, а ты все продумал?

— Думать некогда.

— А последствия?

— При чем тут последствия, когда ее вышвырнули на улицу! Понимаешь, взяли и вышвырнули.

— Как вышвырнули? Я что-то тебя не понимаю.

— А тут понимать нечего. Самым обыкновенным образом. Со скандалом и оскорблением. Это подло!

— Успокойся, Евгений. Говори толком, кто ее вышвырнул?

— Рябой шофер. Понимаешь, Корж, он испугался суда. Испугался, что его будут судить за двоеженство. О Раисе узнали на его работе, узнали в горкоме комсомола. Соседи стали пальцами показывать. В общем, его комбинация иметь дармовую работницу провалилась с треском. И он вместе со своей старой женой решил отделаться от Раисы. Устроили скандал. Жена подняла вопль, обвиняя Раису во всех грехах, что она шлюха и тому подобное, что она сама, понимаешь, сама приехала к ним, чтобы отбить у нее мужа! Ну разве это не подлость!

Зарыка сорвал веточку, сунул в рот, скривился.

— Тьфу, горечь какая! Тьфу!

— И не заступился?

— Еще как! Получил увольнительную и пошел в парк. Пошел мимо ее дома. Я всегда так хожу, ты же знаешь. А там — мать честная! Раиса в слезах, на земле ее платья, рубашки, раскрытый чемодан. Кругом толпа. Ну я, конечно, сразу ввязался. Сердце не утерпело.

— Кулаками?

— Нет, обошлось так. Рябой хрен испугался, схватил свою старуху — и за калитку. Успел захлопнуть ее перед моим носом, а то бы я ему дал! Я бы научил его уважать наши законы! — Евгений потряс кулаком. — На всю жизнь бы запомнил!

Руслан положил руку на плечо друга.

— Где Раиса?

— На вокзале. Ей надо уехать. Немедленно уехать. А денег нет. Я вот собрал только тридцать один рубль… Этого мало. Предательски мало!

Коржавин встал.

— Не будем терять времени. Ты жди Мощенко и капитана, а я в клуб. Соберу у ребят. Договорились?

Руслан побежал в клуб.

Кино еще не начали показывать. В клубе было шумно и тесно.

— Руслан, сюда! — Пушнадян замахал руками, — Сюда.

Коржавин пробрался к ефрейтору.

— Деньги есть?

— Рубль.

— Выкладывай.

Спрятав в Карман рубль Пушнадяна, Руслан на миг задумался. До начала сеанса — считанные минуты. Одному не обойти даже солдат своего дивизиона. Надо действовать энергичнее. Руслан встал на скамью для сидения, осмотрелся.

— Тюбиков, Назаров, Стариков, на выход!

Пушнадян удивленно уставился на Коржавина:

— Что случилось?

— Идем со мной.

Пушнадян двинулся к выходу.

Руслан, не теряя времени, вкратце рассказал, зачем он их вызвал. Все вывернули свои карманы. Конечно, денег набралось мало, даже очень.

— Пойдем по рядам, — предложил Коржавин.

Солдаты — народ отзывчивый. Каждый выкладывал все, что мог: пятаки, гривенники, рубли. Сбор продолжался и после начала фильма.

Когда к клубу подошли Зарыка и Мощенко, у Руслана уже было около сорока рублей.

После отбоя тишина наступает быстро. Намотавшись за длинный солдатский день, воины с удовольствием занимают свои места. Постель, подушки становятся вроде магнитными, тянут к себе. Разговоры постепенно стихают.

Коржавин и Мощенко не спят. Они ждут Зарыку. Поезд отходит в час ночи. Капитан Юферов разрешил Евгению задержаться, проводить Раису.

В казарме душно. Окна распахнуты настежь, но притока свежего воздуха почти не чувствуется. Парит, как перед грозой. Тяжелые тучи закрывают звездное небо. Вспышки молний озаряют их дымные лохматые края, глухо доносятся удары грома.

Но дождя не будет. Это так называемая «сухая гроза». К утру молнии погаснут, тучи рассеются. И ни одна капля так и не упадет на землю. Всю влагу, которую принесли на своих мохнатых плечах грозовые тучи, поглотит жаркий воздух. Сухие раскаленные потоки поднимаются со дна долины, на краю которой расположен военный городок.

Коржавин подмял подушку, прижался к ней потной щекой.

— Духотища… Дождика бы сейчас!

Мощенко смотрит на часы. Стрелки тускло светятся в темноте:

— Половина второго.

За окном послышались торопливые шаги.

— Идет, — прошептал Руслан.

Он угадал. В казарму, стараясь не шуметь, вошел Зарыка. Он осторожно, на носочках, прошел к своей койке и стал раздеваться.

Руслан свесился вниз и только хотел было задать вопрос, как раздался шепот Пушнадяна:

— Проводил?

— Порядок, — ответил тихо Евгений. — В купированном.

— Евгений, а куда она поехала? — сипло прошептал Чашечкин. — Домой?

Ему ответил Нагорный:

— Черпак обгрызанный, да разве можно ей домой? Мозгами шевелить надо, саксаулина!

Чашечкин тут же отпарировал:

— Закройся с головой. Ты хотя парень и гвоздь, только вот никуда не лезешь.

— Это почему же?

— Потому, что с обеих сторон тупой!

В нескольких местах прыснули со смеху.

— Ну и Чашечкин!

— Вот это да!

Оказывается, не спали многие.

Руслан спрыгнул вниз.

— Ша, братцы!

В казарме снова стало тихо. Зарыка встал и проникновенно произнес:

— Спасибо, ребята!.. Выручили.

Его рассказ был кратким. Когда он пришел на вокзал, около Раисы находились участковый милиционер и инструктор горкома комсомола. Они настойчиво предлагали ей не уезжать, подождать до утра. Участковый, довольный тем, что разыскал ее, держал в руке протокол и просил подписать.

— Это дело так нельзя оставлять. Нельзя! Я вас целый вечер искал. Поймите, даже если вы не подпишете протокол, все равно этим их не спасете.

А девушка-узбечка, инструктор горкома комсомола, упрашивала:

— Останьтесь, Рая-хон! Мы сделаем показательный суд. Заклеймим позором этого любителя феодально-байских пережитков!

Но Раиса повторяла, качая головой:

— Не надо суда… Ничего не надо…

Зарыка купил билет до Кустаная. В Кустанае у Раисы есть подруга, с которой она переписывалась. Подруга работает в совхозе и давно зовет ее к себе.

— Возвращаться в Казань, домой, ей незачем… Да и есть ли у нее дом? Родителей она не помнит, а тетки, которые ее насильно выдали замуж, ясно, как встретят. Они ей проходу не дадут, изведут упреками. — Зарыка сел, снял сапоги, стянул через голову гимнастерку. — А в Кустанае — целина, там рабочие руки в цене. Да! Обещала написать. Посадил я ее в вагон, билет она взяла, а деньги — ни в какую. Уже гудок тепловоза, а она упирается: «Не возьму и не возьму!» Тогда я сунул их в карман и сказал, что это, мол, даю взаймы. Тогда она заставила меня адрес написать. С первой зарплаты, говорит, вышлю.

Руслан долго не спал, ворочался с боку на бок, думал о Зарыке, о Раисе, о жизни. Сухая гроза постепенно утихала. В разрывах туч проглянули крупные, словно вымытые, звезды. С гор подул легкий ветерок. Он принес прохладу, настоянную на луговых цветах. Дышать стало легче.

Руслан не заметил, как уснул.

Перед рассветом, когда сны сладки, когда, кажется, никакая сила не разомкнет веки, вдруг протяжно завыла сирена: «Тревога!»

Дневальный вскочил в казарму, включил свет.

— Тревога!

Все сразу пришло в движение. Казарма ожила. Руслан тряхнул головой. Неужели он спал? Ведь, кажется, только закрыл глаза.

— Коржавин, тебе что, особое приглашение надо? Тревога!

Руслан спрыгнул вниз, быстро натянул штаны, сунул голову в гимнастерку.

— Быстрей, ребята! Тревога!

В коридоре, возле вделанного в стену шкафа, стоял старшина. Дверцы шкафа были распахнуты. Старшина следил, чтобы каждый взял свой автомат, не перепутал в спешке.

— Торопись, ребята! Тревога!

Руслан схватил автомат, перекинул через плечо сумку с противогазом и побежал к выходу.

День только зарождался. На бледно-сиреневом небе черным силуэтом вырисовывались зубчатые вершины гор. Горы, казалось, плыли в молочных волнах тумана, который стелился у подножия.

Поеживаясь от прохлады, солдаты выбегали из казармы и строились на плацу. Капитан Юферов в походном снаряжении стоял в стороне, смотрел на часы и улыбался: солдаты его дивизиона успешно состязались с бегом секундной стрелки, намного опередили график.

Через несколько минут подошли бронетранспортеры. Старшина вручил каждому НЗ (неприкосновенный запас), пакет с сухими продуктами на два дня. Торопливо наполнили водой фляги.

— По машинам!

Солдаты заняли свои места. Тут снова взвыла сирена.

— Химическая тревога!

Коржавин привычным движением раскрыл сумку, вынул противогаз. «Ну, держись, — подумал он. — Денек будет что надо!»

— Рядовой Зарыка!

Евгений в противогазе, застегивая на ходу накидку, подбежал к офицеру.

— Назначаетесь старшим на вездеход с продуктами!

— Есть, быть старшим на вездеходе с продуктами, товарищ капитан!

— Машину не гоните, но и не отставайте. В ваших руках наша жизнь — продукты и вода.

— Слушаюсь, товарищ капитан!

Зарыка козырнул и побежал к вездеходу. Водитель распахнул дверцу:

— Садись, начальство!

Загудели моторы. Машины одна за другой, соблюдая интервалы, двинулись в предрассветный туман.

Так начались тактические учения. К ним долго готовились, их ждали. Капитан Юферов был доволен началом. Все идет согласованно, солдаты действуют сноровисто, команды выполняются четко. Он знал, что солдаты волнуются. Но это не только не мешало им выполнять свои обязанности, а, наоборот, помогало, мобилизовывало.

«Начали хорошо, — подумал Юферов, — а хорошее начало — это удачный старт!» Он знал по личному опыту, что любая мелочь, оплошность, неточно выполненная команда могут нарушить ритм, внести нервозность, развеять тот подъем духа, который придает учениям боевую атмосферу.

Отсутствие подлинной опасности понижает внутреннее напряжение. Но романтика боя, пусть учебного, имитированного, рождает у каждого воина взлет сил и энергии. Надо уметь эту энергию правильно использовать. Тогда и любые полевые занятия, не говоря уже о тактических учениях, превратятся из сложной напряженной игры в правдоподобие фронтовой обстановки.

Капитан Юферов взглянул на часы: пора вскрывать пакет.

Он раскрыл планшет, вытащил плотный конверт, сорвал сургучные печати. Пробежал глазами приказ. Дивизиону надлежало находиться в заданном районе и быть готовым к выполнению боевой задачи. Никакой радиосвязи. Координаты будут передаваться по условному коду.

Юферов дважды прочел приказ. Он не обратил особого внимания на пункт, в котором категорически запрещалось посылать в эфир сигналы, ибо «противник» сможет засечь и обнаружить дивизион. Такие пункты были каждый год, на всех учениях. К ним он привык, к ним приучил подчиненных. Трудно сосчитать, сколько раз на полевых занятиях воины вели огонь по принятым координатам!

Капитан раскрыл карту. Район, где нужно было расположиться дивизиону, внушал опасения. С одной стороны — сыпучие пески, с другой — глиняные такыры и солончаки. Места не из лучших. Окопаться, подготовить боевые позиции для стартовых установок, соорудить укрытия будет не так просто. А времени отпущено в обрез. Надо торопиться. Он посмотрел на спидометр. Скорость была приличная. Водитель спокойно и уверенно вел боевую машину по выжженной солнцем степи.

— Как самочувствие?

— Отличное, товарищ капитан!

— А мотор?

— Работает как положено, товарищ капитан.

— Прибавь скорость.

— Есть, прибавить скорость.

Капитан выглянул в окно. За головной машиной устремились остальные. Сильнее взвихрились облака пыли, и бронированные машины, казалось, идут окутанные дымом.

«Надо выиграть время за счет марша, скорее прибыть на место, — думал Юферов, — тогда сможем добротно оборудовать боевую позицию». Его мысли были уже там, в заданном районе. Место ему было хорошо знакомо. Всматриваясь в карту, он мысленно намечал стоянки машин, располагал боевые позиции стартовых установок, укрытий.

Работы, конечно, будет много. Солдатам придется попотеть основательно. Где-то в глубине души Юферов чуть-чуть позавидовал командиру соседнего дивизиона. Тому будет немного лучше! Он располагается значительно севернее, там и заросли саксаула и местность более рельефная.

Юферов перевел взгляд на свой район. Надо уметь приспосабливаться к любым ситуациям, к любой местности. Ведь в конечном итоге успех дела решают не счастливые случайности, а слаженная и безошибочная работа всего коллектива. А в свой коллектив он верил.

Юферов спрятал пакет. Отдал приказ об отбое «Химической тревоги». «Пусть отдохнут, — подумал он, — впереди дел много». Достал походный чемоданчик. Вместе со всем необходимым жена умудрилась втиснуть пакет с домашними пирожками. И когда только она успела их испечь? Капитан улыбнулся. На душе было тепло и радостно.

Шел четвертый день тактических учений. Три дня — тяжелых, напряженных до предела. Вое шло отлично. Люди, казалось, не знали усталости. Ракетчики меняли позиции, готовили укрытия, устанавливали пусковое устройство и, главное, вели огонь, посылали одну ракету за другой.

Ракеты были настоящие, только без боеголовки. Навыки, приобретенные солдатами во время тренировочных занятий с «акулой», помогли быстро и сноровисто выполнять приказы. Время измерялось секундами. Не успеет радист доложить координаты цели, как у капитана Юферова вспыхивала сигнальная лампочка.

— Ракета к пуску готова!

Наши боевые — это своего рода дальнобойные орудия. Находясь неподалеку от линии фронта, ракетчики ведут огонь непосредственно по противнику, по его живой силе, технике, укреплениям.

Капитан нажимает кнопку.

— Внимание!

Кладет палец на другую.

— Пуск!

Удар грома и вспышка молнии. Оставляя огненный след, ракета уходит вверх, мчится за горизонт. Ее не видно, только дымно-белый в огненных искрах шлейф секунду-вторую стелится на иссиня-знойном небе.

Солнце палило нещадно. Лица воинов обветрились, потемнели, приняли темно-бронзовый оттенок. Гимнастерки задубели, стали жесткими, как жесть. Сухой, раскаленный воздух испарял пот, едва тот проступал.

В короткие минуты отдыха воины спешили в укрытие, под полог брезента. О еде никто не думал, всех мучила жажда. Организм властно требовал воды, воды, воды. Но вода была на учете. Ее выдавали по норме.

Коржавин, прислонившись спиной к брустверу укрытия, старался не вспоминать о воде. «Сюда бы, в пески, боксеров, тех, кто сгоняет вес, — думал он, — в два счета лишние килограммы сбросят!»

Зарыка, натягивая брезент над вездеходом, мысленно был далеко отсюда. Впервые за годы службы он свои обязанности исполнял машинально. Глядя на него со стороны, можно было подумать, что он не воин второго года службы, а малоопытный первогодок. Мощенко несколько раз делал ему замечания. Зарыка встряхивался, брался за дело энергичнее, но спустя некоторое время снова все повторялось. Сержант Мощенко относился к нему снисходительней, чем к другим. Может, потому, что знал, видел и понимал Евгения, его душевные волнения. Что говорить! Ведь сам Мощенко нет-нет да и подумает: а как там Раиса? Как она доехала, как ее встретили в незнакомом городе?

Время тянулось медленно. Солнце, казалось, прибито к синему куполу неба. Ни ветерка, ни облачка. Зной, пыль, песок.

Капитан Юферов читал радиограммы, и на его скуластом осунувшемся лице блуждала улыбка. Командование сообщало координаты все новых и новых целей, ставило перед дивизионом новые, сложные задачи.

Читать радиограммы было приятно. В них заключалась скрытая оценка боевой подготовки дивизиона. В каждой новой радиограмме давалась новая цель, ее координаты. Это значит, что предыдущая цель поражена, что ракеты попали точно. Попали с первого залпа!

— Молодцы, ребята, — говорил он, — молодцы!

А молодцы старались. Не жалея сил, энергии. Для них, казалось, не существовало ни пустыни, ни знойного солнца. Трудности вдохновляли их.

Так продолжалось три дня. Три дня все шло прекрасно. На четвертый произошло непредвиденное.

После полудня пришла радиограмма: «Идет „афганец“. Укрыть машины, укрыть оборудование».

Юферов приказал принять меры предосторожности. Солдаты действовали быстро, но ураган приближался еще быстрее. Небо посерело, поблекло. Пыльное облако закрыло плотной пеленой солнце. Огненное светило стало багрово-красным, как во время захода.

Первый порыв ветра прошелся по верхушкам барханов, срывая их. Так в море ветер срывает пенистые гребни волн. Подхваченные потоком воздуха, струйки песка устремились вверх. Небо темнело, становясь из серо-пыльного грязно-оранжевым, зловещим.

Капитан приказал надеть противогазы. Солдаты старались сделать все возможное, чтобы уберечь технику и машины.

Но что может сделать человек против дикой стихии! Казалось, ураган поднял вверх все ближайшие барханы и эти тонны песка обрушил на дивизион… Раздался взрыв. Его почти не было слышно в реве урагана. Только вспышка на миг озарила все вокруг. Перевернутый вездеход охватило пламя.

Все произошло мгновенно. Зарыка, который находился у вездехода, едва успел отскочить.

— Сторонись! — крикнул он. В этот момент в кузове раздался стук. «Бочка с бензином! — пронеслось в мозгу. — Сорвалась!»

Отчаянные попытки воинов потушить пожар ни к чему не привели. Разве можно потушить вспыхнувший бензин, когда его пламя со страшной силой раздувает ветер?

«Афганец» утих к утру. Утих так же неожиданно, как и налетел. Когда над горизонтом чуть выглянуло солнце, в песках была удивительная тишина. На небе — ни тучки, очищенный от пыли воздух застыл, барханы, словно волны океана, замерли в своем причудливом беге.

Солдаты, уснувшие около боевых машин, вставали. Они знали, что дорога каждая минута, ибо работа предстоит огромная: надо откапывать засыпанную песком боевую технику, укреплять боевую позицию и — продолжать «бой».

Руслан, стряхивая с себя песок, осмотрелся вокруг.

— Притихла пустыня. Можно подумать, что ничего и не было.

Мощенко выбил пыль из панамы и водрузил ее на голову. Облизнул пересохшие губы.

— За дело, парни!

И пошел крупными шагами к перевернутому вездеходу.

Около полузасыпанной песком машины уже хлопотали солдаты. Мощенко и Руслан стали им помогать откапывать ее. Подходили все новые и новые воины и сразу включались в дело. Хотелось есть, но еще больше — пить. Об этом не заикались. Работали молча, сосредоточенно.

Вездеход общими усилиями поставили на колеса. Машина оказалась целой. Обгорели только деревянные части кузова, да и то чуть-чуть. Ураган спас машину, засыпав песком. Водитель не скрывал радости, весело шутил, на его лице даже сквозь загар светились веснушки.

Пожар все-таки наделал много бед. Сгорели продукты, дал трещину бак с водой. Живительная влага ушла в песок…

Капитан Юферов долго, придирчиво осматривал кузов вездехода и место пожара. Воины осторожно переворошили песок, извлекли обугленные остатки от ящиков с продуктами.

— Вот все, что осталось, товарищ капитан. — Мощенко показал на черные ящики: — Обгорелые макароны, пересыпанные песком, банки с тушенкой…

Лицо офицера было спокойным. Он знал, что на него смотрят солдаты, что его настроение сейчас же передастся им. Все очень хорошо понимают, в какое положение они попали, — остаться в центре пустыни без продовольствия и без воды!

Подошел радист:

— Товарищ капитан, радиограмма!

Юферов молча прочел текст. Командование беспокоилось, запрашивало о состоянии дивизиона и сообщало координаты новых целей. Капитан задумался. Учения продолжаются. На радиограмму можно дать ответ двумя способами: обратиться в эфир с призывом о помощи и, таким образом, выйти из маневров или ответить ракетой. Положение дивизиона критическое. Без воды и продуктов долго не продержаться. Но разве не в преодолении трудностей закаляется характер воина! И капитан принял решение. Однако, прежде чем отдавать приказ, он решил узнать мнение подчиненных. Как они будут реагировать на создавшуюся обстановку?

— Становись!

Через несколько минут личный состав был выстроен. Перед строем горкой сложили солдатские баклажки с остатками воды, обгорелый ящик с макаронами. Тут же лежало все съестное из личных запасов солдат: пачки печенья, конфеты, куски сахару, сухари и завернутые в газету пирожки Юферова.

Капитан молча прошелся вдоль строя. Солдаты стояли подтянутые, по всей форме. На обветренных, осунувшихся лицах — ни тени растерянности, ни следа упрека.

— Товарищи! — Юферов старался говорить спокойно, просто. — У нас создалось трудное положение. Мы остались без продовольствия и без воды, если не считать этих остатков. Но учения еще не окончены. Как быть? Обратиться в эфир с призывом о помощи и раскрыться? В таком случае нам немедленно придут на помощь, доставят еду и воду. Но мы сразу же выйдем из участия в маневрах. Или будем выполнять поставленную перед нами задачу и точным огнем ракеты способствовать наступлению наших войск в глубь обороны «противника»? Я принял решение продолжать бой, но, прежде чем отдать приказ, я хотел бы услышать и ваше слово. Подумайте…

Солдаты заговорили разом. Мнение коллектива было единым: продолжать учение. У капитана отлегло от сердца.

— Спасибо за службу!

В ответ раздался дружный хор голосов:

— Служим Советскому Союзу!

Трудности не разъединяют, а сплачивают людей. Капитан Юферов поднял руку.

— До штаба далеко. — Капитан назвал расстояние. — Но нам нужно срочно сообщить командованию о нашем положении. Вездеход требует ремонта. На остальных машинах боевая техника. Кто согласен пойти пешком? Нужны два добровольца.

Строй молчал. Лица солдат стали хмурыми. Пройти пешком несколько десятков километров в пустыне? А если собьешься с пути? Каракумы шуток не любят.

Первым шагнул Коржавин.

— Разрешите, товарищ капитан!

Не успел он сделать двух шагов, как следом двинулся весь строй:

— Разрешите, товарищ капитан!

Юферов улыбнулся. В глазах каждого воина он видел просьбу и решительность. Кого послать? Офицер молча прошелся вдоль строя. Надо послать тех, без кого расчеты смогут обойтись. Но лишних солдат штатом не предусмотрено. Каждый нужен на своем месте. Кого же послать? А послать надо крепких, выносливых. Ведь в их руках судьба товарищей…

— Пойдут рядовой Коржавин…

Руслан, окрыленный, гордо шагнул вперед.

— …и рядовой Нагорный.

Нагорный не ожидал такого доверия. Он шагнул вперед вместе со всеми потому, что просто не хотел оставаться в числе тех, кто трусит. А тут… Он поспешно встал рядом с боксером.

— Спасибо, товарищ капитан!

Солнце поднялось выше и теперь палило в спину: они шли, ступая по своим теням, а те убегали вперед. Ни звука, ни ветерка. Дивизион остался где-то позади. Когда он был еще виден, Руслан ощущал расстояние. Чем меньше становились темные точки за спиною, на горизонте, тем, значит, дальше ушли. А когда маленькие точки исчезли, ощущение продвижения вперед, кажется, кончилось. Вперед посмотришь — застывшие барханы, оглянешься назад — узкая цепочка следов. И сколько ни меси ногами песок, все равно горизонт не приближается.

Руслан шагал быстро. Нагорный, закинув автомат за спину, старался поспевать за ним. Они шли молча. Воздух становился все жарче. Над барханами чуть заметно для глаза дрожало марево.

— Смотри! — Нагорный вытянул руку вперед. — Видишь?

Впереди светила плоская голубоватая полоска, похожая на гладь воды. Руслан кивнул:

— Вижу. Это такыр.

— А может быть, озеро? — Нагорный облизнул губы.

— Ты же сам смотрел карту.

— Карта делалась давно, года два назад.

Руслан покачал головой:

— Такыр. — И добавил: — Дойдем — сделаем привал.

— Идет!

Они прибавили шаг. Но дойти до заманчивой полоски оказалось не так просто. Она, дразня голубым отблеском, не приближалась. Ноги вязли в песке. Сухой воздух затруднял дыхание.

— Она не так близко, как показалось. — Нагорный поправил ремень автомата. — Неужели это не вода?

— Такыр.

— Глина, а так блестит. Как вода.

— Оптический обман.

— Искупаться бы сейчас, а?

Голубоватая полоска стала шире и длиннее. По краям видна была растительность. Нагорный оживился.

— Что это там на берегу?

— Камыш.

— Я тоже думаю, что камыш. Раз вода, значит, и камыш!

Руслан не ответил. Такого словами не переубедишь. Пусть сам увидит.

Чем ближе они подходили, тем сильнее изменялась полоса. Она увеличивалась и темнела. Увеличивалась в длину и ширину. Дальняя сторона стала линией горизонта. А ближняя темнела сквозь редкие заросли камыша.

— Неужели такое озеро топографы бы не заметили?

Они подошли к камышам. Воды здесь, конечно, давно не было. Сухой, выжженный солнцем камыш с хрустом ломался под подошвами сапог.

— Руками не хватай, — предупредил Руслан. — Обрежешься.

Нагорный кивнул:

— Знаю.

Впереди, до самого горизонта, простиралась ровная глинистая площадка. Вид ее производил удручающее впечатление. Выжженная солнцем глина потрескалась. Трещины такие, что в них свободно можно было всунуть ладонь. Над потрескавшейся глинистой площадкой, которую называют такыром, стояло марево. Сухой, раскаленный воздух дохнул им в лицо.

— Как разогретая духовка, — сказал Нагорный. Руслан остановился, осмотрелся, выбирая место для привала.

— Давай сюда.

Не успели они сделать нескольких шагов, как Нагорный схватил Руслана за рукав.

— Змея!

Солдаты замерли на месте. Перед ними была очковая змея — кобра. Длинное туловище ее в одном месте было непомерно раздуто. Видимо, змея недавно пообедала, кого-то проглотила и теперь спокойно дремала на солнцепеке, грелась.

Заметив людей, кобра подняла голову, зашипела. Шея раздулась, стала широкой и плоской. При этом Руслан и Сергей заметили на шее замысловатый светлый рисунок, похожий на очки. Руслан осторожно снял автомат.

Но кобра, видимо, не желала вступать в единоборство. Развернувшись во всю свою двухметровую длину, она быстро поползла в камыши.

Нагорный вздохнул:

— Чуть не напоролись…

— Пообедали бы…

Кобра уползала все дальше и дальше. Ее сильное тело уверенно скользило по сухой земле.

— Убить ее надо, — сказал Нагорный.

Руслан вскинул автомат.

— Смерть ползучим гадам!

Но выстрелить не успел.

— Смотри… Крокодил! — крикнул Нагорный. Коржавин перевел взгляд. Справа наперерез кобре бежала огромная ящерица с сильным длинным хвостом. Руслан опустил автомат.

— Это варан. Ящерица такая. Пожиратель змей. Кобра, повернув голову, заметила своего смертельного врага. Ее сильное тело тут же свернулось в пружинистое кольцо. Змея приняла оборонительную позу. Высоко подняв голову и раскрыв пасть, она стала медленно раскачиваться из стороны в сторону, издавая грозное шипение. В раскрытой пасти, как два клинка, светились ядовитые зубы.

Солдаты застыли на месте. Перед их глазами разворачивалась одна из многочисленных трагедий пустыни. Два смертельных врага встретились лицом к лицу. Схватка между ними была неизбежной.

Все произошло быстро. Варан, приготовившись к прыжку, быстро заколотил сильным хвостом по земле. Из его угрожающе раскрытой крокодильей пасти, усеянной острыми зубами, выглядывал длинный расщепленный на конце язык. Казалось, он сейчас бросится на кобру, которая застыла в напряженной оборонительной позе.

Плавно и тихо раскачиваясь из стороны в сторону, кобра все выше и выше поднимала голову. И вдруг она молниеносно нанесла удар ядовитым зубом. Руслан даже не успел глазом моргнуть, как очковая змея еще дважды ужалила варана. Действия ее были так быстры, что воины едва улавливали их.

— Вот это да! — тихо прошептал Нагорный.

Но зубы змеи были не в силах прокусить грубую кожу. На спине ящерицы расползались три темных пятна. В то же мгновение варан кинулся на кобру и схватил ее поперек туловища своими острыми зубами. Отчаянно защищаясь, змея еще несколько раз наносила удары своему врагу, но ужалить его ей так и не удалось.

— Эх, нет киноаппарата! — с сожалением прошептал Нагорный. — Какие кадры!

Руслан взглянул на часы.

— Пошли. И так все ясно. Нам нельзя терять времени.

— Еще чуть-чуть! Давай до конца посмотрим.

Два властелина пустыни сражались не на жизнь, а на смерть. Преимущество было, бесспорно, на стороне ящера. Он свирепо бросался на своего врага, кусал и бил его сильным хвостом. Тело змеи стало вялым, малоподвижным. Кобра сделала отчаянную попытку спастись бегством. Но это ей не удалось. Варан прыжком настиг ее и яростно схватил зубами за шею около головы. Это была развязка. Послышался легкий хруст, словно ломают сухую камышинку. Длинное тело змеи забилось в конвульсиях. Ящер медленно отполз немного в сторону. Он тоже обессилел. Не сводя стеклянных, налитых кровью глаз с затихающей кобры, он тяжело дышал, устало поводя боками.

— Пошли. — Руслан зашагал вперед.

О привале не хотелось и думать.

Миновав заросли сухих камышей, они вышли на такыр. Вздохнули с облегчением: такыр — это не пески, в которых ноги вязнут, как в глине. Зашагали бодро, в ногу. Кованые солдатские каблуки гулко стучали по плотной глинистой площадке, словно по асфальту.

Некоторое время шагали молча. Картина поединка варана со змеей стояла перед глазами.

— Да-a, такие кадрики ни в одном фильме не увидишь, — задумчиво произнес Нагорный.

— Закон природы. Борьба за жизнь.

— Да. Простой и вечно действующий.

— Я бы не сказал — вечный. — Руслан поправил панаму, чтобы солнце не било в глаза. — Все зависит от обстановки, от среды. Помести этих же гадов с детства в зоопарк, чтоб находились рядом, питались вместе, думаю, что тогда они бы жили мирно и даже подружились.

— Верно. В Московском зоопарке есть детская площадка. Помнишь? Там и львята, и собачата, и тигрята, и медвежата живут мирно и весело.

— А ты где жил в Москве?

— На Арбате.

— А я на Люсиновской, около Добрынинской площади.

— Бывшая Серпуховская? Знаю. Там пивной бар отличный. Всегда свежее пиво, вареные раки и соленые сушки.

— Пиво! Тоже нашел, о чем мечтать… Я бы простой луже был рад, — вздохнул Коржавин. — Давай поднажмем. Пройдем такыр — считай, половину пути сделали. Там рукой подать до штаба.

— А мы верно идем? — в голосе Нагорного звучала тревога.

— Конечно! Ты же сам карту смотрел. За такыром опять пески. Надо прямо на север топать. Прямо на север!

— По пескам было трудно топать, зато видно. След оставался. Оглянешься и видишь, как идешь: прямо или петляешь. А тут ни следа, ни ориентира.

— А солнце?

— Оно же движется.

— Ну и пусть себе движется. У нас есть часы, и мы в любое время сможем определить стороны света. Ты что, географию забыл?

— Да нет, не забыл.

— А ты тово, не стесняйся. Наверное, двойки хватал, думал, что никогда география не пригодится? Зачем ее учить, когда есть трамваи и такси? Так?

— Устал я.

— Тогда давай сядем, передохнем.

— Нет, лучше двигаться. Пройдем проклятый такыр, сделаем большой привал.

— Ладно. Ты смотри на расстояние, как на врага, и думай: я должен победить. Знаешь, когда я устаю, то всегда быстрей шагаю. У меня словно чертик в груди сидит и подзадоривает. Чем труднее становится, тем больше сил находится, чтобы преодолеть.

— Это у тебя от бокса.

— Может быть. — Руслан поправил ремень автомата. — Ты что отстаешь?

Нагорный не ответил. Коржавин повернулся и, взглянув на напряженное лицо товарища, сбавил шаг. Нагорный шел прихрамывая.

— Что случилось?

— Да вот нога подвела…

— Болит?

— Мозоль…

Руслан остановился.

— Садись!

— Да нет, давай еще пройдем.

— С ногами не шутят. Показывай!

Коржавин снял автомат, снаряжение и, сев рядом, помог Нагорному стянуть сапог. Сквозь портянку проступали бурые пятна. Нагорный, морщась от боли, медленно развернул портянку. Две большие лопнувшие мозоли сочились кровью. Коржавин выругался.

— Разве так портянки мотают?

— Мы же по тревоге вскочили, — оправдывался Нагорный.

— Тревога тут ни при чем. Надо всегда правильно наматывать.

— Спешил я…

— Положеньице!..

Коржавин осторожно отвинтил крышку баклажки.

— Промыть рану надо.

Нагорный судорожно глотнул воздух.

— Это же вода… последняя!

— Держи ногу!

Руслан тщательно промыл раны. Вытащил носовой платок, перевязал.

— Что же ты раньше не сказал?

— Терпел… Боялся, назад отправишь.

Коржавин сам аккуратно заправил ему портянку. Нагорный, стиснув зубы, натянул сапог. Потом переобул второй. На этой ноге также была мозоль.

У Руслана гудели подошвы ног. Хотелось растянуться на жесткой глине, как зимой на русской печке, и лежать. Усталое тело просило отдыха.

Коржавин вытащил из сумки завернутый в кусок газеты пирожок и несколько сухих макаронин. Пирожок был с мясом. Большой кусок протянул Нагорному.

— Бери.

Тот торопливо поднес ко рту свою часть.

— Сейчас таких бы десятка полтора. Помнишь, у каждого входа в метро лоточницы с пирожками стоят. Сюда бы их корзину!

Руслан заставил себя встать.

— Засиживаться нечего!

Закусив губу, Нагорный медленно поднялся. Хромая, сделал несколько шагов.

— Тяжело?

Тот кивнул.

— Давай твой автомат.

— Не надо. Я сам…

— Давай. — Руслан подставил плечо: — Держись.

Они двинулись в путь. Вокруг простиралась разогретая зноем глинистая равнина. Солнце палило нещадно. Идти было тяжело. Часа через полтора Нагорный попросил:

— Давай отдохнем.

Руслан взглянул на часы. Время уже за полдень, а они еще не прошли такыр. Он предложил:

— Считай шаги! Отдохнем через три тысячи шагов. — И добавил: — Через каждые три тысячи будем отдыхать.

Нагорный стал считать. Каждый шаг давался ему с трудом. Сначала делали привалы через каждые три тысячи шагов, потом — через две, через тысячу…

После каждой остановки все труднее было поднимать Нагорного, заставлять двигаться. Он уже не шел, а буквально висел на Коржавине. Руслан подбадривал его, как мог, хотя тоже устал, зверски устал. В горле пересохло. Наконец впереди зажелтели песчаные барханы.

— Видишь барханы? Уже совсем близко. Терпи. Там большой привал.

Когда дошли до барханов, Нагорный окончательно выбился из сил. Они с наслаждением растянулись на гребне бархана. Песок был теплым и мягким. Несколько минут молчали. Солнце предательски быстро склонялось к закату, день шел на убыль. Надо срочно что-то предпринимать. Товарищи ждут. Ждут воды и хлеба. Они надеются, верят.

Коржавин тряхнул головой, как бы сбрасывая с себя оцепенение.

— Надо вставать.

— Еще чуть-чуть…

Руслан протянул руку Нагорному:

— Держись!

Сергей, кусая губы, встал, обхватил Коржавина, попытался сделать шаг, но не смог. Его качнуло в сторону, и он, падая, увлек за собой Руслана.

— Возьми себя в руки.

Нагорный отвернулся:

— Не могу…

Руслан стряхнул с лица товарища песок.

— Мы должны… понимаешь?

— Не могу…

Закон дружбы, солдатского товарищества — самый святой закон. Он гласит: «Сам погибай, а товарища выручай!» Так повелось издревле, испокон веков на Руси. Руслан склонился над Нагорным.

— В руках сила есть?

— Ну, есть.

— Значит, порядок. А ну привстань! Так. А теперь надевай автомат, мой тоже. И сумки.

— Ты… что задумал?

— Я сильный! Понесу.

Нагорный снова лег на песок.

— Не… Не надо… Далеко не унесешь. Ты тоже того… — Сергей повернулся к Руслану и заговорил быстро, боясь, что тот его перебьет: — Послушай! Во всем виноват я. Только я… Хотел отличиться! А командир мне поверил. Послушай меня! И не возражай. Далеко ты меня не унесешь. А день кончается. Там ребята ждут. А я у тебя лишняя обуза… Послушай, Руслан! Надо выполнять приказ. У тебя еще есть силы. Иди один!

— Что? Что ты сказал?

— Иди один!

— Да за кого ты меня принимаешь? — прохрипел Руслан и тут же взял себя в руки: — Старшим назначен я. Значит, я и буду командовать.

Нагорный сел рядом и, заглядывая Коржавину в глаза, сказал:

— Я дело говорю, Руслан. Дело! Вдвоем мы можем того… Остаться навсегда тут. Иди один! Я прошу. Очень прошу! Ведь ты же через день поедешь обратно, понимаешь! Повезешь воду, еду… И по дороге заберешь меня. Договорились?

Коржавин задумался. Может быть, он и прав? Но бросать товарища, одного в пустыне…

— Не теряй времени. — В голосе Нагорного была мольба. — Иди! Ведь ты меня не бросаешь. Просто я остался немного отдохнуть, подождать, когда ты возвратишься. Ну иди же!

Третий час, как Руслан один. Один на один с пустыней. Идет размеренным, походным шагом. Он спешит, хотя знает, что торопиться не надо. Надо экономить силы.

Солнце бьет прямыми лучами сбоку, в щеку, в глаза. Предвечерняя духота самая невыносимая. Воздух подогревается с двух сторон: сверху солнцем, снизу раскаленным песком. Он, словно щеткой, дерет в пересохшем горле. Сейчас бы стакан воды. Полстакана… Глоток! Вода — это сила!

Кругом сухое, желтое безмолвие. Пустыня молча наблюдает за ним. Руслану хочется прибавить шаг, не идти, а бежать. День кончается! Но по песку далеко не убежишь. Ноги вязнут в песке. Он скрипит на зубах. Он выпарил из воздуха всю влагу. Во рту сухость. Язык стал шершавым, жестким. Как подошва.

Шире шаг! Нечего заниматься самоанализом. Нечего отвлекаться. Тверже шаг! Пустыня не такая однообразная, как кажется. Вон, в долине, кустик. Это верблюжья колючка. А сзади — строчка его следов.

Шире шаг! В глазах вдруг поплыли оранжевые и черные круги… Он падал в море. Вода была голубой- голубой. Он всем телом почувствовал приятную теплоту…

Но песок предательски заскрипел на зубах. Руслан очнулся, с трудом открыл глаза, поднял слипшиеся веки. Осмотрелся. Кругом только песок. Песок и солнце. Безжалостное солнце.

Руслан встал на одно колено. Так он вставал на ринге после получения сильного удара, после нокдауна, отдыхал, готовясь продолжать поединок. Коржавин улыбнулся сухими губами. Шалишь, светило! Меня не так просто завалить, выбить из игры. Я крепкий!

Он встал. Тело было вялым, расслабленным. В ногах предательская дрожь. Руслан сделал шаг. Потом второй. Вперед! Важно двигаться. В движении сила. Он знал себя, знал свой тренированный организм. Сколько раз на ринге, получив сильный удар, он заставлял себя двигаться вперед, атаковать. Тогда тоже тело было вялым и расслабленным. И предательская дрожь в ногах. Но через несколько секунд все проходило. Организм спортсмена умеет быстро возвращаться в строй. Так будет и сейчас. Так должно быть!

Вперед. Только вперед! Солнце — опасный противник. Коварный и безжалостный. У него снова появился привычный звон в ушах. Несколько секунд он стоял с закрытыми глазами. Только бы не упасть! Противная тошнота подкатила к горлу. Качаясь из стороны в сторону, Руслан зашагал вперед. Он тяжело дышал. Ему не хватало воздуха. Но Руслан шел. Шаг левой, шаг правой…

Взобравшись на гребень очередного бархана, Коржавин остановился. Пустыня стала рябой. У барханов появились тени. Он попытался улыбнуться. Первый раунд за мной! Быстро спустился на теневую сторону, лег на спину, раскинув усталые руки.

Так он отдыхал в минутный перерыв между раундами, положив руки на канаты и Откинувшись всем телом на подушку в углу ринга! Там, на ринге, рядом находился секундант, верный помощник. Он поддерживал советом, давал воды, чтобы сполоснуть в горле. И каждый раз, взяв в рот воды, ему очень хотелось проглотить влагу. Но пить во время боя нельзя. И он заставлял себя выплевывать. Он новел шершавым языком во рту. Сейчас тоже пить нельзя. Пить во время боя нельзя. Только жаль, что нет рядом секунданта. Он бы приложил к затылку мокрую губку, провел бы ею по груди. Как это приятно, когда по усталому телу проведут смоченной в воде губкой. И обмахивают лицо полотенцем. Воздух сам идет в легкие, несет кислород, вливает силы. Руслан сделал несколько глубоких вдохов. Надо вставать. Второй раунд!

Второй раунд протекал так же, как и первый, с переменным успехом. Однако к концу третьего раунда начало обозначаться преимущество Коржавина. Солнце устало. Оно раздулось от напряжения, стало кроваво-красным. Его лучи потеряли резкость и силу. Оно уже не наступало. Наступал Коржавин. Он шел вперед, опустив голову и выставив левое плечо. Каждый шаг — это удар. Удар в сердце противника. Не зря же говорят, что мастерство боксера определяется работой ног! И солнце не выдержало. Оно замерло на горизонте, цепляясь за него, как за канаты ринга, стало медленно опускаться…

Руслан торжествовал победу. Жадно хватая воздух раскрытым ртом, он двигался вперед. Шаг левой, шаг правой. Барханы излучали знойное испарение. Воздух был тугим и пыльным. Сапоги, казалось, стали свинцовыми. Ремни давили на плечи. Автомат, сумка, баклажка. Зачем он несет с собой пустую баклажку? Только лишний груз. Выбросить? Нельзя, казенное имущество. Перед старшиной не оправдаешься.

Вечер наступал быстро. В пустыне сумерки очень коротки. Едва солнце сядет, сразу сгущается темнота. Смена дня и ночи происходит моментально. Надо спешить. Руслан пристально всматривается вперед. Но горизонт по-прежнему оставался пустынным.

На темно-синем небе вспыхивали одна за другой звезды. Крупные, яркие. А горизонт оставался чистым и темным. Коржавин перевел взгляд вверх, на звезды. Нашел Большую Медведицу, потом Полярную звезду. Ее голубоватый блеск, казалось, излучал прохладу, Он пошел прямо на нее.

Шагать стало немного легче. Зной медленно спадал. Как там Нагорный? Небось думает, что он уже дошел до штаба, заправляет за обе щеки, дует стакан за стаканом сладкий чай. И ребята в дивизионе, наверное, думают так. Сегодня им было несладко. Выдался ж денек!

Двигаться в темноте труднее. Усталость давила на плечи. Руслан спотыкался на ровном месте. Это смешило и злило. Надо отдохнуть. Но осталось совсем немного. Руслан чувствовал всем телом, что финиш близок. Это чутье у спортсменов вырабатывается годами. Оно никогда не подводит. Надо только не сдаваться, не сходить с дистанции.

Капитан Юферов сказал, что ждать будут двое суток. А потом объявят по радио, вызовут помощь. Значит, не надо сдаваться, выручат, если что…

От этих мыслей посветлело на душе. Он с новой энергией зашагал на север. Только на север. Его если будут разыскивать, то только в северном направлении.

Руслан не знал, что в дивизионе, из-за того что села электробатарея, рация почти вышла из строя: она могла лишь принимать радиограммы, но вызвать помощь было невозможно, — и вся надежда была только на них, на Коржавина и Нагорного.

Руслан пристально всматривался вперед, в темноту. По всем расчетам, он должен уже подходить к штабу. Где-то здесь находится колодец. Он сам видел его на карте. Капитан Юферов говорил, что за день можно свободно дойти… Но день кончился. И вечер кончился. В военном городке уже сигналят «Отбой». А впереди — ни огонька, ни света костра, ни лампочки. Руслан взглянул на Полярную звезду. В груди шевельнулось сомнение. А не сбился ли он с пути? Не прошел ли мимо?

Он остановился. От такого предположения его бросило в жар. Руслан снова осмотрелся, пристально вглядываясь в темноту. Потом сорвал с плеча автомат. Выстрелы гулко прогремели над сонными барханами. Трассирующие пули огненными пунктирами прочертили темноту.

Коржавин долго всматривался и прислушивался. Пустыня молчала… Он еще дважды дал короткие очереди.

Ответом была тишина. Он понял, что поблизости людей нет. Где же он мог сбиться? Он мысленно окинул пройденный путь. Тогда, когда шел с Нагорным по такыру? Или потом, когда, шатаясь от солнечных ударов, брел по пескам?

Он попытался успокоиться. Нечего нюни распускать. Когда да что… Надо идти вперед. Только вперед! Руслан снова задвигал ногами по вязкому песку. Однако уверенности, той уверенности, которая вдохновляла, уже не было. Он просто шагал вперед, выполняя приказ разума.

Силы покидали его. Тело сделалось деревянным и непослушным. Каждый шаг давался с трудом. От собственной тяжести он качался из стороны в сторону. Появилась апатия, безразличие ко всему. Ему уже не хотелось ни есть, ни пить. Он мечтал только об одном: лечь и не двигаться. Но вот этого он не мог позволить себе.

Чтобы не уснуть на ходу, стал считать шаги. Через каждую тысячу шагов смотрел на часы, на звезды. Но к двадцатой тысяче ноги начали заплетаться. Он спотыкался, падал, сбивался со счета. Руслан злился на себя, на свою слабость. Тело, его сильное тренированное тело, отказывалось выполнять приказания, отказывалось служить ему.

Тогда он решил двигаться, во что бы то ни стало двигаться ровно до двенадцати часов. В полночь — отбой. Надо дать отдохнуть мышцам ног. Кто знает, может быть, и завтра придется топать весь день?

К полуночи чуть посвежело. Откуда-то подул легкий ветерок. Дышать стало легче. Руслан в последний раз взобрался на гребень бархана. Ноги подкосились сами, и он легко опустился на песок. Веки, казалось, налились свинцом. Усилием воли он заставил себя снять автомат. Выстрелить, что ли? Он дважды поднимал оружие и дважды опускал. Обессиленные руки дрожали, Руслан закусил губу и заставил себя снова поднять автомат. Нажал на спуск. Грохнули выстрелы. Приклад больно ударил в плечо. Падая, Руслан видел, как трассирующие пули прочертили небо, ушли вверх. Теперь можно и на боковую.

Но только он закрыл веки, как до его слуха донеслись глухие звуки далекого грома. «Эхо», — решил Руслан. По краю неба летели звезды. Падающие звезды. Он поудобнее лег на песке. И тут же поднял голову. А почему звезды летят не вниз, а вверх?

Руслан до боли в глазах всматривался в небо. Там ничего не было. Неужели ему показалось? Он протянул руку к автомату, поставил на боевой взвод. В глубине шевельнулась мысль: патроны надо беречь… Но руки действовали самостоятельно, нервное напряжение придало им силы.

Руслан дважды нажал на спуск. Выстрелов он почти не слышал, не ощущал ударов приклада. Он напряженно всматривался в край неба и ждал, ждал ответа. На синем фоне неба опять полетели звезды!

У Руслана отчаянно заколотилось сердце. Он поднял автомат и дал три короткие очереди. В ответ трижды взлетели трассирующие пули.

Дошел!

Коржавин вскочил и, спотыкаясь, побежал навстречу, туда, откуда вверх взлетали звезды.

Не прошло и двух часов, как рядовой Коржавин уже возвращался назад. Никакие уговоры не могли его удержать. Разве может он остаться, когда его ждут, ждут с нетерпением?

Бронированный вездеход, приспособленный к передвижению по пустынно-песчаной местности, уверенно шел на юг, туда, где ждет обессиленный Нагорный, где ждут друзья ракетчики.

Полковник Маштаков на прощание крепко пожал руку.

— Молодец, Коржавин! Я мог бы приказать тебе остаться, но вижу, твое сердце там. Езжай!

— Есть, отправляться, товарищ полковник!

На вездеход погрузили мешки с продуктами, бочки с питьевой водой, огромные картонные коробки с консервами, конфетами, папиросами и три ящика с лимонадом. Когда грузили лимонад, кладовщик усомнился:

— Довезете?

— Довезем!

Водитель сел за руль. Полчаса назад, когда его подняли с походной постели и приказали собираться в дальний рейс, он недовольно заворчал: «Как будто до утра нельзя подождать!» Но, узнав, в чем дело, оживился. Ему самому не раз приходилось «загорать» в песках, ждать подмоги. Правда, это было давно, когда ездили на старых машинах. Теперь подобные, происшествия — редкость. Однако в памяти хорошо сохранились переживания тех дней.

Ночь шла на убыль. Небо на востоке посветлело, стало светло-сиреневым. В предутренних голубых сумерках отчетливо был виден след Коржавина. Он тянулся ровной ниткой до самого горизонта, где гребни барханов, окутанные сизой дымкой, сливались с небом. Водитель почтительно посмотрел на соседа:

— А ты, брат, того, шел, как по линейке.

Коржавин очнулся, открыл глаза:

— А? Что?

— Шел, как по линейке, говорю.

Руслан, тупо взглянув в ветровое стекло, снова опустил отяжелевшую голову на грудь.

— У такыра останови… — прошептал он. — Обязательно останови…

Водитель улыбнулся:

— Спи, друг! Ты уже десятый раз повторяешь. Я и сам знаю, что надо твоего дружка подобрать.

Утром в расположение штаба прилетел вертолет. На нем прибыл заместитель командующего войсками Туркестанского военного округа.

Маштаков провел его в штабную палатку, доложил обстановку. Генерал склонился над картой.

— А где расположился дивизион Юферова?

Маштаков показал в сердце Каракумов.

— Вот здесь, товарищ генерал.

— Передай ему от моего имени благодарность. Отличный командир! Ракету кладет в цель с первого выстрела. Настоящий снайпер!

Маштаков знал генерала давно, еще с сорок третьего года. Тогда двадцатилетний Маштаков служил сержантом в артиллерийском полку, а генерал был подполковником. Фронтовая дружба самая крепкая. Несмотря на различие в званиях, они оставались друзьями. Дружба не мешала уставной требовательности.

Взглянув на Маштакова, генерал сощурил глаза.

— А теперь посмотрим, чем тут кормят солдата. — И сказал адъютанту: — Принесите, пожалуйста, завтрак из солдатского котла. Только не перепутайте!

— Слушаюсь! — Адъютант, щелкнув каблуками, вышел из палатки.

Маштаков улыбнулся:

— Все такой же! Даже фронтовой привычке не изменил.

— Хорошие привычки, Иван Семенович, забывать не стоит. — Генерал сел поудобнее на раскладном стуле. — У тебя, вижу, все в порядке. Даже ураган не пошатнул железного порядка. Товарищи из Генерального штаба особо отметили твой полк.

Маштаков сел рядом, закурил.

— Хвалить меня не за что. У нас чепе.

Генерал круто повернулся:

— А ну рассказывай!

Полковник подробно доложил обо всем, что произошло в дивизионе капитана Юферова. О случайном пожаре, о том, как остались без пищи и без воды, о том, как продолжали выполнять поставленную задачу, о самоотверженном походе рядового Коржавина.

Генерал слушал молча. Потом положил руку на плечо друга.

— В таких, Иван Семенович, чрезвычайных положениях проверяется характер командира, проходит проверку весь его коллектив. И они это испытание выдержали с честью. Хвалю! А насчет пожара разберись сам. Ураган и не то может натворить. Так что тут я вижу не только чепе, но и настоящий героизм!

Адъютант принес в солдатском котелке перловую кашу, густо политую жиром, и чайник с чаем.

— Завтрак готов, товарищ генерал.

Генерал сел за стол.

— Посмотрим, чем бойцы питаются. — Взял ложкой наваристую кашу. — Да, а как фамилия того солдата?

— Рядовой Коржавин.

— Коржавин?

— Так точно.

— Знакомая фамилия. Очень знакомая… — Генерал на минуту задумался. — Я, кажется, с ним встречался.

— Возможно, товарищ генерал, Он знаменитость округа. Боксер.

— Вспомнил! Я приз ему вручал. Отличный боксер!

Генерал вытащил блокнот и размашисто записал: «Рядовой Коржавин. Представить к награде!»

 небольшой продолговатой комнате, которую солдаты громко именовали «наш КБО» — Комбинат бытового обслуживания, — было тесно и шумно. Надвигался теплый апрельский вечер, и ракетчики, получившие увольнительные, готовились к выходу в город.

Петр Мощенко, поставив ногу на табуретку для чистки обуви, выгнулся дугой, отчего порыжевшая гимнастерка натянулась на его широкой спине, как кожа на барабане, и, орудуя замасленной бордовой бархоткой, наводил блеск на сапоги.

— Порядочек! Сплошное зеркало.

Рядом стоял Евгений Зарыка. В просторной выцветшей майке-безрукавке, коротких спортивных трусах и надраенных до блеска кирзовых сапогах он казался выше и тоньше. Зарыка держал в руках выходные галифе и гимнастерку и недовольно хмыкал. Все места у длинного во всю стену гладильного стола были заняты. Евгений не выдержал:

— Корж, поимей совесть! Второй раз брюки гладишь. Зачем? Гульнаре ты и так нравишься… Да и не только ей. Все девушки на твою медаль «За отвагу» глаза пялят. Уступи место холостяку-одиночке!

Руслан Коржавин поставил электрический утюг, окинул придирчивым взглядом свою работу, и на его потном лице появилась улыбка: стрелка на брюках получилась идеальная.

— Ну что ты скулишь? — повернулся он к товарищу. — Сходил бы лучше побрился…

— Да я вот и говорю, что мне еще вывеску приводить в порядок надо. А время-то поджимает!

— Эх ты, Аника-воин! — Руслан отпустил несколько шуток по адресу нерасторопных и под дружный хохот солдат неожиданно смилостивился: — Ладно, так и быть… Уговорил, чертяка! Давай сюда твою парадную спецодежду. Гладить так гладить!

— Ребята, видали? — вставил коротыш Чашечкин, пришивая к гимнастерке свежий подворотничок. — Руслан не зря старается. У него все с умыслом. Последний год служит и спешит еще в казарме гражданскую специальность приобрести. В Москве прачечных много! Гладильщик — профессия дефицитная.

— Разговорчики! — Сержант Мощенко погрозил Чашечкину сапожной щеткой и полушутя-полусерьезно добавил: — Еще два слова и вымажу ваксой. Вместо увольнения будешь до утра мыться.

Руслан повесил на спинку стула наглаженные брюки и принялся за гимнастерку друга. «Подворотничок сменить надо», — решил он. И вдруг в открытое настежь окно увидал капитана Юферова. Руслан невольно обратил внимание на командира дивизиона, одетого в полевую форму, с походным чемоданчиком в руках. «И в субботу не отдохнет по-человечески. Все дела!» — подумал Руслан сочувственно.

— Корж, ты с нами пойдешь или отколешься в самостоятельный дрейф? — спросил Мощенко.

— С Гульнарой договорились в кино… Айда с нами!

— Смотреть на ваше счастье и втихомолку завидовать? Благодарим покорно. Поищи других телохранителей, а мы с Зарыкой на танцы махнем.

— Только послушайте этого совратителя… — Коржавин хотел перечислить девушек, которые с надеждой ждут нежного взгляда сержанта, но неожиданно резко и властно заревела сирена, и слова застыли на кончике языка. Динамики, укрепленные в разных концах казармы, разнесли:

— Боевая тревога! Все по местам! Боевая тревога!

Беспечность и благодушие точно ветром сдуло с солдатских лиц. Ракетчики быстро выключили электрические утюги, выдернули штепселя электробритв и, на ходу одеваясь, побежали длинным коридором к выходу. Отрывисто звучали команды. Старшина Братусь Танукович раскрыл окованные железом широкие дверцы шкафа. Солдаты хватали свои автоматы, подсумки с патронами, противогазы и спешили к машинам. Взглянув на командиров, солдаты — народ дошлый, сообразительный — сразу поняли: тревога учебная. Но вида не подали. Усаживаясь на свои места в бронированных вездеходах, ждали отбоя. Не вздумает же начальство в самом деле занимать учебой солдатскую субботу? Всю неделю трудились добросовестно, кажется, заслужили отдых.

Чашечкин вслух выразил общие мысли и задиристо добавил, хитро поглядывая на молодых солдат:

— Спорим на что хошь! Капитан сейчас подойдет и скажет: «Спасибо, ребята, за службу. Молодцы!» А потом отбой заиграют.

К первому вездеходу действительно шел капитан Юферов. Среднего роста, поджарый, с обветренным загорелым лицом, озабоченный. Руслан, заметив, что командир дивизиона не расстается с походным потертым чемоданчиком, быстро протянул Чашечкину руку:

— Принимаю пари!.. На три плитки шоколада.

— Идет! — выпалил Чашечкин, правда, уже без энтузиазма.

— Зря, Корж, — произнес Зарыка, расстегивая ворот «разгильдяйки». — Чем он расплачиваться будет?

— Да-а, делишки, — неопределенно протянул Петр Мощенко, давая понять Коржавину и Зарыке, что их догадки верны: на сегодняшний вечер можно поставить крест, хорошо, если они вернутся в казармы к полуночи.

Однако и сержант ошибся в своих предположениях. Это была не очередная учебная тревога, а самая настоящая проверочная, и притом в боевых условиях. Час назад в штаб части прибыли два полковника. Инспекторская проверка с боевыми пусками ракет, к которой долго и старательно готовились, началась. Солдаты и не подозревали, что не только в этот субботний вечер, но и в последующие дни им не видать ни уютной казармы, ни привычной столовой. Свидания, назначенные девушкам, не состоятся, билеты в кино можно считать недействительными, брюки и гимнастерки, старательно наглаженные и начищенные, останутся лежать ненадеванными.

— Заводи моторы!

Через несколько минут мощные бронированные вездеходы выбрались на широкую грунтовую дорогу и, оставляя тяжелыми скатами широкий рубчатый след, помчались на запад, в бескрайнюю выжженную степь, туда, где солнце медленно опускалось к горизонту.

Руслан не утерпел, — не каждый же день стреляют настоящими боевыми! — надвинул на всякий случай каску пониже на глаза и, нарушая инструкцию, приподнялся. Вцепился пальцами в осыпающийся край укрытия. От земли шел густой теплый дух, смешанный с прелью прошлогодних трав и ароматом увядающих полевых весенних цветов. Стояла упоительная тишина. Руслан осторожно выглянул. Слева и справа приподнимали головы над бруствером другие солдаты. Остроконечная серебристая ракета, мирно покоившаяся на стартовом ложе, тускло поблескивала в лучах солнца.

— Совсем как наша учебная, — почему-то шепотом произнес Чашечкин, — только нос поострее.

Вдруг из сопла ракеты вырвалась ослепительная струя пламени и громовой гул потряс землю. Бурое облако пыли и газов, клубящееся, быстро растущее во все стороны, окутало стартовую установку, и из этого облака, как из толщи серой ваты, вынырнула серебристой иглой ракета. Оставляя за собой оранжевый огненный след, она стремительно стала набирать высоту, уходя в безоблачную синеву каракумского неба.

— Расчет, в боевое положение! — срывающимся басом резко прокричал Мощенко и первым выскочил из укрытия.

Солдаты, еще не пришедшие в себя от громового раската, полуоглохшие, с вытаращенными глазами и застывшими улыбками, скорее автоматически, в силу привычки, чем сознательно, выскакивали из укрытия и бежали вслед за сержантом.

— Давай! Давай!

В нос бьет прогорклый запах порохового дыма, железной окалины и опаленной земли. А сзади, чуть наискосок, натужно рыча мощным мотором, к стартовой установке мчится грозный тягач. Водитель тягача, вернее, транспортно-заряжающей машины ефрейтор Пальчиков, казалось, слился с машиной. В кабине тесно и душно, пыльный горячий воздух, бьющий в приоткрытое боковое стекло, не приносит прохлады, только сушит пот. Подавшись вперед, ефрейтор гонит машину. Сейчас от него, от его проворности, точного маневра и, главное, быстроты зависит многое. Дорого каждое мгновение. Он должен так остановить тяжелую машину, чтобы расчет мог сразу же зарядить установку для нового пуска.

Но как отыскать это единственно нужное место в облаке пыли, на земле, обожженной огнем ракетного двигателя? Минуту назад здесь бесновалось пламя. Круглая площадка, окаймленная покатой насыпью, была похожа на кратер вулкана. В сером облаке пыли и газов Пальчиков скорее угадывает, чем замечает, силуэт приземистой конструкции с протянутой вперед металлической рукой. Она ждет, она готова принять ракету. Пальчиков быстро кладет большую мозолистую ладонь на рычаг и, чуть откинувшись, жмет ногой на педаль.

Огромный тягач, плавно сбавляя скорость, как вкопанный замирает буквально в нескольких сантиметрах от пусковой установки.

— Давай, ребята! Давай!

Пальчиков расслабленно улыбается. В спокойном голосе сержанта он слышит оценку своей работы. Все в порядке, подкатил точно. Теперь дело за боевым расчетом.

Глухо звякнули освобожденные зажимы. Ракетчики действовали быстро и ловко. Тяжеленная сигара плавно поплыла над головами и беззвучно легла на металлическое ложе установки, словно на протянутую ладонь.

— Гони! — Мощенко махнул шоферу, и Пальчиков, отпустив тормоза, включил скорость.

Тягач, вздымая облако пыли, помчался в степь. А над ракетой начали колдовать огневики во главе с Евгением Зарыкой. Идет тонкий и как будто простой на первый взгляд процесс подключения сложного ракетного двигателя к цепи привода пусковой установки. Рядом с Евгением склонился Нагорный. Он старается скрыть волнение, но не в силах совладать с собой. Страх перед огромным металлическим снарядом, начиненным спрессованным огнем, который от неточного подключения, от малейшей искры может обрушить шквал всесжигающего пламени, этот страх натянул нервы, сковал движения, сделал непослушными пальцы рук. Они словно одеревенели. На висках выступила холодная испарина. Боевая ракета — далеко не то, что учебная. Закусив нижнюю губу, Сергей торопливо соединял цепь привода.

— Как у тебя? — раздается над ухом голос Зарыки.

— Кажется, все… Порядок! — выдыхает Нагорный.

Сержант Мощенко отбежал последним. Схватив телефонную трубку, доложил капитану:

— Первая в боевом положении!

Выслушав приказание, Мощенко почему-то кивнул, затем повернулся к расчету:

— В укрытие!

Руслан спрыгнул вслед за Евгением, а рядом, осыпая комья земли, свалился Мощенко. Его широкое измазанное копотью, лоснящееся от пота лицо сияло неподдельной радостью. Облизнув пересохшие губы, он тем же тоном, каким отдавал приказания, прокричал:

— Капитан сказал, на четыре секунды! Во, ребята! Здорово дали! А?

На измазанных глиной и копотью напряженных лицах солдат появились улыбки, потеплели глаза. Приятно слышать, когда тебя хвалят. Евгений Зарыка весело хмыкнул, достал из кармана перочинный ножик, открыл штопор и с хитрой ухмылкой протянул сержанту:

— Возьми, друг Петя. Действуй!

— Ты что? — Мощенко недоуменно посмотрел на штопор, перевел взгляд на Зарыку. — Зачем?

— Дырочки делать, — спокойно пояснил тот.

— Какие дырочки?

— Обыкновенные, на гимнастерке. Не одному Коржавину фасонить медалью.

Петр не мог так быстро переключаться от серьезного к смешному. Он хорошо знал характер друга, всегда снисходительно относился к его шуточкам, но тут почему-то не выдержал:

— Ты… ты знай место! — прокричал он и, понимая, что становится смешным, усилием воли сдержал вспыхнувшее негодование, медленно достал флягу, отвинтил пробку и, хотя самому страшно хотелось пить, протянул Руслану:

— По два глотка.

Фляга пошла по рукам.

Солнце поднималось все выше, его острые лучи жгли, как однажды выразился Зарыка, «прямой наводкой». Спрятаться было некуда.

И тут раздался тихий, полный недоумения и тревоги голос Чашечкина:

— Братцы, а ракета что-то того… не летит!

Солдаты переглянулись, как бы спрашивая самих себя: неужели правда? Не может быть! Зарыка первым приподнялся над бруствером земляного укрытия. Серебристое тело ракеты мирно покоилось на стартовой установке.

— Внимание! Всем оставаться в укрытии! — загремел по степи динамик. Ракетчики узнали голос бати, полковника Маштакова, и каждому стало ясно, что пуск не состоялся. — Отключить питание ракеты! Ждать моего приказа.

Несмотря на жару у Зарыки похолодела спина. Не взлететь ракета могла по двум причинам: из-за неисправности двигателя или… или неточной работы огневиков. Евгений, проверяя себя, мысленно повторил каждое движение. Нет, он делал все правильно, по инструкции. За годы службы он овладел специальностью на уровне офицера-техника. И вдруг такое… Молча обвел взглядом огневиков. Кто же из них? Кто напортачил? Кто допустил ошибку во время подключения в цепь? Никто не дрогнул, не опустил глаз. Каждый был уверен в своих действиях. Вдруг Евгений вспомнил напряженную спину Нагорного, крупные капли пота на его висках и нервные торопливые движения. Тогда Зарыка не придал им особого значения, подумал, что нелегко первый раз обслуживать боевую ракету… Неужели Нагорный? Зарыка шагнул к нему:

— Ты!..

Нагорный от неожиданности заморгал, попятился и, втянув голову в плечи, вдруг закричал срывающимся голосом:

— Я… я все правильно! Можешь проверить! Проверить!

Проверять в этой обстановке было рискованно. Двигатель ракеты в любое мгновение мог сработать. Бесчисленные органы мудреного механизма получили питание, и кто может гарантировать, что там, внутри, не идет скрытый процесс реакции? Каждый знал, сила пламени такова, что человек сгорит за несколько секунд, быстрее, чем соломинка в печке.

Зарыка сосредоточенно смотрел на застывшее холодное тело ракеты, которое тускло поблескивало, как посеребренное инеем дерево в морозный день. Кровь молоточками стучала в висках: кто-то должен пойти… Евгений старательно застегнул ворот гимнастерки, словно на нем была не рубаха, а огнеупорный скафандр, взял сумку с инструментами и, ни у кого не спрашивая разрешения, одним махом выскочил из укрытия.

— Назад! — Мощенко угрожающе потряс кулаком. — Вернись!

Евгений, не оглядываясь, словно он ничего не слышал, бежал к стартовой установке. Пыль и облака газа давно рассеялись. Отовсюду: из земляного укрытия и кабины пускового устройства, где находился капитан Юферов и старшие офицеры, со станции наведения, локатор- ной установки и походной кухни — наблюдали за отчаянным солдатом. Вот он обошел ракету, прислонился щекой к ее серебристому телу, несколько секунд вслушивался, как врач, потом, засучив рукава, осторожно стал что-то откручивать…

Коржавин, подавшись вперед, неотрывно следил за другом. Мысленно он был там, рядом с ним, Мощенко нервно кусал высохший стебелек прошлогодней травы. Никто не замечал ни солнца, ни зноя. Время шло томительно медленно. Вдруг донесся легкий металлический щелчок. Все увидели, как Зарыка отпрянул от ракеты, застыл. Нагорный не выдержал, закрыл лицо руками:

— Там все правильно! Все!.. Зачем он?..

Прошло еще несколько томительных минут, которые показались вечностью. Зарыка колдовал над ракетой. Наконец он выпрямился, устало вытер рукавом лицо и лоб. Несколько мгновений смотрел на металлическую громадину и попятился назад. Потом рывком шагнул к ракете, поднял сумку с инструментом, круто повернулся и побежал к вырытой щели. У всех вырвался вздох облегчения.

Схватив телефонную трубку, Зарыка, глотая концы слов, доложил капитану Юферову об устранении обнаруженной неполадки и закончил:

— Все в порядке! Ракета к бою готова!

Потом отыскал глазами Сергея Нагорного и, извиняясь, сказал:

— У тебя все правильно… Я еря подумал. Там в контактах… Видимо, еще на складе…

Вытянутое лицо Нагорного расплылось в улыбке, глава заблестели:

— Ну что я говорил? А? Верно ведь… А?

Но его никто не слушал. Коржавин и Мощенко подошли к Зарыке, Евгений за эти минуты стал каким-то другим. На лбу залегла суровая морщина, в уголках губ появились складки, которые сделали его лицо жестким, сухим. А в запавших усталых глазах мерцал холодный блеск.

— Жень, ты… ты человек! — Руслан хотел сказать что-то важное, значительное, но не находил нужных слов.

Дрогнула земля, и голос Коржавина потонул в громовом гуле стартующей ракеты. Зарыка вдруг припал к плечу товарища и как-то странно обмяк. Руслан усадил его у стены и, открыв флягу, поднес к губам:

— Хлебни, Жень… Ты человек!

Во второй половине апреля наступило лето. Самое настоящее. Фруктовые деревья давно отцвели, и сочная зелень буйствовала всюду. Густая, свежая, еще не потемневшая от зноя, не пропыленная ветрами Каракумов, она тянулась вверх ладонями листвы и полными пригоршнями черпала солнечные лучи. В парке благоухали розы. Женщины, особенно молодые, еще месяц назад перешли на летнюю одежду: легкие открытые платья и босоножки. По берегам шумной мелководной речки, что несла свои воды с ближних гор, с утра до вечерней зари сновали ватаги подростков. Они плескались в холодной прозрачной воде, лежали на солнцепеке, загорали. Что же касается солдат ракетного дивизиона капитана Юферова, то они уже давно ходили коричневыми и по горло были сыты и солнцем и зноем, хотя лето только-только набирало силу и настоящее азиатское пекло еще таилось где-то впереди.

Начиная с февраля, едва наступили погожие дни ранней весны, старшина Братусь Танукович приказал делать утреннюю зарядку без рубах, а потом заставил и вовсе раздеться до трусов.

— Весеннее солнце самое пользительное, — поучал он ежившихся от предрассветного холодка солдат. — Особенно утреннее. Сплошные витамины и лекарства, От всех болезней!

Впрочем, если верить старшине Тануковичу, пользу приносят не только утренние лучи, но и жгучий дневной солнцепек, когда ракетчики проводят очередную тренировку в полевых условиях, и душные вечера, когда в свободное время занимаются общественно-полезным делом — сооружают собственными силами открытый плавательный бассейн.

Строить бассейн начали давно, еще летом прошлого года, но работы шли медленно: то не хватало цемента, то труб нужного диаметра, то жженого кирпича. Сейчас все трудности позади. Просторный пятидесятиметровый бассейн, как огромный серый железобетонный ящик, врытый в землю, ждал воды, ждал пловцов.

Открытие бассейна — об этом знали все в военном городке — назначено на первомайский праздник. Программа соревнований уже составлена и вывешена в клубе. А в эти предпраздничные дни заканчивались отделочные работы, благоустраивалась территория. Солдаты закапывали канаву, куда были уложены водопроводные трубы, цементировали дорожку к раздевалкам, что строили из досок и фанеры у глиняного забора.

Физрук полка старший лейтенант Никифоров, высокий, быстрый, порывистый, успевал всюду: его голос раздавался то у бассейна, то на футбольном поле, где два взвода отрабатывали гимнастические упражнения, то в спортивном городке, где тренировались фехтовальщики, то в зале, где на ковре возились борцы.

— Тяжело ему, крутится, как заведенный, — сказал Руслан, когда физрук помчался на футбольное поле.

— Сам себя завел, даже перекрутил пружину, — ответил Зарыка и, присев, начал водить кистью по нижней металлической перекладине. — У нас комсорг вроде него был, так мы его прозвали «Всеясам». Доверять людям надо.

Евгений и Руслан докрашивали пятиметровую вышку для прыжков в воду, которую электросварщики вчера сварили из толстых труб. Вышка из буро-темной становилась нарядно-зеленой.

— Злюка ты, Женька. Не для себя же он…

— Не злюка, а целеустремленный оптимист. — Зарыка принялся размешивать краску, загустевшую на дне ведерка. — Корж, как думаешь, отпуск до праздника дадут или после?..

Неделю назад, когда возвратились с боевых стрельб, за которые дивизион получил отличную оценку, состоялся торжественный вечер. Генерал инспектор, прибывший на стрельбы, наградил рядового Зарыку именными часами и грамотой, как он сказал, «за смелость и техническую сообразительность».

— Зачем после? Самый интерес побывать дома в первомайские праздники. — Коржавин мечтательно присвистнул — Эх, Москва, Москва! Знаешь, этой весной почему-то стосковался по столице.

— А как же Гульнара?

— В сотый раз задаешь один и тот же глупый вопрос. Память у тебя стала дырявой, что ли? Не пойму! Я же говорил тебе, Гуля поедет со мной. Она никогда не была в Москве, ну и сам знаешь, надо с мамой ее познакомить.

— Да-а, у тебя все на мази, а у меня сплошная неопределенность. Хоть напополам разорвись. — Евгений макнул кисть и зеленой краской вывел на ржавом столбе «Рая», поставил восклицательный знак, подумал и переделал его в жирный вопросительный. — Так сказать задачка с двумя решениями. И оба правильные.

— Что касается меня, то, не раздумывая, махнул бы в Кустанай, раз Раиса зовет.

— А может, она это из вежливости, так сказать из чувства долга. Любая на ее месте пригласила бы.

— Тем паче, разберешься на месте. Отсюда же ничего не видно.

— И мать пишет, что болеет… Блокадные зимы дают себя знать. Этой весной умер учитель литературы. Товарищи по школе сообщили. Никогда не забуду, как Николай Александрович рассказывал про голодную зиму, как он, опухший, пошел к своему коллеге, понес ему вареную картофелину, а у того жареным в квартире пахнет. «Коллега картофелину взял, — говорил Николай Александрович, — а жареным не поделился. Обидно мне стало, ушел я от него, и с тех пор чужими мы стали». Любили мы Николая Александровича, душевный был учитель.

Коржавин сочувственно поддакнул. Конечно, в Ленинград к матери надо съездить обязательно, и в Кустанай необходимо. А отпуск только один, и дни считанные.

Со стороны штаба показался Петр Мощенко, шел и чему-то улыбался. Зарыка принялся не спеша закрашивать женское имя. Краска ложилась ровно, буквы исчезали одна за другой. Увидев друзей, сержант направился к ним.

— Сорванцы, готовьтесь угощать меня шашлыком, принес вам приятные вести. Батя подписал приказ, завтра можете катить в отпуск! Так и написано: «С 26 апреля предоставить отпуск рядовым Коржавину и Зарыке с выездом на родину». Сам только что читал. Эх, и завидую же я вам, чертякам!

— Двадцать шестое апреля шестьдесят шестого года, вторник, — нарочито торжественно произнес Коржавин и подмигнул Евгению. — Еще один исторический день в нашей жизни! Верно?

— Давай лучше побыстрее докрасим вышку, — сказал Зарыка. — Нам еще мыться и собираться надо, а главное, проездные документы оформить.

— А куда торопиться? Поезд на Ташкент только вечером будет. — Мощенко потер ладони. — Так что, сорванцы, от шашлыка не отвертеться! Увольнительные у меня в кармане…

— Петро, а может, отложим на потом, когда вернемся? — предложил Коржавин.

— Корж дело говорит, — поддержал Зарыка. — Ты будешь тосковать о сочном шашлыке из нежного барашка, а заодно грустить, вспоминая нас, и желать нам благополучного возвращения в родной дивизион.

— Я так и знал, что вы меня подведете, — притворно огорчился Мощенко и, причмокнув губами, добавил: — Придется увольнительные отдать другим. Вам они не нужны, все равно в отпуск едете.

— Но-но! — Коржавин погрозил пальцем.

— Я же говорил, что Петро шуток не понимает. — Зарыка поставил ведерко с краской и, вытянувшись в струнку, лихо щелкнул кирзовыми сапогами: — Рады стараться, товарищ сержант!

Все трое дружно рассмеялись.

Борис Дарканзалин, или, как он числился во всесоюзном розыске, Борис Овсеенко, по кличке Боб Черный Зуб, лежал с закрытыми глазами на койке и чутко прислушивался к тому, что происходило за решетчатой дверью. Вагон монотонно поскрипывал, вздрагивал на стыках, а мерный стук колес убаюкивал. Тускло горели электрические лампочки, освещая длинный коридор вагона для перевозки заключенных. Ночь пошла на убыль, но до рассвета еще порядочно. Топая коваными сапогами, по коридору прошли два охранника, они заглядывали в тесные каморки, скользили лучом фонаря по лицам спящих, проверяли замки на дверях. «Порядок, идет сдача смены, — отметил Боб Черный Зуб и весь превратился в слух. — Кто заступит? Кто примет вахту?»

Доносились хрипловатый приглушенный голос Кондрашина, опытного конвоира лет тридцати пяти, и бодрый баритон Петруни, молодого солдата, который в первый или во второй раз едет с арестантским вагоном. Голоса смолкли. В спертом воздухе вагона теперь слышалось похрапывание да бормотание спящих заключенных. Немного погодя в одуряющей тишине раздался тихий мелодичный свист. Боб облегченно вздохнул: дежурит Петру- пя. Парень всегда мурлычет или насвистывает какую- нибудь украинскую песню, чтобы случайно не задремать на посту. «Фортуна улыбается! — самодовольно ухмыльнулся Боб Черный Зуб и бесшумно повернулся на жесткой койке. — Подождем с часок, пусть разомлеет, укачается, да и те, в дежурке, уснут покрепче… Тогда в начнем! Эхма, последний шансик…»

С шумом и грохотом промчался встречный состав, и снова убаюкивающее ритмичное постукивание колес на стыках рельсов. Но в этом стуке Бобу слышалась, назойливо лезла в уши короткая злая фраза, которая с тупым остервенением сверлила мозг: «Давай, давай — раскроем!», «Давай, давай — раскроем!». Раскроют, конечно раскроют. Даже сомневаться нечего. Стоит только переступить ворота Ташкентской пересыльной, как он из Дарканзалина сразу превратится в Овсеенко, из провинциального дебошира — в крупного рецидивиста, которого давно разыскивают по всей стране… Там, в Ташкентской пересыльной, его хорошо знают в лицо. И начальник тюрьмы и надзиратели. Прошлой осенью Боб задавал им концерты, устраивал бузу на всю пересылку, но так ничего и не добился. Отправили его на Дальний Север в лагерь строгого режима. За ограбление с убийством. Но по дороге, где-то возле Новосибирска, он с дружком Сергеем Косым организовал побег. Серега был убит, а Бобу удалось благополучно скрыться. Оттуда он махнул в Гурьев, потом переправился на корабле в Красноводск, где думал прожить два-три года, пока следы затеряются. В Красноводске прожил всего несколько месяцев и глупо, по пьянке, снова попался. Учинил драку в портовом ресторане. Кто знал, что нахальный тип в штатском окажется переодетым сотрудником городской милиции? Драка была грандиозной. Вмешались моряки. Боба арестовали. Влепили три года и отправили с первым эшелоном. Боб надеялся, что пошлют его в какой-нибудь местный лагерь, но уже через сутки догадался, что везут в Ташкентскую пересылку. Вот тогда-то он и заметался. Впрочем, никто — ни надзиратели, ни заключенные — не догадывался о, той буре, которая бушевала внутри у Боба. Черный Зуб, как всегда, грустно улыбался, печально сутулился и длинными рассказами о «несправедливости», о том, что с ним якобы сводит личные счеты всевластный оперуполномоченный, и все из-за той, из-за рыжеволосой официантки Маринки, которую Боб отбил у него, старался разжалобить конвоиров. Говорить он умел, и рассказ производил впечатление, особенно на молодого надзирателя Петруню. Тот в часы своей вахты часто подходил к решетчатой двери и затевал разговор. Боб охотно, даже с некоторым подобострастием отвечал на вопросы, сетовал на свою «горькую судьбу», а мысленно смеялся над «глупым телком» в солдатской робе.

Рядовой Остап Петруня был простоватым, наивным парнем. Высокий, немного рыхлый, с круглым чуть скуластым обожженным солнцем щекастым лицом, на котором торчали белесые брови, улыбался большой рот и доверчиво смотрели открытые серо-зеленые навыкате глаза. Родился и вырос Остап в украинском селе, затерянном в горах Южной Киргизии. После десятилетки он попытался поступить в сельхозинститут, но не прошел по конкурсу. Троюродный дядя Степан, работавший в райвоенкомате, определил родича в конвойные войска.

— Никаких тебе учений, жизнь вольная, — объяснил он со знанием дела. — Поездишь, свет посмотришь, да и домой кой-что привезешь.

Ездить Петруне, конечно, понравилось, — еще бы, все задаром! — но вот конвоировать заключенных было совестно. Он никак не мог научиться строгости и требовательности. К заключенным испытывал какую-то жалость, хотя сам не знал, за что и почему нужно жалеть этих негодяев и уголовников. Однако побороть себя не мог. Молодость всегда щедрая. Петруне казалось, что не все заключенные такие уж закоренелые преступники. При других надзирателях он старался быть хмурым, повышал голос, однако за всем его надутым видом сквозила мальчишеская самоуверенность простодушного парня, неискушенного, не знавшего горя. Оставаясь в часы дежурства наедине с заключенными, Петруня охотно слушал их, угощал папиросами, совал куски колбасы, хлеба. Эти свои поступки он считал чуть ли не геройством и где-то в глубине души гордился собой.

Петруня посмотрел на ручные часы — еще не скоро сменят. А ночь такая длинная, нет ей конца. Он взглянул в темное окно, вздохнул. Даже рассветать не начало. Мысленно обругал старшего надзирателя, который себе взял самые лучшие часы вахты, и покосился на купе, где разместились охранники. «Дрыхнут, а я за них отдуваюсь, — подумал с горечью. — Отыгрываются на молодых!»

Он прошелся по длинному коридору, заключенные тоже спали. Петруня зевнул. Хотя бы один заворочался или заговорил. Все ж, когда разговариваешь, ночь быстрее катится. Он принялся насвистывать «Вечер близенько, солнце низенько» и, прислонившись плечом к подрагивающей стене вагона, мысленно унесся в родное село, вспомнил, как прошлой весной они всем классом ходили в горы, развели там костер и до утра рассказывали страшные истории. Только он один ничего не мог выдумать. «Теперь приеду на побывку, такое расскажу им… Ахнут! Про самых настоящих уголовников и бандитов». Он уже видел себя в кругу оторопевших ребят и девчат, которые с восхищением и страхом слушают его рассказ об опасной и важной государственной службе, когда раздался тихий просящий голос:

— Гражданин дежурный… пожалуйста… Гражданин начальник…

Петруня сразу узнал Бориса Дарканзалина, которого сопровождал из самого Красноводска. Днем Петруня по просьбе заключенного и на его деньги купил на станции маленькое ведерко сушеного урюка. Янтарные и крепкие, как камешки, урючины приятно ласкали глаз. Старший конвоя сделал Петруне выговор, но урюк разрешил отдать Дарканзалину. «Теперь живот пучит, ясное дело, — подумал солдат, подходя к двери камеры. — Ишь, скрутило как! Видать, с непривычки».

Боб Черный Зуб со страдальческой гримасой, скорчившись, держался руками за живот. Петруня щелкнул замком, открыл решетчатую дверь.

— Ну, топай, — сочувственно произнес он. — От урюка не то бывает.

Но заключенный почему-то не двигался с места. Он еще больше скорчился. Петруня нахмурился:

— Что мне, тащить тебя, что ли?

— Помоги, гражданин начальник… Помираю… А то здесь прямо…

— Но-но! Убирать кто будет? — Петруня незлобно выругался, не зная, как поступать в таких случаях.

— Помоги, гражданин начальник… — почти шепотом произнес заключенный. — Проводи… Мочи больше нету…

— Эх ты, бедолага!..

Солдат шире раскрыл дверь и, сочувственно крякнув, вошел внутрь. Неожиданно заключенный, который только что корчился от боли, выпрямился и с быстротой пантеры кинулся на конвоира. Петруня инстинктивно отпрянул назад, но тут страшной силы удары в висок и в солнечное сплетение оглушили его, ноги подкосились, и он, глухо охнув, провалился в какую-то темноту…

Боб Черный Зуб вылез на крышу и, пригибаясь, побежал в конец состава.

Поезд, не сбавляя скорости, приближался к большому городу. Светились ожерелья уличных фонарей, на горизонте четко вырисовывались две заводские трубы, из которых лениво поднимался вверх темный дым, в зарослях садов мелькали дома. «Ташкент! — с радостью и какой-то торжествующей злостью определил Боб. — Город хлебный, как говорится. Пошуруем!»

Но добраться до последнего вагона ему не удалось. Перед ним неожиданно выросла темная фигура.

— Стой!

Боб Черный Зуб круто повернулся и кинулся назад.

Один за другим прогремели два выстрела. «Цел!» — мелькнуло в голове, и Боб, имитируя ранение, упал на крышу. Обдирая колени, пополз по ребристому железу к стыку между вагонами. Он не видел, но по гулкому топоту определил, что к нему бегут не только от конца поезда, но и от вагона с заключенными. Ухватившись за край крыши, Боб Черный Зуб привычным движением бросил вниз свое тело. Нет, не зря тренировался в камере по нескольку часов подряд, терпя насмешки надзирателей. Сейчас бы они посмотрели на него!

Соскользнув вниз между вагонами, Боб буквально повис на поручнях. Железнодорожная насыпь стремительно мчалась мимо. Встречный ветер хлестал по глазам. Но Боб не торопился прыгать, он не хотел рисковать. Он по опыту знал, что найдется кто-нибудь, кто в такую суматошную минуту погони сорвет стоп-кран. Так и произошло. Состав дернулся, стал резко тормозить. На узких губах Боба мелькнула самодовольная улыбка. Он пружинисто спрыгнул на насыпь, перемахнул через кювет, рывком перебежал освещенную дорогу и юркнул в темный переулок…

Ночь шла на убыль. Было то короткое время борьбы темноты и света, когда ночь еще сильна, а утро только готовится к наступлению. Предрассветная сизая мгла постепенно светлела, и Боб Черный Зуб, понимая сложность своего положения, искал спасительный выход в запутанном лабиринте улиц и переулков. Отмахав несколько кварталов, — только бы подальше уйти от железной дороги! — он перешел на быстрый шаг.

Боб не чувствовал себя в безопасности, не ощущал радости свободы. Он знал, что уже поднята тревога и с минуты на минуту в этот район города хлынут отряды оперативников. А светало предательски быстро. Улицы стали хорошо просматриваться. Одинокая фигура сразу же обратит на себя внимание. Надо спрятаться, укрыться. Надо переждать. Но где спрятаться? У кого укрыться?

Города Боб Черный Зуб не знал. Знакомых в Ташкенте у него не было. Старательно избегая выходить на главные магистрали, он шел параллельными улицами, пустынными узкими проулками. Глухие, выше человеческого роста глиняные дувалы тянулись нескончаемой лентой, скрывая внутренние дворы. Дома с плоскими крышами и без окон, словно они стоят спиной к улице, наводили на грустное размышление. За время жизни в пыльном Красноводске Боб Черный Зуб привык к азиатским постройкам, но сейчас они вызывали в нем раздражение. Он угадывал, что за высокими заборами есть и пустые сараи, и глухие сады, однако не решался перемахнуть через них. Он знал, что азиаты народ дружный и по первому крику поднимется весь район. Тогда ему действительно конец.

Проулок неожиданно сделал поворот и вывел его на широкую улицу. Тускло поблескивали трамвайные пути. Вдоль тротуара росли высокие тополя, возвышались трех- и четырехэтажные дома, окна нижних этажей схвачены решетками. С шумом проехали два грузовых автофургона. Тихо позванивая, приближался трамвай. От него во все стороны веером летели брызги воды. Таких поливочных трамваев Боб не видел даже в Москве. На грузовую платформу укрепили большой металлический бак, соорудили разбрызгивательные установки. За трамваем оставалась темная блестящая лента. «Надо перебежать улицу перед ним, — мелькнуло у Боба в голове. — Если пустят собаку, вода смоет след».

Не раздумывая, он длинными прыжками перемахнул улицу. Водитель трамвая засмеялся, дал мощную струю воды, но достать Боба не смог. Тот успел спрятаться за толстый ствол тополя. Трамвай прогромыхал дальше.

Боб улыбнулся маленькой удаче. Немного постоял, отдышался. Куда же идти? Посмотрел на свои потрепанные туфли, которые когда-то были коричневыми, а сейчас потеряли и цвет и вид. «Ничего, штиблеты еще сойдут, а вот робу надо менять немедленно. В такой шкуре схватят в два счета», — решил он и грустно посмотрел на зарешеченные окна нижнего этажа. Нет, ни в чью квартиру не влезешь.

Идти в центр города сейчас не имело смысла. Там скорее можно напороться на дежурных или постовых. «Парк бы какой-нибудь или сквер попался, что ли. До утра пересидеть, а там видно будет. Фортуна не подведет!»

Шагать по пустынной улице он побоялся и свернул в ближайший переулок. Почему-то там он чувствовал себя увереннее. Может быть, потому, что переулки шли зигзагами, кружили. У водопроводной колонки Боб Черный Зуб напился, потом умылся. Вытерся полой куртки.

И, насвистывая песенку, двинулся дальше. Не успел сделать и десяти шагов, как на углу улицы неожиданно лицом к лицу столкнулся с милиционером.

Младший лейтенант Ташходжаев заканчивал обход своего участка. Ночь прошла спокойно, без происшествий. Ташходжаев повернул было назад, домой, когда издалека, из района железной дороги, донеслись выстрелы. Участковый, не раздумывая, устремился к железной дороге, хотя она и не относилась к его участку. Когда он добрался до насыпи, там уже было тихо. Участковый прошелся по линии, осмотрел ближайшие переулки. Нигде никаких следов. «Странно, — подумал он. — Но выстрелы были. Не мог же я ошибиться». Ташходжаев позвонил в свое отделение, поговорил с дежурным, сообщил тому о выстрелах. Дежурный тут же, по другому телефону, связался с городским управлением, но там ничего не было известно. Ташходжаев повесил трубку и вышел из кабины телефона-автомата. Что же это за выстрелы? И тут осенила догадка: наверное, стреляли в тире. Только почему так рано? Не спится, что ли? Надо предупредить директора стадиона, на территории которого находится тир, чтобы прекратили ночные стрельбы, не мешали людям спать.

Участковый не знал, что едва он повесил трубку, как в отделение сообщили о побеге заключенного из пересыльного вагона, что по тревоге несколько оперативных групп уже мчались на его участок. Он не знал, что и дома трижды вызывали его к телефону и жена, встревоженная долгим отсутствием мужа и телефонными звонками, закутавшись в стеганый халат, нервно ходила по комнате, не зная, что делать: то ли будить детей и соседей, то ли терпеливо ждать…

Незнакомца он увидел, когда тот плескался у водопроводной колонки. Сначала Ташходжаев подумал, что это рабочий пивзавода возвращается домой, потом обратил внимание на его холщовую куртку. Она была слишком чистой для рабочего. Да и лицо человека было ему незнакомо. В своем районе Ташходжаев знал почти всех жителей. «Надо документы проверить», — подумал младший лейтенант и вслух сказал громко, требовательно:

— Один минут, товарищ! Идите сюда.

У Боба похолодела спина. «Попался!» Он ничем не выдал своего состояния, хмыкнул что-то неопределенное, остановился. «Притвориться пьяным, — пришла спасительная мысль, но он ее отбросил. — Разыграю работягу, с ночной смены».

— Ну чего еще, товарищ начальник? — Боб окинул взглядом крупную фигуру работника милиции, скользнул по лейтенантским погонам, по спокойному, изрытому оспой темному лицу, обратил внимание на застегнутую кобуру и скорее догадался, чем понял, что тот ничего не знает о побеге, и грубовато-насмешливо добавил: — Жаль, товарищ начальник, что вы без мотора, а то подвезли бы меня домой.

— Предъявлять, пожалуйста, ваш документ! — сухо сказал участковый.

Чем больше он всматривался в незнакомца, тем сильнее росло недоверие к нему. Каким-то внутренним чутьем, выработанным годами работы в органах, он почти безошибочно определил: перед ним преступник. Никаких доказательств не было, но Ташходжаев не сомневался в своей правоте. Он только подумал о том, что идти до районного отделения далековато и неплохо было бы остановить попутную машину.

— Дома мои документы, товарищ начальник! — Боб демонстративно вывернул карманы. — На работе каждый день паспорт не требуют.

— Тогда пройдем со мной.

— Хорошо, я пройду! Но вы будете отвечать, я этого так не оставлю! — Боб, продолжая играть роль оскорбленного работяги, готовился к нападению.

— Не надо кричать. За нарушение покоя заставлю штраф платить. Рабочие люди отдыхают, — строго сказал Ташходжаев. — Ну ладно, пошли в отделение. Там разберемся.

— А я что, не работяга? Тунеядец, да? — Боб приблизился к участковому и, отвлекая внимание, протянул тому руки. — Может, в наручники закуешь? На, вот они, лапы такелажника, всю ночь вкалывали!

Но произвести свой излюбленный скачок с ударом в висок Бобу не удалось. Произошло то, чего ни он, ни участковый, ни сотни тысяч ташкентцев не ждали и о чем не подозревали. Вдали над городом вспыхнул какой- то странный ярко-оранжевый свет, похожий на вспышку молнии и в то же время ровный, как отблеск большого пожара или короткого замыкания электролинии высокого напряжения. Дома, деревья, пыльный тротуар на мгновение осветились зловещей вспышкой. Затем раздался тяжелый грохочущий гул, а следом за ним вдруг дрогнула, качнулась земля. Боб еле устоял, словно находился не на асфальте тротуара, а на палубе небольшой шхуны, налетевшей на встречную высокую волну.

— Скорей на середину улицы! — крикнул участковый и с силой рванул Боба за плечо. — Берегись!

Едва Боб и участковый отскочили от одноэтажного особняка, как стена дома медленно покачнулась и, рассыпаясь на груды кирпича, упала на тротуар, на то самое место, где они секунду назад стояли.

Боб Черный Зуб ждал всего, только не этого. Вытаращив глаза, он затрясся. «Война! Атомная бомба! пронеслось в голове. — Попал под облучение! Конец!»

Завыли собаки, послышались крики, тревожные голоса.

— Землетрясение! Землетрясение! — разнесся отчаянный женский вопль.

Участковый на мгновение растерялся. Что делать? То ли вести неизвестного в отделение, то ли бежать домой, где наверняка ждут его помощи…

Услышав слово «землетрясение», Боб Черный Зуб преобразился. О, он наслышался об ашхабадском землетрясении. Везет! Круто развернувшись, он с ловкостью пантеры кинулся на участкового, на своего спасителя, нанося удары в шею, в висок. Ташходжаев, падая, пытался выхватить пистолет, но тут обрушился новый тяжелый удар ниже пояса. Теряя сознание, участковый силился удержать пистолет, но грубые сильные пальцы вырвали оружие из кобуры…

На улицу из калиток, подъездов выскакивали полуодетые, растерянные мужчины, женщины, дети. Они только что пережили страшное потрясение, и никому из них не было дела ни до распростертого на земле участкового, ни до убегавшего преступника.

Тетушка Зумрат встала рано, когда на востоке едва начало светлеть, а на небе еще сияли крупные звезды. Ей не спалось. Да разве можно спать, если все складывается так удачно? Тетушка Зумрат принесла охапку прошлогоднего хвороста, наломала сухих хлопковых стеблей — гузапаи, разожгла в очаге огонь, поставила чайник. Огонь приятно потрескивал, облизывая желтыми языками закопченные бока медного чайника. Чайник был старым, его купила еще покойная Зульфия, мать Гульнары, когда муж уходил на войну. Зульфия купила его на базаре в лавке кузнеца Икрама, про которого говорили, что, хотя нога у него деревянная, руки — золотые. Сейчас нет ни низкой прокопченной лавки-мастерской, где кузнец работал и тут же продавал свой нехитрый товар, ни самого Икрама — его давно схоронили, а лавку снесли, сровняли бульдозером, и на том месте сейчас возвышается универмаг.

Много, ох как много утекло с тех пор воды в арыке, который прокопал Ильяс, муж Зульфии, родной брат Зумрат, отец Гульнары. Ильяс ушел на фронт в последний год войны и не вернулся. Он так и не видел своей дочери Гульнары, которая родилась после его ухода. И мать ее, Зульфия, недолго радовалась, что у нее такая дочь. Бумага с черной каймой убила ее. Она зачахла, и ничто не могло вернуть Зульфию к жизни. Мулла Дани- яр говорил, что в душе безбожной Зульфии, которая бесстыдно обнажила лицо и ходила без паранджи, поселился черный дух и, как червь в яблоке, выел корень жизни…

Тетушка Зумрат смотрела на медный чайник и видела перед собой круглое, слегка скуластое, смуглое лицо брата и его жену Зульфию, болезненно бледную и красивую, какой она была в последние дни. Подкладывая хворост в огонь, тетушка Зумрат мысленно разговаривала с ними, своими родственниками, делилась большой радостью.

Вчера наконец свершилось то, о чем она давно мечтала и к чему тайно готовилась. Вчера вечером пришли савчи — свадебные послы, вместе с ними пришел и отец Якубджана — седобородый Сабир-ата. Пока готовился плов, гости степенно сидели на ковре и пили чай. Тетушка Зумрат достала фарфоровые пиалы с голубыми цветами и золотой каемкой, которые подавала лишь по праздникам, разостлала вышитую шелком скатерть — дастархан, на большие блюда положила свежие лепешки, принесла изюм, урюк, фисташки, поставила стеклянные вазочки с конфетами и печеньем.

Сходили за муллой Данияром. Плов удался на славу, рассыпчатый, душистый, жирный. Потом, когда снова подали свежий чай и сладости, мулла Данияр прочел молитву, все присутствующие провели ладонями по лицу и после благословения приступили к важному разговору. Все было так, как подобает по обычаю дедов и прадедов. Савчи объявили, что пришли сватать Гульнару и просят у тетушки Зумрат согласия. Сабир-ата, теребя седую окладистую бороду, подтвердил, что сын его Якубджан давно привязался сердцем к красавице Гульнаре и ждет не дождется ответа-согласия. Послы в цветистых выражениях воздавали хвалу невесте, подробно и с достоинством хвалили жениха, его ум и трудолюбие, хозяйскую смекалку.

Тетушка Зумрат, как требовал обычай, не сразу дала положительный ответ. Сначала она удивилась неожиданному предложению, потом долго сокрушалась, как ей тяжело будет жить без любимой племянницы, и лишь после того, как савчи преподнесли ей и невесте подарки — тетушке Зумрат темно-голубой атлас на халат, а Гульнаре цветастый ферганский шелк на платье, да еще платки шелковые с длинными кистями, — тетушка наконец дала свое согласие.

Тут же договорились, что через две недели состоится помолвка Якубджана и Гульнары, а до этого родные жениха и невесты встретятся и определят размер калыма, выкупа за невесту, и уже потом, на помолвке, объявят о дне свадебного тоя.

Подарки тетушка Зумрат спрятала на дно сундука, чтобы Гульнара случайно не наткнулась на них и раньше времени не узнала о свадебных приготовлениях. Тетушка знала, что ей предстоит нелегкий разговор со строптивой племянницей, но она хотела довести начатое дело до конца и поставить Гульнару перед свершившимся фактом. Так посоветовал мулла Данияр.

Крышка чайника дрогнула и под давлением пара запрыгала. Тетушка Зумрат открыла коробочку с зеленым чаем, взяла щепотку, всыпала в кипящую воду. Потом осторожно сняла чайник с огня и на его место установила чугунный казан с остатками плова, сбрызнула плов водой, чтобы не пригорел, помешала длинной ложкой и накрыла тяжелой промасленной деревянной крышкой, для упарки.

— Проснется гузалим, моя прекрасная, а у меня и завтрак готов, — напевая произнесла тетушка, хлопоча у очага. — Знала бы она, как беспокоюсь я о ее счастье, как хочу видеть ее жизнь радостной и счастливой! Ой-йе!

Тетушка, сняв калоши, в одних ичигах — тонких сапожках с мягкой подошвой, прошла в комнату и остановилась у низкой тахты, на которой, накрывшись красным сатиновым одеялом, спала Гульнара. Девушка чему-то улыбалась во сне. Тетушка поправила одеяло.

— Спи, моя прекрасная, спи, гузалим…

В репродукторе тихо зашуршало, раздался легкий щелчок, и знакомый женский голос произнес:

— Доброе утро! Говорит Ташкент. Передаем последние известия.

Тетушка Зумрат каждый день в это время слушала радио, узнавала новости, которые потом охотно пересказывала соседкам, не забывая по-своему комментировать события. Но сегодня тетушка Зумрат выключила репродуктор. Сегодня у нее своих новостей много.

— Спи, моя прекрасная, спи, гузалим…

И на цыпочках вышла из комнаты.

Гульнара проснулась поздно, когда солнце уже поднялось над горами и теплые оранжевые лучи, пробившись сквозь зелень столетнего тутовника, что рос почти у самого окна, легли замысловатым узором на старую стоптанную ковровую дорожку. Нет, она не вскочила с постели, как делала всегда, когда вставала поздно, а сладко потянулась и, прикрыв глаза, снова отдалась сновидениям, с которыми ей никак не хотелось расставаться. Впервые Гульнара не думала о зарядке, о предстоящих шоссейных гонках. Охваченная новым, еще не ведомым ей чувством, она мысленно переживала и просматривала свой сон, который был очень похож на действительность, на то, что произошло вчера вечером в тенистой аллее городского парка. Она ощущала на себе горячие объятия сильных мужских рук, ее щеки и чуть припухшие губы пылали от поцелуев, ей слышался тихий, срывающийся голос Руслана: «Гуля!.. Мы будем вместе… всю жизнь!..» Гульнара, не открывая глаз, обхватила подушку, прижалась к ней, как к его щеке, и беззвучно повторяла:

— Джоним!.. Милый!..

Вчера они решили, что Гульнара должна учиться. Она поедет в Москву, будет жить у матери Руслана, ведь Плехановский институт, куда она мечтает поступить, оказывается, находится совсем рядом с его домом. Пешком можно ходить. И Руслан будет учиться. Он рассказал, что они втроем, Петр, Евгений и Руслан, всю зиму готовились к экзаменам в Высшее военное училище.

Жизнь казалась Гульнаре ясной и простой. И в то же время трудной. Как все растолковать тетушке Зумрат? Как ее убедить?

До завтрака все шло, как обычно, по раз и навсегда заведенному четкому солдатскому распорядку. Но уже в столовой Руслан вдруг почувствовал, что между ним и его товарищами встала тонкая невидимая стена. Он отвечал на вопросы, шутил, но в глазах сослуживцев читал и легкую зависть, что вот он едет в отпуск, а они остаются, и сосредоточенность деловых людей, для которых он волею обстоятельств уже отошел на второй план, ибо не участвует вместе с ними в напряженной солдатской работе.

Впервые за годы службы Руслан находился в своем дивизионе, был частью коллектива и в то же самое время смотрел на него как бы со стороны. Он никуда не спешил, не торопился, обычные солдатские заботы его не касались. Он был свободен. Свободен от нарядов, политзанятий, работы с техникой… Может идти, куда захочет, делать, что хочет. И никто ничего не скажет, не упрекнет. Ни сержант, ни старшина, ни офицер. Он — отпускник! И от этой нахлынувшей на него свободы Коржавин растерялся. Он почувствовал себя выбитым из колеи. Он привык всегда куда-то спешить, строго рассчитывать свое время, выкраивать минуты. Даже на тренировочных сборах темп жизни не ослабевал, хотя нагрузка была совсем иная. И вот на тебе — полная свобода… Отпускные документы получены, билет в кармане. А до отхода поезда еще длинный апрельский день. Поезд пойдет только вечером. Гульнара занята, готовится в летнюю экспедицию, освободится лишь после обеда. А до обеда так много времени. Что делать? Куда пойти?

Руслан посмотрел на Зарыку. Тот деловито размешивал сахар в кружке с чаем. Он тоже никуда не торопился.

— Корж, у меня идея, — перехватив взгляд Руслана, произнес Зарыка.

— Выкладывай.

— Сходим в кино на дневной сеанс. Здорово? Почувствуем себя школьниками.

— А что идет?

— Ничего особенного, старый фильм… Он у нас в городке уже шел. Ну, потопаем?

— Что-то не хочется, — вяло ответил Руслан. — Может, махнем на речку, позагораем?

— Там даже порыбачить можно. — Евгений оживился. — Наловим пескарей. Уху сварим.

— Руками ловить будем, что ли?

— Удочки есть… У старшины в каптерке видел. Думаешь, не даст?

В столовую вошел, вернее, вбежал старшина Братусь Танукович.

«Легок на помине», — подумал Руслан и осекся. На удлиненном, продубленном солнцем, темно-бронзовом лице старшины написано волнение, в руках — газета.

— Товарищи! Внимание! — Все сразу повернули головы к старшине. — Последние известия… В Ташкенте землетрясение. Большие разрушения, есть человеческие жертвы. В столицу Узбекистана вылетела из Москвы правительственная комиссия.

Новость была неожиданной, ошеломляющей. Солдаты вскочили. Столовая превратилась в гудящий улей. Чашечкин доказывал, что ночью он явственно слышал подземные толчки и стекла в окнах позванивали. Ефрейтор Пальчиков начал рассказывать об ужасах ашхабадского землетрясения сорок восьмого года. Покрывая шум голосов, загремел командирский бас Мощенко:

— Выходи строиться!

Днем состоялся митинг. Выступали командир полка Маштаков, замполит Афонин. Из штаба округа пришел приказ: оказать помощь Ташкенту, направить людей.

— Наша часть формирует сводный взвод. Отбираются добровольцы, желательно строители, — пояснил подполковник Афонин. — Выделяем автомашины. Колонна выезжает после обеда.

Руслан и Евгений, не сговариваясь, направились в штаб и подали рапорты с просьбой зачислить их в сводный отряд.

— А как же отпуск? — спросил начальник штаба. — Документы уже выписаны.

— Вот мы и хотим свой отпуск провести в Ташкенте, — сказал Зарыка. — Имеем на это право?

— Конечно, конечно.

Потом Коржавин чуть ли не бегом отправился к Гульнаре. Та была взволнованна и расстроенна.

— А меня не отпустили… Ходила в райком, но там и слушать не хотят, говорят, что и так на самом важном участке, что змеиный яд — это лекарство… Как будто без них не знаю…

Сильное землетрясение, эпицентр которого оказался почти в центре столицы Узбекистана, причинило огромный ущерб Ташкенту. В течение нескольких секунд пострадало и было разрушено двадцать восемь тысяч домов, более двухсот детских учреждений, около двухсот больниц и поликлиник, сто восемьдесят учебных заведений, большое количество культурных и общественных зданий… Кое-где были повреждены водопроводные трубы, и вода, под большим напором вырвавшись на свободу, хлынула по улицам. В лаборатории химического факультета Ташкентского университета вспыхнул пожар. Два солдата, рискуя жизнью, проникли в лабораторию и с большим трудом потушили пожар.

Оказались разрушенными или непригодными для жилья почти все гостиницы города, за исключением одной. Многоэтажное, недавно построенное здание гостиницы «Ташкент» выдержало напор стихии. Правда, верхние два этажа дали трещины, и людей оттуда пришлось переселить. Уцелели новые дома в районе Луначарского шоссе и на большом жилом массиве Чиланзар, который ташкентцы ласково называют «наши Черемушки». Выдержали и устояли тяжелые заводские трубы. Тянется вверх, словно желая потрогать бездонное синее небо, стодевяностопятиметровая ажурная металлическая телевизионная вышка. А вот старое здание радиостудии разрушено, и дикторы начали передачи из специализированного автобуса.

Утром стали известны жертвы землетрясения: под развалинами погибло восемь человек, более тысячи ранено…

— Наше счастье, что мощный толчок был вертикального направления, — объясняли сейсмологи. — В знаменитом ашхабадском землетрясении, которое произошло в октябре сорок восьмого года, вслед за вертикальными толчками последовали горизонтальные сдвиги почвы. Город был почти полностью разрушен за какие-нибудь десять — пятнадцать секунд… Впрочем, будь в Ташкенте толчок на полбалла выше, большинство устоявших домов не выдержало бы и тогда жертвы трудно было бы сосчитать…

Большие электрические часы, что висят на улице Карла Маркса, остановились в пять часов двадцать три минуты. С этого мгновения начался счет суткам, счет трагедии и мужества.

Сразу после мощного подземного толчка личный состав ташкентского гарнизона был поднят по тревоге.

При штабе Туркестанского военного округа была создана специальная комиссия по ликвидации последствий землетрясения. Из ближайших городов спешно прибыли воинские подразделения для оказания помощи пострадавшим и поддержания общественного порядка. Отряды военных строителей сразу включились в работу: расчищали завалы, сооружали временное жилье, устанавливали палатки… В течение нескольких дней на улицах, в парках города выросли брезентовые городки.

Одноэтажное приземистое здание городской милиции, построенное еще в прошлом веке, не выдержало землетрясения. В стенах появились угрожающие трещины, в отдельных помещениях рухнули потолки. Дом признали аварийным. Сотрудники милиции срочно переселились в палатки. Связисты протянули телефонные линии, наладили радиоаппаратуру и другие средства оперативной связи. На палатках появились таблички: «Начальник милиции», «Хозчасть», «Следователь», «ОУР», «ОБХСС». Деловито застучали пишущие машинки. Работа продолжалась.

— Нам придется много потрудиться, обстановка сложная, — сказал начальник милиции Анвар Башметов, который возглавил оперативный штаб по охране общественного порядка. — Задача трудная, но выполнимая. Наша опора — народ. Он поможет и поддержит все наши мероприятия.

Спокойный, неторопливый в движениях, с тихим властным голосом, полковник Башметов первые дни после землетрясения не покидал своей палатки. Никто не знал, когда и сколько часов он спал, когда ел, однако на его круглом, всегда гладковыбритом, смуглом лице не было и тени усталости. Башметов принимал рапорты и донесения, давал указания, мчался на машине в дальний конец города, чтобы осмотреть разрушения после очередного толчка, принимал посетителей, выступал на собраниях перед населением, писал оперативные доклады министру, бывал в палаточных городках, проверял патрулей.

Круглые сутки в городском управлении милиции дежурили следователи, оперативные работники уголовного розыска и ОБХСС. Сложная обстановка требовала четких, решительных действий. Любое промедление, любая оплошность могли обернуться тяжелыми последствиями.

— Разрешите?

В палатку вошел худощавый подтянутый подполковник. Сухое, смуглое, типично ферганское скуластое лицо.

— Слушаю вас, Сулейман-ака, — по-узбекски ответил Башметов, приглашая вошедшего сесть, и добавил по- русски: — Докладывайте.

Сулейман Садыков — начальник ОУР (отдела уголовного розыска). На плечи немногочисленных сотрудников этого отдела легла, по сути, основная нагрузка: в эти тяжелые для Ташкента дни они повели усиленную борьбу с преступностью.

Башметов, отложив ручку, повернулся и, приготовившись слушать доклад, смотрел на начальника отдела. Лицо Садыкова почти не отражало тех напряженных нервных усилий, которые приходится ему переносить. Но Башметов видел, что возле чуть раскосых глаз Садыкова сквозь смуглую кожу темнели едва заметные круги, а на лбу залегла суровая морщинка. Начальник милиции знал, что Садыков и в эту ночь не спал.

— Слушаю вас, — повторил Башметов.

— Сначала разрешите доложить о побеге из вагона для перевозки заключенных, который произошел перед самым землетрясением. Вы это дело знаете, я два дня назад уже докладывал о нем… Сейчас установлено, что бежал особо опасный преступник. В деле, поступившем из Красноводска, фигурирует некий Борис Дарканзалин. Когда с этим делом, вернее, с фотографией познакомился Шевченко, начальник тюрьмы, он сразу узнал Бориса Овсеенко.

— Овсеенко? — переспросил Башметов. — Черный Зуб?

— Да, Овсеенко, по кличке Боб Черный Зуб, который в прошлом году находился у нас на пересылке. Как вы знаете, его отправили в колонию особого режима, но по дороге он бежал…

— Только его не хватало в Ташкенте! — с нескрываемым раздражением произнес Башметов.

— Но он здесь. Вот фотография из красноводского дела, а эта — из нашего архива. Как видите, одно и то же лицо. — Садыков положил на стол открытую папку и указал на фотографии. — Мы послали на экспертизу. Вот подтверждение.

— Как же наши друзья туркмены прохлопали такую птицу? Овсеенко разыскивают по всей стране.

— Сегодня утром я был в больнице и эти фотоснимки показал Ташходжаеву. Младший лейтенант поправляется, хотя состояние его все еще тяжелое. Ташходжаев сразу узнал его. «Это он! Он! Я, говорит, спас гада от гибели. На него стена падала… Придавила бы, как муху… А он воспользовался моей добротой… Разве можно таких жалеть? Нет мне прощения». Я попытался утешить его, но Ташходжаев и слушать ничего не хочет.

— А как тот солдат из конвоя?

— Петруня? Наследующее утро скончался, товарищ полковник. Не приходя в сознание… Говорят, хороший солдат был, исполнительный… На старшего конвоя наложили взыскание. Да разве наказаниями исправишь положение?

— Можно предположить, — сказал Башметов, — что вчерашнее ограбление кассира в универмаге дело рук Овсеенко.

— Вы меня опережаете, товарищ полковник. Фотоснимки Овсеенко и других преступников я показал кассирше. Она опознала Овсеенко. Это он, говорит, наставил на меня пистолет и потребовал выручку…

Башметов задумался, несколько секунд вертел в руках карандаш, потом приказал:

— Размножьте фотографию Овсеенко и разошлите во все райотделы, нашим опергруппам, участковым и штабам добровольных дружин. Ознакомьте с нею воинских патрулей. Черный Зуб — гнилой зуб. Мы должны немедленно его вырвать!

— Будет сделано, товарищ полковник.

— А теперь продолжайте.

— За истекшие сутки в городе произошли следующие события… — начал начальник уголовного розыска свой очередной утренний доклад.

Башметов внимательно выслушал Садыкова. Обыкновенные, рядовые события, какие происходили и до землетрясения в городе с миллионным населением: угнали одну легковую автомашину, две квартирные кражи, в парке Победы и на «Комсомольском озере» пять обычных ограблений — у граждан сняли часы, отобрали деньги; задержаны восемь хулиганов и пять спекулянтов, двадцать два пьяницы доставлены в вытрезвители.

Башметов сопоставил сведения с прошедшими сутками и, анализируя их, не без удовольствия отметил, что преступность по сравнению с тем, что было до землетрясения, несколько снизилась. Видимо, сказалась напряженная работа всех звеньев милиции и активная поддержка населения. Это не могло не радовать.

Но Башметов понимал и другое. В первые дни после землетрясения горожане проявили сплоченность и самодисциплину. Надолго ли удастся сохранить боевой дух дружбы и взаимовыручки? Жизнь под открытым небом, в палатках, где все неблагоустроенно, — далеко не рай. Землетрясение не прекращается. Толчки и днем и ночью. Пусть слабые, но и их вполне достаточно, чтобы нервировать людей и расширять щели в аварийных домах. Самое трудное — впереди. О ташкентском землетрясении сообщили по радио и опубликовали в центральных газетах. Отовсюду поступают добрые вести: города и республики протягивают Ташкенту руку помощи. Но не исключено, что вместе с потоком добровольцев-строителей в пострадавший город хлынут любители легкой наживы, уголовники… Впереди много работы, ох как много…

Свои мысли полковник высказал вслух.

— Думаю, вам нужно обратиться к ташкентцам по радио и телевидению, — закончил Башметов. — Расскажите правду о трудностях. Одновременно покажите фотографию Овсеенко. Уверен, смотреть и слушать будут не только честные горожане, но и темные личности, кто мечтает, как говорят в народе, отхватить кусок сладкого сала от курдюка чужого барана. Это будет своего рода профилактика. Предупредите, что за воровство и мародерство будем карать по всей строгости закона.

Садыков открыл папку, вынул лист, исписанный крупным почерком, и положил перед Башметовым.

— Нужные мысли, говорят в Фергане, летают в воздухе, как голуби. Я тоже об этом думал — и вот статья. Посмотрите, — сказал Садыков. — Только я рассчитывал, что ее прочтет диктор.

— Выступить должны вы. Именно вы! В полной форме, при всех наградах. — Полковник взял исписанный лист. — А с текстом я ознакомлюсь сейчас же. Договорились?

Раздвинув полог палатки, вошел начальник городской автоинспекции Станислав Петрович Урбанов, высокий, грузный, рано располневший.

— Салям, товарищи! Простите, срочное дело. Хорошо, что и вы здесь, Сулейман Садыкович. — И развернул на столе Башметова карту города, испещренную красными, синими и зелеными стрелами и многочисленными автодорожными знаками. — Вот эти улицы центра лишены тротуаров, и люди ходят по проезжей части. — Урбанов, водя указательным пальцем по карте, говорил обстоятельно, и его сильный, зычный голос был, наверное, слышен в соседних палатках, — Тут палаточные городки, и мы закрыли движение. Для транспорта оставили вот эти магистрали… А здесь будет одностороннее движение… Автобусные маршруты пройдут по этим улицам…

Перед въездом в город колонна армейских вездеходов остановилась. Солдаты дружно выпрыгнули из машин и, разминая затекшие ноги, толкались. Коржавин и Зарыка, схватившись за руки, закружились на асфальте.

— Эхма! Еще раз!

— Посмотри на ишака, как он пляшет гопака!

У обочины дороги группа солдат затеяла коллективный «петушиный бой». Спрятав руки за спину и встав на одну ногу, солдаты старались толкнуть друг друга плечом так, чтобы партнер не удержался, потерял равновесие. Со стороны, конечно, смешно было смотреть на рослых, загорелых парней, которые дурачились, как дети. От длительной и утомительной езды у солдат ныло тело, и они были рады поразмяться.

— Внимание! Внимание! — Комсорг Базашвили поднял руки. — Думаю, пожалуй, каждый поможет своему водителю привести в образцовый порядок внешний вид машины. Въедем в Ташкент, как на парад!

У водонапорной колонки сразу выросла очередь. В руках солдат появились тряпки, ветошь.

Через полчаса вездеходы стояли, как новенькие. Даже черные рубчатые скаты были вымыты на совесть. Комсорг обошел колонну, придирчиво осматривая каждый вездеход, и остался доволен.

— По машинам!

Вездеходы мчались по улицам города, почти не задерживаясь у перекрестков, колонне всюду давали зеленый свет. Солдаты смотрели по сторонам, искали следы подземных толчков. В их воображении рисовался разрушенный город: рухнувшие стены, обвалившиеся потолки, бесформенные груды кирпича, одиноко торчащие печные трубы, коробки уцелевших многоэтажных зданий без окон, без балконов, без этажных перекрытий… Такими они не раз видели в кинохронике военных лет отбитые у фашистов города. Опустошенные, разрушенные. Чем-то похожим на те отвоеванные города представлялся им и Ташкент.

Ничего подобного солдаты не увидали. Улицы как улицы. Зеленые, нарядные. Из-за деревьев выглядывают дома. Обычные дома большого города — низкие и высокие, в два-три этажа. Лишь изредка встречаются упавшие глинобитные заборы, здания с обвалившейся штукатуркой и трещинами. Такие дома огорожены, тут же фанерные щиты с предупредительными надписями: «Осторожно! Дом аварийный!», «Не подходи, опасно! Дом аварийный!».

— Ничего особенного, — вслух выразил общие мысли Коржавин. — А я-то думал…

— У нас в Ленинграде, — сказал Зарыка, — рассказывают, после бомбежки или артобстрела целые улицы в развалинах лежали.

— Парни, не вешать носы, — бодро произнес сержант Тюбиков. — В Ташкенте мусора и на нашу долю хватит. Будем разгребать и швабрить улицы. Первомай скоро!

Чем ближе к центру, тем чаще попадались огороженные здания. В скверике в два ряда стояли брезентовые армейские палатки. Такие же палатки солдаты приметили и между домами. Странно было видеть возле палаток женщин, детей, стариков. На протянутых веревках сушится белье. Девочки играют в «классы». А в киосках, как ни в чем не бывало, продают газированную воду. На углу, под тенью большого дерева, расставлены столики, рядом краснощекий узбек куском фанеры старательно раздувает пламя, и в воздухе носится приятный аромат жареных шашлыков.

— Штук десять бы зараз, — мечтательно произнес Тюбиков.

— Хотя бы по паре палочек. — Зарыка облизнул губы. — Червячка заморить.

Машины катили все дальше.

— Ребята, смотрите-ка, театр целенький! — Коржавин узнал массивное, величественное здание с колоннами.

— А что ему сделается! — лениво отозвался Тюбиков.

Солдаты оживились.

— Вон фонтан! Вода как брызжет! Красота!

— Смотрите налево, гостиница «Ташкент» называется. Ей хоть бы что…

— Ну да, сказанул! Глянь вверх, там трещины на последнем этаже.

— Где? Где трещины?

Ребята, а куда нас везут? Неужели за город?

— Хорошо бы где-нибудь в центре лагерь разбить, — помечтал Зарыка. — Была бы у нас житуха!

— Держи карман шире! Чего захотел!

Головная машина неожиданно свернула под ажурную арку, на которой крупными буквами выведено «Стадион Пахтакор». Солдаты примолкли. Может, это временная остановка? Короткий отдых? За редкими деревьями виднелись стройные ряды армейских палаток. Чуть в стороне, на берегу реки Анхор, дымили полевые кухни.

Лейтенант Базашвили куда-то ушел и вскоре вернулся с незнакомым невысокого роста майором. Майор что-то говорил, затем указал рукой в сторону, где под просторным, наспех сооруженным навесом стояли столы, а рядом дымили походные полевые кухни, Базашвили кивнул и подал команду:

— Выходи! Разгрузить машины. Ставить палатки.

Не успели ракетчики натянуть брезентовые шатры, как прибыла новая колонна. С первой машины соскочил узкоплечий, с наивным добродушным лицом ефрейтор и обратился к Зарыке, который отошел покурить.

— Эй, дружок! Как у вас тут, потрясывает?

— Ничего, жить можно, — бодро ответил Евгений.

— Тогда порядок! — согласился ефрейтор и спросил: — Артиллеристы?

— Нет…

— Все одно! Будете у нас подсобными.

— Полегче, а то споткнешься! — отпарировал Зарыка.

— Да я без шуток. Мы — строители! А строители тут главная сила, — с нескрываемой гордостью сказал ефрейтор и добавил: — Если вас будут раскреплять по бригадам, просись ко мне, фамилия моя Астахов. Корней Астахов, запомни! Со мной не пропадешь!

Боб с жадностью затянулся, обжигая губы последним окурком сигареты, потом небрежно ткнул его в голубую касу — глиняную глубокую тарелку, в которой полно было окурков, и раздавил тлеющие остатки пальцем. Сизая струйка дыма поднялась от окурка и оборвалась. Боб вздохнул и, подтянув к себе длинную жесткую подушку, улегся на спину. Хотелось курить, а сигареты кончились. В просторной мехмонхане стоял полумрак. Сквозь деревянные ставни, которыми были закрыты высокие окна, в узкие щели пробивались тонкие солнечные лучи. Они золотистыми линиями расчертили дорогой ковер, низкий столик, на котором стояли фарфоровые пиалка и чайник, и, вырастая на глазах, протянулись к стене, где горкой лежали цветастые стеганые одеяла. В солнечных лучах плавали паутинки и светлые точки пыли.

До вечера, вернее, до наступления ночи, было еще далеко, и Боб не знал, как убить время. Монотонно тикали часы на стене, но стрелки двигались томительно медленно. Боб потянулся к коробке, где лежали сигареты, хотя знал, что там ничего нет, перевернул ее, заглянул внутрь и, скривив губы, скомкал в жестких пальцах.

— Хоть бы одна завалящая… Сдохнуть можно без курева.

Швырнув смятую коробку в угол, Боб сел и потер ладонью широкую бычью шею. Лежать на жесткой подушке было не очень приятно.

— Чем только ее набивают? Прямо боксерский мешок. — Он ткнул подушку кулаком. — Тренироваться можно.

Налил в пиалу остывшего зеленого чая, сделал несколько глотков. Задумался, рассматривая пылинки, плававшие в солнечном луче. Что ни говори, а фортуна пока обходит стороной. В тот первый час страшного землетрясения, когда удалось завалить лейтенанта милиции и овладеть оружием, ему казалось, что он попал в рай. Он много наслышался, еще когда сидел в ташкентской пересыльной тюрьме, о делах, которые якобы творились во времена ашхабадской трагедии.

Но в Ташкенте ничего подобного не произошло. В тот ранний предрассветный час, когда, казалось, можно было развернуться вовсю, развернуться-то и не пришлось. Бобу в такое не хотелось верить. Все складывалось так удачно! В трудной и отчаянной игре судьба дала ему в руки верные, беспроигрышные карты, но они оказались битыми: в первой же сберегательной кассе — он издалека узнал ее по вывеске и шел, нет не шел, а почти бежал к ней, еле сдерживая радостное волнение, — он чуть но напоролся на милиционера. Тот буквально вынырнул из- под земли и наставил на Боба оружие:

— Не подходи! Стрелять буду!

— Что ты! Что ты… Я совсем не думаю… — Боб скрипнул зубами и попятился, вступать в схватку было рискованно. — Я спешу к своим… Стариков проведать. — Он выдумывал на ходу, изобразив на лице тревогу. — Не придавило ли их там… У них домишко старый…

— Сочувствую, — уже другим, более мирным тоном сказал милиционер. — У нас тоже стена обвалилась…

Возле универсального магазина тоже торчала охрана. Куда он ни тыкался, всюду были посты. У магазинов, сберегательных касс, складов… Наступил рассвет. Боб нервничал, при свете ничего не сделаешь, схватят сразу. Да и оперативники, как гончие псы, идут по следам. Боб это чувствовал каким-то особым чутьем зверя, попавшего в западню. Радость, которая охватила его в первые минуты землетрясения, схлынула так же быстро, как и возникла, унося с собой пьянящие надежды.

Засунув руки в карманы куртки, Боб торопливо шагал по незнакомому городу. «Надо скорее куда-нибудь приткнуться, — думал он, — а то застукают… Розыск уже наверняка объявили». На магазины он больше не смотрел, обходил их стороной. Боб выискивал подходящую квартиру, завалившийся дом, где можно раздобыть одежду. И вдруг он заметил небольшое ателье мод. Около низкого домика с широкими окнами охраны не было. Стекла в окнах повылетели.

Лезть с улицы он не рискнул, юркнул во двор. Отключить систему электрической сигнализации не составило большого труда. Правда, можно было и не отключать, землетрясение, вероятно, вывело ее из строя.

Через несколько минут Боб вышел на улицу уже другим человеком. На нем был новенький темно-серый костюм из модного итальянского трико, голубая сорочка, а в руках увесистый сверток, аккуратно упакованный и перевязанный бумажным шпагатом. В свертке лежали три шерстяных костюма и его тюремная роба. Конечно, вместо робы можно было еще кое-что прихватить, но оставлять, как он выражался, «свою шкуру» было опасно, она бы сразу выдала его.

Настроение у Боба немного поднялось. Теперь его мысли вертелись в другом направлении: скорее найти рынок, а там какому-нибудь перекупщику сбыть «товар».

Бобу крайне нужны были деньги.

Не доходя до рынка, который, как ему указали, находился где-то возле вокзала, Боб неожиданно столкнулся с Валидолом. Настоящего имени и фамилии его Боб не знал. Этого юркого узколицего узбека средних лет в общей камере Ташкентской тюрьмы называли Валидолом, и тот не обижался. Сидел Валидол за какие-то торговые махинации и мелкое воровство. Он отчаянно играл в самодельные карты с Серегой Косым, дружком Боба. Серега умел тонко махлеватъ, и Валидол все время ходил в проигрыше, задолжал крупную сумму и считался «рабом» Косого.

Боб не обратил бы на Валидола внимания, но тот сам остановил его:

— Борис-ака! Борис-ака!

Боб резко обернулся, встревоженный тем, что кто-то зовет его по имени, сунул руку в карман, где лежал пистолет, и, повернувшись, сразу узнал узкое смуглое лицо с небольшими усами. Внешне Валидол почти не изменился. Небрежно, тоном превосходства, Боб сказал?

— А! Это ты, Валидол! Привет, привет.

Валидол стоял около автофургона, на светлом квадратном кузове которого крупными буквами было выведено «Промтовары».

— Твоя телега? — Боб кивнул на машину.

— На базу ездили, а там ничего не дали… Говорят, подождите, говорят, к вечеру… — непонятно почему начал объяснять Валидол, не сводя заискивающего и в то же время восхищенного взгляда с Боба. — А ты… Вой-йе! Такой шик-блеск… Настоящий большой начальник.

— Где шофер? — спросил Боб.

— Нонга кетты… Пошел за хлебом. Чой-пой делать будем. Поедем с нами в чайхану, завтракать будем.

— В чайхану успеется. — Боб подошел вплотную и тихо произнес: — Поедем к тебе, в гости.

Валидол изменился в лице, у него чуть дрогнули уголки губ. Везти к себе домой такого «гостя» он не хотел. Но Боб не дал ему возможности прийти в себя, найти приличный повод для отказа. Боб вцепился в Валидола, как клещ, как утопающий в спасательный круг. Хитро сощурив глаза, он доверительно сообщил:

— Завтра-послезавтра приезжает Серега Косой, и мы вместе пойдем его встречать.

При имени Косого лицо узбека стало бледно-серым.

— А как… кто сказал, что я Ташкент поехал?.. — Он с трудом сдерживал волнение, — Я Самарканд жил…

— Мы все знаем, — уверенно сказал Боб, видя, что тот клюнул на приманку. — Под землей найдем.

Валидол сразу стал покладистым и сговорчивым. Он только попросил:

— Не называй меня Валидол. Не надо. Моя звать Юсуп. Юсуп Валиев. Хоп? Ладно?

Так Боб Черный Зуб очутился в доме Юсупа Валиева, по прозвищу Валидол.

Конечно, о том, что Серега Косой погиб еще год назад, что его нет в живых, Боб умолчал.

Подземная стихия все время напоминала о себе. Толчки следовали один за другим с какой-то неуловимой последовательностью, не поддающейся простому логическому осмысливанию. Сила их была далеко не та, что на рассвете 26 апреля, однако каждое вздрагивание земли заставляло настораживаться, рождало далеко не радостные чувства.

Первое колебание почвы Руслан ощутил в день приезда, когда ставили палатку. Он укреплял растяжки, а Зарыка, мурлыча песенку, возился внутри брезентового дома. Вдруг натянутая веревка в руках Руслана провисла, словно кто-то там, на той стороне палатки, решив поиграть, нарочно расслабил растяжку, а потом рванул что есть силы в противоположную сторону — и в то же мгновение земля странно качнулась, мягко, пружинисто, будто под ногами находилась не вытоптанная и выжженная солнцем площадка, а большая спина гигантского живого существа. Неприятное чувство, нет, не страха, а какой-то неуверенности, холодком обдало потную спину. Колебание продолжалось считанные доли секунды. Руслан даже не успел сообразить, что происходит, как все кончилось.

— Корж, ты что дурачишься! — крикнул из палатки Зарыка.

— Да нет, я ничего, — пробурчал Коржавин.

Но уже из других палаток повысыпали солдаты, и со всех сторон неслось:

— Слышали? Опять толкнуло!

— Балла четыре будет…

— Ври больше! Каких-нибудь несчастных два балла.

Руслану стало легче, недавние переживания улетучились. «Так вот оно какое, землетрясение! — подумал он и улыбнулся. — Ничего особенного, просто дрогнула земля, как после старта боевой ракеты».

— Корж! Так это же настоящее землетрясение! — Зарыка сиял, как человек, успешно выдержавший трудное испытание.

— Жить можно! — ответил Руслан, укрепляя веревку на вбитом в землю колу.

Во время ужина ракетчики и военные строители шумно обсуждали пережитое ими землетрясение. Пришел Базашвили и объявил, что сегодня вечер будет свободным, надо дооборудовать палатки, а утром после завтрака все пойдут на товарную станцию разгружать вагоны.

Так начались будни.

Вагоны с толстыми кряжистыми бревнами и пахнущими смолой янтарными досками, красным кирпичом и серым, как пыль в пустыне, цементом в небольших, но тяжелых бумажных мешках, сборные щитовые дома и бочонки с краской, олифой, ящики с гвоздями. Чего только не приходилось разгружать, переносить на плечах, передавать из рук в руки, складывать в штабеля и грузить на армейские вездеходы и самосвалы!

Руки и плечи солдат покрылись ссадинами, на привычных к труду ладонях появились твердые, как у мастеров-гимнастов, мозоли. Выжженные, пропитанные потом и цементной пылью гимнастерки задубели, стали жесткими и ломкими. А вагоны все прибывали и прибывали.

Земля продолжала вздрагивать. Одни подземные толчки были еле ощутимы, другие заставляли настораживаться, прислушиваться. Но темп работы не ослабевал. Солдаты привыкли к землетрясению, если вообще к нему можно привыкнуть, как привыкали на фронте к бомбежкам и артиллерийским обстрелам. Вслух никто не говорил о своих переживаниях, каждый старался сохранять внешнее спокойствие.

Накануне Первого мая в палаточном военном городке состоялся митинг. После ужина солдаты выстроились на небольшом плацу. Коржавин и Зарыка стояли неподалеку от грузовика, на который, как на трибуну, поднялось военное начальство и представители города. Борта машины были затянуты красными полотнищами с первомайскими призывами.

— Жаль, искупаться не успели, — шепнул Руслан.

— Ничего, завтра отгул будет, — ответил Евгений, — накупаемся и нагуляемся.

— Да мы еще и по городу не побродили.

— После митинга будем драить пуговицы и чистить сапоги. Махнем на танцы, Корж?

— Тише, вы! Начинается, — зашикали сзади.

Полковник из политуправления округа открыл митинг и дал слово секретарю горкома партии, невысокому, смуглолицему человеку в темном штатском костюме. Тот подошел к микрофону и, раскрыв папку, стал читать. Первые же его слова заставили всех насторожиться.

— «Обращение Центрального Комитета Компартии Узбекистана, Президиума Верховного Совета и Совета Министров Узбекской ССР к населению города Ташкента…»

Микрофоны разносили по площади, на которой застыли солдаты, ровный спокойный голос:

— «У многих из вас сильное землетрясение повредило дома. Часть жителей города лишилась крова. Поврежден ряд административных, общественных, производственных зданий, школ и больниц. Это суровая правда. Но Ташкент выдержал испытание.

Страна восхищается вами, и страна знает, что вы не могли вести себя иначе, — ведь вы советские люди.

Самоотверженность проявили работники медицинской службы, связи, милиции, коммунального хозяйства, торговли и промышленности. Большую и неоценимую помощь оказали воины Туркестанского военного округа.

Дорогие ташкентцы! Все, что наши братья направляют сейчас в Ташкент, будет немедленно использовано для оказания помощи пострадавшим. Ни одна семья, ни один человек не будет оставлен без внимания, без заботы.

Сейчас, как никогда, нужны выдержка и спокойствие, организованность и порядок, нужны взаимная выручка и забота каждого друг о друге. Пусть те, у кого есть возможность, предоставят свой кров пострадавшим согражданам. Пусть каждый из вас встанет на охрану общественного порядка в пострадавших кварталах.

Дорогие товарищи ташкентцы! Это ваши руки возвели этажи Чиланзара, Высоковольтного массива, улиц Мукими, Ново-Московской и других, где мощный подземный толчок не произвел ни единого разрушения.

И нет сомнения, что мы заложим новую основу древнего Ташкента — города прочного, красивого, с надежными зданиями, современными удобствами и коммуникациями».

Обращение заканчивалось первомайскими призывами и пожеланиями новых трудовых побед и успехов.

Потом один за другим на машину поднимались солдаты и офицеры, представители различных родов войск, прибывших на помощь пострадавшему городу. Среди выступавших был и военный строитель Корней Астахов. Он говорил короткими фразами, энергично размахивая руками:

— Мы, строители, вносим предложение. Завтра после парада не отдыхать. Трудом отметить праздник Труда!

Его предложение было встречено одобрительным гулом. Все понимали, что дорог каждый день. Тысячи людей ютятся в палатках. До осени надо успеть много, ох как много построить.

Митинг закончился, когда вечерние сизые сумерки голубым пологом окутали стадион. Вспыхнули электрические фонари, в окнах некоторых домов появился свет. Из репродукторов лилась веселая музыка.

В столовой солдат ждал праздничный ужин. Зарыка едва успел усесться, как уже опустошил свою миску. И, подмигнув Руслану, пошел за добавком.

— Люблю вкусно поесть!.. Эй, кашевар, — обратился он к повару, — добавь мяса грузчику и ракетчику, а то ноги еле двигаются!

Тяжело ступая, лейтенант Юрий Базашвили подошел к водопроводному крану, сбросил с рук жесткие брезентовые рукавицы, стянул через голову задубевшую, в темных разводах пота гимнастерку и, нагнувшись, подставил лицо под струю воды. Пил долго, большими глотками, хотя знал, что после тяжелой работы, как и после бега, много пить вредно, надо лишь сделать один-два глотка и несколько раз прополоскать горло. Но разве удержишься, когда внутри все перегорело и высохло, а въедливая цементная пыль не только проникла под рубаху, набилась в нос и рот, а кажется, забралась и под кожу, к сердцу, к печени.

Базашвили долго мылся, рассыпая вокруг брызги, совал голову, плечи и спину под тугую струю холодной воды, а ощущение едкой цементной пыли не проходило. Сзади, ожидая своей очереди, стояли двое солдат. Грязные, осунувшиеся, усталые. Один из них прислонился к стенке кирпичного сарая и жадно курил. «Ладно, дома еще раз помоюсь, — подумал лейтенант, подразумевая под домом палаточный городок на стадионе, — в теплом душе, и основательно соскоблю грязь. Если не завалюсь спать». Он нехотя отошел от водопроводного крана и предложил:

— Кто следующий! Подходи! Вода — настоящий нарзан.

— На кой хрен мне такой нарзан! — сказал солдат с нескрываемым раздражением, погасил сигарету о стену. — Простые душевые сделать не могут.

— Может, душ с ванной? — ехидно заметил его товарищ, весь в цементной пыли, отчего волосы, коротко остриженные, казались седыми.

— Брось, Степка! — остановил его первый и обратился к Базашвили: — Мы вот — специалисты… Почитай, все классные мастера, строители, в общем… А нас, как подсобных, на разгрузку-погрузку… Разве это правильно?

Базашвили посмотрел на круглое, лоснящееся от пота, запудренное пылью лицо солдата, встретился с колючим взглядом зеленых глаз, и, пока решал, что лучше — сделать внушение или ответить шуткой, — его опередил Степан:

— Не будь занудой, Шурка! Землетрясение-то никто не запланировал.

— Валяй, Степка, ты у нас идейный! Всему оправдание найдешь!

Солдаты были незнакомые. Они, видимо, трудились рядом, так же, как и ракетчики, разгружали вагоны, носили на спинах небольшие тяжелые бумажные мешки с цементом. Базашвили поднял свою гимнастерку, встряхнул ее несколько раз.

— Послушайте, Шура, — сказал он. — Вы, друг, тоже самый настоящий идейный.

— Я? — тот усмехнулся. — Да я даже и не комсомолец.

— Скажите, сегодня какой день?

— Ну, Первомай сегодня.

— Значит, праздник? — спросил Базашвили.

— Еще какой праздник!

— А вы работали?

— Вкалывал! До чертиков в глазах…

— Так это и есть пролетарская солидарность! Мы помогали жителям Ташкента. Так что, выходит, вы самый- самый идейный! — Базашвили достал портсигар и протянул солдату. — Закуривайте! А насчет работы по специальности — немного подожди. Видишь, сколько материала? Разгрузим и будем строить. Верно?

Степан, плескаясь под краном, крикнул другу:

— Шурка, возьми сигарету на мою долю, а то руки мокрые!

Боб Черный Зуб видел, что Валиев почему-то не желает встречаться со своим другом по тюрьме, даже боится этой встречи. Между Валиевым и Серегой Косым существовала какая-то тайна, которую Боб не знал. В жаркие длинные дни, валяясь на ковре, Боб мучительно вспоминал все, что когда-то ему рассказывал Серега Косой. Как жаль, что тогда он слушал его небрежно! Сейчас каждая деталь важна. Боб старался показать, что ему все известно, хитро щурился, многозначительно подмигивал и почти каждый день говорил:

— Баста! Завтра отстукаем телеграмму Косому. Верно, Валидол?

— Какой Валидол? Зачем Валидол? — Юсуп менялся в лице. — Юсуп надо! Юсуп!

Наливал пиалу до краев водкой и протягивал Бобу:

— Борис-ака, ты моя друг?

— Спрашиваешь!

— Пей! Ичинг, Борис-ака!

Не успевал Боб осушить пиалу, в которой вмещался добрый стакан, как Валиев снова наполнял ее.

— Ты моя друг?

— Спрашиваешь! — отвечал Боб, снимая пальцами с горячего алюминиевого прутика кусочки зажаренного сочного мяса, и, взяв щепотку мелко нарезанного лука, отправлял в рот. — Закуска блеск!

Боб Черный Зуб томился от вынужденного безделья, пьянствовал. На душе было муторно и неспокойно. Он не доверял ни Юсупу, ни его отцу Джуманияз-баю, старому узбеку с маленькими плутоватыми глазами на широком лице, обрамленном густой, аккуратно подстриженной черной бородой. Джуманияз-бай обычно сидел в другой комнате на низкой тахте и не спеша пил зеленый чай. Бобу казалось, что сын и отец могут в любой момент выдать его, что они просто временно терпят его, пока у Боба водятся деньги и им выгодно содержать опасного гостя.

Деньги у Боба водились: ему удалось «схватить» кассу в промтоварном магазине, взять всю дневную выручку.

Несколько раз Боб слышал, как глубокой ночью старик и сын о чем-то жарко спорили шепотом. Боб ни слова не понимал, но догадывался, что разговор шел о нем. Конечно, от него хотят избавиться, но так, чтобы самим остаться чистыми. Боб стал еще более подозрительным и осторожным. Он изучил все подходы и выходы из дома и проулка. Дом Валиева находился в одном из кварталов старого города, неподалеку от базара. Квартал сложился еще в прошлые века и с тех пор не перестраивался. Дома с плоскими крышами, высокие глинобитные дувалы, узкие чистые переулки и тупички, такие узкие, что две встречные машины не разъедутся. Неподалеку стояла мечеть, ее высокий шарообразный купол, украшенный замысловатой цветной мозаикой, возвышался над темно-зелеными запыленными карагачами и чинарами. По вечерам, когда садилось солнце, в мечети начиналась молитва.

Землетрясение не тронуло азиатскую, или, как в Ташкенте принято называть, старую часть города. Эпицентр находился в европейской части Ташкента. Толчок был вертикальным последовательно, далеко не распространился. К тому же в старом городе дома, как правило, строились каркасного типа, они легко выдержали напор стихии.

Создавшимся положением воспользовалось местное духовенство. Оно пустило слух, что «аллах наказал европейцев, которые поселились на мусульманской земле, и разрушил их жилища».

Боб в приоткрытые двери видел, как к Джуманияз- баю приходили два седобородых старика в старых засаленных халатах и потрепанных сапогах. Только на их головах возвышались пышные чалмы, удивительно белые и чистые, как больничный бинт. Старики пили чай и важно беседовали. Потом к Бобу явился Юсуп и сказал:

— Уч сум бер. — И добавил по-русски: — Давай трешка, три рубля.

— Если на пол-литра, так бери сразу два. — Боб полез в карман за деньгами.

— Бугун ичмаймиз, сегодня пить нельзя. — Юсуп говорил как-то странно, тихо и твердо.

— Для чего же тебе деньги?

— Вся махаля собирайт. Весь квартал, по-вашему… Будем белый барашка покупать, потом такой важный плов делать, понимаешь? Мулла будет делать. Вечером, когда будет намаз… ну, как это по-русски, вечерний молитва называйтся, все мужчины идет главный махалийский чайхана. Там будет такой специальный намаз… Аллах узбеков любит, а русских нет. Аллах сердился и земля шатался, дома ломался… Надо аллах подарка делать…

Боб дал Юсупу пять рублей, но пойти на такое пиршество, хотя и уверял, что в его жилах течет мусульманская кровь, потому что его дед был татарином, отказался: там его могут схватить. Юсуп слушал его, внимательно глядя в лицо, но Бобу показался подозрительным пристально-холодный взгляд узбека.

После ухода Валиева Боб вынул пистолет, на всякий случай проверил и перезарядил его. Кто знает, до чего могут дойти фанатичные мусульмане?! Когда-то, давным- давно, еще в детстве, он где-то читал о том, что в Средней Азии совершают жертвоприношения, убивают людей и варят из крови ритуальную жертвенную трапезу. Тогда Борис не поверил в такую дикость. А сейчас, когда на его глазах собирали деньги на покупку жертвенного белого барана, Боб встревожился не на шутку. Если землетрясение в ближайшее время не утихнет, эти фанатики, чего доброго, подумают принести в жертву и человека… А он, как Бобу казалось, единственный европеец, который живет в таком глухом квартале. К тому же и старый Джуманияз-бай и сам Юсуп с радостью избавятся от опасного постояльца.

Боб погладил рукоятку пистолета. Положение было невеселое. Осторожно вышел, проверил, нет ли кого в доме. Убедившись, что он один, достал деньги, пересчитал потертые, замусоленные ассигнации. Крупные купюры, достоинством в двадцать пять рублей, положил отдельно. Немного подумав, свернул их и спрятал в карманчике на трусах. Остальные деньги снова рассовал по карманам.

«Надо уходить, — решил он. — Сматываться, пока не поздно».

Подошел к зеркалу, внимательно осмотрел загоревшее лицо, Усы росли томительно медленно. Надо подождать еще с недельку. Усы изменяли его лицо, придавая ему какое-то восточное выражение. А если их подкрасить, то и вовсе можно сойти за кавказца. Темные очки Боб уже достал. В очках и с черными усами его не сразу распознает даже самый опытный оперативник.

Вдруг тонко зазвенели стекла в окнах и посуда в шкафу. Чуть слышно затрещал потолок. Пол дважды тихо дрогнул. Боб рывком пересек комнату и застыл в дверном проеме, который он считал самым безопасным местом. Если даже рухнет потолок, он сможет спастись.

— Опять трясется. — Боб смачно выругался и посмотрел на лампочку.

Круглый бумажный абажур, свисавший в центре потолка, плавно раскачивался.

В переулке послышались голоса, соседи обсуждали толчок, где-то за дувалом затявкали собаки. Боб, прислонившись спиной к косяку, ждал. Минуты текли медленно. Повторных толчков не было, а от напряженного ожидания заныли спина и ноги.

— Нервишки барахлят, — сказал Боб с укоризной и заставил себя шагнуть в комнату.

Первые дни он легко переносил подземные толчки. Но сейчас, после того как насмотрелся на развалины, на покосившиеся дома, на зияющие трещины в многоэтажных зданиях, на обвалившиеся балконы, стал опасаться за свою шкуру. Непонятное волнение охватывало его всякий раз, когда почва под ногами приходила в движение. Нет, это был не страх, а какое-то животное чувство, инстинкт самосохранения. И побороть его не хватало сил. Боб злился на себя, на свою слабость, но ничего не мог сделать.

Он подошел к низкому столику, налил в пиалу остывшего чаю, выпил залпом. Долго разглядывал потолок. Вверху, пересекая комнату поперек, на расстоянии метра друг от друга лежали квадратные тесаные бревна. Между ними густо, одна к другой, теснились выстроганные полуовальные дощечки. И бревна и дощечки аккуратно покрашены масляной краской. Потолок солидный, прочный. Держится он на добротных каркасных стенах. В стенах глубокие ниши, там на легких полках расставлена посуда и всякие безделушки. Стены также покрашены масляной краской. Нигде ни царапинки, ни трещинки. Такой домина и в десятибалльное землетрясение устоит.

Боб Черный Зуб опустился на ковер, сел, поджал ноги. Снова налил холодного чая. Но только поставил круглый фарфоровый чайник на стол, как вновь качнулась земля. Пиала перевернулась, и вода разлилась по столу, по ковру. Боб вскочил и в два прыжка достиг спасительного дверного проема. На лбу выступили капли холодного пота. Боб проглотил густую слюну, выругался:

— Не земля, а пружинный матрац. Все время трясется!

«Сматываться надо», — в который раз решил он и даже подумал, что убираться надо не только от Валиева, а вообще из проклятого Ташкента. «Сотворю приличное дело и рвану когти».

Палаточный городок просыпался рано, когда добрая половина жителей Ташкента досматривала сладкие утренние сны. Горнист трубил побудку, и из палаток выскакивали заспанные, зевающие солдаты, загорелые до черноты. В трусах и кирзовых сапогах, ежась от утренней прохлады, они спешили на просторную вытоптанную солдатскими сапогами площадку, проделывали положенный комплекс гимнастических упражнений и с полотенцами на шее бежали на берег Анхора, плескались холодной и коричневой от глины водой, которую шутя называли «разбавленным какао».

— Корж, опять на стадион? — унылым голосом спросил Тюбиков.

Спортсмены во главе с Коржавиным устраивали ежедневно утром дополнительную тренировку.

— Как всегда! Три круга с рывками, бой с тенью, а потом на лестницу.

— Не, я сегодня не гожусь…

— Тогда не завидуй чемпионам, — сказал Зарыка. — Отваливай!

— Разве мало днем вкалываем? Руки-ноги к вечеру прямо отваливаются… — пробурчал Тюбиков. — А соревнования неизвестно когда будут.

В бетонной чаше стадиона пахло разогретым цементом и свежескошенным сеном. На зеленом футбольном поле двое рабочих подстригали траву. Монотонно стрекотали бензиновые моторчики, и машины для стрижки газонов медленно двигались по полю.

После тренировки опять купались в Анхоре. Быстрое течение относило в сторону. Приятно плыть против течения, ощущая каждую мышцу, радуясь своей силе и ловкости!

— Кончай, а то на завтрак опоздаем! — Руслан, цепляясь за траву, выбрался на глинистый берег.

На построении лейтенант Базашвили объявил, что сегодня они вместе с подразделением строителей будут расчищать завалы, разбирать аварийные дома.

Новое назначение солдаты встретили одобрительным гулом. Разгружать вагоны с цементом ракетчикам порядком осточертело.

— Порядок! — пробасил сержант Тюбиков. — Разрушать мы мастера.

— Не разрушать, а разбирать, — тотчас поправил Бавашвили и пояснил: — Мы будем помощниками, подсобными рабочими у строителей. А те знают, что к чему. Важно сохранить пригодные материалы. Потом строить будем.

Коржавин и Зарыка попали в бригаду ефрейтора Корнея Астахова. Узкоплечий, с добродушным лицом, на котором светлели белесые брови и короткий чуб, бригадир, пожимая ракетчикам руки, сказал:

— Вот что, паря. У нас работенка такая, черная. Куда не след, носа не совать. А что скажу, делать без пререкательства. Лады?

— Лады, — в тон ему отозвался Руслан.

— Инструмент у нас не сложный, дедовских времен еще: топор, лом да пила. Однакось инструмент требует сноровки и того, заботливости. Не умеючи не берись. Палец, а то и руку оттяпаешь за здорово живешь. Тут вам не кнопки нажимать. С плотницким делом знакомы?

— Мы, паря, токаря по металлу, по хлебу и по салу, — сказал Зарыка, пряча усмешку.

Астахов снизу вверх посмотрел на Зарыку светло- голубыми, чистыми, как стеклышко, глазами, понимающе улыбнулся и погрозил пальцем.

— Не боги горшки лепили, научим. — И скомандовал: — В машину!

Строители и ракетчики разместились в кузове грузовика. Быстро знакомились.

— А мы тебя знаем. — К Руслану подсел невысокий с большими цыганскими глазами солдат. — В прошлом году ты дрался на ринге с чемпионом округа, тебя засудили, не дали победу. Знаешь, как мы всей бригадой за тебя болели! Свистели и орали до хрипоты. Потом вон Лешка к доктору ходил, горло лечил. Лешка! — позвал он долговязого солдата. — Узнаешь боксера?

— Здорово, сорока, новый год! Я его давно заприметил, еще в первый день, как приехали, — отозвался солидным баском Алексей и, достав массивный, красного дерева, полированный портсигар, протянул Коржавину. — Закуривай, друг!

— Не курю, спасибо.

— Куренье вред, сказал Магомет и перешел на водку, — Солдат с цыганскими глазами подмигнул Руслану. — Верно?

— Не так чтобы очень, но и не очень, чтобы очень.

— Что же, выходит, боксеры не пьют, не курят? Так я этому и поверил!

— Почему боксеры? Все спортсмены, если хотят достичь прочного результата, держат режим.

— Скучная жизнь!

— Я бы не сказал.

Грузовик доставил бригаду к месту работы, или, как сказано в наряде, к «объекту». На одной из тенистых улиц надлежало снести целый квартал. Жителей одних переселили в дома-новостройки, других временно разместили в палатках.

На тротуаре — битая черепица, стекло, щебень, куски штукатурки. Двери распахнуты, окна без стекол. Всюду предупредительные фанерные щиты «Осторожно, дом аварийный!», «Подходить опасно!».

Солдаты молча осматривали дома. Еще недавно тут жили, мечтали, к чему-то стремились. А сейчас унылое запустение.

Коржавин подошел к двухэтажному особняку. В распахнутые окна видны раскрашенные масляной краской стены. Одиноко свисает кем-то забытый розовый абажур. Вдоль белой степы змеей петляет черная трещина. Посмотрел вверх. Полуобвалившийся балкон… А внизу, у самой стены, растут два деревца. Кто-то заботливо огородил их высокими неоструганными досками. На всякий случай, чтобы во время очередного толчка сорвавшийся кирпич не нанес травм зеленому другу. «Вырастут тополя, и, может быть, только по ним будут узнавать жильцы этого дома место, где когда-то стоял их особняк, — подумал Руслан. — Вероятно, дома, где жил Шелест, тоже нет, да и сам комбриг недавно умер».

— Дядя, а дядь!

К Коржавину подбежал парнишка лет семи. Поодаль стояла старушка.

— Вы наш дом чинить будете?

— Нет, малыш, сломаем. Здесь потом новые дома выстроят. Красивые, крепкие!

— Вот здорово! Побегу, расскажу маме!

А старушка подошла к самой стене, нагнулась, подняла кусочек штукатурки и аккуратно завернула в белый платочек.

— Вся моя жизнь прошла в этом доме, — сказала она тихим голосом, ни к кому не обращаясь, как бы разговаривая сама с собой. — Мужа на фронт еще в ту, в гражданскую, проводила… Потом сыновей. Старший возле Можайска… А младший, Юрочка, пропал без вести… Все годы жду его, может, весточку пришлет, отзовется. А теперь дом сломают, последняя надежда уйдет. Как же он искать будет? Ни дома, ни адреса…

Вечер был тихий и душный. Казалось, ничто не предвещало плохую погоду, тем более грозу и ураган. Лишь духота стояла по-азиатски сухая и какая-то пыльная, как будто все хозяйки в городе одновременно выбили, вытрясли свои ковры, матрацы, дорожки и половики. «Дышать нечем, — подумал Черный Зуб, налаживая безопасную бритву, — хоть бы ветерок, что ли».

Он еще не закончил бриться, когда в комнату вошел Юсуп Валиев. Боб, не оборачиваясь, кивком ответил на приветствие и продолжал выбривать подбородок.

— Отец говорит, сегодня ночью будет большой ветра и дождик с артиллерийский салют, — сказал Юсуп.

— Гроза, что ли?

— Какой-такой гроза? — спросил Юсуп.

— Обыкновенная. Ну, на небе сверкает огонь, понимаешь, молния называется. Потом шарахнет громом, как из пушки. Потом дождь. Эх, дождя бы сюда, московского, проливного!

— Сегодня гроза пойдет.

— Откуда тебе известно? — как можно небрежнее спросил Боб, стараясь не показывать своей заинтересованности.

— Отец сказал.

— А у него что, барометр?

— Старый люди все знает.

— Тогда полей мне. Умываться буду.

Боб склонился над тазом, подставил руки.

«Если шарахнет гроза, значит, все в жилу, — думал он. — Кончать с обоими и рвать когти…»

— Пахан продал часы, — прервал его мысли Юсуп и вынул из кармана объемистый потертый кожаный кошелек. — Получи.

— Оставь себе.

— Зачем мне чужой деньги?

— Ты свой парень. Свой в доску! Только вот никак по-русски правильно говорить не научишься. А еще в Ташкенте живешь.

— Я в Ташкенте совсем мало живу. Раньше много лет кишлак находился. Совсем русски не знал. Когда Самарканд ходил, мало-мало учился, когда тюрьма сидел, сразу много учился.

— Значит, тюрьма для тебя вроде университета?

— На чертова мать такой университета! — Юсуп сплюнул.

Ужинали втроем. Боб настоял, чтобы вместе с ними сел Джуманияз-бай. Старик принес круглое блюдо с горкой горячего плова, поставил на низкий столик и скромно уселся возле Юсупа, привычно поджав ноги. Юсуп посыпал плов мелко нарезанным зеленым луком. Боб клялся в дружбе и верности, обнимал и лобызал старика и его сына.

— Вы кореша мои до гробовой доски!

Джуманияз-бай утвердительно кивал и добродушно улыбался, Юсуп поддакивал и, пододвинув к себе блюдо, согнутым указательным пальцем собирал остатки жира, потом унес блюдо и грязную посуду.

Боб несколько минут постоял у открытой двери. Дул легкий сухой ветер. По небу быстро мчались большие темные тучи с лохматыми краями. Где-то далеко в горах блеснула молния, и отсвет ее мелькнул на краю тучи. Приглушенно донесся рокот грома. «Если гроза, то старик сам себя приговорил, — решил Боб Черный Зуб и, закрыв дверь, лег на ковре у порога. — Теперь надо выждать, пока уснут».

Сверкнула молния, и где-то близко ударил гром. Боб посмотрел на часы. Стрелки приближались к двенадцати.

Отсветы молнии становились все более яркими, раскаты грома тревожнее. Ветер крепчал. Стало прохладно, даже холодно.

Боб выждал почти час. Потом беззвучно поднялся, снял туфли. Открыл дверь в комнату, где спали Джуманияз-бай и Юсуп Валиев. Тускло сверкнуло лезвие кривого ферганского ножа…

Через минуту Боб уже хозяйничал в доме. Включил свет, обшарил карманы, выпотрошил кошельки. Переворошил все в сундуке, осмотрел все закоулки и тайники. Они оказались не такие богатые, как он предполагал.

Затем принес из чулана две канистры с керосином, облил еще не остывшие тела, одеяла, ковры, подушки. Набросал на трупы их одежду и снова облил керосином.

Лампочка неожиданно стала мигать и немного погодя погасла. Ветер, завывая, гудел в трубе. Боб отыскал керосиновую лампу, зажег ее. Снял с себя рубаху, носки и тоже бросил в общую кучу. Противно пахло керосином. Быстро переоделся в темно-серый костюм из итальянского трико, завязал галстук, спрятал во внутренний карман пистолет.

Поставил лампу около кучи, отошел к двери и, подняв старый сапог Юсупа, размахнулся, целясь в тонкое стекло. Раздался легкий звон, и вслед за ним вспышка. Боб Черный Зуб захлопнул дверь.

«Теперь ни одна стерва не знает, кто я и откуда. Концы оборваны».

Торопливо вышел в переулок, дважды повернул ключ в калитке и, не оглядываясь, кинулся прочь. Ветер валил с ног, сверкала молния, и, казалось, над самой головой осуждающе гремел гром.

Среди ночи над военным палаточным городком, заглушая шум ветра, пронзительно взревела сирена. Тревога! Тревога! Тревога!

Солдаты тяжело поднимались с коек, злые, недоспавшие. Чертыхаясь, впотьмах хватали одежду, натягивали сапоги. Зарыка растолкал Коржавина.

— Вставай!

И беззлобно ругнул начальство, которое после тяжелого рабочего дня вздумало проводить учебные занятия, проверять боеготовность. В том, что тревога учебная, Евгений не сомневался. Какая же может быть тревога вдали от дивизиона, от боевой техники?..

Руслан вскочил и, окончательно не проснувшись, машинально, годами отработанными движениями стал одеваться. Брезентовые, туго натянутые стены дрожали от порывов шквального ветра, и по ним, как по барабану, стучали, царапали, колотили ветки деревьев. Полог входа хлопал, как расслабленный парус. С улицы доносились неясные звуки, выкрики, треск. Часто, словно вспышки короткого замыкания, сверкала молния и басовито рокотал гром. Пошел дождь.

— Погодка самая подходящая для учений, — ворчал Зарыка, выбегая вслед за Коржавиным.

Порыв ветра хлестнул дождевыми каплями по лицу, по глазам, толкнул в грудь, мокрая ветка дерева шлепнула по спине. Евгений пригнулся и, прижимая руки к груди, побежал к месту построения. Обгоняя его, спешили солдаты из соседних палаток.

На город обрушился шквальный ураган. Завывая и присвистывая, небывалой силы ветер сгонял в одно стадо плывущие с севера тяжелые набрякшие дождевые тучи, сталкивал их одну с другой. Молнии огненными зигзагами чертили свинцово-темное небо. Сотрясая землю, гремел гром.

Ураган крепчал с каждой минутой. Рожденный где-то в раскаленных песках пустыни, необузданный и дикий, как обезумевший от волчьего воя табун степных необъезженных копей, пыльный вихрь ворвался в ташкентский оазис. Не встречая преграды, наводя страх на все живое, он слепо бросался из стороны в сторону, все сокрушая на своем пути. Это была безумная пляска вырвавшейся на свободу стихии. С глухим треском и шумом падали вывороченные с корнем вековые чинары и тополя, на телеграфных столбах, словно нитки, лопались и трепетали оборванные провода. Вихрь срывал, комкал намокшие брезентовые палатки, раскидывал вещи, белье. С грохотом летели на землю крыши.

Люди метались, спасая свое добро. Распатланные женщины спешили укрыть напуганных детей, торопливо вели их в дома. Дети плакали.

Ураган, словно охлажденный дождем, как-то сразу сник. Но, чем слабее становились порывы бури, тем яростнее хлестал дождь. Солдаты, студенты и отряды строителей были подняты на ноги. Одни расчищали завалы, другие восстанавливали палаточные городки, третьи помогали связистам и электрикам наладить линии передач.

Действовали быстро. В штабной палатке лейтенанту Базашвили назвали одну из центральных улиц и коротко приказали:

— Очистить проезжую часть.

Никто толком не знал, от чего очищать, есть ли там поваленные деревья, оборванные линии электропередач, сорванные крыши. Полковник, взяв Базашвили за локоть, только посоветовал:

— Не лезьте очертя голову… Сначала осмотритесь.

Нам сообщили… — Он назвал незнакомую лейтенанту улицу, где произошел несчастный случай. — Солдат схватился за оборванный провод, а тот под напряжением… Не знаю, выживет ли.

Пока добрались до нужной улицы, промокли до нитки. Холод пронизывал до костей. Солдаты, привыкшие к зною пустыни, к жаре, чувствовали себя довольно-таки скверно, но бодрились, пытались даже шутить. Руслан на ходу делал боксерские упражнения.

Впереди легкой походкой кавказца шел лейтенант Базашвили, рядом с ним грузно топал сержант Тюбиков. Частые вспышки молнии на какое-то мгновение разрывали темень, позволяли сквозь сплошную стену дождя окинуть взглядом улицу. Первые два квартала оказались чистыми.

Но вот впереди, возле перекрестка, загораживая трамвайную линию, темнеет какая-то бесформенная груда.

— Завал! — почти радостно крикнул Тюбиков. — Смотрите, завал!

— Крыша, — сказал лейтенант, когда подошли ближе. — Не подходите, пока не сориентируемся. Может, замыкание…

Солдаты обошли сорванную бурей крышу, осмотрели ее при жидком свете карманных фонариков. Исковерканное кровельное железо, выпирающие, как ребра, стропила. Из-под крыши вился толстый трамвайный провод.

— Осторожно, провод!

— Руками не трогать! Только палками!

— А где взять палку?

— Деревья не ломать, — предупредил Базашвили, — Ищите во дворах.

Руслан толкнул локтем Зарыку, и тот молча последовал за товарищем. Они пошли вдоль трамвайной линии. В темноте споткнулись об огромную ветку, выстрогали себе по палке. Вот еще оборванный провод. Осторожно подцепив его палками, сдвинули концы.

Искры не было. Значит, где-то впереди повреждена линия или на станции отключили ток.

Быстро вернулись. Солдаты все еще толпились около крыши.

— Не подходи! — предостерегающе крикнул Тюбиков, освещая фонариком место, где из-под крыши выходил толстый трамвайный провод.

— Нас не убьет, — небрежно произнес Зарыка. — Мы с Коржем обладаем естественной изоляцией.

Коржавин и Зарыка смело шагнули к проводу, схватились за него руками и, поднатужившись, рывком выдернули.

— Впереди все порвано, — пояснил Коржавин.

Солдаты начали разбирать крышу, оттаскивать листы железа на тротуар, ближе к стене дома. Может, еще пригодятся. А дождь превратился в тропический ливень. Вода падала стеной.

— Внимание! Начинается новый всемирный потоп! — громогласно возвестил Зарыка и тут же чертыхнулся: — Корж, держи выше! Не дергай… Ты чего тянешь в сторону?

— Я поскользнулся…

В палаточный городок ракетчики возвратились поздним утром. Промокшие, грязные, с ссадинами и мозолями на руках. Задание было выполнено — по расчищенной улице пошли первые автобусы. Электрики спешно восстанавливали провода трамвайной линии. Теплые солнечные лучи, пробиваясь между лохматыми, низко плывущими тучами, быстро сушили землю. Все вокруг: деревья, тротуары, газоны, дома, асфальт, киоски — было чистым, отмытым, празднично веселым. Особенно похорошели деревья. Даже не верилось, что они выдержали напор стихии. Сломанные ветки уже успели убрать, сорванные листья — подмести. Чистые и нарядные, деревья стояли, как молодые солдаты на параде.

— Природа к празднику Победы готовится, — устало сказал Коржавин. — Смыла пыль с города, навела красоту.

— Еще парочку таких космических ночей, и мы ляжем плашмя… — пробурчал Тюбиков.

— Дубина, не космических, а косметических, — поправил Зарыка.

Солдаты, минуя столовую, пошли к своим палаткам. Стянув мокрую одежду, развесили ее на кустах, растяжках палаток и просто разложили на солнцепеке, выставили сушить сапоги, а сами, не смыв как следует грязь с одеревеневших рук, повалились на койки.

— Жень, сколько нам отпустили? — спросил Коржавин, укрываясь одеялом.

— Минут сто восемьдесят. — Зарыка с удовольствием вытянулся. — Зададим храпака.

Подполковник Сулейман Садыков энергично потер ладонями виски, зажмурил глаза и посидел так несколько минут. Отяжелевшая, словно налитая свинцом, голова гудела и, казалось, вот-вот расколется. Садыков знал, что никакие пилюли ему не помогут, и не обращался к врачу. Есть только одно лекарство — сон. Со дня, вернее, с трагического рассвета двадцать шестого апреля, начальник уголовного розыска хронически недосыпает. Дел по горло, и на сон удается вырвать два-три часа в сутки. Это, конечно, мало. Слишком мало. Но больше он не может себе позволить.

Садыков расстегнул ворот, вышел из-за письменного стола, прошелся по просторной палатке, энергично размахивая руками. Нет, гимнастика тоже не помогает. «Только утихнет землетрясение, возьму отпуск. Отосплюсь же тогда! — подумал подполковник и, потянувшись, сладко зевнул. — Уедем с женой и сыном в Фергану, за Чуст, в горы, в Гаву, в родной кишлак».

В памяти всплыли знакомые с детства места. Скалистые отроги гор, долина и прозрачная, как водопроводная вода, шумная речка-сай. Крутые каменистые берега, густо заросшие ежевикой. Два огромных валуна, и между ними висячий мост — тонкие, грубо отесанные стволы деревьев, связанные между собой. При каждом шаге мост прогибается и пружинит. С валунов кишлачные мальчишки ныряли в бушующий поток и, быстро работая руками, переплывали на тот берег. А у самого кишлака по берегам реки вздымаются тополя. Их, как лианы, оплели виноградные лозы. «Будем с сыном купаться и загорать». И Садыков ощутил всем телом, как бросается в бурный холодный поток, вода обжигает, а потом, прильнув к нагретому за день покатому валуну, подставит спину и бока солнцу…

— Разрешите войти! — откинув полог палатки, в дверях стоял Икрамов, старший следователь.

— Давай входи. Что там у тебя?

— Я по делу номер сто пять.

Дело номер сто пять не давало покоя и Садыкову. Бессмысленно-жестокое убийство Джуманияз-бека и его сына Юсупа не выходило из головы. Начальник уголовного розыска на рассвете, едва потушили пожар, прибыл на место, осмотрел обгорелые трупы. Экспертиза установила, что убийство было совершено несколько часов назад. Смертельные раны нанесены опытной рукой. Так мог орудовать ножом только человек, хорошо владеющий холодным оружием. Преступник проник в дом или находился в нем и, выждав, пока хозяева уснут, совершил злодеяние. Действовал он расчетливо и хладнокровно. Особых улик обнаружить не удалось, сильный пожар уничтожил следы.

— Слушаю вас, Анвар-ака, — по-узбекски сказал Садыков.

— Одна ниточка нашлась. Убежден, что она главная.

Икрам доложил, что он внимательно изучил жизнь погибших, расспросил соседей, родственников, переворошил архив, связался с Самаркандским уголовным розыском и установил, что накануне первомайских праздников в доме Валиевых появился неизвестный, который жил там то ли как квартирант, то ли как гость. Видели его только вечерами. Одет по-европейски, в хороший темный костюм. Лицо светлое. Носит даже вечером темные очки, волосы коротко, как у солдат, острижены.

— У меня возникло предположение. Юсуп Валиев недавно освобожден из тюрьмы. Нет ли тут какой-нибудь связи? Снова пересмотрел документы. Оказалось, что Валиев находился в Ташкентской тюрьме примерно в одно время с Овсеенко. Тогда я попросил начальника тюрьмы проверить списки заключенных. И вот что он сообщил. — Икрамов открыл папку и протянул подполковнику бумагу. — Читайте.

Садыков пробежал глазами текст. Начальник Ташкентской тюрьмы подтверждал, что заключенные Юсуп Валиев и Борис Овсеенко шесть месяцев сидели в общей камере номер двадцать восемь.

— Интересный факт. Даже очень. — Садыков снова прочел сообщение.

— Здесь, товарищ подполковник, ключ к раскрытию убийства. Овсеенко совершил побег, встретился с Валиевым, жил некоторое время у него. Что произошло между ними, нам пока не известно. Но возможно, была ссора, возможно, у Овсеенко возникли какие-то подозрения. Он и решил убрать тех, кто его хорошо знал.

— Постойте, Анвар-ака, — остановил его подполковник. — Как следует из документов, Валиев до тюрьмы проживал в Самаркандской области и после освобождения поехал в Самарканд. Оттуда он приехал в Ташкент, как раз в то время, когда Овсеенко отправился в Сибирь. Выходит, Овсеенко не мог знать адреса соседа по камере.

— Они могли встретиться случайно.

— В нашем деле случайности плохие союзники, Анвар-ака. Это вы сами хорошо знаете. Факты и только факты!

— Вы не поддерживаете эту версию? — Икрамов внимательно посмотрел в лицо подполковнику.

— Не только поддерживаю, а даже больше, верю, что это не предположение, а правда. Но ее нужно доказать. — Садыков открыл ящик стола, достал портсигар. — Закуривайте!

— Сулейман-ака! — удивился Икрамов. — Вы же месяц назад бросили курить!

— Сегодня не вытерпел… — признался Садыков.

В палатку вошел молодой лейтенант:

— Товарищ подполковник, подпишите бумаги.

— Анвар-ака, подождите минутку, не уходите, — сказал Садыков, видя, что Икрамов закрывает папку. — У меня для вас тоже есть новости. По этому делу.

Икрамов закурил и уселся на стул. Садыков быстро подписал бумаги, и лейтенант ушел.

— Мы с вами подумали об одном и том же. — Садыков открыл сейф и вынул папку. — Вот заключение специалистов. Как раз перед вашим приходом получил. Среди сгоревших вещей обнаружена куртка заключенного.

— Так это же доказательство! — выпалил Икрамов.

— Не совсем. Такая куртка могла быть и у Валиева. Надо проверить, в какой одежде его отпустили из тюрьмы. Во-вторых, связаться с Красноводском и установить, в чем отправили Дарканзалина-Овсеенко.

— Будет проверено, — сказал Икрамов, вставая. — Преступника надо искать в европейской части города. Он где-то нашел себе приют…

Вдруг земля качнулась. Икрамов застыл на месте, не договорив фразы. Послышался отдаленный гул. Лампочка закачалась из стороны в сторону.

— Опять! — выдохнул Икрамов. — У меня дом аварийный… Жена в положении.

Резко зазвонил телефон. Садыков снял трубку.

— Этого еще не хватало! — Он положил трубку. — Из зоопарка сбежал удав.

Не успели ташкентцы прийти в себя после небывалой силы урагана и тропической грозы, как холодной ночью седьмого мая подземный толчок более пяти баллов заставил десятки тысяч людей вскочить с теплых постелей и выбежать на улицу. Выбегали даже те, кто жил в палатках, хотя там было вполне безопасно. Видимо, у одних срабатывал инстинкт самосохранения, а у других — боязнь одиночества.

Город снова пострадал. К оставшимся без крова прибавились еще тысячи семей.

— Трехминутный перекур. — Корней Астахов поднял руку, посмотрел на часы. — И за дело! К обеду надо еще один клоповник прикончить!

«Клоповниками» бригадир называл одноэтажные флигеля, в которых, как клопы в щелях, ютилась не одна семья. Построенные еще задолго до революции каким-то лихим предпринимателем дома, пережившие не один капитальный ремонт и перепланировку, давно отслужили свой век. Если бы не война с фашистской Германией, их снесли бы лет двадцать назад и на этом месте построили современные здания. Но война спутала все планы. А после победы появилось много других, более важных забот — надо было отстраивать сотни разрушенных городов и тысячи сожженных поселков. Так и ждали своего часа узбекские глинобитные мазанки, одноэтажные, барачного типа, длинные дома да обросшие шаткими пристройками купеческие флигеля. Землетрясение ускорило сроки реконструкции города. Как говорится в пословице — не было бы счастья, да несчастье помогло. Принято правительственное решение. Архитекторы — лучшие архитекторы из Москвы и союзных республик, — соревнуясь и мечтая, разрабатывают проект нового Ташкента. А солдаты тем временем сносят аварийные, пострадавшие дома, расчищают место для будущих зданий, готовят строительные площадки.

Корней Астахов сел на сложенные в штабель крашеные половые доски, вынул зубами из коробки сигарету, чиркнул зажигалкой.

— А кто не курит? — спросил Коржавин, усаживаясь рядом. — Как тем?

— Нельзя ли получить наличными? — добавил Зарыка, вытирая рукавом вспотевшее, запыленное лицо.

— Шибко жирно будет, — ответил Корней и, выпустив дым, сказал: — А вы, паря, работяги. Таких бы в бригаду на годик, чудеса делать можно.

— Шибко жирно будет, паря. — Зарыка уселся рядом. — И так дышать нечем, пылища со средних веков накапливалась, а ты еще дымом травишься. Зачем?

— Для сугреву нутра, — машинально ответил бригадир. — Ну, пошли, миляги, поднимать лаги.

— Искупаться бы, — мечтательно произнес Руслан. — Пыль до печенок прошла.

Корней Астахов обошел дом, прикинул что-то в уме, выкурил еще сигарету. Потом, дав каждому задание, засунул топор за пояс и полез на крышу. Его постоянный напарник в «операции по рубке кровли» юркий и жилистый Андрей, держа в руке короткий лом, полез следом.

Поднявшись на гребень крыши, они осторожно и быстро начали снимать железную кровлю. На землю полетели куски крашеного ржавого железа.

На раздетой крыше, как ребра у худой коровы, проступали обнаженные доски обрешетки, местами такие светло-желтые, словно их только вчера прибили. Корней и его напарник застучали топорами, снимая перекрытия. Другие солдаты орудовали внутри дома и выбрасывали в оконные проемы полустертые половые доски, потемневшие от времени бревна — лаги.

Руслан и Евгений относят их, сортируя на ходу, и складывают в штабеля: в один — добротные тонкие доски, в другой — крепкие половые, в третий — бревна и отдельно, у ворот, сваливают гнилье.

— Корж, осторожно! Гвозди! — предупредил Зарыка, поднимая половую доску. — Не наступи!

— Вижу!

Солнце поднялось в зенит, и термометр в тени показывает почти сорок градусов. Лица заливает пот, стекает струйками по густой пудре пыли. Пыль кругом. Она лезет в нос, уши, рот… Дышать нечем. Дробно стучат топоры, ухают ломы, с тонким скрипом отрываются доски…

— Как там внутри? — кричит сверху Астахов. — Закончили?

— Последнюю перегородку корчуем.

— Дело! — Бригадир снимает пилотку, выбивает из нее пыль, потом вытирает вспотевшее лицо, размазывая по щекам и подбородку грязь, и командует: — Взять ломы и лопаты! Быстро сюда. На верхотуру!

Солдаты ловко карабкаются на чердак, снимают стропила, лопатами сбрасывают слежавшийся за десятилетия шлак с опилками, расчищают черный потолок, отрывают доски, разбирают балки перекрытия.

— Все на землю! — кричит Корней Астахов.

Солдаты мигом спускаются, хватают тяжелые ломы и кирки. Каждый знает свое место, действует четко, почти автоматически. Астахов один наверху, точными скупыми ударами обухом топора выбивает кирпичи, на которых держалась основная продольная балка. Балка глухо, натужно скрипит.

— Всем отойти!

Потом строители берутся за толстое длинное бревно и, по команде бригадира, бьют в стену. Летит штукатурка, мелкие куски сырцового кирпича. Еще несколько ударов — и стена, дрогнув, с грохотом валится. На несколько минут все скрывается в облаке густой серой пыли…

Корней Астахов, вынырнув из пыльного облака, которое медленно расползалось и рассеивалось, пошел в глубь двора, где под старой, высокой, с корявыми ветками урючиной стояла железная кровать, оставленная жильцами. Астахов сел на кровать, положил на колени уставшие, с набухшими венами руки. Задор и азарт, который минуту назад светился в его глазах, потух. Корней угрюмо, как бы со стороны смотрел на дело своей бригады. Ему, привыкшему создавать, строить, такой труд не доставлял радости. Да и какая может быть радость от разрушения?

Солдаты курили, усевшись на штабель досок.

— На улице Навои ярмарку открыли. Сходить бы туда.

— Ты думаешь, в День Победы отдыхать будешь? Ошибаешься.

Раздался сигнал на обед. Руслан поднялся с бревна, стянул через голову задубевшую гимнастерку.

— Промыться надо.

Подошел к водопроводному крану и, сунув голову под тугую холодную струю, стал жадно пить.

Зарыка, закрыв глаза, лежал на досках. Ему вспомнилась глиняная плоская крыша небольшого дома возле стадиона, откуда он вместе с Коржавиным наблюдал за Раисой. Как это давно было!.. Кажется, прошла целая вечность. Евгений нащупал в кармане письмо. Раиса сообщала, что записалась в бригаду добровольцев, днями выезжает в Ташкент. «Почти год не виделись. Даже не верится, что встретимся… Приехала бы завтра, в День Победы… Было бы здорово!»

— Женька, иди мой лапы! Харч везут!

— Успеется. Знаешь, Руслан, Рая-хон скоро приедет.

— Ты сегодня об этом уже десятый раз говоришь.

— А тебе что, неприятно? — сразу взъерошился Зарыка.

— Нет, почему же, — миролюбиво ответил Руслан. — Если бы еще и Гульнара прикатила, был бы полный порядок.

В День Победы работали как обычно. Только темп был более лихой. На улице гремели громкоговорители, в радиомашине, что стояла в тени под чинарой, заводили одну пластинку за другой, и под звуки веселого марша каждый двигался энергичнее, не чувствуя усталости. В облаке пыли, грязные, как черти, солдаты лезли на крышу, разбирая очередной аварийный дом.

— Корж, убери лапу! Скорпион! — закричал Зарыка, когда Руслан наклонился над балкой.

— Где?

— Вот, под балкой, — Зарыка оттолкнул ногой половую лагу.

На земле, угрожающе подняв чешуйчатый хвост, притаился в настороженной позе скорпион, крупный, сантиметров десять, зелено-желтого цвета, с коричневым мешочком яда на кончике хвоста.

— Я чуть было не схватил его. — Руслан, опустив руки, рассматривал скорпиона. — Достал бы и через рукавицу своим жалом.

— Запросто! — Евгений каблуком раздавил скорпиона. — Смерть ползучим гадам!

В оконном проеме показалась голова бригадира, серая от пыли, в грязных потеках пота. Только белки глаз и зубы белели, как у негра.

— Эй, паря! — крикнул он Коржавину и Зарыке. — Плясать потом будете. Давай, давай!

Обед доставили к месту работы. Наскоро вымывшись, солдаты спешили к походной кухне. Строители, окружив бригадира, о чем-то шушукались, потом куда-то отрядили Андрея. Вскоре он вернулся, карман у него оттопыривался. Коржавин лениво тронул Зарыку, показывая на Андрея:

— Строители не теряются.

Астахов подошел к ракетчикам, хитро улыбнулся и доверительно шепнул:

— Ребята сообразили в честь праздника, Грамм по пятьдесят на душу. Пошли.

— Спасибо, — ответил Руслан. — Я мимо. Мне тренироваться надо.

— В такую жару?! Очумеешь в два счета. — Зарыка тоже отрицательно замотал головой.

Строители удалились в глубь двора, за виноградник, где был сад. Вслед за ними пошел и бригадир. Не успел он скрыться в зелени деревьев, как оттуда донесся отчаянный крик:

— Змея! Спасите! Спасите!

— Что это он? — удивился Зарыка.

Но из сада продолжали звать на помощь.

Руслан рывком вскочил, бросился в сад. Зарыка за ним.

Корней Астахов, потирая от удовольствия руки, обогнул виноградник, что зеленой стеной отгораживал сад, и остановился. Где-то тут, в зелени, притаились товарищи по бригаде. В саду было прохладнее. Низкорослые персиковые деревья, высокие абрикосовые, на которых уже давно завязались плоды, пушистые яблони, гладкоствольная с блестящей корой черешня, кусты жасмина и роз. «Жили люди, радовались, — с сочувствием подумал бригадир, осматривая сад. — Сплошное удовольствие! И на тебе, трах-тарарах — все полетело к чертовой матери».

На земле, между кустами, лежало что-то темное, похожее на многолетний виноградный ствол. «Какие у винограда длинные ветки, — удивился бригадир. — А может, это корни?» Сам не зная зачем, он тронул ствол носком сапога и с ужасом почувствовал, что тот пружинисто мягкий, живой. Астахов хотел было отпрянуть, но получил оглушительный удар по затылку и в спину. В глазах потемнело. Не успел он опомниться, как очутился на земле, в крепких объятиях огромного удава.

Гигантских размеров змея обвилась вокруг шеи, прижала, словно канатом, левую руку к телу, спеленала ноги. У бригадира перехватило дыхание. Такой змеи он отроду не видал. От страха Корней покрылся холодным потом, но самообладания не потерял. Погибать так глупо не хотелось. Свободной правой рукой ему удалось схватить змею за горло, если можно назвать горлом ту часть туловища, что находится возле головы. Змея издала какой-то звук, открыла рот почти возле лица Корнея. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. В холодных, прозрачно-стеклянных зрачках удава, как в маленьких зеркальцах, Корней увидал свое отражение.

Змея стала душить свою жертву, медленно стягивая кольца. У Корнея перед глазами поплыли разноцветные круги, он почти терял сознание. Напрягая последние усилия, ему удалось сорвать кольцо с шеи, высвободить левую руку. Жадно глотнув воздуха, Корней закричал отчаянным срывающимся голосом:

— Змея! Спасите! Спасите!..

Руслан с ходу перемахнул через кусты, ломая ветки, в несколько прыжков пересек считанные метры, очутился рядом с бригадиром. На какое-то мгновение оторопел, застыл на месте. Такую гигантскую змею он видел только в Московском зоопарке, она, свернувшись, спала в специальном вольере. А тут тугие толстые чешуйчатые кольца стягивали, душили человека. Не думая об опасности, Руслан бросился на удава, схватил за туловище и в единоборстве со змеей стал освобождать товарища, распутывать кольца.

— Руслан, держи хвост! — заорал подбежавший Зарыка.

Но было поздно. Удав, разъяренный борьбой, неожиданно отпустил первую жертву и кинулся на Руслана, нанося хвостом тяжелый тупой удар. Коржавин не удержался на ногах, упал, не выпуская из рук змею. Подбежали строители. Зарыка вцепился обеими руками в верткий хвост и, упершись ногами в дерево, тянул змею, помогая другу освободиться.

— Топор несите! Топор!

— Дай я сам. — Бригадир, еще не отдышавшийся, схватил у Андрея лопату. — Оттягивай голову!

Несколько рук держали змею. Астахов ударил острием лопаты. Пружинистое тело удава сразу ослабло, начало растягиваться. Руслан разжал затекшие пальцы, поднялся с земли.

Строители топорами и лопатами рубили змею.

— Спасибо, паря! — Астахов обхватил Руслана за шею, поцеловал. — Спас меня! Век не забуду… Век!

— Она тебя не ужалила?

— Нет. Я за глотку держал.

— Тогда порядок.

На траве, корчась в судорогах, дергались и извивались толстые куски змеиного тела.

— Громадина какая, — сказал Андрей, — метров пять, не меньше.

— А где же она жила? Неужто в доме?

— В подполе где-нибудь ютилась. — Солдат с цыганскими глазами тронул носком сапога голову змеи. — Жрала кошек и цыплят. Тут таких тварей полно. Что ни говори — Азия!

— Надо в клоповниках поосторожнее быть, — произнес Андрей. — Цапанет такая гадюка, никаким лекарством не отходят.

— А может, мы зря ее укокошили, — задумчиво произнес Зарыка. — Может, она ценная какая, заграничная. Тут где-то зоопарк рядом, мне показывали. А мы ее на куски… Могли бы схватить, удержать. Вон нас сколько!

Астахов почесал затылок. В словах Зарыки была своя логика. Подумав, бригадир сказал:

— Пущай за нее отвечает тот, кто в клетке не устерег. А мы люди государственные, на службе. А ежели бы она меня на тот свет отправила? Она ить без намордника и ошейника. Почем нам знать, какая это гадюка? Так что все правильно. Ну, паря, пошли по местам!

Рабочий день кончился почти перед самым ужином.

Не успел Руслан вместе с другими ракетчиками войти в свою палатку, как его окликнул дневальный:

— Коржавин! Где Коржавин?

— Ну, здесь я, — устало отозвался Руслан и, взяв мыло, полотенце, сказал Зарыке: — Жень, в душ или на речку?

— В душ бы лучше, водичка тепленькая… Да очередь там, как в блокаду за хлебом. — Зарыка снял гимнастерку, сел на койку и начал разуваться. — Давай разденемся и прямо на речку.

— Коржавин! — Дневальный стоял у входа. — Топай к лейтенанту.

— Вот приведу себя в порядок, тогда и явлюсь, — ответил Руслан и повернулся к Зарыке: — Давай, только по- быстрому!

— Не тогда, а сейчас. — Дневальный был настырным парнем. — Приказано, как появишься в городке, сразу же привести в штаб.

Штабом называли палатку, в которой жил лейтенант Базашвили. Солнце давно село за горы, жара спала, и вечерняя прохлада окутывала город.

— Может, подождешь, пока помоюсь? — спросил Коржавин дневального. — Вкалывали с утра, как черти, грязные. Подождешь?

— Мое дело маленькое. Не хочешь, не ходи, — казенным тоном произнес дневальный. — Пойду и доложу, что отказываешься.

— Ладно, иду. — Руслан, не скрывая раздражения, бросил на кровать полотенце и мыло. — Даже помыться не дают. Что за спешка такая? Лейтенант еще, может, сам приводит себя в божеский вид после разгрузки, а ты торопишься!

— Он вернулся после обеда. Вызвали его. — Дневальный, немного подумав, решил сказать главное: — Сердитый он. И все из-за тебя, геройчика.

Коржавин недоуменно посмотрел на солдата.

— А ты, друг, того… Выбирай выражения, — назидательно сказал Зарыка. — А то и схлопотать можешь.

— Запросто, — добавил Тюбиков, поигрывая бицепсами.

Дневальный посмотрел на одного, на другого. Связываться с ними, конечно, он не желал.

— Прибыли два офицера, не наши. Разыскивают рядового Коржавина, — начал оправдываться дневальный, не меняя тона. — Скрывается, говорят, давно ищут, разыскивают по всему округу… А мое дело сторона. Приказано доставить, ну и выполняю.

Коржавин растерялся. Дело принимало неожиданный оборот, хотя никаких грехов за собой он не чувствовал. Ни в прошлом, ни в настоящем. Ошибка какая-то. Надо пойти выяснить. Конечно, ошибка!

— Корж, я с тобой. — Зарыка сунул ногу в сапог.

В сопровождении дневального они направились в центр палаточного городка, заглянули в палатку, в которой жил лейтенант Базашвили, та оказалась пустой.

— Зря торопил. — Зарыка укоризненно смотрел на дневального.

— Приказано, ну и выполняю. — Дневальный зашел в палатку, уселся на единственный складной стул. — Входите. Ждать будем.

Коржавин и Зарыка от нечего делать рассматривали палатку. Палатка как палатка. Только простору больше. Кровать застлана, как и у них, серым армейским шерстяным одеялом, легкий походный стол, на нем стопкой книги. Коржавин прочел на корешках названия. В основном военные, для офицеров-ракетчиков, а сверху — новенькие, по строительству. Ровно тикали небольшие квадратные часы-будильник. «Почему меня разыскивают?» — в который раз спрашивал себя Коржавин.

Лейтенант Юрий Базашвили пришел скоро. Гладко- выбритый, в чистой отутюженной форме, начищенных до блеска ботинках. По всему было видно, что он идет то ли в гости, то ли на свидание. Ракетчики вскочили, встав по стойке «смирно».

— Товарищ лейтенант, ваше задание… — начал рапортовать дневальный.

— Довольно, довольно. — Лейтенант махнул рукой. — Вы свободны.

— Слушаюсь! — Дневальный щелкнул каблуками и вышел.

— Садись, Коржавин, поговорим. — Лейтенант посмотрел на Зарыку. — А у тебя какое дело ко мне?

— Нет, я просто так… С Русланом… — Зарыка изучающе смотрел в лицо командира. — Говорят, разыскивают его.

— Конечно, разыскивают! По всему округу разыскивают! Как так получается, сам не пойму, не знаю. — Базашвили удивленно развел руками, а в сощуренных глазах горели веселые огоньки. — Скажи, пожалуйста, Коржавин, — он подошел к Руслану, — ты знал, что тебя включили в состав сборной команды округа?

У Руслана сразу отлегло от сердца. Так вот в чем дело! Стало легко и свободно, словно с плеч сбросил огромную тяжесть.

— Было такое. Еще в прошлом году включили, вы же сами знаете. А потом, уже весной, бумага пришла, сообщали, что в начале мая вызовут на тренировочный сбор. Так это было еще до землетрясения. А сейчас, конечно, не до бокса…

— Почему не до бокса? Кто тебе внушил такие слова? Выкинь их скорее из головы. Что сказал командующий? Что сказал секретарь ЦК Узбекистана? Вспомни, пожалуйста. Забыл? Так напомню тебе: никакие землетрясения не нарушали и не нарушат наших планов, нашей жизни.

— Думал, что нынче есть дела поважнее…

— Надо было сообщить в спортивный комитет, где ты находишься. Понимаешь, сам член Военного совета подписал приказ. Понимаешь, тебя включили, ну, на эти самые, на отборочные соревнования личного первенства Советского Союза! Надо серьезно тренироваться, готовиться, чтобы оправдать доверие, не подвести честь округа.

— Корж, это сила! — воскликнул Зарыка, не скрывая радости.

— Никаких увольнительных, никуда не отлучаться, — закончил Базашвили, — завтра утром получишь документы и, пожалуйста, иди себе на здоровье, тренируйся. Там давно тебя ждут.

— Товарищ лейтенант, сегодня же праздник, — взмолился Евгений за друга.

— У него будет праздник, если станет чемпионом. Тогда не один вечер праздничным будет.

На построении представитель штаба ТуркВО объявил благодарность и вручил подарки воинам, отличившимся в работе. Отметили мужество рядового Коржавина, который смело бросился спасать товарища, когда того душил гигантский удав. Потом ташкентские артисты дали большой концерт, гремели залпы салюта.

Руслан следил за стремительно и кучно взлетавшими в небо ракетами, за яркими разрывами, похожими на огненный букет, и ему казалось, что он дома, в Москве, где-то на набережной Москвы-реки с товарищами смотрит салют. И так захотелось прямо отсюда, никуда не заходя, отправиться в свой переулок, встретиться с матерью. Давно он не видел ее! Кажется, прошла целая вечность.

— Руслан!

Кто-то энергично тронул за руку, потянул. Коржавин нехотя обернулся. Корней Астахов. При электрическом свете его светлые волосы и брови казались еще белее, оттеняя загорелое лицо.

— Подь на минутку.

Со всех сторон неодобрительно зашикали: «Уходи!», «Не мешай смотреть». На временной сцене, сколоченной из досок, стучали в узбекский бубен два молодых парня в длинных полосатых халатах, а тонкая изящная узбечка с длинными, чуть ли не до колен, косами танцевала индийский танец. Узбечка была почти обнажена, почти прозрачные шаровары каким-то чудом держались на бедрах. Узбечка то стремительно, то плавно двигалась по сцене, изгибаясь тонким станом, взмахивая, как крыльями, руками.

Коржавин, пригнувшись, пошел за бригадиром. Они отошли к палаткам. Корней вынул из кармана нож в красивом кожаном футляре.

— На! От меня. Сталь отменная, высший сорт нержавеющей. — Астахов лезвием финки провел по руке выше запястья, сбривая волос. — Бреет запросто! В походе и хлеб порежешь и щетину со щеки снимешь. А вот тут, — он ткнул пальцем в футляр, — адресок мой. Приезжай, когда хошь, завсегда рады будем!

Коржавин попытался было отказаться, зачем, мол, такой дорогой подарок, но Астахов не хотел и слушать. Он вложил Руслану в руку нож и сказал:

— Завтра ты с нами уже не пойдешь. Знаю, сказали. Так прощевай!

После отбоя Коржавин сложил свои вещи в небольшой походный чемоданчик. Завтра утром надо отправляться на тренировочный сбор. Конечно, было приятно и даже радостно, что ему оказывают такое доверие: участвовать в зональных соревнованиях личного первенства страны.

О таких состязаниях он давно мечтал. Это выход на большой ринг. Победители зональных турниров соберутся в Москве и на финальных поединках определят чемпионов в каждой весовой категории. И в то же время было немного грустно, что ему придется на длительное время расстаться с друзьями-ракетчиками и строителями. Они останутся здесь и через месяц-полтора начнут возводить новые здания, строить новый Ташкент. Интересно, каков будет он, новый Ташкент? Что-нибудь останется от прежнего облика?

Руслан с завистью подумал, что пройдут годы и когда- нибудь и они с Женькой Зарыкой приедут в Ташкент, и Зарыка, солидный офицер-ракетчик, будет водить его по улицам, потом остановится около многоэтажного дома и покажет, например, на пятый этаж: «Вон, видите, балкончик с цветочками?.. Так эту стенку я клал, там есть на кирпичах, если снять штукатурку, мои инициалы. Выцарапал гвоздем». А у него, у Руслана, не будет такой памятной метки. Он даже не отыщет место, где когда-то разбирал клоповники.

Мощный подземный толчок разбудил, заставил вскочить на ноги палаточный городок, хотя еще минуту назад казалось, что никакой силой, даже пушечным выстрелом не поднять с постелей уставших за длинный день солдат- работяг. На небе вспыхнули огненные всполохи, раздался отдаленный, как раскат грома, гул.

— Братцы! Бомбят! — взревел спросонья Тюбиков, испуганно вскакивая с походной постели. — В укрытия!

— Балда, землетрясение! — отозвался Евгений Зарыка, не скрывая раздражения и хватая свои сапоги, а то еще в суматохе перепутают.

Подземный толчок был зловещим и резким. Земля вздрогнула с такой силой, что видавшие виды ташкентцы потом единодушно утверждали, будто толчок в ночь на десятое мая был таким же грозным, как и первый, апрельский.

Солдаты вскакивали тревожно растерянные. Те легкие подземные толчки, которые им пришлось перенести, и даже пятибалльное землетрясение седьмого мая ни в какое сравнение не шли с этим зловещим колебанием земли.

Наступило какое-то мгновение напряженной выжидательной тишины. Каждый еще не осознал, что произошло, и томительно ждал, что же будет дальше. И в эту минуту раздался заунывно тревожный одинокий собачий лай. На него тут же басовито отозвался чей-то пес. А через секунду город захлестнула волна собачьего воя. У Руслана холодок прошел по спине. Тысяча, а может, десятки тысяч псов залаяли одновременно. Жуткий, заставляющий цепенеть собачий лай раздавался со всех сторон.

А потом донесся тревожно глухой гул людских голосов. Сотни тысяч ташкентцев высыпали на улицы. Резко сигналя, пронеслись пожарные машины, кареты «скорой помощи».

Снова земля качнулась под ногами. Солдаты выбежали из палаток. Озабоченные, растерянные, встревоженные.

— Ты слышал? Опять!

— Как живая…

Руслан Коржавин, затянув ремень, в темноте машинально поправил складки рабочей гимнастерки, словно спешил на смотр. Светились, двигались, как светлячки, огненные точечки горящих папирос. Тупое гнетущее чувство, охватившее Руслана, не проходило. Солдаты собирались группками, разговаривали вполголоса, словно таясь от кого-то. Никакой команды не поступало. Если раньше, после легких подземных толчков, раздавались шутки, слышался смех, то теперь в кромешной ночной темноте слышались лишь приглушенные голоса. Каждому было не до шуток. Слишком все серьезно. Тягостное ощущение беспомощности и безысходной обреченности размагничивало волю. Это было первое по-настоящему сильное землетрясение, которое они переживали.

Коржавин поднял голову, посмотрел на небо. Густая холодная темно-синяя пустота, и на ней непомерно далекие, равнодушно мерцающие звезды. Какое им дело до того, что происходит здесь, на Земле, на одной из маленьких точек планеты под названием Ташкент… Звезды смотрели бесстрастно-холодно, как и сотни, миллионы лет назад и как будут смотреть на голубой шарик Земли потом, после нас, после детей наших детей, через сотни и тысячи лет. Стало до тошноты обидно за себя, за город.

— Мощно дало! Как будто не в палатке лежишь, а в закрытой коробке, которую снизу и с боков пинают великаны, отфутболивают друг другу. — Зарыка вслух пытался разобраться в своих переживаниях и ощущениях. — Жуть! Без дураков. И главное, знаешь, что бежать некуда, не спрячешься.

Земля, которая испокон веков была в понятии каждого россиянина надежным другом, матерью-кормилицей и опорой, вдруг повела себя предательски подло. В годы войны люди, спасаясь от артиллерийских обстрелов и налетов авиации, прятались в бомбоубежища, рыли щели, а солдаты сооружали себе окопы и блиндажи. Земля надежно укрывала и оберегала, а если она и вздрагивала от разрыва очередного снаряда или бомбы, то в этом вздрагивании каждый видел свое спасение — рвануло где-то рядом, в другом месте…

А здесь холодной ночью земля заходила ходуном сразу под огромным городом с миллионным населением. Страшная, неведомая, неизученная сила клокотала где-то под ногами на глубине нескольких километров, билась огненной массой в земную толщу, силясь прорвать ее и вырваться наружу.

— Говорят, под Ташкентом море, — доверительно сказал кто-то тихим голосом. — И вода, как кипяток.

— Не, там пустота. Того и гляди, провалишься…

— Ты что, по радио слышал? В последних известиях? — спросил Руслан незадачливого знатока, не скрывая раздражения.

— В трамвае слышал. Когда в увольнение ходил.

— Агентство ОГГ, — насмешливо сказал Зарыка.

— Какое еще там агентство? — обиделся говоривший.

— Трепачей. «Одна гражданочка говорила». А ты уши развесил и хлопаешь, как ненастроенный локатор, все цепляешь, на любой волне.

Заглушая все прочие звуки, над палаточным городком взвыла сирена. Ее пронзительно требовательный голос на этот раз солдаты воспринимали с какой-то спасительной радостью. Боевой сигнал снимал бездеятельное томление.

— Выходи строиться! — послышались голоса командиров.

Раздался дружный топот. Солдаты бежали к месту построения.

В строю Коржавин сразу почувствовал себя иным, вернее, таким, каким был раньше. Вернулась уверенность, собранность. Да и не только он один ощутил такую перемену. Каждый почувствовал себя на своем привычном месте. Солдаты повеселели. То здесь, то там вспыхивали шутки. Коржавин, как всегда, стоял рядом с Зарыкой. Тот, засунув руки в карманы, поеживался от ночной прохлады.

— Скорее бы, что ли, приказывали…

— Начальство идет, — сообщил старшина и рявкнул — Смирно!

Через несколько минут после подземного толчка воины в составе спасательных отрядов спешили на помощь пострадавшим горожанам. Разбирали образовавшиеся завалы, выносили раненых, раскапывали обвалившиеся крыши и стены, под которыми находились люди.

А землетрясение продолжалось. Толчки следовали один за другим с какой-то невероятной последовательностью и неуловимым ритмом. За какие-нибудь полтора часа произошло шесть колебаний почвы, силою от четырех до семи баллов.

Эпицентр на этот раз слегка сдвинулся и пришелся как раз на ту часть города, которую называли азиатской, старой. Узбекские каркасные мазанки, построенные еще в прошлом веке, затрещали, стали разваливаться, как игрушечные. Толстые потолочные балки не выдерживали, с грохотом обваливались, погребая под собой все живое, ломая мебель, засыпая ковры, одеяла, кухонную утварь…

Ночь стояла холодная и темная. На улицах зажгли костры. Возвращаться в дома, в палатки или во дворы, где спали под открытым небом, никто не хотел. Напуганные дети молчаливо жались к родителям. Матери, прижав маленьких к груди, сидели у костров. Багровые отсветы пламени отражались на лицах, делая их еще более хмурыми, страдальческими. Длинные неровные тени качались за спиной. У костров собирались чуть ли не все жители квартала.

А на смежных параллельных улицах стояла кромешная темнота и необычная пустота. Развалившиеся глиняные дувалы обнажили небольшие дворики, сады, виноградники, террасы, беседки — все, что годами было скрыто от посторонних глаз, от взгляда прохожего. Протяжно мычали привязанные коровы, грустно блеяли овцы и бараны, рычали и надсадно лаяли псы.

Руслан с Евгением попали в добавочный патруль охраны общественного спокойствия. Закинув автомат за плечо, Коржавин молча шел следом за участковым узбеком-милиционером, назначенным старшим. Сзади, разговаривая, шли Зарыка и высокий молодой татарин, слесарь Ташсельмаша, у которого было русское имя Юрий и длинная тюркская фамилия.

— Когда тряхнуло, небось вылетел из кровати? — интересуется Зарыка.

— Я не спал.

— Ври больше!

— У меня голуби. Голубятню еще отец построил на крыше сарая. Голуби породистые. Может, слышал? Дутыши, почтари, якобинцы… Ну, конечно, и простые имеются. Десятков шесть будет, — рассказывает Юрий. — Так ночью, примерно за минуту до землетрясения, вдруг слышу сквозь сон, как голуби встрепенулись, словно кто их встревожил. Хлопая крыльями, с шумом вылетели из голубятни. Я вскочил с постели, схватил железную дубинку и во двор. Ну, думаю, поймаю вора, ребра переломаю. На улице темно, холодно. А голуби, сделав круг, другой, мирно уселись на урючину, что растет у порога. Вот тебе на, думаю, что за ненормальное поведение. Никогда такого не было. Не успел подумать, а тут как шарахнет! И началось.

— А раньше не взлетали? — поинтересовался Зарыка.

— Может, и взлетали. Тогда, двадцать шестого апреля, я в ночной смене работал, а потом что-то не замечал.

Они вышли на другую улицу. Вдали светился костер, около которого стояли и двигались люди. Дувалы по бокам упали, рассыпались.

— Как улица называется? — спросил Руслан.

— Джар-куча, — ответил участковый.

Руслан хотел было спросить, что это значит по-русски, по из-за развалившегося дувала послышался тихий зов о помощи.

Участковый, освещая путь фонариком, перепрыгнул через глиняные глыбы упавшего забора, вбежал во двор. За ним, не отставая, спешили остальные патрульные.

— Где?

Милиционер повел фонарем, и в светлом круге, выхваченном из темноты, появилась стена, окна с выбитыми стеклами, распахнутая дверь и зияющий чернотой пролом. Подошли ближе. Увидели, что упала не только стена, обвалилась крыша. Прислушались. Откуда-то из дальнего угла донесся слабеющий голос:

— Сюда! Помогите…

Зарыка, осторожно ступая, обследовал комнату. Участковый, встав в оконном проеме, поднял руку с фонарем. В слабом свете увидели дверь в следующую комнату. Там, почти у порога, прислонившись к косяку, сидела узбечка. Волосы растрепаны, в порванной ночной рубашке, на которой отчетливо темнели пятна крови.

— Выносите осторожно на улицу, — велел милиционер.

Она была молодая, хотя в волосах белели тонкие седые пряди. Правильные, чисто восточные черты лица. Сквозь разорванную рубашку проглядывало округлое плечо.

— Углум! Углум! — тихо простонала она, протягивая руку в дом. — Углум!

— Сын там, — перевел участковый. — Ребенок. Надо спасать. — И повернулся к Юрию: — Иди, зови «скорую помощь».

Тяжелая продольная балка, на которой держалась крыша, лежала наклонно поперек комнаты, упираясь одним концом в массивный дубовый старомодный сервант. Балка проломила верхнюю часть серванта и застряла. Рядом торчали другие бревна, доски, все засыпано глиной, смешанной с саманом, кусками штукатурки.

— Свети сюда! Корж, держи!

Зарыка раскидал землю, уперся плечом в поперечное бревно, чуть приподнял его. Образовался узкий ход. Руслан и участковый пробрались к Зарыке, подперли бревно своими плечами.

— Давай свет!

Евгений взял фонарик и, извиваясь ужом, полез вниз, под тяжелую балку. Сервант тихо поскрипывал, казалось, он не выдержит тяжести, проломится до основания. А Зарыка все ползал, обдирая колени, шарил где-то там, в образовавшемся страшном шалаше. «Если сейчас тряхнет, — почему-то подумал Руслан, держа тяжелое бревно, которое врезалось в плечо, — Женьке хана… Не вылезет, придавит его… И чего он возится?»

— Нашел! — послышался радостный голос Зарыки. — Кажется, живой. Только, никак не достану, люльку привалило.

Раздался треск ломаемой доски, что-то там упало, глухо ухнув, и тут же донесся детский плач.

— Жень! — крикнул Коржавин. — Жень!

Он готов был кинуться в темную щель на помощь другу, но бросить бревно не мог, не смел.

— Порядок! — в голосе Зарыки звучали веселые нотки. — Вытянул. Ну, малый, и горластый же ты.

Через некоторое время в освещенный ход высунулась голова Зарыки.

— Нате фонарь! Светите!

Коржавин, придерживая бревно, чуть нагнулся, вытянул руку:

— Давай.

Зарыка вложил ему в ладонь круглый фонарик.

— Свети сюда! Вот так.

И снова исчез в темноте. Участковый тронул Коржавина.

— Один немного подержи, пожалуйста. Я дырку больше сделаю.

И, нагнувшись, стал руками разбрасывать обломки досок, разгребать глину.

— Полегче, — закричал снизу Зарыка, — глаза засыпете!

Он протянул в проем ребенка, завернутого в байковое одеяло. Участковый подхватил его. Потом, обдираясь, вылез и сам Евгений. Гимнастерка порвана на спине и вдоль рукава. Волосы и лицо в пыли. Глаза смеются, сияют.

— Порядочек!

Руслан сбросил с плеча бревно. Оно гулко шлепнулось, и в следующее мгновение, то ли от сотрясения, то ли не выдержав нагрузки, затрещал сервант, разламываясь на куски, оседая под тяжестью продольной балки.

А на улице, прислонившись спиной к дереву, сидела узбечка, прижимая к груди ребенка, который сразу утих, и повторяла сквозь слезы:

— Углум!.. Сын!..

Из-за поворота, широко освещая улицу яркими фарами, показалась машина «скорой помощи».

Всю ночь на улицах Ташкента пылали костры. Только с наступлением утра, когда из-за снежных гор седого Чаткала взошло солнце и теплыми лучами обласкало город, ташкентцы стали расходиться по своим дворам, палаткам, собираться на работу.

Кое у кого не выдержали нервы. Оказывается, землетрясение не идет на убыль! Неизвестно, что ждет город впереди, наука пока бессильна что-либо предсказать. Кое- кто поверил слухам, что Ташкент должен провалиться, что толща земной коры не выдерживает напора клокочущей огненной магмы, и она все время сокращается. Еще два-три таких толчка — и раскаленная масса вырвется наружу, образуется вулкан, который взорвет и сожжет город. Участь Ташкента будет трагичнее итальянского города Помпеи, засыпанного пеплом во время извержения Везувия…

Не у всех нервы железные. Одни уезжали, потому что негде было жить, дома разрушены. Другие же, поверив слухам, напуганные непрекращающимися подземными толчками, начали увольняться, брать отпуска и, наскоро собрав пожитки, спешили в аэропорт, на вокзал. Милиция и специальные наряды военных патрулей прилагали все усилия, чтобы навести порядок, наладить организованную отправку уезжающих.

Пятнадцатого мая в газетах было опубликовано новое «Обращение ЦК Компартии Узбекистана, Президиума Верховного Совета и Совета Министров УзССР к рабочим, колхозникам, интеллигенции, ко всем трудящимся Узбекистана». В обращении снова подчеркивалась сложность обстановки в столице республики, вызванная непрекращающимся землетрясением: «Сейчас, как никогда, нужны высокая организованность, выдержка, спокойствие, железная дисциплина, решительная борьба против всяких обывательских разговоров и провокационных слухов вокруг стихийного бедствия в Ташкенте».

А в эти же дни в разных городах страны формировались отряды добровольцев, изъявивших желание ехать в Ташкент на строительство нового города. Заводы и организации командировали лучших специалистов, выделяли оборудование, стройматериалы.

Из Сибири шли эшелоны с лесом и сборными домами. В государственном банке был открыт специальный счет — № 170064 «В фонд помощи Ташкенту». Коллективы и отдельные граждане перечисляли деньги, свои сбережения. У пострадавшего города появились миллионы друзей, которые спешили на помощь.

Шестнадцатого мая бульдозеры расчистили часть кукурузного поля в пригороде Ташкента. Здесь состоялся митинг воинов-строителей. В торжественной обстановке был заложен первый камень города-спутника с поэтическим названием Сергели.

Боб Черный Зуб сидел в летнем ресторане парка Победы, столик стоял в глубине, возле зеленой ограды, попивал пиво. Осушив пятую кружку пива, он лениво взял с тарелки теплую алюминиевую палочку с нанизанными поджаренными кусочками мяса, с которого стекали янтарные капли жира.

В летнем ресторане было шумно и тесно. Громко играл маленький джазик. Боб придвинул свободный стул к столу и всем, желавшим занять свободное место, бросал: «Занято!»

— А что, молодой человек, может быть, пустите одного одессита-строителя за ваш уютненький столик?

Голос был удивительно знакомым. Боб повернулся и не поверил своим глазам. Перед ним стоял одесский вор Оська Жигин, по прозвищу Летучая мышь. Летучей мышью его называли лишь за глаза, ибо, услышав такое прозвище, Оська становился бешеным и лез с ножом на обидчика. Сам же Оська любил, чтобы его именовали Летучий голландец.

Чуть выше среднего роста, стройный, с броской интеллигентной внешностью, Оська производил приятное впечатление. Рыжеватые вьющиеся волосы небрежно спадали на чуть выпуклый крупный лоб, небольшая, аккуратно подстриженная шкиперская бородка обрамляла гладковыбритое холеное лицо, на котором, как васильки в пшеничном поле, светились крупные голубые глаза. Одет он был шикарно. Модная нейлоновая рубаха, рукава закатаны до локтей, на загорелой шее тонкий, почти прозрачный, голубой платок.

— Садись, Ося, — сказал Боб небрежно просто, словно они только час назад расстались, хотя последний раз они виделись года четыре назад.

Жигин, сунув руку в карман, пристально посмотрел на Боба. Черный Зуб, уловив в глазах одессита холодное подозрение, мысленно улыбнулся: «Даже Летучая мышь не узнает, хотя в одной камере дохли. Значит, вывеска что надо! Можно смело выходить на простор».

— Возможно, мы где-то встречались, но, кажется, упаси меня мама, я вас не помню.

— Ха! — радостно выдохнул Боб. — А на Таганке, помнишь, номер восемьдесят семь? — И добавил с намеком: — Вместе дом строили.

У Жигина чуть поднялись брови. Неужели перед ним Борька Овсеенко, по кличке Боб Черный Зуб, с которым он сидел в Таганской тюрьме в камере номер восемьдесят семь? Оська мысленно сбрил с него восточные черные усы, перекрасил волосы. Конечно, это он, Черный Зуб!

— Боренька! Здравствуй, Боренька! Мать-мамочка, не узнал тебя. Такие черные усики, настоящий армянин.

Жигин сел на свободный стул и, давая знать, что намек «вместе дом строили» понят и принят, громко добавил:

— А какой красавец в пятнадцать этажей вымахали! Лифт, горячая вода, сплошные удобства.

Боб Черный Зуб был рад встрече. «Вдвоем можно что- нибудь солидное сотворить, — думал он. — На Оську можно положиться».

— Остановился я в гостинице аэропорта. У меня чудесненькая отдельная комната с персональным душем, — распространялся Жигин, — купайся хоть с вечера до вечера и снова до утра. Без душа бы, наверно, помер в таком жарком климате. Настоящая Африка, слово честного одессита.

— Поехали к тебе, — предложил Боб, чувствуя, что пьянеет, а по пьянке можно засыпаться в два счета. — Берем таксомотор и по дороге хватаем пару бутылок столичной.

Дома продолжали пить.

Утром приятели сели опохмеляться. Закусили остатками колбасы и сыра.

— Больше в рот не возьму ни полграмма. — Жигин отодвинул бутылку. — У меня рабочий день. Представь себе, Бобик, если мы очистим кассу уважаемого дяди аэропорта. Шикарно?

Боб Черный Зуб недоуменно посмотрел на приятеля. Что он, рехнулся? Очистить кассу аэропорта! Сцапают на месте… Нет, он рисковать своей шкурой не согласен, пусть поищет себе другого напарника. Вслух же сказал:

— Скользкое дело.

— Абсолютно никакого тебе риска! — Жигин сел рядом на стул. — Ты думаешь, Летучий голландец просто так живет в гостинице аэропорта, выбрасывает рублики за номер? В Одессе дурных давно не стало. Летучий голландец уже, клянусь мамочкой, уже-таки три дня ведет наблюдения. Что там творится, только посмотри одним глазом! Люди стали от землетрясения такими невоспитанными, пихаются нахально, ругаются, лезут к маленькому окошку кассы за паршивыми билетами…

— Так что ты предлагаешь? — Боб никак не мог понять, куда клонит одессит.

— Маленькую операцию по изыманию денег из большого сейфа. — И Жигин подробно объяснил свой план, достал из кармана связку ключей и отмычек. — Инструмент проверенный, а в обеденный перерыв все обедают, даже кассиры. Ну как?

План был до наивности прост. Действовать в основном предполагал сам Жигин. Ему же, Бобу, отводилась роль весьма незначительная, но опасная: стоять на страже и, в случае чего, преградить дорогу любому. Конечно, можно и отказаться. Но мысленно Боб увидел перед собой открытый сейф и пачки денег. А деньги ему очень нужны. Без них он не может смыться из проклятого города, который ежедневно по нескольку раз трясется.

— Идет! — выпалил Боб.

— Приводи себя в красивый вид.

Они побрились, помылись, погладили брюки. Найти такси в дневное время не составило особого труда.

— В аэропорт, — сказал Боб, усаживаясь на заднее сиденье.

— Сначала на ярмарку, потом в аэропорт, — поправил одессит.

Водитель развернул машину и повез по улице Навои. Там, в тени деревьев, рядами стояли торговые палатки. Покупателей в эти часы было мало, и продавцы изнывали от жары и безделья.

— Одну минутку терпения, — сказал Жигин, выходя из машины.

Вскоре он вернулся с вместительным портфелем из черной кожи.

— Жми на аэродром!

В аэропорту под каждым деревом, в тени на лавочках сидели, лежали на узлах и чемоданах отъезжающие. Солнце поднялось в зенит, и жара стояла отменная. Дети плакали. В киоск «Газированная вода» стояла длинная очередь. Но еще большая очередь, вернее, толпа теснилась у кассы. Два милиционера в мокрых гимнастерках наводили порядок, устанавливая очередь. Им помогали три солдата с красными повязками.

— Совсем не здесь, — сказал одессит.

Он подошел к двери с надписью «Посторонним вход воспрещается», открыл ее и завел Боба в коридор. Боб сунул руку в карман, положил ладонь на пистолет. Мимо сновали служащие аэропорта, не обращая на них внимания.

— Здесь. — Одессит кивком показал на дверь кассы, — Идем чуть дальше, покурим.

Они встали у окна, спиной к двери, закурили. Жигин поднял руку, посмотрел на квадратные часики.

— Что-то она сегодня не хочет обедать, — сказал он о кассирше. — Давно пора.

Прошло еще несколько томительных минут. Наконец дверь отворилась. Боб, не поворачивая головы, наблюдал. Пожилая полная женщина в темном сарафане и белых босоножках захлопнула дверь, подергала за ручку. Убедившись, что дверь закрыта, вынула из английского замка ключ и, не оглядываясь, быстро засеменила к выходу из коридора. По пути открыла дверь в бухгалтерию, позвала:

— Симочка, идем обедать!

Из бухгалтерии выплыла дама килограммов на сто. Взявшись под руку, они пошли к выходу.

— Если вернется, задержи мамочку любым способом, — почти приказывая, произнес Жигин, имея в виду кассиршу.

— Знаю, — ответил Боб.

Одессит спокойно подошел к кассе, вынул связку ключей. Не прошло и минуты, как дверь была открыта. Не оглядываясь, словно он у себя дома, Жигин шагнул внутрь и закрыл за собой тяжелую дверь.

Массивный сейф оказался запертым. Одессит дважды подергал ручку, чтобы убедиться. Заглянул в ящики стола, там бумаг всяких, а ключей нет. Тут он обратил внимание на дамскую сумочку, что висела возле стола на стене. Открыл ее, на дне, под носовым платочком, обнаружил два больших ключа от сейфа.

Вставил в замочную скважину, дважды повернул, открыл массивную стальную дверцу. Деньги лежали запечатанными пачками, видимо, кассирша готовилась сдавать их в банк. Одессит сунул пачку двадцатипятирублевок себе в карман, — не все же с Бобом делить! — а остальные стал торопливо складывать в кожаный портфель.

Забрал все, даже завернутую в бумагу разменную монету. Потом криво усмехнулся, взял чистый лист бумаги, размашистым почерком вывел: «Привет от Боба Черный Зуб!!!» — и положил на пустую полку сейфа.

— Мамочка, чтобы тебя не судили за растрату.

Сейф запер, ключи положил на место в сумочку. Открыл дверь, вышел и рывком захлопнул за собой английский замок.

— Ну? — выдохнул Боб.

— Рвем когти.

По дороге они дважды высаживались и брали другое такси. Домой возвращались кружным путем. Боб щупал набитый портфель и мысленно прикидывал общую сумму денег.

В то время как кассирша доедала свою порцию вареных сосисок с гарниром из капусты и думала: «Заказать или не заказать еще один стакан компота», Боб Черный Зуб и Летучая мышь уже сидели на тахте и делили деньги. Одессит великодушно доверил деньги своему напарнику, конечно утаив от него пачку двадцатипятирублевок и не сказав, что в сейфе оставил расписку от его имени.

На тахте выросли две одинаковые кучки ассигнаций.

— Теперь подобьем бабки. — Боб стал торопливо считать десятки, пятерки, тройки. — Семь двести восемь, — выпалил он.

— И у меня семь двести восемь, — отозвался Жигин, дважды пересчитав свою долю. — Приличный куш, мать моя мамочка!

— Теперь живем!

— В такой дыре? Нет, спасибо за приглашение. — Жигин развалился на тахте, закурил. — Меня ждет родное Черное море. Сезон только начинается.

— Сейчас нельзя, оперы по всем дорогам шнырять будут, — деловито произнес Овсеенко, — Притаиться надо, переждать.

Сильнейшие боксеры Туркестанского военного округа готовились к зональным соревнованиям личного первенства страны. Тренировочный сбор проходил в доме отдыха, расположенном в нескольких десятках километров от Ташкента, в живописном ущелье, на берегу шумной горной речки.

Начальник сбора, он же старший тренер, майор запаса Буркин, долго и нудно отчитывал опоздавшего спортсмена за недисциплинированность и за несвоевременное прибытие. Маленькие глазки Буркина сверлили, как буравчики, а узкие губы, казалось, не знали улыбки.

Что мог ему ответить Руслан, если тот и слушать не желал о землетрясении, о спасательных работах, о том, что вызов пришел в часть слишком поздно, когда Коржавин уже находился в Ташкенте, что он все время тренировался, готовился.

— Идите устраивайтесь, получайте спортформу, — закончил Буркин. — В семь тридцать тренировка.

Дежурный тренер Анвар Газизович Юсупов, загорелый до черноты, средних лет, плотный, круглый, в прошлом чемпион Средней Азии в полулегком весе, похлопал Руслана по плечу шершавой мозолистой ладонью:

— Айда со мной. Найдем тебе хорошее место. Я помню, как ты в прошлом году боксировал. Хорошо боксировал! Мне сказали, ты москвич. Правда? У кого тренировался?

— У Данилова.

— Виктора Ивановича? — спросил Юсупов, давая понять, что Данилова хорошо знает.

— У него, еще в подростковой группе начал.

— Большой специалист! Я сам на всесоюзном сборе тренеров несколько раз с ним был, многому научился.

Они вышли во двор. Дорожки посыпаны песком, цветут розы и другие незнакомые Коржавину крупные южные цветы. Рядами тянутся к небу пирамидальные тополя. Высокие вершины гор. Где-то недалеко ровно шумит река.

— Наши все во втором корпусе, — объяснил тренер. — За спортплощадкой.

Второй корпус — невысокое, приземистое кирпичное здание летнего типа, с широкими окнами, окруженное деревьями. Окна почти всюду распахнуты. В стороне, под высоким виноградником, который образовал зеленый навес, продолговатый стол с сеткой посередине. Два спортсмена, обнаженные до пояса, в бриджах, босые, гоняли маленькими ракетками белый шарик. Один из них — высокий, длиннорукий, коротко остриженный, бросил ракетку на стол и поспешил к Коржавину:

— Руслан! С приездом!

Коржавин сразу узнал его. Это был Василий Стоков, с которым Руслан работал в финальном поединке.

— Ты только прибыл? — спросил Василий и дружески предложил: — Идем ко мне в комнату, я один. Койка пустует.

Он подхватил солдатский чемодан Руслана и понес в корпус.

— Окно на север, всегда прохладно, — хвалил Стоков свою комнату.

— Кто еще из ребят в нашем весе? — поинтересовался Коржавин.

— Ты да я, и все. В каждом весе два-три человека. В спаррингах работать почти не с кем. Все больше на снарядах… Лапы, мешок, груша. Да кроссы… Тут для кроссов местечко классное, выматываешься в два счета! Майки мокрые, хоть выжимай. Самое место вес сгонять. У тебя как с весом?

— Вроде почти норма.

Через час Руслан Коржавин, в легком тренировочном костюме и кедах, спешил на спортплощадку. Солнце склонилось за гору и оттуда, из-за снежной вершины, слегка высунув оранжевый лоб, пронизывало долину желтыми иглами лучей. В глубине ущелья, где все так же монотонно шумела река, потемнело, и в вечерних сумерках пирамидальные тополя вытянулись по стойке «смирно» темно-зелеными свечами. В стороне, за рекой, в кишлаке, над плоскими крышами поднялись голубые струйки дыма. Отдыхающие, скучая от безделья, пестрой толпой окружили спортплощадку и с нескрываемым любопытством смотрят, как тренируются боксеры.

— Время! — кричит Анвар Газизович и переворачивает песочные часы.

Руслан откладывает скакалку и берет в руки плотные и тонкие, вроде рукавичек, кожаные перчатки для работы на мешке. «Десятый раунд пошел, — отмечает он. — Хорошо! Думал, совсем вышел из формы, а оказывается, нет, есть порох. Еще столько смогу. Через недельку буду как огурчик!»

Гульнара прислонилась лбом к толстому стеклу и не сводила глаз с пожилой узбечки, работницы почты, вернее, с ее коротких полных пальцев, которыми та перебирала письма в небольшом продолговатом ящике.

— Йок, нету, — сказала она виноватым голосом, словно от нее зависело, что письмо не пришло, и тихо добавила: — Не волнуйся, Гульнара, будет. Обязательно будет! Три дня назад получила, теперь потерпи немножко. Не каждый же день письма пишут.

— По радио передавали, опять новый подземный толчок…

— Сама слышала… Как только люди там терпят? Не пойму никак. Не жизнь, а сплошной страх и переживания.

Пожилая работница вздохнула и стала рассказывать, что к ее соседке приехал из Ташкента двоюродный дедушка, который в свое время «был большим начальником», а сейчас уже несколько лет пенсионер. Он жил с женой в центре города; у них была большая квартира, красивая мебель, дорогая посуда, и в первый же подземный толчок он лишился почти всего: обвалился в доме потолок. Еле успел выскочить.

— А жена? — Гульнара ухватилась пальцами за край перегородки.

— Выбежали вместе они, но потом из шкафа стала падать дорогая фарфоровая посуда. Жена не утерпела, побежала спасать чашки и тарелки, а тут потолок и рухнул. Когда откопали, она еще была жива, но спасти ее не смогли. Так и остался один, как старый карагач. Ни дома, ни жены, ни богатства.

— Ой-йе! Какая тяжелая судьба! — вздохнула Гульнара и подумала, что тетушка Зумрат наверняка сказала бы: «Аллах дал все, аллах и взял».

Гульнара медленно пошла по знойной улице. Рассказ не выходил у нее из головы. Гульнаре было очень жаль незнакомого старого человека, который пережил трагедию землетрясения. «Он приехал в наш город, к родственникам, а Руслан все еще в Ташкенте, — грустно подумала она. — Только бы с ним ничего не случилось! Только бы хорошо все кончилось. Надо написать ему, чтобы себя поберег». Она задумчиво улыбнулась, вспомнив последний вечер, когда сидели рядом, щека к щеке, и мечтали об учебе, о жизни. В ушах зазвенел знакомый, до боли родной голос, который тихо нашептывал ласковые слова. Гульнара ощутила на своих плечах его теплые сильные руки. И сердце у нее сжалось от недоброго предчувствия. Конечно же он не станет себя беречь, он не умеет себя беречь. Руслан, ее Руслан будет первым в самом опасном, в самом рискованном деле. Таков он, его не изменишь. И только такого — смелого, сильного — она и полюбила…

— Гуля!

Гульнара, очнувшись, недоуменно посмотрела вокруг. На углу, возле продовольственного магазина, стоял Петр Мощенко. Одет он был не в привычную военную форму, а в тренировочный трикотажный костюм, который мешковато сидел на нем. В руках сержант держал свернутую трубкой газету.

— Ты что не отзываешься? — спросил он, пожимая руку. — Или не желаешь признавать друзей своего друга? Третий раз окликаю, а ты хоть бы хны. Даже не посмотришь в мою сторону.

— Нет, что ты! Просто задумалась…

— От Руслана письмо получила? Да?

— Последнее было три дня назад. А сегодня опять по радио о новом толчке передали.

— Дела там, прямо скажем, не очень веселые. Даже наоборот. Ты сегодня газету читала? Вот я взял на стадион, ребятам показать хочу. Вот послушай, каковы масштабы, — Мощенко развернул газету и стал читать. — «Сообщает сейсмостанция „Ташкент“. Восемнадцатого мая. Всего за прошедший с момента первого землетрясения период сейсмическая станция зарегистрировала пятьсот семьдесят колебаний почвы разной силы».

— Пятьсот семьдесят? Не может быть! — В голосе Гульнары послышалась тревога.

— Вот смотри, читай сама. — Петр ткнул пальцем в газету, показывая строчку. — Пятьсот семьдесят колебаний. Цифра солидная. Мы сделали ее более понятливой, с помощью простой арифметики. Первый толчок был двадцать шестого апреля, следовательно, по восемнадцатое мая прошло всего двадцать три дня. Теперь берем общую сумму колебаний почвы и делим на двадцать три… Получается почти двадцать пять… Выходит, в среднем за одни сутки двадцать пять толчков.

— Так там каждый час… Это невозможно! — Гульнара устало опустила руки. — Нервы не выдержат.

— Не беспокойся, у твоего Руслана нервы выдержат. Да и не только у него. Что ни говори, а город держится героически. Ты на стадион?

— Нет, у меня еще дела есть. Тренировка вечером.

Гульнара повернула назад, на почту. Она не шла, а почти бежала. «Скорее телеграмму, с оплаченным ответом, — думала она. — Только бы с тобой ничего не случилось, мой Руслан!»

Пожилая узбечка, казалось, не удивилась возвращению Гульнары. Она пристально посмотрела на взволнованное девичье лицо, укоризненно покачала головой и, не говоря ни слова, протянула телеграфный бланк.

Сулейман Садыков расстегнул ворот форменной рубахи, вынул большой цветастый носовой платок и обтер потное лицо, шею. Наступивший вечер не принес прохлады, а кажется, усилил духоту. Раскаленные за день дома, тротуары, глинобитные заборы теперь, едва солнце опустилось за горы, начинали отдавать накопленное тепло, словно гигантские грелки. Ни ветерка. Воздух насыщен зноем и пылью, которая серым облаком висит над городом. Строители со всех концов страны спешно ломают, сносят старые постройки, расчищают, готовят площадки для новых зданий.

Начальник уголовного розыска прошелся по палатке, включил электровентилятор, что стоял в углу на табуретке, повернул его к брезентовой стене, чтобы воздушная струя шла в даль кабинета. Он знал, что в такую жару весьма опасно направлять на себя поток воздуха. В прошлом году похоронили соседа по квартире, директора школы, веселого человека, прибывшего из далекого русского города Суздаль. В июне, во время экзаменов, он целый день просидел в кабинете, проверяя сочинения, а на письменном столе гудел мощный вентилятор собственной конструкции. Простудное заболевание, осложнения… Садыков подошел к письменному столу, побарабанил пальцами.

— Разрешите? — В палатку быстро вошел Икрамов. — Ну и жара! Два раза мылся в душе, менял рубахи, а они все равно липнут к телу… Работать невозможно, прямо таю, как мороженое на солнце.

— Да, старается наше ласковое солнышко. В тени за сорок градусов… Старожилы не помнят, чтобы в начале лета было так жарко.

— Метеостанция сообщает, что это самая большая жара за последние восемьдесят пять лет. Только подумайте, какие сплошные повторения. Сто лет назад происходило подобное землетрясение, теперь почти сто лет не было такой жары… Уф! — Икрамов грузно опустился на стул, обмахнулся газетой. — Сижу в своей палатке, а кажется, что нахожусь в раскаленной печке, где лепешки пекут, Прямо живьем жарюсь…

Садыков сочувственно посмотрел на старшего следователя. «Трудно ему, все время в духоте, на нервах одних, — подумал он. — Полные всегда жару плохо переносят». И вслух сказал:

— У меня предложение. Давайте на час-полтора отложим все срочные дела, поедем в парк Победы или на «Комсомольское озеро». А? Поплаваем, выкупаемся… Наберемся бодрости.

— Хоп, с удовольствием… Только не сейчас, ни минуты свободной. Пришел сообщить, что поступил ответ экспертизы по делу номер сто пять. Помните? Обгорелая куртка заключенного.

— Да, да, помню… — Садыков открыл портсигар, вынул сигарету и стал разминать ее пальцами. — Слушаю.

Икрамов подался вперед и, облокотись на стол, стал докладывать.

— Сравнительный и химический анализ подтвердил, что обгоревшая куртка, обнаруженная в доме Валиева, идентична тем, какие носят заключенные в красноводской тюрьме. Теперь это уже неопровержимое доказательство, что именно Борис Овсеенко-Дарканзалин, а не кто иной совершил преступление. — Икрамов постукивал сложенной в трубку газетой по ладони, как бы подчеркивая каждое слово. — Именно он убил Джуманияз-бая и его сына.

Садыков помял сигарету, поднес ее к носу, понюхал и положил обратно в портсигар.

— Трудно удержаться, трудно. И курить вредно. — Открыл ящик письменного стола, положил портсигар. — Говорите, экспертиза подтвердила наши предположения? Хорошо. Осталось самое маленькое, пустяк.

— Не понимаю, Сулейман-ака.

— Дело заведено, показания подшиты, анализы приложены, естественные улики имеются… Не хватает лишь мелочи — самого преступника. Он, к сожалению, пока еще на свободе. И не он один. В городе появился еще хищник, настоящий матерый волк.

— Вы имеете в виду дело по ограблению кассы аэрофлота? — спросил Икрамов и посмотрел на вентилятор. — Совсем нет ветерка.

— Да, ограбление кассы. Работа чистая, ничего не скажешь. Но только орудовал не Овсеенко-Дарканзалин, а другой. Трусливый и коварный, как шакал. Вы читали записку, оставленную им в сейфе?

— Читал, Сулейман-ака. Потом сам сличал. В деле, которое доставили из Ташкентской тюрьмы, имеются образцы почерка Овсеенко-Дарканзалина. Не нужно быть экспертом, и так видно, что писали разные люди. Ничего общего нет.

— В этом я не сомневался, — сказал Садыков.

— Но вы требуете, чтобы любое предположение основывалось на конкретном факте. Теперь, когда твердо убежден, что записку писал другой преступник, могу поделиться своими предположениями. Я, знаете, твердо верю, что преступник, ограбивший кассу аэрофлота, и Овсеенко-Дарканзалин хорошо знают друг друга. Убежден, что они встретились в Ташкенте в дни землетрясения, короче говоря, где-то на прошлой неделе. Может быть, они даже скрываются вместе, в одном логове. А что касается записки, оставленной в сейфе, так это примитивный прием подлости, попытка переложить собственную вину на плечи своего дружка. Тут и раздумывать нечего. Уф, жарко! — Икрамов встал и, подойдя к вентилятору, повернул его к себе. — Подышу немножко ветерком. Придется нам, Сулейман-ака, организовывать охоту сразу за двумя волками.

— Не придется, а надо начинать.

Садыков вынул носовой платок, вытер потное лицо, шею. Взглянул на часы: поздно, жена опять одна с сыном ужинать будет. Зазвонил телефон внутренней связи. Садыков снял трубку.

— Слушаю. — И сразу встал, — Садыков у телефона, товарищ министр! Да, да… Будет сделано… Мы со старшим следователем Икрамовым как раз обсуждаем… Оперативную группу? Рахмат, товарищ министр, большое спасибо. Да, да, лично возглавлю. Как всегда, в десять ноль-ноль…

Старший следователь поставил вентилятор на табуретку и быстро подошел к столу. Развернул и снова свернул газету. Почему-то подумал, что там, в массивном многоэтажном, добротной кирпичной кладки здании Министерства охраны общественного порядка, наверняка прохладнее. Здание стойко выдержало и выдерживает все подземные толчки. Нигде нет даже легкой трещины. А вокруг уже начали сносить аварийные дома.

Начальник уголовного розыска положил телефонную трубку на место и несколько секунд сосредоточенно смотрел перед собой, мысленно повторяя весь разговор. Потом сказал:

— Министр требует, чтобы дело Овсеенко-Дарканзалина было закрыто в ближайшие дни. Нам на помощь подключают специальную оперативную группу, — Садыков сделал паузу. — Вас, Анвар-ака, тоже включаю в опергруппу. Через час мы соберемся здесь у меня и детально обсудим план действия.

Когда Икрамов ушел, Садыков раскрыл блокнот и записал: «О ходе розыска докладывать каждые сутки в 10 часов утра лично».

Комсомольскую бригаду строителей, прибывшую из Кустаная, разместили неподалеку от Ташкента, в палатках будущего города-спутника Сергели.

Раиса поставила чемодан на пол и, сев на железную койку, на которой еще не было ни матраца, ни одеяла, обвела глазами палатку. Ей было все равно где жить, главное, что она в Ташкенте, в городе, где находится человек, так много сделавший для нее.

«Получим постели, уберемся в палатке, — думала Раиса, — и отпрошусь… Только где его искать? Военных так много, город большой…» Она достала из кармана письмо и прочитала адрес, который знала наизусть: «г. Ташкент, в/ч…»

— Хоть бы знать, на какой улице.

Она с сожалением подумала, что зря не предупредила Евгения о своем приезде.

Однако Раисе не удалось сразу отправиться в Ташкент. Едва разместились в палатках, как всех прибывших пригласили в столовую, накормили сытным обедом, затем с ними беседовал врач.

Лишь во второй половине дня, когда стояла несусветная жара, Раисе удалось наконец отпроситься у бригадира. На попутном грузовике, который шел к товарной станции за стройматериалами, она добралась до центра города.

Раиса много слышала и читала о ташкентской трагедии и приготовилась увидеть руины, страшные развалины, разрушения. Но увидела нечто другое: дома разрушала не подземная стихия, а сами люди. С помощью современной техники. Рокотали бульдозеры, гудели экскаваторы. Над городом серым облаком висела едкая пыль. Она закрывала солнце, затрудняла дыхание, покрывала, словно пудра, лица, одежду, землю. Около экскаваторов сновали самосвалы. Раиса с удивлением смотрела вокруг, обходя квартал за кварталом. Перед ней был не пострадавший город, а огромная строительная площадка.

Обгоняя Раису, пробежала ватага мальчишек. Загорелые до черноты, в коротких штанах и рубашках.

— Кино «Искру» танками ломают!

— Самыми боевыми!

Около кинотеатра толпа любопытных. Конечно, такое не всегда увидишь. Раиса тоже остановилась. Большой серо-зеленый танк, лязгая гусеницами, осторожно маневрировал, чтобы нечаянно не повредить молодые деревца, посаженные вдоль тротуара. Длинная пушка повернута назад, словно кепка козырьком к затылку. Двое солдат, запыленные, чумазые, стояли с лопатами наготове.

Танк развернулся и, сорвавшись с места, ринулся на кинотеатр, который стоял уже без крыши, с облупленной штукатуркой и казался низким неуклюжим домом. Одна стена рухнула, а может быть, ее только что сломали, Раиса не знала. Танк, словно тараном, стукнул в стену, и та, не выдержав напора, дрогнула и с грохотом повалилась, засыпая стальную махину кирпичами, кусками штукатурки. Натужно урча, медленно и осторожно танк выполз на тротуар. Солдаты подскочили к боевой машине и начали лопатами сбрасывать с брони остатки кирпичей, щебня, глины.

— Щели открывают, чтоб был доступ воздуха и света, — пояснил пожилой мужчина с потертой палкой в руке. — Надо открыть видимость механику-водителю.

Раиса смотрела на танк, который снова разворачивался, нацеливаясь на другую стену, и думала, что ее Евгений не танкист, а ракетчик.

Она вынула из сумочки конверт с его адресом. У кого спросить?

Найти Евгения Зарыку оказалось не так просто. Пришлось немало побродить по городу. Ее посылали то в один, то в другой конец города. Там действительно стояли воинские подразделения, однако не те, что ей были нужны. Наконец, в проходной одной из частей, дежурный офицер дал толковый совет:

— Идите в комендатуру города. Там все знают, помогут найти, — И, улыбаясь, добавил: — А если уж и тогда не найдете, приходите к нам, будем рады познакомиться.

Тюбиков надраил до блеска сапоги, надел тщательно выглаженную гимнастерку. Потоптался у зеркальца, приглаживая чуб. «Кого бы вместо себя послать? — в который раз думал он. — Кого?» Идти в ночной наряд Тюбиков не хотел. Впрочем, «не хотел» не то слово, он просто не мог идти. Два дня назад у фонтана возле театра Навои познакомился с девушкой. Нина из Куйбышева, волжанка. Загорелая, волосы светло-русые, а глаза карие. Говорит чуть окая. Учится на строительном факультете. Вчера Тюбиков ходил с ней в кино, а сегодня она предложила погулять в парке. Он совсем забыл, что ему в наряд. Просто вылетело из головы.

Лейтенант Базашвили, выслушав Тюбикова, покачал головой, потом сказал:

— Не возражаю против свидания. Только найди замену.

Охотников идти в наряд, патрулировать по городу, да еще в субботний вечер, было мало. Прямо скажем, их не находилось. Каждый, к кому ни обращался Тюбиков, приводил тысячу уважительных причин, чтобы увильнуть. А время подпирало. Свидание, к которому он приготовился, принарядился, могло сорваться. Тюбиков рыскал между палатками, готовый наброситься на каждого встречного. И тут он заметил Зарыку. Евгений вышел из палатки, на которой висел знак Красного Креста. По всему было видно, что Зарыка никуда не торопится, его никто не ждет. Он шел, лениво помахивая веточкой.

— Жень! — остановил его Тюбиков. — Ты что? Заболел?

— С чего ты взял? — удивился Зарыка.

— Как с чего? Топаешь из медпункта…

— Интересно! — Зарыка улыбнулся. — А если я буду топать с кладбища, значит, по-твоему, я умер?

— Так ты здоров? — Тюбиков пропустил мимо ушей колкий ответ Зарыки. — Здоров?

Тюбиков обхватил Евгения за плечи своими ручищами и повел к командирской палатке, на ходу торопливо и сбивчиво рассказывая о своей девушке, о свидании, которое для него важно, о предстоящем ночном патрулировании. Зарыка недовольно постукивал веточкой по пыльным сапогам, он не любил, когда его уговаривали.

— Будь человеком! — умолял Тюбиков. — Ты сегодня за меня, а потом я за тебя отбарабаню.

— Сравнил субботу со вторником!

— Ну, мы сейчас просто поменяемся, а когда тебе выпадет суббота, я подменю. Слово! Топаем к лейтенанту.

Зарыка сочувственно посмотрел на товарища. Почему бы и не оказать ему услугу? Евгений прикинул в уме: все равно сегодня пропащая суббота, идти некуда, Коржавин уехал на тренировочный сбор, а одному шляться нет охоты. К тому же со дня на день должна приехать Раиса. Может, она уже где-то в пути. Зарыка давно готовится к встрече, ждет не дождется ее приезда.

— Ладно. — Евгений протянул руку Тюбикову.

Через полчаса рядовой Зарыка, получив автомат и красную нарукавную повязку, вместе с другими патрульными слушал наставления офицера. Пройдет еще несколько минут, и автобус доставит их к управлению милиции, там к ним присоединятся милицейские наряды и комсомольцы-дружинники.

— Зарыка! — К палатке подбежал дневальный. — Скорее! Там у проходной тебя дамочка спрашивает. Симпатичная!

У Евгения шевельнулось предчувствие, но он сдержался, смешливо усмехнулся. Последние дни его часто разыгрывали, вызывая к проходной.

— Пусть подождет.

— Так и передать? — Дневальный недоуменно уставился на Зарыку. — Она говорит, приезжая.

— Ладно, сейчас, — ответил Евгений и подумал: «Кто же это? Раиса телеграмму еще не прислала», — повернулся к офицеру: — Разрешите?

— Три минуты. Сейчас подойдет машина.

В проходной никого не было. Евгений мысленно чертыхнулся: опять купили. В который раз! Он представил, как над ним будут смеяться, когда он вернется, и насупился. Хотел было уже повернуть назад, но тут его окликнули:

— Женя!..

Знакомый родной голос. У него перехватило дыхание. Не может быть! Зарыка осмотрелся по сторонам, ища ту, которой принадлежал голос. Она здесь, рядом!

— Женя!.. Это я… Не узнаешь?..

В стороне от проходной в тени акации стояла Раиса. У Зарыки дрогнули брови, сердце толчками погнало кровь по жилам.

— Раиса? Ты!..

Он не помнил, как подбежал к ней, обнял, прижал к себе. Поцеловал. Первый раз. В губы. Потом подхватил и закружил. Он ощущал ее щеки рядом со своими, теплое кольцо ее рук на своей шее.

— Женя, отпусти, — одними губами шептала она, — на нас смотрят. Отпусти, милый… Потом.

У Евгения кружилась голова, он опьянел от радости. Держал Раису за руки и смотрел, смотрел в черные, полные света глаза. Слова, которые давно приготовил и носил в груди, куда-то улетучились. Раиса тоже молчала, не отрывая взгляда от Зарыки.

За спиной раздался протяжный автомобильный гудок, Из кабины вездехода высунулся офицер.

— Рядовой Зарыка! Задерживаете наряд…

Только теперь Евгений очнулся. Он закрыл и снова открыл глаза. Нет, он не спал. Раиса действительно приехала, она стоит перед ним. Эх, сержант Тюбиков, что ты наделал! Надо же так случиться! Но отказываться уже поздно. Служба есть служба, нужно отправляться в наряд.

— Женя, ты уезжаешь? — В голосе Раисы растерянность и страх. — Да?

— Нет, нет… сегодня я в наряде… Патрулировать буду. Всю ночь до утра.

— Я с тобой. Возьми меня!

— Со мной нельзя. Это служба… Завтра, завтра встретимся, Раечка.

— Обязательно! Теперь я знаю, где ты, Женя.

— Рядовой Зарыка! — В голосе офицера звучало раздражение. — Задерживаете наряд!

Евгений недовольно дернул плечом. Зачем он согласился? Надо ехать. Он разжал пальцы, отпустил ее руку. Сделал несколько шагов, не сводя с Раисы взгляда, потом повернулся, побежал к вездеходу. К нему потянулись руки. Едва он вскочил в кузов, машина тронулась.

— До завтра! — Евгений снял выжженную на солнце солдатскую панаму и помахал. — Жду!

— До завтра! — кричала Раиса вслед машине. — Я остановилась за городом, где город-спутник строят! Сергели называется. Бригада строителей!..

Майская ночь, по-летнему теплая и душная, укутала город. Давно погасли электрические лампочки в палаточных городках, смолкли приемники, затихли разговоры, влюбленные разошлись по домам. Только в центре города, освещенном лучами прожекторов, продолжала трудиться третья смена. Ни на минуту не прекращалась работа по расчистке строительных площадок. Гудят экскаваторы, бульдозеры, снуют самосвалы.

Ночь проходила спокойно. Сильных подземных толчков не было, а два легких, силою до трех баллов, многие ташкентцы и не заметили. А кто и проснулся, не вставая с постели, ждал некоторое время — повторится или нет? Ташкентцы, можно сказать, привыкли к колебаниям почвы, на легкие толчки не обращали внимания.

Чем дальше от центра, тем глуше гул машин. За сквером их почти не слышно. Ночь властвует над сонными кварталами. Зарыка, поправив ремень автомата, ровным неторопливым шагом идет вниз по Пушкинской. Слева шагает старшина милиции Кудрат Иноятханов, грузный и пожилой узбек, с пышными буденновскими усами; рядом с ним Иван Семенов, худенький веснушчатый парень в очках, студент с филфака университета. Иван рассказывал забавные истории, читал на память стихи современных поэтов. Евгению особенно понравились лирические, о любви, мудрые и нежные.

— Кто написал? — спросил он.

— Василий Федоров, — ответил Иван.

Обгоняя их, промчались две милицейские машины. Старшине Иноятханову достаточно было взглянуть на них, чтобы определить:

— Оперативники… Спецгруппа. И машина Садыкова, — старшина рассуждал вслух. — Обычно и одной хватало. А тут Садыков… Вай-йе! Там серьезное дело. Может, наша помощь нужна. А? Надо быстро шагать.

— У Асакинской свернули, — сказал Семенов, выбежавший на середину улицы.

— Асакинская совсем рядом. — Иноятханов открыл кобуру, вынул пистолет. — Тезрок! Раз-два, быстро! Там какая-то операция, большой операция…

Волнение старшины передалось всему патрулю. Евгений на ходу проверил свой автомат, положил палец на предохранитель. Неведомый доселе охотничий азарт захватил его. Иван торопливо шагал рядом, сосредоточенный и молчаливый.

Вдруг где-то впереди гулко прогремел выстрел. Вслед за ним прозвучали три одиночных.

— Бегом! — скомандовал старшина. — За мной!

Перепрыгнув через арык, что пролегал вдоль тротуара, Иноятханов побежал в переулок. Он хорошо знал запутанные лабиринты узких улочек и тупиков. «Только бы не опоздать!»

Коржавин тренировался с упоением и жадностью. Он мог бесконечное число раз проделывать одно и то же упражнение, элемент атаки, добиваясь сложной координации, доводя до автоматизма каждое движение. Любимым спортивным снарядом Руслана стал тяжелый боксерский мешок. Работать на нем, откровенно говоря, было трудно: нанося удар, спортсмен в какой-то мере и сам ощущал на себе неприятную силу отдачи. К тому же надо еще и думать, как и куда бить. Боксеры, отработав два-три раунда, запланированных тренерами, спешили отойти подальше от неприятного мешка. Они охотно отрабатывали серии ударов на лапах, которые держал тренер, прыгали со скакалкой, вели бой с тенью или, надев защитные шлемы, боксировали вполсилы с партнером.

Руслана не пугали трудности, он охотно шел им навстречу. Мешок, подвешенный на тросе, стал его вторым тренером. Тяжелый, неподвижный мешок, который мог только раскачиваться из стороны в сторону, оказался очень строгим напарником в тренировке, чутким к каждому неправильно нанесенному удару, к каждой небрежно проведенной атаке. Раньше Руслан не понимал всей сложности и ценности работы на боксерском мешке и, естественно, не придавал ему значения. Во время тренировок бессмысленно добросовестно колотил по мешку, думая, что так можно отработать силу удара. Как он ошибался! Руслан это понял только сейчас. Перед ним открылись неограниченные возможности самотренировок, начиная от правильной постановки кулака во время нанесения удара и кончая многоходовыми сериями атак.

Руслан словно прозрел: он бойцовским глазом видел, как реагирует тугой неповоротливый мешок, и по этой реакции, чуть заметному движению научился оценивать свои действия. Нет, он больше не бил бессмысленно по мешку, а учился на мешке. Учился боксерскому искусству, заново осваивал таблицу умножения, начиная от простейших комбинаций. Сначала наносил удар почти без силы, медленно, следя за постановкой кулака, движением руки, тела, ног. Потом убыстрял и убыстрял, стараясь, как говорят тренеры, выстрелить по цели, произвести молниеносный удар, точный и хлесткий. Потом из этих ударов составлял серии, а из серий сложные комбинации.

Последние годы Коржавин тренировался почти самостоятельно. У него не было вдумчивого и широко образованного наставника, который мог бы, основываясь на опыте ведущих мастеров ринга, открыть перед Русланом тайны боксерского искусства. А те тренеры, что находились рядом, были или еще молоды, как Анвар Мирзаакбаров, или не имели глубоких знаний, как Буркин и Юсупов. Руслан, по сути дела, был предоставлен самому себе. Он много думал, учился анализировать и делать выводы. До всего приходилось добираться самостоятельно, как говорят, обдирая бока и получая шишки. Он знал — впереди серьезные испытания, и ему хотелось добиться успеха. Зональные соревнования — это путь на большой ринг страны. Такая возможность выпадает не часто, особенно боксерам, живущим далеко от столицы. И Руслан не хотел ее упускать.

Он был неутомим, его организм, казалось, не знал, что такое усталость. Отработав на мешке восемь-десять раундов, Руслан перелезал через канаты ринга, чтобы в тренировочном бою проверить новую комбинацию. А это было не так легко, как кажется со стороны. Переступив канаты ринга, боксер преобразуется, ибо какой бы ни был бой — настоящий или учебный, — все равно перед тобой живой человек со своими особенностями и характером. Кроме того, начинает действовать психологический фактор, чувство самосохранения, смешанное с азартом борьбы. Надо обладать огромной волей и ледяным спокойствием, чтобы в поединке на ринге, даже учебном, когда ситуация быстро меняется, заставить соперника принять твой темп, диктовать ход боя и пробовать, пробовать свои комбинации. И все запоминать. Быть одновременно и бойцом и наставником, чтобы потом, оставшись наедине, мысленно просматривать, прокручивать перед собой кадры учебного боя и анализировать, анализировать, ища новые, никому неведомые пути к победе.

Накрутив полотенце на голову, вроде чалмы, Коржавин спустился к реке. День только начинался, а солнце уже припекало. Здесь у реки прохладнее. Он сел на отполированный коричневый камень, опустил руки в прозрачную воду, пошевелил пальцами. Маленькая серебристая рыбка ошалело кинулась в сторону и скрылась в быстром течении. По дну у берега перекатывались камешки. А дальше, на быстрине, река пенилась и шумела, перепрыгивая и огибая огромные валуны. Река спешила, захлебываясь и торопясь куда-то к неведомому и далекому.

Руслан любил слушать шум реки. В нем был свой, особый и неповторимый музыкальный ритм. Нет, он не был однообразным и стремительным, а всякий раз менялся, в нем появлялись новые краски. Он, как бы отвечая настроению, мог быть то радостным, бодрым, то задумчиво-нежным, то грустно-печальным.

Руслан несколько минут посидел на валуне, слушая реку. На том берегу, крутом и каменистом, темнели заросли ежевики, низкорослые колючие деревца алычи, а дальше, возвышаясь, стояли кряжистые урючины. Ветки, отягощенные плодами, склонялись к земле. Урюк еще не созрел, зеленый, но довольно крупный, и спортсмены, не отставая от местных мальчишек, частенько лакомились кислыми плодами. За деревьями, отсюда снизу не видно, находился небольшой кишлак, за ним громоздились горы.

— Руслан! Ага, вот где ты!

Коржавин повернул голову. Вверху над обрывом, держась за дерево, стоял Василий Стоков. В руках сложенная газета.

— Вылазь скорее! Покажу новости.

— Ты лучше их расскажи. — Руслану не хотелось уходить от реки.

— Нас в газете пропечатали.

Руслан вскочил и, цепляясь за выступы, полез вверх. Три дня назад на тренировочный сбор приезжали два корреспондента из окружной газеты. Они были почти весь день, смотрели тренировку, мучили вопросами, фотографировали. И уже в газете. Как быстро!

— А ты, оказывается, герой. — В глазах Стокова светилось восхищение.

Руслан отмахнулся.

— Я серьезно. Тут написано, как ты с удавом разделался, который из зоопарка убежал. Это правда?

— Там не только я один был.

— Тут так написано, вот читаю. — Василий ткнул пальцем. — «Первым на помощь бригадиру, которого душил гигантский удав, кинулся рядовой Коржавин». Это правда?

— Просто я оказался ближе к нему, — ответил Коржавин, выбираясь наверх. — Ну, давай газету.

Что ни говори, а приятно о себе читать в газете и видеть свою физиономию. Руслан вспомнил, как фоторепортер заставлял его позировать, поворачиваться лицом к солнцу. «Идиотская поза», — со злостью думал тогда Коржавин. А на снимке получилось прилично, вроде эпизод тренировки. Сосредоточенное лицо, одна перчатка у подбородка, другая почти у самого мешка. Рядом тренер Юсупов, а на заднем плане Василий Стоков прыгает со скакалкой.

Под фотографией репортаж «Бойцы готовятся к схваткам на ринге». Корреспондент бойко рассказал о жизни в тренировочном лагере, описал «живописную природу гор» и «хрустальную» реку. Корреспондент был солидным, с погонами подполковника, на мясистом носу очки в тонкой золотой оправе. Он задавал дотошные вопросы и почти ничего не написал из того, что выспрашивал. «Откуда он узнал про удава?» — подумал Руслан, читая репортаж, но в конце все выяснилось: рассказал Корней Астахов. Оказывается, подполковник побывал и у них.

— Про удава правда? — не унимался Василий.

— Правда. Только проще все было… У Корнея руки тряслись, бледный стоял. Потом, когда ребята прикончили удава, спохватился: а вдруг эта ползучая тварь цены не имеет? Нас-то, лоботрясов, вон сколько, могли запросто удержать змеину и доставить обратно в клетку. Никакого подвига…

— Не прибедняйся! Не каждый, даже как ты рассказываешь, кинется.

— Ничего особенного. Тогда ни о чем не думаешь. Ты бы тоже так сделал.

— Ладно, не заливай! Герой — так держись героем. Надо уметь гордиться, надо…

— Замолчи! — Руслан оборвал Василия. — Подвиг совсем другое… У нас на боевых пусках было… Вот о ком написать. Ракета не взлетела, понимаешь, торчит на стартовой. Может, там внутри у нее все работает, снаружи не видно. Мы, как суслики, притаились в укрытии. А Женька один махнул к ракете… Вот о ком написать!..

— Подвиги разные бывают, у тебя одно, у него другое. А в принципе все едино, идешь на риск. — Василий взял у Руслана газету, показал на последней странице небольшую корреспонденцию. — Вот, читай, тоже подвиг, солдат помогал бандитов схватить. Смертельное ранение получил, но разоружил гада.

Строчки запрыгали в глазах Руслана, когда он прочитал: «На помощь подоспел патруль… Из глубины двора раздались выстрелы… Смертельно раненный рядовой Е. Зарыка, превозмогая боль, бросился на бандита… Успел выбить оружие… Доставлен в госпиталь в тяжелом состоянии…»

В тот же день Коржавин был в Ташкенте. Разыскал госпиталь. Только опоздал. Врач усадил Руслана в кресло, с горечью сказал:

— Рана была смертельная. Медицине пока не все удается.

Руслан понял: Женьку спасти не удалось.

— Когда? — выдохнул Коржавин.

— Рядовой Зарыка скончался третьего дня… Вчера похоронили. С воинскими почестями.

— Женька!.. Женька…

На кладбище было уныло и пусто. Сержант Тюбиков шел среди могил, указывая дорогу.

— Я виноват… я!..

Кладбище, как парк, если не видеть надгробий. Высокие деревья, цветущие кусты, тихие тропинки и широкие аллеи.

— Правее… На воинском, где солдаты Отечественной войны… Понимаешь, я бы его по-боксерски… А Женька волейболист… Я виноват!..

У свежего продолговатого холмика, горестно обхватив руками небольшой столбик с красной звездой, сидела женщина. Руслан узнал Раису. Она не заметила подошедших, как не замечала и стоящего сбоку пожилого офицера. Ее невидящие глаза смотрели в одну точку.

— Зачем я тебя отпустила?.. Зачем?..

У Руслана перехватило дыхание. Было жутко слушать ее причитания. К ним подошел подполковник Афонин. Руслан не удивился его появлению. Конечно, в такой трагический день он не мог не приехать проститься со своим солдатом. Молча они стояли у могилы, отдавая последний долг. Не замечая ни бегущего времени, ни палящего солнца, ни зноя. Наконец Афонин тронул Руслана за рукав.

— Она нас не видит… Помочь ей мы ничем не можем. Пойдемте..

Когда чугунные ворота кладбища остались позади, подполковник Афонин достал фотографию. Руслан жадно вглядывался в нее, в чужое, незнакомое лицо. Узкий длинный нос, маленькие, близко посаженные глаза и как-то странно, неестественно торчащие уши.

— Он?

— Да, — ответил подполковник Афонин. — Матерый преступник. Много раз бежал, много жертв на его счету… Хитрая, беспощадная сволочь. И опять ушел.

Молодой водитель, с лычками сержанта на погонах, с профессиональным шиком подкатил армейский автобус к Дворцу спорта. На фасаде здания огромные красочные афиши с силуэтами боксеров крупными буквами извещали о начале финальных соревнований личного первенства СССР. Ветер развевал знамена союзных республик и спортивных обществ. Водитель, сделав разворот, плавно остановил машину у служебного подъезда и повернулся к сидевшим в автобусе.

— Прибыли! — На его веснушчатом лице появилась добрая улыбка. — Ну, ребята, ни пуха ни пера!

— Идите к черту! — нарочито пискляво выкрикнул Дмитрий Марков и, вытаращив глаза, ринулся к дверям, размахивая длинными руками. — Братцы! Пропустите, пропустите, пожалуйста! Дверь в славу открыта. Мне очень, очень нужна медаль! Пусть даже золотая…

В автобусе стало тесно, шумно, весело. «Ну и Димуня! — невольно улыбнулся Коржавин, доставая спортивный чемоданчик. — Даже тут не теряется… Хотя у самого, как и у нас, на душе тревожно. Может быть, даже больше, чем у нас». Марков не раз говорил, что это его последнее выступление на ринге, что после соревнований повесит боксерские перчатки над кроватью сына и пойдет на тренерскую работу. Давно, мол, пора. Тридцать два года — возраст, прямо скажем, для действующего мастера ринга слишком солидный, даже критический. А в то же время все знают, что в наилегчайшей весовой категории Дмитрий Марков пока один из самых сильных. И не только в республике. Семикратный чемпион страны, двукратный чемпион Европы, бронзовый призер олимпиады. Триста сорок шесть боев и триста двадцать восемь побед. За последние четыре года лишь одно поражение. В газетах писали и очевидцы рассказывали, что в Токио в полуфинальном бою выиграл он, Марков, но судьи большинством в один голос отдали победу его противнику, американцу. Зрители чуть ли не пятнадцать минут негодовали, не давали возможности продолжать соревнования. Вот и выходит, что по годам ему, Маркову, пора заканчивать, а по результатам — боксировать да боксировать. И душою он молод, куролесит словно мальчишка, и все, даже зеленые новички, зовут его ласково Димуня. Коржавин посмотрел ему в спину и подумал: «Мне бы до его возраста продержаться на большом ринге».

— Руслан, что загрустил? — Тренер спортклуба заговорщически подмигнул Коржавину. — Гони прочь мрачные мысли. Настраивайся на победу!

— Вам легко говорить, а попробуй настройся, когда вокруг одни знаменитости, — признался Руслан. — У каждого титулы да звания, а я всего-навсего — кандидат в мастера.

— Во-первых, ты уже не кандидат, а мастер спорта, Норму выполнил, документы мы оформили.

— Не утвержденный еще…

— Без пяти минут не утвержденный. Главное, ты выиграл зону и вышел в финал. А мастера тебе через несколько дней оформят. Факт! Не думай об этом. Во-вторых, — тренер привлек Коржавина к себе и быстро зашептал в ухо: — Ты для всех загадка, темная лошадка. Понял? Все друг друга знают как облупленных, не впервой сталкиваются лбами на союзном ринге. А ты новичок, таинственный сфинкс, черная маска. Смекай! — И, хлопнув Руслана по плечу, сказал уже громко: — Вот кто ты есть! Дуй переодеваться и готовься к параду.

Два месяца назад на зональных соревнованиях личного первенства страны судьба совершенно случайно свела Коржавина со Степаном Григорьевичем Бондаревым.

Правда, Руслан знал Бондарева и раньше, еще до призыва в армию, когда жил в Москве, но знакомство было весьма односторонним. Бондарев присутствовал почти на всех крупных боксерских состязаниях, и молодые боксеры среди других знаменитых мастеров ринга выделяли его, шепча друг другу: «А вон тот высокий, в военной форме без погон, Степан Бондарев. Кино „Король ринга“ смотрел? Бондарев главного боксера играл. Сила!»

Бондарев прибыл в Ташкент в качестве члена просмотровой комиссии. Коржавин сразу узнал его. Высокий, подтянутый, элегантный, холеный. На груди — орденские планки и значки заслуженного мастера, заслуженного тренера. В его осанке чувствовалось какое-то неуловимое спортивное щегольство, присущее известным мастерам ринга. Около Бондарева вьюном вился низкорослый тренер спортивного клуба округа и, как заметил Руслан, что- то тихо говорил, показывая на Коржавина.

Руслан выступал успешно. Все победы — ввиду явного преимущества. Ни один из его соперников не смог устоять три раунда, выдержать шквал коржавинских атак.

В последний день соревнований Коржавина пригласил к себе Бондарев. Разговор был кратким.

— Ну, земляк, могу взять тебя в свой коллектив. Хочешь потренироваться у меня? Думаю, накануне личного первенства тебе полезно послушать советы старого мастера.

Руслан знал, в каком коллективе работает Бондарев. Почти сборная армии.

— У меня служба, — ответил Коржавин.

— Уладим.

И уладил. Вскоре Коржавин был командирован в подмосковный военный гарнизон на тренировочный сбор. Коржавин не то чтобы охотно уезжал из Ташкента, но он больше не мог оставаться там, где каждая улица напоминала о погибшем друге.

— Внимание! — Высокий седовласый судья, командующий парадом, поднял руку. — Приготовились!

Спортсмены, тренеры, судьи напряженно притихли, и за кулисы Дворца спорта донесся ровный, волнующий гул трибун, десятитысячной армии болельщиков.

— Смирно!

Нежно и ритмично, словно прозрачные хрустальные шарики, зазвенели позывные, и вслед за ними в наступившей тишине неожиданно громко и резко, как удары молота по наковальне, раздались звуки Кремлевских курантов. Над рингом вспыхнула огромная люстра, и четыре горниста, встав по углам, вскинули серебряные трубы.

— Марш!

В огромном зале погас свет. Два прожектора, прорезав темноту, осветили красную ковровую дорожку. Грянул оркестр. Под приветственные аплодисменты начался парад. Первым в темных костюмах шествовало жюри — пожилые, убеленные сединами, в прошлом знаменитые мастера ринга и тренеры, ныне члены президиума Федерации бокса СССР. За ними, в белых брюках и рубахах, торжественно и величаво шли судьи, строгие, беспристрастные, умудренные опытом; им предстояло проделать огромную работу, оценить по достоинству каждый бой, определить лучших из лучших, назвать имена чемпионов. Но тысячи пар глаз смотрели не на жюри и судей, а на тех, кто шел за ними, на участников финальных соревнований и их тренеров, узнавая прославленных чемпионов, знаменитых боксеров. Сто шестьдесят спортсменов — финалисты зональных первенств, цвет и гордость советского бокса, встали вокруг ринга плечом к плечу. Синие майки динамовцев, красные — армейцев, белые — спартаковцев, эмблемы «Трудовых резервов», «Буревестника», «Труда», «Жальгириса» и других спортивных обществ.

Руслан Коржавин стоял в коллективе армейских боксеров, самом многочисленном и представительном. Руслан впервые участвовал в финальных соревнованиях и, как всякий новичок, был полон радужных надежд. Он чувствовал себя счастливым. На ринг один за другим поднимались представители общественности столицы, подходили к микрофону, произносили речи.

Рядом с Русланом стоял Дмитрий Марков, высокий, тонкий, длиннорукий. Ростом он был с Коржавина, но весил на двадцать четыре килограмма меньше и выступал в самой легкой категории, в наилегчайшем весе. Руслан знал, каких усилий стоило Димуне находиться в этой весовой категории, через какие лишения пройти. Но он видел не впалые щеки чемпиона, а его плотно сомкнутые губы и блеск чуть прищуренных, как при стрельбе, глаз. Руслан восхищался им.

Марков незаметно сжал своими цепкими пальцами кисть Руслана и улыбнулся уголками губ.

— Давай, давай, Рустик, медали ждут нас.

А медали действительно ждали. Руслан обвел глазами строй боксеров. «Две победы — получай бронзу, три победы — серебро, а четыре победы… — Руслан облизнул пересохшие губы. — Неужели так просто?»

— Поднять флаг соревнований! — гремел зычный голос командующего парадом.

Десять боксеров — чемпионы страны, Европы, Олимпийских игр двинулись к флагштоку. Одних Руслан знал по газетам, с другими был знаком лично. Среди них и Дмитрий Марков, стройный, жилистый. Репортеры окружили их. Защелкали фотоаппараты, застрекотали кинокамеры. Алое шелковое полотнище медленно поднималось вверх. Грянули литавры, поплыла величавая мелодия гимна. Шумно встали зрители и застыли на своих местах. В этот торжественный момент Руслан услышал шепот Степана Григорьевича. Тот стоял впереди, в группе армейских тренеров, и шептал одними губами:

— Ну, соколики… ни пуха ни пера!..

«Это он о нас, — подумал Руслан и мысленно обратился к тренеру: — Не беспокойтесь, Степан Григорьевич. Не подкачаем!»

После парада в коридоре к Руслану подошел Степан Григорьевич и, взяв его под руку, отвел в сторону:

— Дело есть. Вот проверь, — он протянул Руслану небольшой лист. — И нарисуй внизу свою подпись.

Коржавин пробежал глазами бумагу, Анкета участника финальных соревнований. Она уже заполнена тренером. Имя, фамилия, год рождения, спортивный стаж, количество боев, разряд, общество. Руслан задержал взгляд на последних двух пунктах — «личный тренер» и «кто готовил к данному первенству». В обеих строчках вписана фамилия Бондарева. Руслан недоуменно поднял брови. Как же так? Ведь Бондарев сам знает… Но пока Руслан подбирал слова, Бондарев опередил его:

— Пустая формальность! Все знают, что азбуке бокса тебя учил Данилов. Но это было давно, до армии. — Он сунул Руслану шариковую ручку. — А с меня начальство спрашивает, отчитываться надо… Понял? Надо смотреть вперед, в будущее!

Против таких аргументов Руслан, конечно, не мог возражать. Он и не пытался. Действительно, три года он тренировался почти самостоятельно. Степан Григорьевич, спрятав анкету, спросил Коржавина:

— В какой паре боксируешь?

— В восьмой.

— Еще не скоро.

— Да, часа полтора. — Руслан прикинул в уме: «Семь пар, в среднем минут по пятнадцать…»

— Не меньше. Ждать порядочно.

— Может, не торопиться с разминкой? Вы знаете, разогреваюсь-то я быстро.

— Тебя никто не торопит. — Бондарев потрепал коротко остриженную Русланову шевелюру. — Сам все знаешь, не впервой выходишь на ринг! — И уже другим тоном, в котором звучал полуприказ-полупросьба, сказал чуть понизив голос: — Подрейфуй пока в коридоре. Из амбулатории должен посыльный явиться, принести анализ крови Димуни. Так бумаженцию ту сразу ко мне.

— Ясно, Степан Григорьевич.

В просторном коридоре многолюдно и шумно. Тренеры, боксеры в шерстяных тренировочных костюмах, солидные люди в нарядных костюмах со спортивными значками на лацканах пиджаков, в прошлом известные бойцы, люди искусства, болельщики, любители мужественного вида спорта. Одни сновали по коридору, кого-то разыскивая, другие важно прохаживались, третьи, собравшись группой, о чем-то спорили. Руслан, делая легкие упражнения, поглядывал на дверь, Посыльный что-то не шел. Потом коридор сразу опустел, а из переполненного зала донесся гул аплодисментов. «Первая пара вышла на ринг», — определил Коржавин и мысленно чертыхнулся на посыльного. Руслану хотелось побыть там, в зале, посмотреть бои. Времени у него в запасе много.

— Разминаешься?

Руслан сразу узнал этот спокойный, с легкой хрипотцой, вечно простуженный голос и почувствовал себя неловко, словно уличили его в чем-то неприятном. Так чувствует себя ученик, сказавший какую-то гадость о своем учителе и вдруг обнаруживший, что тот стоит за спиной и все слышит. Руслан попытался улыбнуться:

— Добрый вечер… Виктор Иванович!..

Они не виделись с того самого дня, когда призывник Коржавин, остриженный под нолевку, уезжал служить в далекую Среднюю Азию. Руслан смотрел на своего тренера и мысленно отмечал, что время почти не отложило на нем своих новых примет. Виктор Иванович Данилов был таким же, как и три года назад: не по возрасту прямой и жилистый, на худом, слегка усталом лице впалые глаза, в которых одновременно можно было увидеть затаенную грусть и непреклонную строгость, и на шее, возле кадыка, продолговатый рубчатый шрам — след войны. От этого ранения голос у Данилова был тихим, с хрипотцой, как у простуженного.

— Противника знаешь? Нет? — Виктор Иванович вынул из бокового внутреннего кармана сложенный листок и протянул его Коржавину. — Прочти, подумай.

Когда-то перед каждым боем Руслан получал от тренера такие листки, исписанные твердым, ровным почерком, с краткой четкой характеристикой соперников, их излюбленных приемов атак и защит. Руслан привык к таким запискам, и тогда ему верилось, что они помогают одерживать победы. Тогда Руслану каждая записка тренера казалась донесением разведчика, пробравшегося в глубокий тыл врага и узнавшего важные стратегические планы. Сейчас Руслану все это показалось детской забавой. Он спрятал записку в карман тренировочных брюк и сказал:

— Я, Виктор Иванович, готов боксировать с любым противником.

— Ну? — Данилов, склонив голову набок, посмотрел на Руслана так, словно видел его впервые. — Выходит, сила есть, ума не надо!

— Да нет, что вы! Я просто так. — Руслан развернул плечи. — Соскучился по настоящим противникам.

— На ринге побеждают не самые сильные, а самые умные. Ты, надеюсь, не забыл эту аксиому, — назидательно, словно повторяя ученику невыученный параграф, сказал Данилов.

Разговор явно не клеился, был тягучим, как резина, и ненужным, как выкуренная папироса. Тренер спрашивал, Руслан отвечал, но чувствовал, что говорит совсем не то, ведет себя не так, как хотелось бы. Об этой встрече с тренером он мечтал, ждал ее и боялся. Ждал, потому что хотел встретиться со своим наставником, открывшим дорогу на ринг, боялся, потому что чувствовал себя перед ним виноватым, особенно после подписания «анкеты участника».

— Ребята в секции тебя, Руслан, помнят и гордятся тобой. Очерк из «Комсомольской правды» и Указ Верховного Совета вырезали и в рамке поместили возле расписания тренировок.

— Никакой я не герой. Просто выполнил приказ, вот и все.

— Просто так медаль «За отвагу» не дают, да в мирное время. Гордиться надо! — в голосе Данилова снова зазвучали назидательные нотки.

Тогда, в песках, падая от усталости, задыхаясь от зноя, он не думал о награде. Тогда он хотел только дойти, выполнить приказ, сообщить о несчастье. И он дошел, и ракетный дивизион продолжал выполнять боевую задачу. Теперь же, когда его поступок так высоко оценили, Коржавин чувствовал себя неловко, он не умел выставлять напоказ свои заслуги, не всегда носил медаль, за что не раз получал выговор от начальства.

— В Ташкенте был? Как там?

— Почти с первых дней… Трясет в день по нескольку раз. Конечно, страшно, но привыкнуть можно. Держимся! — Руслан снова мысленно обругал себя за бодрячество, за то, что говорит совсем не то, однако удержать себя не мог.

— Кто же тебя там тренирует? — спросил Данилов, переводя разговор на другую тему.

— Бондарев, — ответил Руслан и поспешно добавил, как бы оправдываясь: — Я же служу.

— При чем тут Бондарев? Насколько известно, рядовой Коржавин проходит службу в Средней Азии?

— Командировали. Два месяца уже.

— После зонального первенства? — В вопросе явно звучал намек.

Руслан злился на себя, на свою нерешительность, на старого своего тренера, который так дотошно выспрашивает.

— Да, выдохнул Руслан. — После.

— Бондарев это умеет. Набил руку. — И ушел, пожелав Руслану победы и посоветовав быть осторожным.

Коржавин, не скрывая раздражения, слонялся по длинному коридору. Посыльный из амбулатории что-то задерживался. Встреча с Даниловым оставила неприятный осадок. Разговора не получилось. Нити, которые много лет связывали их, оказались порванными. «А может, это и к лучшему?» — подумал Руслан, вспомнив высказывания Бондарева, который называл Виктора Ивановича «тренером-трудягой», фанатиком бокса, но без взлетов и широкого диапазона.

Посыльный появился чуть ли не перед самым выходом Дмитрия Маркова на ринг. Руслан схватил бумажку с анализом крови и стремглав кинулся в раздевалку.

— Степан Григорьевич, анализ!

Бондарев — он уже приготовился секундировать, переоделся в темно-синий тренировочный шерстяной костюм, красиво облегавший его плотную фигуру, — резко повернулся и так глянул на Коржавина, что тот чуть язык не проглотил.

Дмитрий Марков, накинув мохнатый халат на плечи, с забинтованными кистями, делал легкие плавные движения перед зеркалом.

— Мой анализ? — спросил он.

Не успел Руслан открыть рот, как его опередил Бондарев.

— Нет, Димуня! Твой еще не принесли. — И, пробежав глазами результаты анализа, вдруг тепло улыбнулся Коржавину. — Все в порядке, Руслан! Отличные показатели. А ты боялся. Здоров как бык!

Руслан стоял как оплеванный и глупо моргал. Что это значит? Для чего эта комедия?

Степан Григорьевич, ласково обняв за плечи Маркова, что-то шептал тому на ухо. Дмитрий вдруг замотал головой и разразился заливистым смехом.

— Ха-ха!.. И дальше что было, Степан Григорьевич?

— Что было дальше, Димуня, узнаешь после боя. Ты пока надевай перчатки, а я несколько слов скажу этой девице. — Бондарев, подхватив Коржавина под руку, потащил его к двери.

В коридоре было пусто. Бондарев чиркнул зажигалкой и на глазах у оторопевшего Руслана сжег бумагу с анализом.

— Никто ничего не приносил. Ясно? — В голосе Бондарева звучали властные нотки.

Стряхнув пепел в урну, Степан Григорьевич снова тепло улыбнулся.

— Какой ты еще зеленый, ничего не понимаешь. — И, словно девушку, погладил Руслана по щеке. — Ты уверен, что там, в амбулатории, сидят наши друзья? А я, например, не совсем. Почему они так задержали анализ? Почему прислали его перед самым выходом на ринг? Ты не знаешь, и я не знаю. Может быть, у них там свой расчет. Какая-нибудь вертихвостка из лаборатории крутит шуры-муры с противником Маркова. Естественно, она хочет, чтобы тот победил чемпиона Европы. Вот и решает ему помочь, посылает анализ перед самым боем. Расчет чисто психологический — Марков разволнуется, станет нервничать. А может, метит еще выше: попадет ее бумаженция к главному врачу, а у Димуни времени на повторный анализ нету, врач и снимет Маркова, а тому — победа без боя. Вот оно как может быть.

Руслан слушал тренера и проникался к нему уважением. Какой он опытный, какой знающий, а он, Руслан, по-детски наивный, простоватый и дубово прямолинейный, чуть было не испортил все дело со своей «правотой», чуть было не подвел своего товарища по команде.

В коридоре показался высокий парень в судейской форме с большой связкой боксерских перчаток в руках:

— Степан Григорьевич, скорее! Ведите Маркова. Сейчас вызовут на ринг.

«Степан Григорьевич — голова! С ним не пропадешь, — думал Руслан, усаживаясь на скамье для участников соревнований. — Хорошо, что я с ним встретился».

На ринге, залитом ярким светом, шло представление боксеров. Судья-информатор через микрофон называл спортсмена, его титул, звание; боксер делал шаг из своего угла. Дмитрия Маркова встретили бурными аплодисментами. Степан Григорьевич стоял в углу, небрежно облокотившись на канаты, и улыбался. Конечно, приятно быть тренером такого знаменитого мастера. Соперника Маркова, боксера из Иркутска, встретили сдержанно, аплодисменты были жидкими. С галерки кто-то крикнул:

— Не трусь, Емеля!

«Новичок, наверно, — определил Коржавин, рассматривая сибиряка. — Нелегко ему. Первый день соревнований, и бой с чемпионом. Никакой надежды. Ехать за три- девять земель, чтобы быть вышибленным в первом же туре… Не позавидуешь!»

Диктор представил пятерых боковых судей и рефери — судью на ринге. Это был известный в прошлом боксер, неоднократный чемпион страны, тяжеловес, кумир публики в начале тридцатых годов. Сейчас ему было под шестьдесят, но выглядел он значительно моложе своих лет, держался бодро и галантно раскланялся на аплодисменты.

Глухо зазвучал электрический гонг, судья поднял руку.

— Первый раунд!

Соперник Маркова был ниже почти на полголовы, загорелый, плотный, с широкой грудью и короткими сильными руками. Чуть наклонив вперед темноволосую голову, он смело пошел на сближение с чемпионом. Марков, словно ждал этого, легко ускользнул назад и в сторону и оттуда, с дальней дистанции, встретил сибиряка прямыми ударами. Молниеносные, мастерски точные, они останавливали упрямого соперника, пресекали его попытки сблизиться, войти в среднюю дистанцию. В зале возникло волнение. Кто-то выкриками подбадривал сибиряка:

— Давай, парень, учись! За битого двух небитых дают!

— Игра в кошки-мышки, — с усмешкой произнес сидевший рядом с Русланом спортсмен. — Расстреливает его Димуня, как фанерную мишень.

— Казала Настя, як удастся, — ответил ему хриплый голос с украинским акцентом. — Як наш Микола попаде, то Димуха зломается пополам.

— А почему он ваш? — не поворачиваясь, спросил сосед Руслана. — Николай Качанов из Сибири.

— В Сибири тоже богато наших, — невозмутимо ответил украинец. — Ты дывись, як Микола жме!

Сибиряк действительно непрерывно атаковал. Коржавин смотрел на ринг и удивлялся поведению Маркова. Почему тот так осторожно ведет бой? Почему не проводит свои серии? Ведь обычно Марков уже во втором раунде не давал опомниться своим соперникам, буквально засыпал их прямыми ударами. «Бережет силы, — подумал Коржавин, — впереди еще много боев. Турнир только начинается».

Вдруг Николай Качанов, сделав финт левой рукой, имитируя удар, подставил плечо под очередную контратаку Маркова, неожиданно наклонился влево, потом вправо. Удары Маркова прошли у него над волосами. В то же мгновение Качанов шагнул вперед и, почти вплотную приблизившись к чемпиону, провел два удара, один по корпусу, другой по подбородку. В последнее мгновение, когда, казалось, уже нельзя было защититься, Марков все же успел отклониться назад, подставив под удар локоть правой руки. Однако вторая перчатка сибиряка достигла цели, правда не совсем точно — она попала в щеку. У Дмитрия чуть дрогнули ноги, и он быстро попятился назад. Канаты ринга удержали его. Дмитрий собрался, поднял руки, готовый встретить любую атаку.

Все произошло так быстро, что многие ничего не поняли, приняли отход Маркова за обычный маневр, защиту. Руслан, сжав зубы, с недоумением смотрел на судью. Тот видел удар! Почему же он не останавливает бой, не открывает счета? Эти секунды помогут Маркову отдохнуть, прийти в себя. Но рефери подал команду:

— Бокс!

Рефери был по-своему прав. Он, бесспорно, видел удар, видел, как у Маркова чуть дрогнули колени. Конечно, в любом другом поединке судья немедленно остановил бы бой и, отослав соперника в нейтральный угол, открыл счет и лишь после «восьми» разрешил бы продолжать состязание. Но на ринге находился двукратный чемпион Европы, бронзовый призер олимпиады, словом, гордость отечественного спорта. А его противник кто? Какой-то мастер спорта из Иркутска, даже не член сборной страны. Старый судья хорошо понимал, что значит для того «послать в нокдаун чемпиона», как после поединка будет гордиться, как об этом будут писать журналисты. Маркову же придется худо, месяцами будут мусолить на разных обсуждениях, начиная от собрания боксеров и кончая всесоюзным тренерским советом. Он хорошо испытал на себе подобные «проработки» и потому, надеясь на опыт и мастерство Маркова, не стал акцентировать внимание публики, судей и тренеров на ударе, не остановил поединок, не открыл счета. Он жалел его. Рефери верил в чемпиона и, не подозревая подвоха, был убежден, что тот сможет взять себя в руки и разными тактическими маневрами продержаться на дальней дистанции, а через несколько секунд полностью восстановиться, прийти в себя. Ведь на первенстве Европы Марков не такие «оплеухи» выдерживал!

Подав команду «бокс», судья не сводил глаз с Маркова и при первой же необходимости готов был остановить поединок, сделать замечание сопернику — повод всегда найдется! — и тем самым дать Дмитрию передохнуть.

Марков внешне производил хорошее впечатление. Он быстро и плавно передвигался, уклонялся от атак, на лице блуждала его обычная усмешка, и об истинном его состоянии трудно было догадаться. Но Руслан догадывался. Он знал, как Дмитрий тяжело, форсированно сгонял вес, мучая себя, почти неделю не пил воды, ограничивал прием пищи, ходил чуть ли не ежедневно в парную. И этот анализ крови… Видимо, врач не случайно заставил Маркова сделать повторный анализ.

Предчувствуя что-то недоброе, которое вот-вот должно произойти на ринге, Коржавин привстал. В зале стоял страшный шум. Многоголосая толпа подзадоривала и вдохновляла сибиряка. Руслан видел профиль Бондарева, жесткий, напряженный. Вцепившись руками в канаты ринга, он, нарушая правила, кричал:

— Дави его! Дави!

Руслан оторопел. Неужели он верит, что Дмитрий сможет «давить»? Или это «психическая атака» на противника?

До конца раунда оставалось секунд тридцать, когда Качанов, вдохновленный успехом, пошел в стремительную атаку. Рефери, оберегая чемпиона, поспешно сделал шаг к боксерам и поднял руку, намереваясь дать команду: «Стоп! По шагу назад!» Однако судья запоздал на какое-то мгновение. Николай Качанов, обманув бдительность чемпиона, вошел в среднюю дистанцию и тут же нанес хлесткий боковой удар. Он пришелся точно по подбородку. Дмитрий качнулся вперед и, взмахнув руками, упал как подкошенный плашмя, спиной на брезент.

— Раз! — открыл счет оторопевший судья и взмахом руки отстранил соперника.

Качанов, не веря своим глазам, стоял в центре ринга, удивленный, слегка растерянный, и чему-то улыбался. Судья, взглянув на сибиряка, поджал губы и молчал, держа поднятой руку. Тренер Качанова, вытаращив глаза, закричал: «Колька, иди в другой, дальний угол!»

Судья, убедившись, что сибиряк стоит в дальнем нейтральном углу, неторопливо повернулся и, посмотрев на лежащего боксера, дрогнувшим, тихим голосом продолжал отсчитывать секунды:

— Пять… Семь… Девять… аут!

Врач нетерпеливо ждал, когда судья кончит считать, чтобы выскочить на ринг к Маркову. Дмитрий встал сам и, отстранив врача, пошел, нетвердо ступая, в свой угол. Публика бурно аплодировала победителю. В разноголосом гуле Руслан услышал знакомый голос украинца:

— Ну, шо я казав! Бачили?

Руслан смотрел на опустевший помост, на Маркова, который, закутавшись в халат, спускался по ступеням, и невольно вспомнил фразу, вычитанную в детстве в какой-то книге о боксе: «Слава чемпионов рождается и умирает на ринге».

В раздевалку посторонних не пускали. Они толпились у дверей, заглядывали, охали, сочувствовали, обсуждали.

Дмитрий Марков, в халате, обмотав шею полотенцем, сидел на низкой гимнастической скамейке и с любопытством рассматривал свои длинные ноги. Потом покачал головой, похлопал ладонью по голени и с присущим ему юмором, словно ничего не случилось, произнес:

— Милые мои жердочки, что же вы меня не удержали? А я на вас так надеялся…

Все облегченно вздохнули: Димуня остался Димуней. Руслан сел рядом с Марковым.

— Анализ был твой, — сказал Коржавин. — Прости меня.

— Ладно… Я и сам знал.

— Зачем же тогда пошел на ринг?

— Зачем? Юноша, не задавай наивных вопросов. Все элементарно просто, без поэзии. Хотел еще раз попробовать. Думаешь, легко уходить? — Он говорил тихо, спокойно, словно речь шла вовсе не о нем, а о ком-то постороннем. — Понимаешь, с древних времен одной из неразрешенных математических задач была квадратура круга. «Ринг» в переводе с английского означает «круг». И каждый из нас, входя в его кольцо, перешагивая через белые канаты, по существу, пытается решить заново одну и ту же древнюю задачу: найти квадратуру ринга. Мне не хочется уходить, не решив ее…

Руслан понимал, что Дмитрий не может, просто не в силах расстаться с любимым боксом, которому отдал пятнадцать лет, лучшие свои годы.

Бондарев подошел к Руслану и своей тяжелой рукой обнял за плечи.

— Идем, идем! Разминаться давно пора, — сказал он сухо и резко. — Скоро твой выход.

Бондарев неторопливо ощупал забинтованные пальцы и кисти Руслана, проверил, нет ли узлов.

— Мастерски накрутил. Не туго?

— Не… нормально, — выдавил из себя Руслан.

— А ты что такой кислый, как прошлогоднее пиво? — Бондарев двумя пальцами взял Коржавина за подбородок, приподнял голову, заглянул в глаза. — Дрожишь?

Руслан спокойно отвел подбородок, освободился от твердых пальцев.

— Думаю…

— Иногда полезно думать, особенно перед боем. — Степан Григорьевич стал расшнуровывать боксерские перчатки, чтобы легче надеть на руки. — Противник твой, Виталька Горлов, небось тоже нервишки свои треплет, думает: «Кто такой Коржавин? Как он боксирует?» А его тренер Орлейкин, старый геморройщик, гладит его по плечу и воркует: «Виталенька, ты его прихлопнешь в первом же раунде. Он же не тренирован. Какая в армии тренировка? Муштра и шагистика. А харчи? Щи да каша. Тебе повезло, Виталька!» А тот, предвкушая легкую победу, щурит свои кошачьи глаза и глупо улыбается, растягивая до ушей толстые губы.

Руслан, взбудораженный ожиданием боя, нервно втискивал забинтованные руки в жесткие боксерские перчатки и, слушая тренера, силился понять: как тот может оставаться спокойным после всего, что произошло. Полчаса назад на. ринге потерпел поражение Дмитрий Марков, один из основных козырей его клуба, а Бондарев, личный тренер Маркова, ведет себя так, словно ничего не случилось.

Коржавин так и сказал Степану Григорьевичу, что думает не о своем противнике, а о Дмитрии Маркове.

— Ты лучше о себе побеспокойся, — оборвал его Бондарев. — Да, Марков кончился. В его возрасте на ринг не возвращаются. Но у него за плечами титулы и звания. А ты можешь кончиться сегодня. И у тебя ничего нет. Ни титулов, ни званий. Даже квартиру еще не получил. Вот так-то! Виталий Горлов тебе не подарок. Он завоевал уже бронзу и серебро на личных первенствах. А ну, двигайся! Живо! — Бондарев, подставив ладони под удары, приказывал: — Два прямых! Левой снизу. Раз-два! Мягче, мягче двигайся. О Маркове завтра все газеты писать будут, а вот если ты продуешь, то можешь не сомневаться, даже фамилию не назовут. Ты парень не глупый, и я тебе откровенно говорю, без дураков.

Руслан, казалось, не реагировал на слова тренера. Слегка раскачиваясь, он двигался из стороны в сторону и наносил удары в подставленные ладони Бондарева. Лишь брови боксера сдвинулись к переносице и на лбу легла сосредоточенная складка.

В раздевалку заглянул служащий Дворца спорта, одетый в синюю поношенную униформу.

— Извиняйте, пожалуйста, Степан Григорьевич. Тут телеграммы пришли. Обошел все раздевалки. Может, вы знаете такого? — Он, близоруко щурясь, поднес почти к самому носу бланки и прочел: — «Участнику личного первенства рядовому Коржавину Руслану».

— Есть такой! — Бондарев подтолкнул Руслана в спину. — Вот знаменитый Коржавин, перед вами!

Служащий, смерив взглядом Коржавина, видимо, остался доволен загорелой, с рельефными узлами мышц фигурой боксера, улыбнулся и протянул запечатанные бланки.

— Вот, пожалуйста, три штуки сразу.

Руслан неуклюже, боксерскими перчатками принял телеграммы и, не скрывая любопытства, протянул их тренеру.

— Прочтите, Степан Григорьевич.

— Может, потом, после боя?

— Не, лучше сейчас.

Одна телеграмма была от друзей, от солдат-ракетчиков из дивизиона капитана Юферова. Они желали Руслану бить соперников, «как мы, ракетчики, с первого залпа» и к серебряной медали «За отвагу» прибавить золотую медаль чемпиона СССР. Телеграмму подписали от имени коллектива старший сержант Мощенко и рядовой Чашечкин. Вторую прислал подполковник Афонии. От имени личного состава подразделения и себя лично он поздравлял с успехом, желал здоровья и больших спортивных достижений.

Третья телеграмма была самой короткой, всего три слова: «Желаю победы. Гульнара». Под пристальным взглядом тренера Руслан смущенно улыбнулся и опустил голову. Гульнара!.. Он мысленно увидел ее лицо, тронутое загаром, сквозь который на щеках пробивался румянец, ощутил на шее ее руки, увидел ее глаза, большие, чуть раскосые, и ласковые влажные губы, которые шептали между поцелуями: «Джоним! Милый!»

— Руслан, ты с этим делом пока не торопись, — сказал Бондарев, читая мысли Коржавина. — В Москве, сам знаешь, с пропиской туго. Да и квартиру выбиваем однокомнатную, для тебя с матерью.

Руслан повернулся к тренеру, но ничего не успел сказать. Распахнув дверь ударом ноги, в раздевалку вбежал долговязый парень — судья при участниках:

— Коржавин! Скорее на ринг!

По ступенькам, устланным ковровой дорожкой, Руслан в сопровождении Бондарева быстро поднялся на залитый светом помост и перелез через белые канаты ринга. Гул голосов — болельщики еще переживали и обсуждали перипетии только что закончившегося поединка — начал стихать. Яркие лучи, падавшие из квадратной люстры, укрепленной над рингом, освещали помост и небольшое пространство вокруг него, погружая во тьму огромный зал. Зрителей, до отказа заполнивших Дворец спорта, не было видно, но Руслан ощущал их напряженное внимание, чувствовал их оценивающие взгляды.

— В красном углу мастер спорта Виталий Горлов, — представил боксера диктор, — Москва, «Динамо»!

Горлова знали, над рядами прокатился одобрительный гул, загремели аплодисменты.

Виталий Горлов вернулся в свой угол. Коренастый, плотный, длиннорукий. Он стоял спиной к Руслану и, небрежно опершись о канаты, слушал наставления своего тренера, пожилого, худощавого человека с узким морщинистым лицом и редкими седыми волосами.

— В синем кандидат в мастера Руслан Коржавин! — продолжал диктор. — Ташкент, Советская Армия!

Упоминание Ташкента вызвало реакцию в зале. Нет, Коржавина как боксера не знали, но одно то, что он представляет город, пострадавший от землетрясения, вызвало к нему интерес и даже симпатию.

— Давай, Ташкент!

— Привет Ташкенту!

— Ташкент, мы с тобой!

«Этого еще не хватало! — подумал Коржавин. — Меня, коренного москвича, в родном городе принимают за ташкентца!»

Бондарев снял с Руслана халат.

Знатоки бокса и специалисты сразу отметили физическое превосходство Горлова, который, хотя был ниже Коржавина, однако выглядел значительно рослее и внушительней. Это был настоящий мужчина, в расцвете сил, закаленный в боксерских боях, опытный и признанный мастер кожаных перчаток.

После удара гонга Горлов крупными шагами быстро пересек по диагонали ринг и, не замедляя движения, лишь подняв руки в боевую стойку, сразу пошел в атаку. Атака Горлова была стремительной, как внезапно возникший порыв бури, готовый смести все, что попадется ему на пути. Но этот вихрь не был сумбурным порывом, рожденным жаждой победить, а являлся хорошо продуманным тактическим приемом, где каждый шаг, каждый удар проверен, отшлифован и отработан до автоматизма.

— Жми, Виталя! — раздался чей-то визгливый голос. — Кончай!

— Ташкент, держись!

— Витя, полегче! Пожалей парня! — отозвались басом с противоположной трибуны. — Ему жениться пора!

Раздался смех. Зал загудел, как встревоженный улей. Одни зрители, а их было большинство, знали Горлова по прошлым соревнованиям и не сомневались в его превосходстве. Другие, в их числе женщины и девушки, с жалостью смотрели на ринг и готовы были потребовать прекратить «избиение» солдата. Лишь небольшая часть зрителей — тренеры, судьи и те, кто в прошлом сам надевал кожаные рукавицы, видели острый поединок, насыщенный мастерством и вдохновением. Молодой, неизвестный доселе солдат из далекого Ташкента не дрогнул, не сломился под градом ударов, а умело и красиво защищался, маневрировал, принимал удары на перчатки, подставлял плечи, уклонялся, заставляя Горлова промахиваться. Но и эти ценители мастерства думали об одном: «Как долго продержится солдат? Ведь Горлов может в таком бурном темпе вести бой все три раунда…»

Рефери — судья ринга, — моложавый, рано начавший лысеть армянин, был все время начеку и, бегая вокруг них, следил за каждым движением боксеров. Рефери видел все и, увлекаясь драматичностью поединка, почти забывал, что он — судья на ринге — должен быть, согласно пунктам правил, беспристрастным и строго нейтральным. А он, сам не зная почему, симпатизировал загорелому солдату из Ташкента, который защищался от грозных атак Горлова с невиданным упорством и боксерским мастерством.

А Виталий Горлов, уверенный, что инициатива находится в его руках, — что может противопоставить ему этот солдатик из Средней Азии? — спешил ошеломить противника, подавить попытки к сопротивлению и закончить поединок в первом же раунде «ввиду явного преимущества…»

Когда Руслан Коржавин вышел на ринг, Виктор Иванович Данилов отложил в сторону блокнот, в который записывал свои наблюдения, и не сводил глаз со своего ученика. Три года назад Данилов всегда находился рядом с Коржавиным, поднимался вместе с ним на помост, вдохновлял и направлял в ходе поединка, секундировал, как заботливая нянька, стараясь в короткий минутный перерыв восстановить его силы. И вот сейчас Данилов впервые смотрит на Руслана со стороны.

Он узнавал его и не узнавал. В облике Коржавина появилось много нового. Придирчивым глазом специалиста Виктор Иванович с головы до ног ощупал Руслана, не упуская ни одной мелочи, подолгу задерживался на раздавшихся покатых плечах, окрепших мышцах, которые рельефно вырисовывались сквозь тонкую, загорелую до шоколадного оттенка кожу, на жилистых стройных ногах и длинных эластичных бицепсах рук. «Три года срок небольшой, — подумал Данилов, — но в молодости они много значат». Он видел, что солдатская служба и суровая природа знойной Средней Азии внесли свою лепту в формирование внешнего облика и становление характера Руслана.

Данилов находился подле ринга, сидел за столом для тренеров и представителей команд и хорошо видел возмужавшее, словно вырубленное из куска дуба, лицо Коржавина. Оно тоже изменилось. Прежними остались лишь чуть вьющиеся соломенного цвета волосы, да и те, казалось, стали жестче и светлее. А лицо, продубленное солнцем и ветром, приобрело бронзовый отлив. Данилов тут же отметил: «Красота в полную силу входит».

Виктор Иванович придирчиво осмотрел экипировку боксера и тоже остался доволен. Красная армейская майка, чистенькая и свежая, облегала стройный торс, белые шелковые трусы выглажены с солдатской аккуратностью. На ногах — новые коричневые боксерки, из которых щегольски выглядывали узкой каемкой белые носки.

Но бокс не конкурс красоты. Тут внешние данные часто обманчивы. Боксеры выходят на помост, чтобы в единоборстве раскрыть внутреннюю красоту, волю и мастерство. И Данилов, ожидая удара гонга, смотрел на ринг глазами придирчивого экзаменатора и взволнованного педагога: сможет ли его повзрослевший воспитанник, который три года самостоятельно проходил курс повышения мастерства, выдержать жесткий экзамен на спортивную зрелость?

За первые секунды боя Данилов был спокоен: он предупредил Коржавина, дал ему записку, где кратко охарактеризовал излюбленные комбинации Виталия Горлова и его тактические приемы, в том числе и «бурный старт». В той же записке Виктор Иванович наметил примерную схему ведения боя, определил варианты контрдействий, благодаря которым можно нейтрализовать атаки Горлова и добиться преимущества. Все остальное зависело от самого Коржавина.

— Послушай, Виктор, — к Данилову обратился тренер со значком заслуженного мастера на лацкане пиджака. — Фамилия солдата знакомая. Вроде где-то видел его. Хорошо боксирует!

— Он москвич, — сказал Виктор Иванович и хотел было добавить «у меня тренировался», но сдержался. — Служит в Ташкенте.

— Вот, вот! Я же помню, кажется, вручал ему диплом или грамоту.

— Коржавин был чемпионом Москвы среди юношей, — говорил Данилов, не поворачиваясь к соседу. — Приз получил. За лучшую технику.

— Как же, помню! Только изменился он, возмужал.

Они разговаривали, не отводя глаз от ринга. Там шел бой. Зал, сначала молча наблюдавший за поединком, ожил. К середине второго раунда большинство зрителей с удивлением заметило, что Горлову почему-то не удается «прикончить» солдата, хотя рисунок боя оставался прежним. Несмотря на бурные атаки Горлова, все видели, что солдат не испугался грозного соперника, не «сломался» в первые секунды и смело вступил в единоборство. Вызывая «огонь на себя», он ловко маневрирует, заставляя Горлова промахиваться, бить в воздух, и умело нейтрализует пушечные удары, красиво защищается и отвечает! Бьет редко, но почти все его удары достигают цели. И зрители начали поддерживать солдата. Сначала робко, отдельными выкриками, потом, увлекаясь его смелостью и мастерством, все громче, дружнее. Болельщики всегда на стороне тех, кто смело вступает в единоборство с прославленными бойцами, всегда на стороне молодости и отваги.

— Проучи мастера!

— Давай, Ташкент! Будь мужчиной!

— Витя, полегче, а то споткнешься!

Горлов, все еще веря в свое превосходство, по-прежнему нападал. У него не было времени на осмысливание хода поединка, он видел лишь одно: солдат убегает. Стоит настигнуть его, попасть хоть раз, тогда сразу все встанет на свое место. Но вот попасть-то ему и не удается. И когда очередная серия пошла в воздух, а редкие прямые удары Коржавина прорвались сквозь защиту, Горлов почувствовал раздражение. Так раздражается сильный дерзостью слабого. «Молокосос! — зло подумал Виталий. — Вот я тебя!» И, нарушая правила, бросился в сумбурную атаку, сознательно нанося удары с обеих рук куда попало.

— Стоп! — Судья на ринге бросился к боксерам и, разняв их, сделал замечание Горлову. — Вы грубо ведете бой. Не смотрите, как бьете, куда бьете…

В этот момент из ближних рядов кто-то подсказал:

— …и за что бьете.

Рефери, не вдумываясь, машинально громко повторил:

— И за что бьете!

Волна дружного смеха прокатилась по рядам. Рефери, спохватившись, подал команду:

— Бокс!

Данилов еле сдерживал рвущуюся наружу радость и волнение учителя. Коржавин отлично сдавал трудный экзамен. Подавшись вперед, тренер беззвучно шептал: «Так, Руслан, так! Шаг в сторону, не спеши. Думай!.. Еще раз… Молодчина!» А когда Коржавин, уловив замысел Горлова, принял, как обычно, первые удары длинной серии на плечо и подставленную перчатку, уклонился влево так, что рука соперника прошла почти над головой, едва задевая волосы, и неожиданно для всех из такого неудобного положения вдруг резко сделал крупный шаг вправо, Данилов, забывая о том, где находится, дернул плечом: «Бить надо! Левой!» И Руслан, с полоборота, разворачиваясь как пружина, нанес длинный и хлесткий боковой удар.

У Горлова подкосились ноги, словно из-под них убрали твердый помост, и он, размахивая по инерции руками, грузно сел на пол. Зал притих.

— Раз! — Рефери открыл счет и жестом указал Коржавину дальний нейтральный угол.

Виталий Горлов мгновенно пришел в себя и вскочил на ноги, словно подброшенный мощным трамплином. Надменная ухмылка, блуждавшая на толстых губах, тут же исчезла, уступив место злой гримасе. Тяжело ступая, он, словно танк, двинулся вперед. Но судья властным жестом остановил его — правила есть правила! — и продолжал счет, показывая пальцами перед его потным лицом количество секунд. Лишь при счете «восемь» судья отошел в сторону и взмахнул рукой:

— Бокс!

У Горлова все клокотало внутри. Нокдаун подействовал на него, как зажженная спичка на порох. Он — неоднократный призер личного первенства, чемпион «Динамо», обычно сам посылавший соперников на пол, вдруг очутился на брезенте… Пренебрегая защитой, выставив вперед левое плечо, Горлов ринулся на Руслана. Казалось, он сметет его.

Но тут все повторилось сначала, только Коржавин на сей раз сделал шаг в левую сторону и нанес еще более мощный боковой удар правой рукой. Перчатка, словно черная молния, очертила дугу. Однако канаты ринга спасли Горлова от позорного падения.

— Витек, ложись! — закричал кто-то нарочито сочувственно. — Лежачих не бьют!

Горлов, опираясь спиной о канаты, тяжело и часто дышал. На побагровевшей шее вздулись жилы. Теперь он не спешил и, отдыхая, старался понять, что произошло на ринге. Наступал он, Горлов, инициатива, кажется, была у него в руках, и в нокдауне дважды побывал тоже он…

Судья, четко и неторопливо сосчитав до восьми, подал команду:

— Бокс! — И, едва боксеры сблизились, поднял руки. — Стоп! По углам!

Согласно правилам соревнований встреча прекращается после второго нокдауна. Судья на ринге широким шагом подошел к Руслану и торжественно поднял его руку.

— Ввиду явного преимущества, победа присуждается, — объявил диктор, — Руслану Коржавину!

Руслан пересек ринг и протянул руку Горлову. У того мелко дрожали губы. Овладев собой, он вдруг обнял Коржавина. Зал гудел от аплодисментов.

Бондарев, во время боя сидевший за углом ринга, рывком подскочил к канатам, стал целовать мокрого от пота Коржавина:

— Поздравляю! Поздравляю!

Данилов радостно потирал руки и улыбался. Молодец Руслан! Точно выполнил план! Но как бы радовался тренер, если бы знал, что Руслан не успел прочитать его записку, что уже в ходе поединка, перед лицом опасности, боксер сам решил сложную тактическую задачу, нашел единственно верный путь к победе…

Выключив свет, Руслан подошел к окну, открыл форточку и, опершись локтями о подоконник, прислонился лбом к прохладному стеклу. В домах военного городка гасли огни. Надвигалась ночь. Надо бы лечь, постараться заснуть. Но разве уснешь, когда знаешь, что завтра решающий поединок?

В форточку, обдавая свежестью, вливался прохладный воздух, настоянный на полевых цветах, пряных ароматах яблоневого сада и сдобренный терпким запахом сосновой смолы и душистой хвои. Где-то вдали, за садом, за лесом, с глухим шумом и характерным свистом промчалась электричка. Руслан представил себе полупустой вагон, сонных пассажиров. Со стороны проходной, которая находилась за домами, донесся короткий, требовательный сигнал автомашины, послышался тихий лязг железного засова, скрежет открываемых тяжелых ворот, отрывистые команды и натужный рокот вездеходов.

«Со стрельб приехали», — определил Руслан и отчетливо представил себе, как солдаты, усталые и голодные, поспешно ставят в гараж боевую технику, сдают оружие, боеприпасы, считают гильзы, шумно моются, чистятся, спешат в столовую, с аппетитом уплетают ужин, а потом, расслабленные, довольные прожитым днем, шагают в казарму и разбредаются по своим жестким койкам.

Он вспомнил свой городок, расположенный у подножия гор, командиров ракетного дивизиона, солдатскую казарму, ставшую теперь далекой и дорогой, обветренные, смуглые от загара лица товарищей.

«Интересно, кто сейчас устроился на моем месте?» — подумал Руслан с легкой грустью, и перед глазами встали ряды двухъярусных коек.

Руслан мысленно прошагал по надраенному до янтарной желтизны деревянному полу и у самого окна влез на второй ярус, или, как называли солдаты, «второй этаж». Как она манила к себе, эта двухъярусная койка, когда, намаявшись на полевых занятиях, усталой походкой входил в казарму, торопливо сбрасывал каменные сапоги, стягивал через голову задубевшую от пота, в белых разводах соли, выгоревшую гимнастерку и снопом валился на постель.

«А тут, в Подмосковье, не служба, а малина», — подумал он, снимая тренировочный костюм, и, не подняв одеяла, лег на кровать. Первое время в казарме он никак не мог привыкнуть ко «второму этажу», спал почти не шевелясь, боялся свалиться. Его пугало не само падение, а смех товарищей, которые подолгу подтрунивали над «парашютистом». Рядом, тоже на «втором этаже», спал сержант Петр Мощенко, донецкий шахтер с зычным голосом и добрым сердцем. «Петро на повышение пошел, — Руслан вспомнил телеграмму от ракетчиков. — Подписался новым званием „старший сержант“». Внизу, под ложем Коржавина, на «первом этаже», спал длинный и тощий, типичный волейболист, ленинградец Евгений Зарыка. Женька… Были закадычными друзьями… мечтали об одном — после окончания службы пойти в военно-инженерное. Всю зиму готовились. Достали программу вступительных экзаменов, запаслись учебниками и в свободное время писали конспекты, штурмовали пособия. А теперь их осталось двое, да и они далеко друг от друга, неизвестно, когда встретятся. Только Женька рядом. Тенью. Памятью… Женька… До сих пор не верится. Руслан закрыл ладонями лицо. Женька…

Раздался легкий стук в дверь. Коржавин, приподняв голову, хотел произнести «Войдите!», как дверь уже распахнулась.

— Русланчик, не спишь? — В комнату широким хозяйским шагом вошел Бондарев. — Не притворяйся. Знаю по себе, полночи спать не будешь. Зажечь свет?

— Только сначала я форточку закрою, — отозвался Руслан.

Степан Григорьевич был в офицерской форме. Его давно уволили в запас, однако он любил ходить в форме. Она шла ему, делала моложе, подчеркивала стройность тренированного тела. Бондарев умел носить форму с достоинством и с какой-то неуловимой щеголеватой элегантностью, которая вырабатывается у кадровых офицеров годами службы. Он прошелся по узкой комнате, распространяя запах дорогих мужских духов, и уселся на свободной койке, закинув ногу на ногу.

— Может, тебе соседа дать? Для компании? А?

Три дня назад на этой койке спал Дмитрий Марков, по после поражения он взял свои вещи и уехал домой, к жене и сыну.

Нет, Степан Григорьевич, не надо. Если есть возможность, оставьте одного.

— Как хочешь. Только мне кажется, тебе одному тоскливо. Мысли всякие лезут, особенно перед боем.

— Одиноким можно быть и в толпе.

— Колючий ты, словно дикобраз. — Бондарев засмеялся. — С характером! Но это хорошо. В нашем деле без характера нельзя, сломают быстро.

— Как Дмитрия Маркова? — сказал Руслан и осекся: получился открытый намек.

В светлых глазах Бондарева мелькнул холодный блеск, однако он тут же взял себя в руки и спокойно ответил, давая понять, что намек понят правильно:

— Нет, Димуня не сломался. Димуня просто кончился… Когда-то это должно было произойти. — И грустно добавил: — Такова жизнь. Думаешь, я по своей охоте покинул ринг? Эх, зелено-молодо, вам этого не понять!

Степан Григорьевич встал, дважды прошелся по комнате, остановился возле окна и некоторое время молча глядел в темное стекло, задумчиво барабаня пальцами по подоконнику. Руслан корил себя за опрометчивость, с искренним сочувствием смотрел на тренера, на его лицо — он видел тренера в профиль, — на седеющие виски, на морщинки возле глаз, сосредоточенно сжатые губы и, как на странице книги, прочел грустное сознание того, что людям, как и городам, не дано возможности заново войти в собственное прошлое, заново пережить ушедшие годы.

— Эх, скинуть бы мне годков двадцать, да оставить опыт и знания… Показал бы я себя! Наверняка был бы чемпионом Европы, а то и Олимпийских игр. Боксировал я прекрасно… Больше половины боев закончил нокаутом или явным преимуществом.

Бондарев увлекся воспоминаниями:

— Ты еще под стол пешком ходил, а меня на ринге цветами засыпали, на руках носили. Особенно после выхода кинофильма, где я снимался в главной роли. А какие девчонки!

Бондарев снова прошелся по комнате, но уже другой походкой, мягкой, кошачьей, потирая руки и самодовольно ухмыляясь.

— Помню, первый раз в Ташкент приехал лет пятнадцать назад. В той самой гостинице, где с тобой беседовал, слышу робкий стук. Открываю — мечта! Лет восемнадцати. Волосы черные, смоляные, в две косы на голове уложены, свежесть чуть загорелого лица оттеняют. А глазищи — синие-синие, до черноты, и лучистые, насквозь прожигают. Взглянешь раз и все позабудешь. В платье таком воздушном, из местного тонкого шелка. Думаю про себя, что она ошиблась, не в ту дверь постучала. Спрашиваю робко: «Вам кого?» А она смотрит на меня, ресницами длиннющими хлоп-хлоп и одними губами: «Вас…» Протягивает мне открытку, где я обнажен до пояса, волосы всклокочены, на руках перчатки боксерские, ну, в общем, кадр из фильма. И добавляет: «Автограф, пожалуйста!» Ну, думаю, была не была, приглашаю в номер, мол, в коридоре неудобно. Что ты думаешь, заходит с радостью. Разговорились. Она студентка второго курса, забыл какого института, не то политехнического, не то хореографического. На столе у меня фрукты, шампанское, шоколад. Включаю радио, двери на ключ и приглашаю танцевать. Идет. Обнимаю, а она, как струна, вздрагивает. Хочешь верь, хочешь не верь. Да, были автографы! — Бондарев, возбужденный приятными воспоминаниями, сел на койку рядом с Коржавиным и мечтательно произнес: — А у тебя все впереди. И слава и прочее… Поездки за границу, Олимпийские игры… Лондон, Париж, Нью-Йорк, Токио… Озаренный прожекторами ринг, орущая в темноте толпа, и судья поднимает твою руку: «Победил Коржавин!» А потом цветы, банкетный зал, улыбки женщин…

— Степан Григорьевич, вы до армии зубным врачом не работали? — спросил Руслан самым невинным тоном.

— Нет, — поспешно ответил Бондарев, не понимая, куда тот клонит. — При чем тут дантисты?

— При том, что вы большой мастер по этой части. Помните, как сказал поэт? — Руслан продекламировал: — «Заговариваю зубы, только слушать согласись!»

Тренер моментально перестроился, громко рассмеялся, как бы давая понять, что прощает шутку, и погрозил пальцем:

— Спрячь колючки, дикобраз. А не то придется перевоспитывать! — И, немного погодя, уже другим, деловым тоном добавил: — В общем-то, Руслан, я к тебе по делу зашел.

— Слушаю, Степан Григорьевич.

— Приятные вести. Первое. Как мне передали друзья, просмотровая комиссия Всесоюзного тренерского совета включила тебя кандидатом в состав сборной страны. Это уже кое-что значит. После вчерашней победы ты вышел в полуфинал, и фактически бронза за третье место у тебя в кармане. Уверен, что независимо от результата завтрашнего поединка — как-никак, а боксируешь с трехкратным чемпионом и призером Олимпийских игр Олегом Чокаревым, — президиум Федерации бокса утвердит предложение тренерского совета. Ты на сегодня самый молодой призер чемпионата, так сказать растущий и перспективный. Я рад за тебя и доволен, что оправдал мои надежды. Не зря старался.

— Спасибо, Степан Григорьевич, спасибо.

— Вот так-то, а ты не верил, когда я о заграничных поездках пророчил, даже назвал знахарем, который зубы заговаривает. Эх, молодо-зелено!

Руслан изобразил раскаянную улыбку, сложил ладони перед лицом своим и, закатив глаза, молитвенно прошептал:

— Пронеси, господи, гнев офицерский мимо солдата грешного.

— Ладно, ладно, не болтайся, как сопля на проволоке. — Бондарев немного помолчал и добавил серьезно: — Конечно, дела у тебя, прямо скажу, не больно веселые. Тут уж ничего не попишешь! Жеребьевка! Еще в первый день состязаний было известно. Мой совет, вот так соберись. — Степан Григорьевич сжал кулак и потряс им. — Выходи, как на подвиг. Не скаль зубы, победить Олега Чокарева — это подвиг. Спортивный подвиг! А если не хватит пороху, так на своей шкуре прочувствуешь, что значит боксировать с мастером международного класса. Думаешь, нам легче доставались медали?

И Степан Григорьевич снова ударился в воспоминания, начал рассказывать Руслану о том, как ему в молодости пришлось боксировать с самим Виктором Михайловым, королем нокаутов («Да, да, с тем самым, который вчера судил твой поединок!»), и как Михайлов восемь раз посылал Бондарева на пол и тот восемь раз вставал и продолжал вести бой.

Коржавин знал эту историю почти наизусть — Бондарев не раз рассказывал ее, и сейчас она вызвала у Руслана лишь раздражение, ибо в голосе тренера звучало неприкрытое хвастовство.

— Вторая приятная весть. — Бондарев уселся поудобнее. — Наконец-то договорился о встрече с самим председателем райисполкома. Послезавтра вместе с начальником спортклуба заявимся на прием с документами и ходатайством. Будь уверен. Квартиру для члена сборной Советского Союза выбьем! Можешь считать, что ключ от однокомнатной квартиры лежит у меня в кармане…

Сегодня вечером Руслан не боксировал, был свободным, и он вместе с Бондаревым побывал дома у матери. Люсиновский переулок произвел на Руслана удручающее впечатление. После роскошных улиц новых районов, расположенных на окраине Москвы, после шумного Садового кольца, высоких многоэтажных зданий родное Замоскворечье, особенно начало Люсиновского переулка, показалось частью захудалого провинциального городка. Невысокие, в основном одноэтажные, деревянные дома, многим из них давно перевалило за сотню лет. Одинокая кирпичная шестиэтажная громада, торчащая, как айсберг, лишь подчеркивала убогость и ветхость домов и домишек.

Руслан с щемящей болью смотрел на родной переулок. Не верилось, что он находится почти в самом центре столицы. Было непонятно, почему, застраивая окраины, создавая новые жилые массивы, обошли стороной Замоскворечье, оставив почти без изменения дряхлые купеческие особняки и кривые переулки.

Дверь открыл сосед Волков, лысый, небритый, в поношенной фланелевой рубахе. От него дурно пахло водкой, луком и селедкой. Волков театрально развел руки. На обрюзгшем лице появилась гримаса, похожая на улыбку.

— Милости просим, дорогой Руслан Сергеевич! — И, повернувшись, вдруг закричал в глубь полутемного коридора: — Варвара, с тебя причитается! Встречай наследника!

Мать выглянула из своей комнаты, радостно вскрикнула и, вытирая о передник руки, поспешила к Руслану.

— Сын! Сыночек!..

Руслан осторожно обнимал мать, отвечал на вопросы и впервые смотрел на нее глазами повзрослевшего сына, с острой грустью отмечая про себя, какая она, его «грозная» мама, в сущности, хрупкая, молодая еще женщина, с чуть поседевшими волосами. Он впервые понял, как ей нелегко было воспитывать такого сорванца, каким был он.

Руслан представил матери Бондарева. Тот, щелкнув каблуками, галантно поцеловал ей руку. Мать, польщенная таким вниманием, зарделась, у нее лукаво сверкнули глаза, и она засуетилась, выставляя на стол имеющиеся продовольственные запасы.

Бондарев подошел к комоду и стал рассматривать портреты родителей, висевшие на стене. Мать Руслана, молоденькая и красивая, в летнем платье, с тяжелой русой косой на плече, беззаботно улыбалась с раскрашенной фотографии. Отец, слегка выставив левое плечо, чтобы были видны звездочки на погоне, в лихо сдвинутой набекрень фуражке, смотрел из квадратной деревянной рамки пристально и пытливо, пряча под небольшими светлыми усами добрую улыбку.

В комнате становилось все теснее. Жильцы их квартиры и соседи по подъезду под разными предлогами заходили к Варваре Николаевне, чтобы своими глазами взглянуть на Руслана. Подумать только, этот непутевый парень, сорвиголова, разбивший в детстве не одно окно тряпичным футбольным мячом или хоккейной самодельной шайбой, неудачник, провалившийся на экзаменах и вместо института очутившийся в цехе завода, вдруг стал знаменитостью. О нем пишут в газетах, напечатали портрет, Президиум Верховного Совета своим Указом награждает медалью, а теперь показывают по телевизору, как он дерется на боксерском ринге.

Мать, безмерно счастливая, принимала поздравления, предлагала чашечку чая, морщинки на ее лице разгладились, на щеках вспыхнул румянец. Счастье делает людей моложе и красивее, и мать Руслана впервые за многие годы по-настоящему радовалась и гордилась своим сыном.

Сосед Волков, наспех побрившись и вылив на себя чуть ли не полфлакона жениных духов, водил Руслана по квартире, показывая перемены. Недавно закончили капитальный ремонт. Старый двухэтажный сруб купца Караковского заново оштукатурили, и он стал похож на каменный дом. Убрали печки, провели паровое отопление. К их квартире добавили еще одну комнату и сделали наконец кухню (раньше газовая печь стояла в коридоре) и отдельную туалетную. Все сияло свежей краской и чистотой.

Руслан смотрел на перемены и с грустью думал: капитальный ремонт свидетельствует о том, что ломать дом в ближайшие годы не планируют, а его мать уже много лет мечтает пожить в квартире, где будут ванна, мусоропровод и горячая вода… С этой невеселой мыслью он и ушел.

И когда сейчас подполковник Бондарев заговорил о возможности получить квартиру, Руслан ни единым движением не выдал внутреннего волнения, не показал, что затронуто самое больное место. Он лишь невесело усмехнулся.

— Бондарев слов на ветер не бросает. Думаю, что даже ты успел убедиться в этом, — ответил Степан Григорьевич. — Но все, между прочим, будет зависеть от твоего поведения. Мы еще подумаем, давать тебе ключ или повременить.

— Буду паинькой! — ответил Руслан.

— Посмотрим, посмотрим, — лукаво произнес Степан Григорьевич, довольный тем, что ему удалось перед боем «взбодрить» Коржавина, отогнать мрачные мысли: «Пусть лучше думает о квартире, о девчонке, нежели о кулаках Чокарева». — И вслух сказал: — Вот такие-то дела, зелено-молодо. Ну, пока, отдыхай, набирайся сил.

Бондарев встал и, уже направляясь к выходу, остановился, вынул из кармана билет участника личного первенства.

— Передай своей златокудрой, — протянул билет Коржавину. — Девчонка что надо! Пусть сидит возле ринга и вдохновляет. — Тренер многозначительно улыбнулся и помахал рукой. — Ну, пока!

После ухода Бондарева Руслан погасил свет и долго лежал с закрытыми глазами. Сон не приходил. Думал о матери, о новой квартире, о завтрашнем бое и, конечно, о Тине. Давно о ней не думал. Руслану казалось, что вычеркнул ее из своей памяти. Вычеркнул навсегда. Особенно с тех пор, как появилась Гульнара. Без Гульнары он не мыслил своей жизни. Она, только она одна могла стать подругой его жизни. И вдруг — опять Тина…

Нет, не о такой встрече с Тиной мечтал Коржавин. Он хорошо помнил тот день, когда она гордо прошла мимо него. С тех пор Руслан сознательно избегал встреч. За годы службы не написал ей ни одного письма, хотя мать неоднократно упоминала о Тине и передавала от нее приветы. Время стирает грани, сглаживает острые углы. И Руслан тешил себя мыслью, что их дороги еще скрестятся и тогда он так же холодно и надменно произнесет:

— Да, я Руслан. Ну и что?

Однако так не сказал, хотя носил в груди эти слова больше двух лет.

Тина появилась неожиданно, словно выросла из-под земли, нарядная, красивая, она возникла около самого ринга с большим букетом в руках, когда Руслан, потный, усталый, озаренный счастьем победы, под аплодисменты десятитысячной толпы шагал вместе с тренером в раздевалку.

Проскользнув мимо оторопевшего лейтенанта милиции, Тина бросилась навстречу ему, сунула букет цветов, потом порывисто обняла, прижалась к нему так, что он невольно ощутил ее плотное тело, грудь, и стала целовать.

— Русланчик! Поздравляю!

Удивлению Руслана не было границ. Они никогда раньше не целовались и не обнимались. Единственное, что иногда Тина позволяла ему, это взять под руку. И вдруг… Руслан от неожиданности не мог произнести ни слова. Но этого и не требовалось. Говорила Тина.

— Я увидела тебя еще вчера, по телевизору. Не могла усидеть дома, полетела сюда, в Лужники. Глупо, конечно. Билетов нет, кассы закрыты… Бродила вокруг Дворца спорта, заглядывала в автобусы. Хотела тебя встретить. Но мне сказали, что армейские боксеры уже уехали. Смешно, конечно.

— Прошу вас, разрешите Руслану помыться и одеться.

Типа наградила тренера обворожительной улыбкой и зашагала рядом с Русланом, прижимаясь к его сильной руке. Руслан растерянно улыбался и, не зная, как себя вести, искоса поглядывал на Тину. Он узнавал и не узнавал ее. Она изменилась. Похорошела, выглядела ослепительно. И она, зная себе цену, шла рядом, гордо вскинув голову, и ее волосы, выкрашенные в модный медно-красный цвет, мягко касались его плеча.

Потом, уже в автобусе, боксеры и тренеры только и говорили о том, какую «кралю» подцепил Коржавин. А Бондарев, подсев к Руслану, спрашивал:

— Когда же ты успел поймать такую золотую рыбку? Вроде бы глаз с тебя не спускали, держали на строгом режиме, свободного времени не было, даже в город ни разу не возили. И вдруг — на тебе! С ходу девчонку закадрил. Да еще какую!

Руслан отвернулся к стене, стараясь отвлечься от предстоящего боя, но чей-то голос назойливо повторял и повторял: «Да, победы были. Но над кем? Над такими же, как и ты. А тут надо выходить против чемпиона. Не только страны, но и Европы…» Руслан стал вспоминать службу, учения. Поход в песках… Да, туго пришлось тогда в пустыне, когда в дивизионе произошла авария и они остались без пищи и воды, а командир послал его вместе с Серегой Нагорным сообщить о беде. Серега раскис, не выдержал, набил кровавые мозоли. Пришлось тащить его на себе, а потом, выбившись из сил, оставить отдыхать в тени бархана. Почти полсотни километров отмахал в одиночестве. Как дошел, сам не знает. Падал, но шел. И, главное, не сбился с пути. А то бы и ему и всему дивизиону крышка. Пустыня шутить не любит. Тогда его марш-бросок по пескам называли подвигом. Но что тот подвиг перед тем, что ему предстоит завтра? А победить хочется, ох как хочется…

Руслан заснул далеко за полночь. Но и во сне он продолжал сражаться с Олегом Чокаревым, на котором была надета кольчуга из золотых и серебряных медалей.

Бондарев задержал Руслана перед входом в раздевалку.

— Хочу посоветоваться с тобой.

— Слушаю, Степан Григорьевич.

— Понимаешь, меня вызывают… Срочное дело. Начальство, оно ни с чем не считается. — Бондарев испытывающе заглянул в глаза Коржавина. — Через час-полтора обратно. К твоему выходу на ринг, думаю, вернусь… Но, сам понимаешь, могу опоздать. А у тебя бой с Чокаревым…

Руслан оторопел. Вот так штука! Неужели на такой поединок ему выходить без тренера, без секунданта? Он растерянно посмотрел на Бондарева.

— Если ты не возражаешь, — Степан Григорьевич понизил голос, — я попрошу Данилова. Он твой бывший тренер, знает тебя и видел бои Чокарева. Думаю, не хуже меня подсказать сможет. Договорились?

Коржавину ничего другого не оставалось, как утвердительно кивнуть. Конечно, отвык от Данилова, но раз так случилось, пусть секундирует.

— Но это только на всякий случай, если я задержусь. — Бондарев положил ладонь Коржавину на плечо. — А теперь слушай внимательно. Веди бой осторожно, не зарывайся. В случае чего, клинчуй. Держи, не давай работать. Помни, этот бой начало нашей стратегической атаки на титул чемпиона. Сегодня с достоинством продержаться три раунда — уже победа, твоя личная победа. Ты узнаешь, так сказать, личным опытом, что из себя представляет мастер международного класса, а через год, на следующем чемпионате, скрестишь по-настоящему шпаги. — Тренер заговорщицки подмигнул. — Время работает на нас!

Руслан опустил голову и ничего не ответил. Ему было обидно слушать такие наставления, тем более от Бондарева. Неужели Степан Григорьевич, тот самый Степан Григорьевич, который поверил в Руслана там, в Ташкенте, едва увидев на ринге, теперь, после стольких побед, сомневается в нем?

— Возьми себя в руки, — сказал Бондарев, словно угадывая состояние Руслана. — Пора разминаться.

В просторной раздевалке, несмотря на распахнутые окна, воздух был насыщен запахом пота, канифоли, кожи, мужского одеколона и цветов. Под самым потолком — электрические светильники. На стульях и низких креслах — одежда, тренировочные шерстяные костюмы, открытые спортивные чемоданчики. У стены и под стульями поблескивают модные штиблеты, солдатские сапоги и мягкие боксерские ботинки. Через бетонную стену, отделявшую раздевалку от огромного зрительного зала, глухо доносится дыхание многотысячной толпы, заполнившей до отказа помещение Дворца спорта. Все звуки: топот, выкрики, аплодисменты, свист — сливаются в какой-то единый тревожный гул, то нарастающий, то затихающий, чем-то отдаленно напоминающий грохот лавины в горах.

Раздевалка, как барометр, чутко реагирует на этот шум, на то, что происходит там, за стеной, хотя и живет своей, особой жизнью, сдержанно напряженной и нервной. Отсюда уходят в зал, где стоит на помосте освещенный юпитерами ринг, и сюда возвращаются усталые после тяжелой работы, к которой готовились годы. Одни приходят счастливые, радостно взбудораженные, с букетами в руках. Небрежно бросив цветы на подоконник, они не спешат одеваться, громко разговаривают. Другие — сумрачные. Эти долго сидят в душевой, потом, не обтеревшись, нервно натягивают на мокрое тело одежду и поспешно уходят.

В раздевалке людно. Тот, кому выходить на ринг через несколько минут, уже в перчатках, накинув на плечи халат, мягко подпрыгивает возле двери, ждет вызова. А те, чей поединок еще не скоро, разминаются, сосредоточенно делают гимнастические упражнения.

Коржавин нашел свободное местечко у огромного, во всю стену, зеркала и стал разогреваться. Потом мягко, без напряжения, попрыгал со скакалкой. Посмотрев на часы, усмехнулся: до боя еще много времени, впереди тягостные минуты ожидания. Ох, уж эти минуты! Бесконечные и ровные, как ступеньки, по которым боксер приближается к заветному мгновению выхода на ринг, мысленно переживая перипетии будущего поединка. В эти внешне спокойные минуты, если не отвлечь внимания, мозг работает с предельным напряжением и фантазия так взбудораживается, так зажигается, что порой спортсмен еще задолго до боя вхолостую растрачивает драгоценную, накопленную по крупицам нервную энергию. В спорте, а тем более в боксе таких случаев сколько угодно. Легкоатлеты подобное состояние называют «предстартовой лихорадкой», тренеры по боксу говорят проще — «сгорел до ринга». Быть хладнокровным, сдержанным накануне поединка — большое искусство, оно вырабатывается годами тренировок и опытом. Новички, как правило, всегда переживают и волнуются больше, чем закаленные турнирные бойцы.

Конечно, подобные истины Руслан усвоил давно, однако всякий раз накануне ответственного поединка мучился, переживал и ничего не мог с собой поделать. Единственное, что ему удавалось, это сохранять внешнее спокойствие.

Переживать Руслан начал еще позавчера, после второй победы, когда судья на ринге поднял его руку. Уже тогда Руслан знал, что ему предстоит встретиться с самим Олегом Чокаревым, неоднократным чемпионом страны и Европы, заслуженным мастером спорта. Об этом знали все — участники соревнований, тренеры, судьи и зрители. Ведь узнать не стоило большого труда, нужно было лишь взглянуть на турнирную таблицу второго среднего веса, напечатанную в программе соревнований. А ее можно купить за пятак у входа во Дворец спорта. Некоторые тренеры смотрели на Руслана, как на кролика, которого ожидают когти льва. Чокарев разделывал своих соперников, как правило, в первых раундах, быстро и жестоко. И, как писали в газетных репортажах, «зрители не успевали рассмотреть очередного противника, как судья на ринге уже останавливал поединок».

Коржавин, скользя на носочках, вел легкий бой с тенью. Увлеченный, он не заметил, как к нему подошел Виктор Иванович. Данилов некоторое время молча наблюдал за Русланом, потом посоветовал:

— Больше расслабься. — И добавил: — Ноги не нагружай, пусть мышцы отдыхают.

Руслан, продолжая легко подпрыгивать на носках, повернулся к тренеру.

— Здравствуйте, Виктор Иванович! — И почувствовал, как его щеки, шея, мочки ушей полыхнули жаром. Он вспомнил, что записку, которую ему вручил Данилов перед первым боем, так и не прочел, она до сих пор лежит в кармане тренировочных брюк.

Данилов понял смущение Руслана по-своему и поспешил успокоить своего ученика.

— Мы с Бондаревым договорились… По его просьбе сегодня буду тебя секундировать. — После такого краткого вступления сразу перешел к делу: — Чокарева в бою видел? Почерк атак разобрал? Он с хитринкой. На первый взгляд все легко и просто, а на самом деле замысловато. Пальцы забинтовал? Ну тогда доставай перчатки, побалуемся.

Он говорил знакомым хриплым голосом, спокойно и уверенно, и Руслану на мгновение показалось, что он никуда не уезжал из Москвы, что в его жизни не было никаких перемен: ни армии, ни пустыни, ни Бондарева, что все по-старому, как было раньше, три года назад, когда Данилов вот так же перед выходом на ринг предлагал ему надеть перчатки и побаловаться.

«Побаловаться» — это значит, что Данилов с боксерскими лапами на руках будет имитировать, повторять излюбленные приемы противника, а он, Руслан, должен реагировать на них и тут же находить ответные атаки.

Руслан мысленно уже двое суток вел поединок с Чокаревым, а теперь, в последние минуты перед выходом на ринг, с помощью Данилова проводил как бы генеральную репетицию боя.

— Виктор Иванович! — В раздевалку заглянул шустрый парнишка. — Федьку не пускают и пропуск забрали. Говорят, маленький еще…

Данилов недовольно хмыкнул, снял плоские боксерские лапы.

— Поработай пока один в том же плане, — сказал он Руслану. — Я на одну минутку отлучусь.

Торопливо, толчком ноги раскрыв дверь, в раздевалку вбежал невысокий спортсмен в сером модном пиджаке из дешевой грубой шерсти и узких синих брюках. В одной руке он держал за шнурки большую связку новых боксерских перчаток, похожих на огромные темные груши, а в другой — лист бумаги с машинописным текстом.

Боксеры и тренеры делали вид, что не обращают на него внимания, продолжали заниматься своими делами, хотя каждый внутренне насторожился, особенно те, чей выход близок. Вошедший был судьей при участниках. В его обязанности входило подготавливать спортсменов, согласно очередности, к выходу на ринг, проверять форму, выдавать и собирать перчатки. Должность, прямо скажем, невидная, однако важная. От его действий, от его расторопности зависел ровный ход состязания. Он обязан знать, где, в какой раздевалке находятся соперники, загодя предупредить их и вывести к рингу. Кроме того, ему, естественно, хочется подольше побыть в шумном полутемном зале, посмотреть поединки. Вот и приходится метаться между рингом и раздевалками.

Ни на кого не глядя, судья поднес к самому носу листок, поискал глазами нужную строчку.

— Коржавин! Кто тут Коржавин?

— Здесь я…

— Чего не отзываешься?

Судья хмуро взглянул в его сторону. Он спешил. Там, на ринге, шел интересный поединок, и ему хотелось поскорее вернуться в зал, досмотреть последний раунд.

— Пора бы и в лицо знать, четвертый день идут соревнования, — ответил с улыбкой Руслан, давая понять, что участников финальных состязаний не так уж много.

— Много вас тут понаехало, всех не приметишь, — пробурчал судья и, отвязав пару перчаток, бросил их Коржавину. — Получай! Скоро твой выход. Абитуриенты! Но ничего, через день будет легче.

У Руслана кровь прилила к лицу: «Абитуриент!» Вот, оказывается, как смотрят на него. Новичок, пытающийся протиснуться в когорту знаменитых, случайный гость на большом ринге… И его две победы, которыми Руслан внутренне гордился, оказывается, не так уж много весят в глазах этого франтоватого судьи.

Конечно, можно махнуть рукой на ехидные слова, обозвав судью «пижоном», «стилягой», и тут же забыть обо всем. Сейчас главное — сосредоточиться, подготовиться. Как-никак, а через несколько минут бой.

Руслан так бы и поступил, если бы не заметил на лацкане модного серого пиджака значок судьи республиканской категории. Значок говорил сам за себя. Его не дают просто так. Не год и не два покрутился этот «пижон» на ринге и возле него, пока получил этот маленький, как двухкопеечная монета, значок с красной звездочкой в центре. За это время он успел много повидать. И его последняя фраза «через день будет легче» была цинично-откровенной. Через день закончатся четвертьфинальные и часть полуфинальных поединков, и вся «мелочь», случайные гости, абитуриенты, отсеется. Останутся лишь основные претенденты, которые и начнут делать главное — делить между собой золото, серебро и бронзу наград. Тогда и судье при участниках будет легче, ибо тут он знает всех и в лицо и поименно: постоянные соперники, мастера международного класса, чемпионы страны, Европы, обладатели олимпийских медалей…

Данилов накинул на плечи Руслана халат.

— Пошли, зовут тебя.

Судья на ринге — невысокий, тучный, с лысой головой, покрытой на затылке редкими черными волосами, — быстро перебирая короткими ногами, словно шар, перекатился из нейтрального угла к Руслану. Вместо того чтобы, согласно правилам, проверить экипировку боксера, судья вытаращил светло-карие глаза на Данилова.

— Ба! Хиба це твий хлопец? Учора з ным був Бондарев, — заговорил он, пожимая Данилову руку.

Вдруг прокатилась волна аплодисментов. Коржавин, повернув голову, увидел, как в противоположном, синем углу через канаты пролез Олег Чокарев. На нем атласный бордовый халат с белой широкой каймой на вороте, на карманах и рукавах. Чокарев улыбнулся и, подняв руку, поприветствовал зрителей. Аплодисменты перешли в овацию.

Судья на ринге, наспех ощупав перчатки Коржавина, покатился к Чокареву. Там столпились фото- и кинорепортеры.

Тренер Чокарева, одетый в новенький шерстяной тренировочный костюм ядовито-синего цвета, перекинул через плечо махровое полотенце и, совершенно не замечая или делая вид, что не замечает ни вспышек, ни направленных фотообъективов, помог снять халат. Знаменитый боксер, двигая плечами, как бы проделывая разминку, стал подошвами боксерок растирать канифоль, небрежно поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, подставляя лицо под объективы.

Коржавин смотрел на своего соперника глазами бойца, без страха и злобы.

Высокий, широкогрудый, чуть сутулый, Чокарев гордо держал свою крупную голову с выпуклым лбом и слегка зауженной, выдающейся вперед круглой челюстью. Белая с красной полосой спортивная майка мягко облегала торс. Белые шелковые трусы, непомерно короткие, удлиняли жилистые, покрытые на бедрах рыжеватыми редкими волосами ноги. Волосы пробивались и на груди из-за глубокого выреза майки, покрывали плечи и темнели на руках. В облике чемпиона Руслан отметил надменную самоуверенность и вызывающую неприязнь спесь.

Данилов, положив теплые ладони на плечи Руслану, что-то говорил. Руслан кивал, понимая отдельные слова, но совсем не вдумываясь в сказанное. Охваченный тревожным волнением, Руслан нервно разминал подошвами канифоль и с нетерпением ждал удара гонга. Скорее бы кончалось это томительное стояние в пустом углу!

— Боксер готов? — спросил судья у тренера Чокарева и, получив утвердительный ответ, повернул свое полнощекое лицо к Данилову. — А твий як, готов?

— В порядке. Можешь начинать.

Судья подкатился к канатам, доложил председателю жюри, что боксеры готовы, и поднял руку.

— Перший раунд!

Раздался глухой звук электрического гонга, на табло вспыхнула цифра «один», показывающая количество раундов, под ней запрыгали, меняясь, цифры счетчика-секундомера.

Боксеры сошлись в центре ринга. Руслан заметил, что левая бровь Олега была разбита и зарубцевавшийся шрам делал ее приподнятой, придавая лицу ироническое выражение. «Наверное, от удара головой», — догадался Руслан.

Олег Чокарев с дальней дистанций, едва они сблизились, нанес два быстрых прямых удара в голову и тут же в корпус. Руслан успел защититься и сделать шаг вправо. Чокарев, словно ему кто сказал о том, куда отойдет Коржавин, тоже сделал шаг в ту же сторону и снова нанес уже три удара. Руслан быстро, даже мгновенно, подставил плечо и тем самым выдал свое волнение. Это Руслан прочел в глазах Олега, увидев, как в темных зрачках Чокарева мелькнула самоуверенность. Так усмехается учитель, мгновенно решив задачу, над которой долго потел ученик.

На ринге, особенно в первые секунды поединка, часто возникает такая ситуация, когда от одного движения боксера зависит чуть ли не исход поединка. Но, чтобы сделать такое движение, нужен риск, чтобы пойти на риск, нужна храбрость и еще годами выработанная интуиция бойца. У Олега были и храбрость, и интуиция, помноженные на апломб непобедимого боксера — в течение последних трех лет он не имел ни одного поражения. Он считал, что на отечественном ринге у него нет достойных конкурентов.

Аспирант Высшего технического училища Чокарев внес много от математики в бокс, построил свою тактику на строго рациональной основе, рассчитав, как сложный проект, на каждый раунд варианты последовательных атак. Своих соперников он делил на классы и, согласно собственной классификации, применял против них тот или иной отработанный до автоматизма вариант. В основу тактики он положил внезапность и стремительность. Она была предельно проста и лаконична. Однако, чтобы ее выполнить в первые секунды боя, от спортсмена требуется хладнокровие и мужество, граничащее с риском. Но победа тем и приятна, что она достигается риском и борьбой!

Олег Чокарев, взглянув на Коржавина, тут же отнес его к типу опьяненных успехом новичков, а по торопливым защитным движениям и напряженно-расширенным зрачкам понял душевное состояние, мозг Чокарева со скоростью электронно-вычислительной машины решил задачу и предложил вариант достижения победы. Олег, не теряя драгоценных секунд, пока противник еще находился под гипнозом чемпионского имени и не активизировался, пустил в ход свои атаки, отработанные годами тренировок.

Руслан еле успевал увертываться, защищаться, отходить в сторону от каскада ударов, но они все сыпались и сыпались с разных сторон и положений, словно у Чокарева было не две, а, по крайней мере, десять рук. Руслан злился на себя, но оцепенение, сковавшее его до боя, все еще не проходило, он не чувствовал привычной легкости и уверенности. Времени на самоанализ у него не было, и, приняв предложенный темп боя, он совершал одну ошибку за другой.

Второй раунд не внес особых изменений. Чокарев спешил. Каждый удар — очко. Он спешил набрать очки, закрепить успех. А в середине раунда, проводя подряд три отвлекающих спаренных удара, он вдруг бросил вперед правый кулак. Руслан, защищаясь подставками и от- клонами, лишь в последний миг увидел, словно вспышку молнии, основной удар, но было уже поздно. Он успел лишь рывком чуть отвести голову в сторону, но удар все же достиг цели. В глазах запрыгали разноцветные звездочки, и ноги подкосились сами…

— Стоп! — закричал судья и, встав между боксерами, открыл счет. — Раз!..

Чокарев, не оглядываясь, быстро отошел в нейтральный угол. Фотографы спешно фиксировали на пленку Руслана. Он не торопился подниматься. Встав на одно колено, он уперся руками о пол, расслабил мышцы и отдыхал, делая открытым ртом глубокие вдохи. Прикосновение к брезенту подействовало на Коржавина отрезвляюще, словно его окатили холодной водой. Оцепенение, словно шелуха, слетело с него. Мозг заработал напряженно. За эти короткие секунды вынужденного отдыха Руслана словно подменили. Он стал другим. Тело налилось силой, и мышцы, разогретые началом боя, наполнились взрывной энергией. Месяцы напряженных тренировок и годы службы в ракетном дивизионе под солнцем Азии наложили на него свой отпечаток, приучили к длительным нагрузкам и умению мгновенно ориентироваться в любой обстановке.

— Четыре… Пять… Шесть…

Чокарев небрежно, сверху вниз смотрел на Коржавина и мысленно записывал на свой боевой счет еще одну победу. Конечно, солдат из Ташкента долго не протянет, важно лишь не упустить момента и двумя-тремя ударами закончить поединок.

При счете «восемь» Коржавин быстро встал и, приняв боевую стойку, шагнул к сопернику. Судья, убедившись, что Руслан может продолжать поединок, подал команду:

— Бокс!

Но тут глухо прозвучал электрогонг. Боксеры разошлись по своим углам. Чокарев не сел на подставленную табуретку, а, слегка опершись о канаты, слушал тренера. Тот мокрой губкой вытер лицо, провел по затылку, шее, груди и что-то быстро говорил. Олег утвердительно кивал.

Руслан сел, откинулся на подушку, положил руки на канаты. Виктор Иванович сунул к носу пузырек с нашатырем, подложил к затылку холодную, смоченную водой резиновую губку.

— Пропустил по глупости… Дыши глубже! Полный вдох, — Тренер в такт дыханию помахивал полотенцем и спокойно оценивал обстановку, давал советы. — Следи за ногами. За сто метров видно, как он готовит бросок с ударом. И не зевай! Ты же умеешь.

Начало последнего, третьего раунда как две капли воды было похоже на первый. Такой же бурный старт, стремительные атаки чемпиона. Но в то же время третий раунд имел свои особенности. Коржавин не бегал, не отступал, а умело передвигался, заставляя грозного соперника промахиваться.

Чокарев сжал губы. Не слишком ли долго он возится с новичком турнира? Пора бы и кончать… Победа по очкам его явно не устраивала. Слишком много чести для ташкентца. Он сделал несколько обманных движений, провел пару ложных атак, чтобы усыпить бдительность. И неожиданно резко, как это он делал не раз, с подскоком ринулся вперед. Но его молниеносные удары пошли в воздух. Там, где мгновение назад находился Коржавин, оказалась пустота. А Руслан оказался где-то сбоку, вне досягаемости, и оттуда нанес несколько боковых ударов. Олег снова кинулся на соперника, но тот, словно рыба, ускользнул от него, заставив и на сей раз промахиваться, бить воздух. По залу прошла волна нарастающего гула. Солдат не только оказывал сопротивление, но и переигрывал мастера.

— Держись, парень!

— Бей вразрез!

— Браво, Ташкент!

Чокарев почему-то недооценил свои два промаха, отнес их к категории чистой случайности и, стараясь наверстать упущенное, бросился в третью атаку. Это была его единственная ошибка, рожденная слишком большой самоуверенностью.

В третий раз Коржавин не стал отходить в сторону, как делал до сих пор, а, уклонившись, «нырнув» под бьющую руку, неожиданно сделал шаг вперед и приблизился вплотную к Олегу, вошел в ближний бой, который, казалось, был весьма невыгоден уставшему солдату и на руку такому опытному бойцу, как Чокарев. Но это только казалось.

Руслан сознательно шел на риск, на обострение. Когда запас времени скуден, когда чувствуешь, что инициатива не у тебя, когда на ринге огненное кипение страстей, а зал похож на кратер вулкана во время извержения, когда сознаешь, что каждая секунда, каждое потерянное очко ведет к поражению, не многие отваживаются принимать невыгодный для себя темп боя. Но он решился! Впрочем, «решился» не то слово. Он почувствовал, что надо только так поступать. Ибо тут — ключ к победе!

Дальнейшие события развернулись с кинематографической быстротой. Чокарев сразу же после первых тяжелых ударов Коржавина понял, что ближний бой для него — опасная зона, он подобен ловушке. Недооценка, соперника грозила катастрофой. Мобилизовав все свое умение, Олег попытался вырваться из губительного ближнего боя, но солдат словно смола прилип и шаг за шагом преследовал его по рингу. Чокарев стиснул зубы: «Оторваться, оторваться!» Но ринг вдруг оказался слишком тесным. А когда Чокареву после двух ложных выпадов все же удалось резко и быстро сделать неожиданный спасительный рывок назад, у него вдруг круги поплыли перед глазами и он провалился в темноту…

Огромный Дворец спорта, клокотавший и гремевший, как кратер вулкана, сразу наполнился звонкой тишиной. Тысячи пар глаз с удивлением смотрели на ринг. Там одиноко, смущенно опустив руки, стоял солдат из далекого Ташкента, тот самый, который во втором раунде отсиживался на полу и в которого, если говорить честно, никто не верил. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Чокарев тяжело дышал, хватал открытым ртом воздух, и по широкой шее медленно катились крупные капли пота.

— Стоп! — закричал судья на ринге, оттолкнув Коржавина, наклонился над Олегом, покачал головой и без особого энтузиазма взмахнул рукой. — Раз…

Руслан не спеша пошел в нейтральный угол. Тренеры, ветераны бокса, знатоки, вытаращив глаза, обалдело смотрели то на лежащего чемпиона, то на Коржавина. А корреспонденты, охваченные каким-то задором, торопливо фотографировали и Чокарева, и Коржавина.

При счете «шесть» Чокарев открыл глаза, поднял голову, обвел всех невидящим взором. Он не слышал ни голоса Судьи, ни своего тренера, который, сложив ладони рупором, кричал: «Вставай, засчитают нокаут!» Чокарев лишь по выставленным пальцам судьи понял счет секунд и, опираясь потными руками о пол, медленно приподнялся. В голове гудело. Взглянув на Коржавина, он вдруг увидал не его, а того рыжеволосого парня из штата Колорадо, которому он проиграл в Токио на Олимпиаде. Только у этого почему-то нет смешных усиков, да весь он какой- то бронзовый, как древнегреческая статуя.

При счете «восемь» Чокарев встал и, подняв руки к лицу, шатаясь, с огромным усилием сделал шаг вперед.

— Стоп! — крикнул судья и торопливо преградил путь Коржавину. — Стоп! Стоп!

Руслан и не думал пользоваться моментом. Он просто спешил к Олегу, чтобы поддержать того, не дать упасть.

Судья на ринге, вытерев вспотевший лоб, вопросительно посмотрел на председателя жюри. Тот устало кивнул и сказал диктору:

— Ввиду явного преимущества…

Бондарев видел весь бой с первой секунды. Он никуда не уходил. Степан Григорьевич сначала отсиделся в буфете, а потом, когда боксеры вышли на ринг, пристроился в первом ряду среди журналистов. У него был свой расчет. Бондарев знал, что соревнования передаются по телевидению и большое начальство наверняка смотрит на голубой экран. Начальство не знает по фамилиям своих спортсменов, тем более что тут и не объявляют ни округ, ни род войск. Но начальство слишком хорошо знает Бондарева. Потому-то он и не пошел секундировать. Увидят проигравшего боксера, а в углу Бондарева, чего доброго, еще сделают свой выводы. Однако Коржавин поднялся и, к удивлению всех, сам пошел на сближение, предлагая ближний бой. Бондарев оцепенел. Внутри у него все запело: неужели?.. А Коржавин, обыграв Чокарева в ближнем бою, провел короткий, решающий удар. Бондарев вскочил и, прыгая через ступеньки, устремился к рингу.

Опережая Бондарева, к рингу летела Тина. Она пришла сюда задолго до начала состязаний и уселась почти у самого помоста. Потом, в ходе боев, она тщательно изучала работу операторов, наводивших объективы телевизионных камер на ринг. Когда Коржавин упал, у нее екнуло сердце, но она тут же подумала: «Не все ли равно, кому дарить букет. Вручу тому, большелобому».

Но едва судья поднял руку Коржавина, Тина не стала терять времени. На ступеньках она столкнулась с Бондаревым. Тот грубо оттолкнул ее, потом, узнав, извинился, потянул вверх и, наступив ногой на средний канат, поднял верхний.

— Лезь!

Тина нырнула между веревками, выскочила на ринг и, обведя всех торжествующим взглядом, выставив вперед букет, устремилась к Коржавину:

— Русланчик! Поздравляю!

Она вручила Коржавину букет, порывисто обняла и повернула Руслана так, чтобы ее лицо было видно в объективе телекамеры. Бондарев, перемахнув через канаты, бросился обнимать и целовать Руслана, а заодно и Тину.

Освободившись от объятий, Коржавин поспешил к Чокареву, который уже перелез через канаты, и протянул тому цветы.

Хмурое лицо Чокарева слегка прояснилось, он взял букет и устало, через силу улыбнулся.

Тина следовала за Русланом по пятам, не отрывая взгляда от темного зрачка телекамеры.

Слава навалилась так неожиданно, что Руслан растерялся. Корреспонденты центральных газет, солидные, уважаемые, чьи имена Руслан часто встречал под статьями и репортажами, но которых ни разу не видел в лицо, — эти люди разговаривали с ним запанибрата, хлопали по плечу, совали под нос блокноты, прося написать пару строк, называли его на «ты», словно они давным-давно знали друг друга.

— Братцы, до завтра! — Бондарев, взяв Тину под руку, приказал Коржавину: — Руслан, за мной!

В автобусе было тесно. Набилось много болельщиков- офицеров, тренеров и работников спортклуба, корреспондентов военной печати. Журналисты и в автобусе продолжали мучить Коржавина. Бондареву и Тине уступили места. Руслан из-за спины корреспондента увидел, как к Бондареву наклонился сержант Миронов и что-то долго шептал на ухо.

— Иди ты! — воскликнул Бондарев. — Не может быть!

— Сам видел, как тренер Долгопалова вручал справку председателю жюри.

— Приедем в гарнизон, позвоню, проверю, — Степан Григорьевич приложил палец к губам, — а пока об этом никому ни звука.

— Ясно.

Руслан насторожился, услышав фамилию Долгопалова. Борис Долгопалов — победитель второй полуфинальной пары, завтрашний его соперник. Они должны встретиться в финале и решить, кому быть чемпионом и носить золотую медаль. О чем шел разговор? Что за справка?

— Только несколько слов! Для радиослушателей «Юности». — Корреспондент потянул Коржавина за рукав и усадил рядом с собой.

Руслан узнал корреспондента по роговым очкам и модной, коротко подстриженной черной бородке, обрамлявшей юношеское розовощекое лицо. Это он тогда, перед боем, бесцеремонно совал магнитофон чуть ли не в рот Чокареву и его тренеру.

Журналист, раскрыв походный магнитофон, поправил ленту и, поднеся к Руслану микрофон, обратился к сидящим в автобусе:

— Товарищи! Попрошу молчания! Идет запись!

Около последней станции метро журналисты и болельщики оставили автобус. Тина тоже хотела выйти, но Бондарев удержал ее:

— Оставайтесь. Поужинаете с нами, а потом проводим. Мы тут недалеко живем. — Он громко обратился к спортсменам: — Отпускать девушку или не отпускать?

— Не отпускать!

— Повезем с собой?

— Повезем!

— Руслан, слышал мнение коллектива? — весело спросил Бондарев.

Коржавин пожал плечами: как, мол, вам угодно, мы солдаты, что начальство прикажет, то и делаем.

У проходной Тину задержали, но Степан Григорьевич распорядился, чтобы ей выписали пропуск в гарнизонную гостиницу.

— Топайте в столовую, мальчики! — сказал Бондарев. — Я следом за вами приду, только вот позвоню.

Спортсмены, окружив Руслана и Тину, шумной толпой ввалились в столовую. Там их ждали, столы были уже накрыты. Боксеры сдвинули столы в один общий, в центре усадили героя дня — Руслана Коржавина, рядом — Тину.

Когда все разместились, из кухни торжественно вышел шеф-повар, невысокий, довольно тучный, полнощекий мужчина. На вытянутых руках он держал большой бисквитный торт, украшенный кремовыми розами и шоколадной фигуркой. Шеф-повар подошел к Руслану и поставил торт перед ним.

— Поздравляем от всего нашего скромного коллектива столовой! — сказал он певучим голосом.

Тина восторженно захлопала в ладошки.

— Какая красота! Прямо чудо, а не торт!

Антон Миронов хитро сверкнул глазами.

— Послушай, шеф, а ты откуда все знаешь?

— Это военная тайна, молодой человек, — ответил шеф-повар.

Все засмеялись. В дверях показался сияющий Бондарев с двумя бутылками шампанского. Он обвел взглядом стол, посмотрел на торт, потом на повара.

— Спасибо, Андреич! — Бондарев поставил бутылки на стол. — Ну, друзья, будем чествовать Коржавина!

Руслан, положив вилку с надкушенным куском мяса, торопливо задвигал челюстями. Он не привык к похвалам, к выспренним выражениям восторга, однако сегодня за эти несколько часов ему столько пришлось выслушать лестных слов, что у него вообще пропал к ним всякий интерес. И в то же время ему было приятно выслушать признание Бондарева, тем более что вчера Степан Григорьевич не только не верил в победу над Чокаревым, но даже сомневался в способностях Коржавина просто выстоять три раунда в поединке с чемпионом. «Иногда и заслуженные ошибаются, одних переоценивая, других недооценивая, — подумал Руслан. — Интересно, какими бы глазами они смотрели на меня и что говорили, если бы я проиграл?»

Бондарев проводил Руслана и Тину до проходной. Тина вынула из сумочки билет участника соревнований, протянула тренеру:

— Степан Григорьевич, пожалуйста, поставьте авто- граф.

Бондарев шариковой ручкой стал выводить замысловатые завитушки. Руслан смотрел на восторженную Тину, на самодовольный профиль тренера и почему-то вспомнил его рассказ о первом приезде в Ташкент, о гостинице и синеглазой студентке. Руслан почувствовал себя лишним, посторонним. Ему расхотелось идти к станции, провожать. Но Бондарев не дал ему рта раскрыть.

— До Москвы и обратно. Через час двадцать быть в городке, — приказал он и, повернувшись к Тине, поцеловал ей руку: — Потерпите до завтра. После соревнований Руслан будет отдан вам на растерзание. А сегодня, прошу вас, будьте строгой и недоступной.

— О, я всегда такая, Степан Григорьевич! — Тина погрозила Бондареву пальцем, громко засмеялась.

Первые минуты шли молча, и в ночной темноте рядом с ровным глухим стуком солдатских каблуков торопливо и звонко цокали «гвоздики». Огни военного городка скрылись за деревьями. Узкая асфальтированная лента пролегала через небольшой, но густой лес. Где-то впереди, за лесом, находились дачный поселок и железнодорожная платформа.

— Темнота какая, хоть глаза выколи. — Тина взяла двумя руками руку Руслана чуть выше локтя и прижалась к ней грудью. — Даже страшно! Никогда бы не отважилась одна идти лесом.

— А вдвоем с кем-нибудь?

— Вдвоем всегда интересно, в лесу тем более, — кокетливо ответила Тина, сильнее прижимаясь к руке, — Летом ездила в Сочи, так там на пляже случай был. Умоpa! Понимаешь, одна провинциалка из какого-то захолустья вырядилась в допотопный купальник. Закрыто все, от шеи до колен. Мода начала столетия. Не платье и не купальник. Ну конечно, все на нее глаза выпялили. Тут подходит милиционер и так ей серьезно: «Гражданочка, вы что, пришли на пляж загорать или стесняться?»

— Ну и что? — равнодушно спросил Руслан, делая вид, что не понял намека.

— То самое. — Тина вздохнула, отпустила руку и грустно пропела: — Каким ты был, таким остался…

— Возможно. А ты изменилась.

— Весьма любопытно! — оживилась Тина. — В какую сторону?

— В интересную.

— Не смешно, — отрезала Тина и подумала: «Солдатский юмор».

Руслан молча мерил широким свободным шагом дорогу. Тина семенила рядом. Потом она обняла его за талию.

— Потише, пожалуйста. — И, прижавшись к нему, прошептала: — Ты что молчишь? Может быть, сердишься?

— Нет, — ответил Руслан. — Просто иду и думаю.

— О чем, если не секрет?

— О разном. О жизни, о счастье.

— Я об этом никогда не думаю. Смешно в наши дни! Одни утверждают, что счастье, мол, в труде, в любимой работе. Насмотрелась я на ученых дурех, которые до сорока лет ни с кем не целовались, а потом спохватились, да поздно. — Тина разоткровенничалась, хотя в ее рассуждениях сквозило неприкрытое себялюбие. — Говорят еще, что счастье в любви, в семейной жизни. Смехота!

— Счастье — это прежде всего радостные эмоции, — поправил ее Руслан, — И не надо смешивать понятие «счастье» с понятием «жизнь». В древнеиндийской, греческой литературе можно найти рассуждения на эту тему.

— О счастье?

— Нет, о жизни. В ту пору люди интересовались смыслом жизни.

— Но, Руслан, люди всегда стремятся к счастью!

— Ты опять путаешь понятия. Люди стремятся к лучшей жизни, а не к эмоциональному восприятию.

Тина поджала губы. Ей нисколько не хотелось вести философские разговоры, «Смелый только там, за канатами, — с грустью подумала она и, перестав обнимать Руслана, взяла его под руку. — Не то что Бондарев!»

Руслан с удивлением отмечал, что разговаривать с Тиной ему не о чем. Когда-то он чуть ли не каждую ночь видел ее во сне, днем грезил о ней наяву, хотя помнил и переживал встречу в вестибюле метро. Глупый мальчишка, ничего тогда не видел. Давно это было, еще до Гульнары. Руслан осмотрелся. Лес кругом, безлюдье, темнота. И Тина рядом, протяни руку и бери. Податливая, но не желанная. Какая-то незримая стена встала между ними. Поздно, слишком поздно они встретились. А может, это и к лучшему?

В вагоне электрички было свободно и весело. В конце вагона, завалив проход рюкзаками и букетами полевых цветов, расположилась группа туристов. Совсем еще юные, усталые, довольные. Окружив белобрысого парня с гитарой, туристы дружно, с задором пели.

Руслан и Тина заняли места рядом с туристами. Вагон был почти пустой. Руслан с завистью посмотрел на дружный коллектив, на их задорные, обветренные лица, и ему тоже захотелось пойти куда-нибудь в поход, навстречу неизвестному, радостному. Тина, оглядывая тяжелые рюкзаки, кривила губы: «Все надо нести на своем горбу?»

А потом, обнявшись, склонив головы, туристы задушевно запели другую песню.

Руслан прикрыл глаза и увидел узкую тропу и одинокий огонек костра, сразу повеяло безбрежными просторами, холодом ночи.

На остановке в вагон ввалилась четверка рослых, хорошо одетых, слегка подвыпивших молодых мужчин. Они остались в тамбуре, дымя папиросами. На первый взгляд их можно было принять за студентов-старшекурсников. Один из них, распахнув дверь, стал рассматривать сидящих в вагоне. Руслан невольно обратил на него внимание. Рослый, упитанный, с ленивыми движениями типичного тяжеловеса. Лицо, носившее следы многих потасовок, слегка одутловатое, с коротким плоским носом и большими блеклыми глазами. Низкий покатый лоб, на который спадал рыжеватый чуб, казалось, мог вмещать лишь мысли о футболе и думы о выпивке.

Дегенерат какой-то, — прошептала Тина.

Из-за его спины выглядывал довольно симпатичный парень, смуглолицый, с усиками, в белой нейлоновой рубахе с засученными рукавами. Он что-то тихо говорил своим дружкам, улыбался, обнажая ряды белых крепких зубов. Рядом с ним, опершись о косяк двери, стоял третий. Широкоскулое светлое лицо, выгоревшие брови и наглые, слегка навыкате глаза. Скривив губу, он пьяным взглядом скользнул по пассажирам. В глубине тамбура стоял четвертый. Кепка сдвинута на самые глаза, в темноте лица не видно, лишь огненной точкой светилась папироса. Нейлоновый плащ небрежно перекинут через плечо.

Вдруг тот, которого Руслан определил «тяжеловесом», а Тина назвала «дегенератом», лениво перекинул папиросу из одного уголка рта в другой и, тяжело ступая, подошел к туристам. Насмешливо присвистнул:

— Ба! Тут гуляют!

Следом за ним в вагон скользнул смугловатый парень. Он стрельнул глазами по лицам девушек.

— Джека, и поют! Консерватория!

Их дружок, широкоскулый, тоже хотел было войти в вагон, но его властным движением удержал тот, в кепке, с плащом на плече. Свет упал на его лицо. Руслан, почему-то наблюдавший за ним, внутренне насторожился. Лицо того, в кепке, было знакомым. Где, когда он видел этого человека? Продолговатое лицо, длинный узкий нос и маленькие, близко посаженные глаза. Странное предчувствие охватило Руслана.

— Что проход загородили! — пробурчал верзила, которого назвали Джеком, и, отступив на шаг, с силой ударил ногой по рюкзаку. Рюкзак, перевернувшись несколько раз, отлетел к середине вагона.

Руслан посмотрел на туристов. Вместе с гитаристом их было семь парней. Количеством больше, но качество не то. Узкоплечие, с тонкими шеями. Туристы хмуро смотрели в пол, крепились. Девчонки испуганно таращили глаза, готовые, словно стайка нахохленных синичек, в любой миг сорваться с мест с визгом и криком.

Гитарист поднял голову, поправил очки и, сдерживая негодование, спросил спокойным натянутым голосом:

— Что вам надо?

— Играй, очкарик!

Смуглолицый, взяв двумя пальцами окурок, щелчком послал его в лицо гитаристу. Окурок шлепнулся в стекло очков и прилип. У гитариста мелко задрожала нижняя губа, по лицу и шее пошли багровые пятна.

— Как вам не стыдно! — Девушка в поношенном зеленом спортивном костюме вскочила и, сверкая глазами, из которых вот-вот готовы были брызнуть слезы, сжала маленькие кулаки. — Вас никто не задевает!

— Заткнись, сука! — процедил сквозь зубы смуглолицый. — А не то заставим стриптиз делать!

Руслан встал. Конечно, он мог, как остальные пассажиры, и дальше оставаться нейтральным наблюдателем. Стоит ли связываться? Но он не думал о себе. Не думал, что, завтра у него финальный поединок и надо беречь себя, что остался всего один шаг до высшей ступеньки пьедестала почета. Почти чемпион! А их четверо. Против одного. Всякое может произойти. Нет, Руслан не мог оставаться наблюдателем. Во всем вагоне он один был в военной форме. Она обязывала. Солдат всегда солдат. Тина даже не успела его удержать.

— Оставьте их в покое. — Руслан тронул за плечо самого рослого. — Они вам не мешают.

Тот дернул плечом и, сверху вниз — он был немного выше — посмотрев на Коржавина, прогудел угрожающе:

— Убери кости!

— Ба, храбрый оловянный солдатик! — Смуглолицый шагнул к Руслану и, обдав винным перегаром, нарочито издевательским тоном добавил: — А у него и медаль. За от-ва-гу! Папину нацепил. Ай-яй-я! Разве можно!

Тина не выдержала. Она примерно знала, что сейчас может произойти. Несколько лет назад, когда она училась в девятом классе и Руслан впервые провожал ее домой из кино, мальчишки решили напасть на Коржавина, отлупить и, таким образом, отбить охоту провожать. Мальчишек было трое. У Тины похолодело сердце, но Руслан в несколько минут разделался с ними. Правда, и у него появились синяки и ссадины, зато победа была полной и окончательной. Больше мальчишки не отваживались нападать на Руслана и даже стали уважать Тину за то, что она «дружит с боксером». Тина не хотела оставаться в стороне. Она жаждала, чтобы потасовка произошла не из- за каких-то рахитичных туристов, а именно из-за нее. Ни на кого не глядя, но чувствуя, что на нее смотрят все, гордо вскинув голову, Тина подошла к Руслану.

— Не связывайся с дерьмом! Не видишь, пьяные!..

Верзила Джек вытаращил на Тину свои блеклые глаза и кончиком языка облизнул губы. Смуглолицый липким взглядом скользнул по Тине, мысленно раздевая и ощупывая ее формы, и смачно причмокнул:

— Богиня!

— Бросьте дурачиться, ребята, — Руслан попытался все перевести в шутку и кончить миром.

Но приход Тины обострил отношения. Верзила Джек, глядя исподлобья, ощерился, обнажая крупные редкие зубы.

— Слушай, салага! — нарочито громко произнес он, обращаясь к Руслану. — Давно отбой протрубили. Откатывайся и топай в казарму.

— Богиню мы сами проводим, — добавил ехидно смуглолицый, нагло ухмыляясь. — А ну, брысь с дороги!

Руслан сжал зубы. Он понял, пути к «мирному урегулированию» отрезаны. Давно, ох как давно не дрался. И еще подумал о своих кулаках: пальцы не забинтованы, без перчаток. На какое-то мгновение в вагоне воцарилась тревожная тишина. Только слышно было, как колеса вагонов ритмично постукивают на стыках рельсов.

Из темного тамбура скорым шагом вышел молодой мужчина с нейлоновым плащом на плече. Сзади него, как телохранитель, неотступно следовал широколицый. Мужчина с плащом пристально глянул на смуглолицего, и тот, прикусив язык, виновато отступил, заискивающе заулыбался, как бы говоря: «Я ничего, я просто так… пошутил!» Властно рванул за рукав верзилу Джека.

— Отколись!

Джек нехотя подчинился, буркнув сквозь зубы ругательство.

— Под землей найду и рога пообломаю!

Руслан не слышал его угроз. Он не сводил глаз с подошедшего, с вожака. Он узнал, узнал его, этого в кепке, с нейлоновым плащом, небрежно перекинутым через плечо. У Руслана перехватило дыхание. Овсеенко? Он! В памяти всплыла фотография, которую показывал на ташкентском кладбище Афонин, вспомнил слова подполковника: «Матерый… Много жертв… И опять ушел». А внутренний рассудительный голос попытался удержать, предостерегая от ошибки: «Ташкент далеко, тысячи километров… Может быть, не он, просто похожий». Но интуиция подсказывала: «Это он! Он! Убийца!.. Он убил Женьку!..»

Несколько секунд они молча стояли друг против друга, смотрели в глаза. Взгляд Коржавина был слишком красноречив, и Борис Овсеенко — это действительно был он — почувствовал недоброе. Кажется, солдат что-то знает. Или просто догадывается. «Уладить и уходить, — мелькнуло в голове. — Только без глупостей». Овсеенко примиренчески улыбнулся и сделал шаг назад, чтобы увести подвыпивших корешей.

Но он так и не успел ничего сказать своим дружкам. Все произошло мгновенно, как взрыв. Шаг назад выдал Овсеенко с головой, послужил сигналом к действию.

— Не уйдешь! — У Коржавина кровь пошла толчками по жилам, он, не помня себя, бросился вперед. — Не уйдешь!

На пути Руслана выросла фигура Джека. Тот, прыжком встав между ними, широко размахнулся. Грозный и открытый, как тренировочный мешок. Руслан мог любой рукой без особых усилий его нокаутировать. Но он не думал о нем, он стремился к тому, к убийце. Уловив направление кулака, Руслан неожиданно наклонился в сторону, пропуская его перед собой, заставляя Джека промахиваться, и пружинистым скачком очутился рядом с Овсеенко.

— Убийца! Гад!..

Надменное выражение слетело с лица матерого бандита. Все решали секунды. Участник многих потасовок, Боб по личному опыту знал, какое большое значение имеет натиск. Не раздумывая, взревев от ярости, он, как тигр на добычу, кинулся на солдата, надеясь нанести тяжелый удар в висок. От такого удара еще никто не удерживался на ногах! Но в самый последний момент, когда, казалось, кулак врежется в висок, солдат неожиданно мягко спружинил, «нырнул» под бьющую руку, которая пролетела над самой макушкой, едва задевая волосы. Боб промазал. Там, где мгновение назад находилась голова солдата, вдруг оказалась предательская пустота. В этот удар Боб вложил слишком много силы и удержаться не мог. Он, как говорят боксеры, провалился и, теряя равновесие, закачался. Руслан, вставая, снизу вверх нанес сокрушительный удар, удар, в который тоже вложил всю силу и ненависть. Боб нелепо взмахнул руками, подброшенный страшной силой, и, как мешок с песком, повалился в проходе между скамейками.

Все произошло так быстро, что трое его дружков, ничего не поняв, страшно удивились, увидев своего грозного Боба на полу.

Удивление их длилось не больше секунды, потом они, не сговариваясь, подступили к Коржавину. В руках Джека блеснуло лезвие ножа. Руслан стиснул зубы.

Несколько перепуганных пассажиров, захватив свои авоськи и сумки, поспешили к дверям.

— Милиция! Где милиция?..

Дальнейшие события произошли стремительно. Руслан, ребром ладони отбив занесенную руку с ножом, неожиданно смело шагнул вперед и, приблизившись к верзиле почти вплотную, нанес молниеносный, с поворотом тела, короткий удар в солнечное сплетение. Джек глухо охнул и, роняя нож, тяжело, как срубленное дерево, рухнул на пол. Руслан, перепрыгнув через Джека, устремился на его дружков. Те, избегая кулаков боксера, попятились назад.

— Караул! Убийство! — раздался отчаянный женский визг.

Руслан, инстинктивно почувствовав опасность сзади, резко обернулся. На полу, опираясь спиной, о край скамейки, полулежал Боб и наводил пистолет, целясь в Коржавина. У Руслана похолодела спина. Не раздумывая, он кинулся к Бобу, но тут пол заходил под ногами, послышался лязг и скрежет тормозов — кто-то рванул стоп- кран. В то же мгновение грохнул выстрел, за ним второй. Руслан качнулся и сразу почувствовал, как что-то тяжелое хлестнуло по правой руке чуть выше локтя. У Руслана потемнело в глазах от боли. В следующую секунду сзади мелькнула чья-то тень и сильная острая боль вонзилась в спину выше лопатки. Падая, теряя сознание, он смутно видел вскочивших туристов и слышал хриплый голос: «Спасайся, Боба!»

Камаллетдин Султанов, искоса взглянув на запыленные, грязные лица велосипедистов, припал к рулю и неожиданно сделал стремительный бросок вперед. Велосипедисты — восемь ребят и три девушки — устремились вдогонку. Асфальтированное шоссе, словно потемневший солдатский ремень, брошенный на смятый ковер, опоясывало каменистые отроги гор, поросшие редкими кустарниками, взбегало вверх, делало крутые повороты, убегало вниз и, петляя, скрывалось за уступами скал. Вечерело, и воздух, нагретый жарким солнцем, был густым, сухим и, ударяя в лицо, как жесткое полотенце, снимал выступившие капли пота, сушил кожу и особенно горло.

Башарот, пригнувшись к рулю, отчаянно крутила педали, стараясь не отстать от группы. Сжав губы, она мысленно отчитывала себя за то, что поддалась на уговоры Гульнары и пошла на тренировку с ребятами. Они, здоровые и выносливые, как верблюды, заботятся только о себе, не хотят подумать, что девчонкам за ними угнаться нелегко. Тренер Камаллетдин Султанов тоже хорош, обрадовался, что представилась возможность помучить Гульнару, которая на него не обращает никакого внимания, а заодно довести и меня, и Халиму. Мы-то при чем?

Она подняла голову и сквозь запыленные стекла предохранительных очков посмотрела вперед, на широкую спину Камаллетдина, возглавлявшего группу, на мускулистые плечи велосипедистов и среди них гибкую девичью спину Гульнары, обтянутую синей трикотажной футболкой. Гульнара не отставала от Султанова. «И откуда у нее силы берутся?» — подумала Башарот не то с завистью, не то с удивлением.

Башарот знала, что через несколько недель начнется традиционный «Пахта байрами» — «Праздник хлопка». Район готовится к началу сбора белого пушистого золота: отремонтированы хлопкоуборочные машины, на приемных пунктах расчищены площадки для бунтов, а в полях зреет хлопок. То там, то здесь раскрываются коробочки и, как на ладони, тянут к солнцу белоснежные комочки. Урожай нынче богатый. В праздничные дни состоятся и спортивные состязания. Конечно, Гульнара хочет стать чемпионкой, потому так и тренируется, а может, просто не желает отставать от своего Руслана, который в Москве победил какого-то известного чемпиона. Об этом передавали по радио и в газете написано.

Когда съехали в небольшую лощину, Султанов поднял руку и резко сбавил скорость. «Наконец-то!»—вздохнула Башарот и, сойдя с велосипеда, неуклюже зашагала на одеревеневших ногах к месту привала. Положив машины на пожухлую траву возле дороги, спортсмены, цепляясь за каменные выступы, начали спускаться к небольшой шумной горной речке. Вода была прозрачной и холодной. Башарот вымыла руки, лицо и, черпая ладонью, долго пила крупными глотками. Спортсмены разостлали газету и сложили на нее привезенные припасы: свежие лепешки, виноград, самсу — испеченные в печке пирожки с мясом — и конфеты.

— Смотрите, орел! — Гульнара показала вверх. — Интересно, кого он тут высматривает?

Сусликов, наверно, — сказала Халима, отламывая кусок лепешки.

— А может, невесту? — Камаллетдин многозначительно посмотрел на Гульнару.

Гульнара сделала вид, что не слышала его, и продолжала смотреть в небо. Широко распластав крылья, орел плавно парил в синеве.

— Гульнара, нас на свадьбу позовешь? — снова заговорил тренер, разминая мозолистыми ладонями затекшие икры ног.— Если, конечно, солдат вернется к тебе. Он теперь знаменитость!

— Не вернется, тем лучше, — тут же отрезала Гульнара. — Я сама поеду к нему.

— Нужна ты ему в Москве, как погонщику старый верблюд, что шею наел, а вьюк подвязать не позволил.

Камаллетдин, высказавшись, тут же испугался за такую откровенность. Он преданными глазами посмотрел на Гульнару, как бы говоря: «Только я один буду вечно с тобой, буду вечно тебя беречь и лелеять».

Гульнара гордо подняла голову и, глядя в его выпуклые ждущие глаза, холодно и насмешливо ответила:

— Камаллетдин-ака, лягушки всегда квакают, а предсказать погоду не могут.

Башарот прыснула от смеха. Султанов дернулся, словно от удара, вскочил, обвел всех невидящим взглядом, по тут же взял себя в руки и крикнул нарочито весело:

— Кончай шалтай-болтай! Поехали!

Снова под колесами велосипедистов стелется лента шоссе. Солнце опустилось низко и слепило глаза. Спуски, подъемы, повороты. Велосипедисты по очереди лидировали, принимая на себя тугой поток встречного воздуха, и группа быстро мчалась к городу, который уже был виден.

Дорога в основном шла под уклон, петляя вдоль берега речки, и ехать было легко. На одном из поворотов у Башарот прокололось переднее колесо: она наехала на осколки разбитой бутылки. Все остановились. Большелобый Ибрагим и невысокий длиннорукий Азад кинулись ей помогать.

— Возьмите.— Камаллетдин достал из своего рюкзака новую камеру.

Наступал вечер. Солнце почти село. Редкий белесый туман стлался внизу, в долине, а вершины снежных гор покрылись как бы позолотой.

— Смотрите, лисенок! — воскликнула Халима, показывая на противоположный берег.

— Где, где?

— Там, между камней! Наверное, захотел пить.

На каменистом берегу среди зеленой травы светлело рыжее, маленькое. Вдруг мелькнула еле заметная тень. В небе кружил орел, он камнем упал на лисенка. Раздался отчаянный предсмертный писк. Орел распластал огромные крылья, но не успел сделать взмаха, как откуда-то из-за камней выскочила рыжая лисица. Велосипедисты видели, как лиса на какое-то мгновение застыла на месте, пораженная грозным видом крылатого хищника. Орел даже не повернулся в ее сторону, хотя мог бы, так же как и лисенка, прикончить мать-лису одним-двумя ударами клюва. Кто-то из велосипедистов схватил камень, чтобы запустить им в орла, но не успел. Инстинкт материнства пересилил страх, и лиса, словно подброшенная стальной пружиной, бросилась на врага. Огромным прыжком она настигла разбойника и вскочила ему на спину. Это был дерзкий и отчаянный прыжок. Орел от неожиданности слегка присел на своих сильных ногах, потом выпрямился и тряхнул плечом, одним движением надеясь сбросить лисицу. Не тут-то было! Лиса вцепилась когтями и зубами в тело орла. Крылатый хищник несколько раз поворачивал голову, пытаясь достать ее своим клювом, и тут ничего не вышло. Тогда, почуяв опасность, он торопливо замахал могучими крыльями и с грузом на спине тяжело взлетел. Орел круто набирал высоту, не выпуская из лап трепещущего лисенка.

Велосипедисты молча следили за необычной трагедией гор, которая разыгралась у них на глазах. Орел, еще недавно гордый и самоуверенный, делал отчаянные попытки стряхнуть со своей спины разъяренного зверька. Лисица когтями и острыми зубами впивалась в тело, добираясь до шеи. В воздухе замелькали орлиные перья и пух. Неравная борьба длилась несколько минут. Неожиданно орел как-то странно дернулся в сторону, словно наткнулся на невидимую стену, перекувыркнулся и, не выпуская из когтей добычи, с лисой на спине, камнем полетел вниз на острые скалы...

Велосипедисты некоторое время молча смотрели в ту сторону, куда упал орел, мысленно переживая перипетии схватки.

— Так ему и надо, разбойнику, — сказала Башарот.

— В жизни всюду идет борьба, — философствовал Султанов. — Борьба за жизнь, борьба за любовь.

Гульнара молча взяла свой велосипед, вскочила в седло.

На стадионе, окутанном голубой дымкой тумана, было еще шумно и людно, когда возвратились велосипедисты. Бегуны отрабатывали старты и передачу эстафетной палочки, на баскетбольной площадке истекали последние минуты тренировочного матча, боксеры звучно колотили по подвешенным мешкам и отбивали дробь на пневматической кожаной груше, а на футбольном поле с криками носились два десятка игроков, грязных от пота и пыли. Но самым шумным местом была круглая борцовская площадка, усыпанная опилками. Там тренировались местные силачи — палваны, готовясь к предстоящим соревнованиям по национальной борьбе, и многочисленные болельщики кричали и аплодировали, подбадривали своих любимцев.

Гульнара торопилась. Наспех вымывшись под душем, она переоделась и, захватив свой велосипед, направилась к воротам стадиона. Ей хотелось скорее добраться домой, включить приемник и послушать последние спортивные новости. Как там Руслан? Сегодня у него финальный поединок.

В переулке Гульнара повстречала муллу Данияра, который, как ей показалось, вышел из их калитки. Высокий, худой старик с кустистыми бровями, жидкой бородой и огромной белоснежной чалмой на плешивой голове важно прошагал мимо, лишь небрежным кивком приветствуя Гульнару. «Опять тетушка Зумрат что-то затевает»,— подумала Гульнара и соскочила с велосипеда.

Во дворе около журчащего арыка лениво блеяли четыре барана, привязанные к стволу старой урючины. Бараны были крупные, откормленные, жирные курдюки вздрагивали при каждом движении.

Гульнара остановилась в недоумении. Откуда взялись бараны? Днем, когда она уходила на тренировку, никаких баранов не было.

Гульнара, прислонив велосипед к глиняному забору, поднялась на террасу.

— Зумрат-апа! — позвала она тетушку. — Где вы?

Тетушка Зумрат, прикрывая седые волосы новым шелковым платком с длинными кистями, вышла из комнаты. Каждая морщинка на ее лице излучала доброту и приветливость.

— Наконец-то вернулась...

Гульнара, не переставая удивляться, рассматривала цветной платок. «Откуда обнова? Неужели, — мелькнула догадка, — неужели выиграли по лотерейному билету?» Полмесяца назад Гульнара купила пять билетов.

— Тебе нравится? — спросила тетушка Зумрат.

— Джуда яхши, — ответила Гульнара. — Очень хороший.

— Заходи в комнату, там для тебя три штуки лежат на столе. Примерь.

Гульнара насторожилась. Тетушка никогда не слыла мотовкой, и, даже если выпал крупный выигрыш, она не стала бы транжирить деньги. Тут что-то не так. Гульнара хорошо знала свою тетушку. Пока Гульнара была маленькой, она души не чаяла в тетушке, но в последнее время между ними часто возникали короткие стычки, У тетушки характер был покрепче горных камней, но и Гульнара славилась упорством.

— Откуда платки? — спросила Гульнара и строго посмотрела на улыбающуюся тетушку. — Откуда бараны?

— Слава аллаху, все наше, можешь не беспокоиться.

— Выиграли по лотерейному билету? — В голосе Гульнары прозвучала скрытая насмешка.

— Счастье привалило в наш дом, — ответила тетушка Зумрат с достоинством старшей. — Когда созревают цветы, садовник старается их продать, иначе они завянут и потеряют цену.

Вот оно в чем дело! Тетушка Зумрат, не получив согласия Гульнары, все же решила выдать ее замуж. Гульнара вспыхнула: «Без меня меня продали!» Но тут же взяла себя в руки.

— Не слишком ли рано продаете цветы? — спросила она тетушку.

— Если говорить правду, — уточнила тетушка, — то раздумывать, выбирать некогда. Через год-два может оказаться поздно. Меня отдали в жены, когда и шестнадцати не исполнилось.

— Без любви я не выйду! — отрезала Гульнара. — Зря стараетесь.

— Молодые кони тоже брыкаются, когда им седло надевают, но потом привыкают, — заметила назидательно тетушка, собирая еду. — Проживешь пять-шесть лет с мужем, потом меня вспомнишь и «рахмат» скажешь. Золотой характер у Якубджана! Смирный, покладистый, работящий. Водки в рот не берет и папиросами не балуется, Холостой парень, а какой хозяйственный! Из отцовского дома дворец шахский сделал. И все своими руками.

— Он платки принес? — Гульнара отодвинула пиалу с чаем и встала.

— Да, Якубджан принес. Сам, говорит, выбирал в магазине, когда в Ташкент ездил. — Тетушка, не обращая внимания на Гульнару, продолжала рассказывать. — Сегодня у нас мулла Данияр был. Он тоже одобряет. Пора, говорит, свадебный той делать, а то пропадет девчонка. Без платья по улицам на двухколесной машине ездит. Срамота одна. Не женское дело. Пусть русские, они все развратницы, хоть нагишом бегают, это их дело. А мы — мусульмане, и у нас свой закон, свои обычаи.

— Баранов тоже Якуб пригнал? — Гульнара перебила тетушку.

— Конечно он. А го кто же? В счет калыма, как полагается. Мы нарушать обычаи не будем. Не мы их заводили, не нам их отменять.

— Дешево вы меня цените, — Гульнара еле сдерживала себя.

— Почему дешево? — в голосе тетушки прозвучала обида. — Еще четыре отреза атласа на платье, пять халатов, два пальто, шерстяной костюм трикотажный, три пары туфель, одни лаковые сапоги-ичиги и два ковра хорезмских. Разве мало?

— Мало. Очень мало, тетушка Зумрат! Любовь дороже стоит. Она цены не имеет. А без любви я не выйду. Так и знайте! — Гульнара, задыхаясь от обиды и волнения, нервно прошлась по террасе, потом, приняв решение, остановилась около тетушки. — Снимите платок!

— Это мой.— Тетушка отступила на шаг.— Мне его Якубджан подарил. А твои там, в комнате.

— Дайте платок! — Гульнара повысила голос и так посмотрела на тетушку, что та сразу перестала улыбаться.

— На, забери, если ты такая скупая...

Гульнара взяла платок, принесла из комнаты еще три таких же шелковых и поискала нож. Тетушка Зумрат, увидев в руках племянницы нож, всплеснула руками.

— Джины! Сумасшедшая! Не вздумай резать, за них деньги платили!

Гульнара, не оборачиваясь, вышла во двор и направилась к старой урючине, где блеяли бараны. Тетушка последовала за ней. Гульнара подошла к баранам и каждому на шею повязала шелковый платок. Потом перерезала веревку, которой животные были привязаны к дереву, и, схватив хворостину, погнала их к калитке.

Якуб жил рядом. В проулке играли соседские мальчишки. Они удивленно смотрели на баранов. Гульнара резко и властно постучала в массивную, сделанную из чинары, резную калитку. Немного погодя послышались шаги, щелкнул запор и на пороге показался Якуб. В новом костюме, белой сорочке и праздничной тюбетейке. Он, видимо, собирался куда-то идти. На гладковыбритом круглом лице расплылась улыбка.

— Гульнара-хон! Хуш келенгиз! Добро пожаловать в наш дом! Мы рады...

Но Гульнара не дала ему договорить приветственные фразы и резко оборвала.

— Дешево меня цените, Якуб-бай.— Она нарочито прибавила слово «бай» — «богатей». — Забирайте своих заморенных, плешивых баранов!

Не удосужив его взглядом, Гульнара хлестнула животных хворостиной и, круто повернувшись, зашагала к своему двору. Соседские мальчишки погнались за баранами.

— Смотрите, бараны в шелковых платках!

Якуб, ничего не понимая, некоторое время стоял на пороге и смотрел то на удаляющуюся Гульнару, то на своих баранов. Потом, видимо, поняв, что произошло, заскрипел зубами. Выждав, пока Гульнара скроется в калитке, он, тяжело топая, побежал ловить животных.

Гульнара, довольная, напевая песенку, вернулась к себе. «Будет знать, как свататься», — весело думала она, вспоминая растерянное лицо Якуба. Конечно, Гульнаре было приятно, что Якуб имел серьезные намерения, но ее раздражала самоуверенность: «Ведь знает же, что у меня есть Руслан, что я люблю его, так нет же, хочет настоять на своем».

Из переулка доносилось блеяние баранов и приглушенные окрики Якуба. Гульнаре стало жаль его. Если бы на ее пути не встретился Руслан Коржавин, она из многих поклонников предпочла бы Якуба. Вот уже много лет, еще со школьной поры, когда он учился в восьмом, а она в шестом, Якуб упорно и настойчиво доказывает свою любовь и постоянство.

Во дворе Гульнара уловила запах керосина. Не успела она определить, откуда идет запах, как возле террасы запылал яркий костер. В его отсветах четко обрисовалась темная фигура тетушки Зумрат. Бормоча проклятья, она торопливо швыряла в пламя спортивные доспехи племянницы: трусы, майки, тренировочные брюки, велосипедные ботинки, защитные очки, тапочки...

— Что вы делаете! — закричала Гульнара срывающимся голосом. — Остановитесь!

Но тетушка Зумрат, схватив тяжелый кетмень, начала колотить по изящному гоночному велосипеду, прогибая спицы, коверкая руль, седло...

Гульнара оторопела. Этот велосипед ей дали совсем недавно в личное пользование. Султанов несколько раз ездил в Ташкент и с большим трудом достал всего четыре машины. И вот одну из них у нее на глазах превращают в металлолом.

— Остановитесь! — Гульнара вцепилась тетушке в руку. — Это же не моя. За нее платить придется! Такую нигде не купишь!

Тетушка Зумрат тяжело дышала. Вырваться из рук Гульнары ей не удалось.

— Шайтанская машина! — Она пнула исковерканный велосипед ногой.— Все! Теперь не будешь бесстыдно кататься по улицам и срамить наш род! Не вышло по-моему, но и по-твоему не будет! Хватит! Видит аллах, как я была терпелива! Но больше не позволю позорить мои седые волосы!..

Послав Коржавина проводить Тину, Бондарев задержался в дверях проходной и некоторое время смотрел им вслед. Они шли в полосе света, и на темном фоне леса отчетливо выделялись стройные фигуры, словно нарисованные художником. В прохладной тишине приятно постукивали каблучки дамских туфель.

Бондарев самодовольно усмехнулся, вспоминая красноречивые взгляды Тины. Он понял их сразу, ибо знал толк в женщинах и безошибочно разбирался в психологии. Избалованный женским вниманием и легкими победами, Бондарев постоянно томился жаждой нового, хотя по личному опыту знал, что всякое новое — это всего лишь повторение прошлого. Знал и другое, что своему успеху он обязан не столько личными физическими качествами, сколько популярностью чемпиона и киноактера.

Он смотрел на Тину и считал ее уже своей. «Прибежит после первого телефонного звонка», — рассуждал он, мысленно перебирая свои возможности и намечая срок.

— Товарищ тренер, а девчонка что надо, в стиле модерн.— Солдат с красной повязкой дневального выразительно присвистнул.

Бондарев не обратил на него внимания. Тогда дневальный, не скрывая обиды, произнес с грустью:

— Ваши боксеры всех милашек позакадрили, нам ничего не осталось.

— Уметь надо,— бросил Бондарев.

— Мы-то умеем, да разве сунешься под кулаки. Бьют-то они как! Я сам видел в спортивном зале, как на приборе стрелки подскакивали. У этого вашего Коржавина удар-то полтонны.

— О! Да ты, видать, парень гвоздь! — усмехнулся Бондарев и, не оглядываясь, направился к зданию гостиницы.

Спать не хотелось, да он и не привык ложиться так рано. Степан Григорьевич подсел к телефону и начал разыскивать председателя жюри. Свои люди уже сообщили Бондареву о том, что Першин, тренер Игоря Долгопалова, принес справку от врача и снял своего боксера. Видимо, тот, не надеясь на Долгопалова, который вряд ли сможет бороться с Коржавиным, решил не рисковать и довольствоваться вторым местом. Однако эти факты, хотя их и сообщили друзья, следовало проверить.

Председатель жюри, узнав по голосу Бондарева, подтвердил сообщение.

— Степан, ты меня слышишь? С тебя бутылка коньяку. Да, да, Першин принес бумагу от доктора... Правильно сделал... Так что твой уже чемпион. Понимаешь, чемпион! Без финального боя. Поздравляю! — И тут же посоветовал Бондареву: — Степан, ты только не спеши, не радуй парня. Пусть до утра потерпит. Утром пусть явится на взвешивание, чтобы чин чином. Ясно? А там мы ему объявим. Вот так. Ну, еще раз поздравляю! А насчет коньяка не забудь. Не зажиль!

Бондарев положил телефонную трубку и, потирая руки, заходил по комнате. Вот это да! Ай да Руслан! Вывез. Бондарев снова на виду. В тренерском совете завтра лопнут от зависти.

Бондарев проснулся поздно. Лениво потянулся под шерстяным одеялом. Степан Григорьевич посмотрел на большие стенные часы и снова потянулся. Вставать не хотелось, а надо. До окончания взвешивания боксеров остался ровно час. «Автобус давно ушел», — подумал он и стал одеваться.

Не заходя в военный городок, Бондарев направился на станцию, сел в электричку. В Москве, на вокзальной площади, взял такси.

— В Лужники, во Дворец спорта. Побыстрее!

Взвешивание подходило к концу, когда Степан Григорьевич ровной, уверенной походкой вошел в просторную комнату, освещенную утренними лучами солнца. Бондарев, широко улыбаясь, поприветствовал врача, осматривавшего спортсмена, похлопал по плечу боксера- тяжеловеса, который одевался после взвешивания, поздоровался за руку с тренерами, судьями.

Старший судья на взвешивании — ветеран бокса, грузный, рано облысевший,— показал пальцем на часы.

— Осталось пятнадцать минут до конца, а твой Коржавин даже прикидку не делал.

Бондарев, продолжая улыбаться, внутренне насторожился. «Неужели опаздывает?» Вслух же сказал, что боксеры живут за городом, возможно, что автобус застрял на перекрестке и спортсмены вот-вот явятся сюда.

— Армейцы давно взвесились, все, кроме Коржавина, — сказал секретарь соревнований. — Может, вы уже дали своему новому чемпиону персональную машину?

— Победители всегда заслуживают внимания, — отпарировал Степан Григорьевич и направился к телефону в соседнюю комнату: разговаривать при всех он не хотел.

Дозвониться до военного городка было нелегко, но Бондарев упрямо набирал номер, пока наконец не пробился. Дежурный сообщил, что рядовой Коржавин не ночевал, а утром не пришел на завтрак.

Положение осложнялось. Винить было некого, сам послал провожать. Бондарев потер лоб ладонью. Куда звонить? Где искать? Хорошего настроения как не бывало. Не хотелось верить, что Коржавин мог так поступить. До сих пор он отличался дисциплинированностью и примерным поведением. Неужели, уцепившись за юбку смазливой девчонки, позабыл обо всем? Степан Григорьевич снова потер лоб ладонью, припоминая детали вчерашнего вечера. Нет, он не говорил Руслану о том, что тот уже чемпион. Коржавин ничего не знает. Так почему же он не явился на взвешивание? Бондарев чертыхнулся, ругая Коржавина самыми последними словами.

В комнату заглянул секретарь соревнований, невысокий, большелобый тип с въедливым взглядом. Бондарев презирал этого типа, который никогда не перелазил через канаты ринга, но десятки лет околачивается около боксерского помоста в качестве судьи. Но сейчас важно выиграть время, и Степан Григорьевич на немой вопрос секретаря произнес тихим просящим голосом:

— Подождите еще несколько минут.— Бондарев запнулся и тут же придумал: — Мне сказали, что Коржавин на электричке выехал.

— Рано начинаете баловать, Степан Григорьевич. Дисциплина должна быть для всех одна.

— Не волнуйтесь, он свое получит. Но сейчас, прошу вас! Еще подождите.

Время шло, а Коржавин не приходил. Бондареву пришлось упрашивать судей, врача, унижаться, извиваться, уговаривать. Он надеялся, что Коржавин вот-вот появится.

В одиннадцать часов старший судья стал складывать бумаги в папку.

— Все, хватит! Битый час зря торчали.

Тут зазвонил телефон. Секретарь снял трубку. Звонил председатель жюри, справлялся, как прошло взвешивание. Секретарь, взглянув на Бондарева, чуть усмехнулся и доложил, что взвешивание прошло нормально, только один финалист, мастер спорта Коржавин, не явился на взвешивание и, естественно, выбывает из соревнований. Председатель жюри что-то долго говорил секретарю, тот, поджав губы, кивал большелобой головой, потом ответил:

— Да, да, Бондарев тут, рядом со мной, — и протянул Степану Григорьевичу трубку. — Председатель жюри хочет с вами поговорить.

Бондарев схватился за трубку, как утопающий за соломинку. Он надеялся упросить, уговорить. Но голос председателя жюри был холоден, бесстрастен.

Через несколько минут комната, где проходило взвешивание боксеров, опустела. Последним, тяжело ступая, ушел врач.

Бондарев, сжав ладонями виски, некоторое время молча стоял у окна. Недобрые предчувствия охватили его. Куда делся Коржавин? Где его искать?

Исчезновение Коржавина было странным и непонятным. Как доложить начальнику спортивного клуба?

Руслан медленно приходил в себя, словно выплывал из тягучей вязкой темноты. Сознание почти прояснилось, он очнулся, но не открывал глаза. Веки, казалось, слиплись. А открыть надо, потому что кто-то настойчиво освещает лицо лучом карманного фонаря. Хотелось отвернуться от света, но тело не слушалось, Стало тяжелым и чужим, и при малейшем движении тупая ноющая боль разливалась по спине из-под лопатки, а правая рука, сдавленная чем-то твердым, полыхала огнем. Во рту пересохло, хотелось пить. И еще этот надоедливый луч света. Руслан попытался крикнуть: «Уберите фонарь!»-—по из горла вылетел слабый хрип, и Коржавин открыл глаза.

Прямо в лицо ему светило солнце, теплое, ласковое. Все вокруг сияло ослепительной белизной, как иногда бывает зимою после обильного снегопада, только от этой белизны не веяло холодом. Правая рука в гипсе до самых пальцев, грудь по шею плотно забинтована. «В больнице», — догадался Руслан и стал осматриваться. Продолговатая чистая палата, большое окно, рядом еще койка, но пустая. Между койками тумбочка, покрытая белой скатеркой, и на ней какие-то таблетки и маленькая мензурка со светло-коричневой жидкостью.

Коржавина охватила тревога. «Там взвешивание, а я...я здесь прохлаждаюсь!» — подумал он и попытался по положению солнца определить: утро сейчас или вечер. По небу плыли редкие белые облака, а солнце не двигалось, казалось, остановилось около окна. Слабость и боль давали себя знать, и Руслан устало опустил веки.

Коржавин лежал с закрытыми глазами, вспоминая события в вагоне электрички. В том, что он случайно встретился с убийцей Евгения, Руслан не сомневался. Его волновало лишь одно: задержали бандита или нет? Руслан мысленно корил себя за медлительность, за нерешительность. Когда тот, Джек, встал между ними, Руслан мог бы одним ударом нокаутировать его и тут же вторым ударом бросить на пол убийцу. И на этом бы все закончилось. Двое дружков наверняка не решились бы ввязываться. А Руслан тоже почему-то промедлил, почему-то не стал бить. Все размышлял, не верил себе. Глупо конечно, если посмотреть со стороны. Сам себя наказал. Они-то никого не жалеют! Потом спохватился, да поздно, слишком поздно пустил в ход кулаки... К тому же распсиховался, потерял самообладание. Никогда еще Руслан таким не был. Ошалело, очертя голову бросился на бандита... И попался. Теперь лежи и гадай: схватили его или не схватили?

Руслан открыл глаза, долго лежал, рассматривая потолок. В палате унылая тишина. Только мысли роем носились в голове.

Он перевел взгляд на загипсованную руку. Пошевелил копчиками пальцев. Двигаются. Попытался пошевелить рукой, приподнять ее. Рука оказалась свинцово-тяжелой. «Вот так, Руслан», — сказал он себе и закусил губу. Мрачные мысли, одна чернее другой, нахлынули, закружили и понесли. Он смотрел на загипсованную руку и видел белую полосу, которая разделяла прошлое от будущего. За настоящее Руслан не беспокоился, он знал, что вылечится, восстановит силы. Но сможет ли он надеть боксерские перчатки, вернуться на ринг?

Руслан не хотел думать об этом, но не мог не думать. Он себя утешал, строил радужные планы, но откуда-то сбоку другой голос, холодный и расчетливый, тихо шептал жестокую правду: «Гипсовую повязку, как правило, накладывают при переломах, а у тебя к тому же пулевое ранение, да еще нож всадили под лопатку. Так что будь мужчиной и не тешь себя пустыми детскими мечтами...» О чем бы Руслан ни думал, назойливый голос, противный, как скрип ножа по дну кастрюли, когда счищают пригоревшую пищу, шептал и шептал одни и те же мысли.

Прошлое, с победами на ринге и соленым потом тренировочных залов, отодвигалось назад, становилось историей, частью биографии, которая может никогда уже не повториться. А будущее, неясное, туманное, было неопределенным и пугало своей неизвестностью. Руслан не представлял себе жизни без ринга. Терзаясь и мучаясь, он ждал встречи с врачом, ждал с надеждой и страхом, как ждут вынесения приговора. Что врач скажет? Нет, Руслан не хотел слушать бодрого утешительства. Ему нужна была правда, колючая, неприятная, но правда. Это он и выпалил врачу, едва тот переступил порог.

Хирург был мужчина в годах, с крупным мясистым лицом и большими крестьянскими ладонями. Он посмотрел на Коржавина долгим спокойным взглядом, в котором не чувствовалось ни превосходства, ни доброй насмешки, а скорее можно было прочесть сочувствие и теплоту, и сказал просто, словно говорил не больному, а своему младшему коллеге:

— Ножевое ранение неглубокое, в грудную полость не проникло, повреждены лишь мягкие ткани. Рану обработали, наложили швы. Через пару недель заживет. А вот с рукой дела посложнее. Тут пулевое ранение в плечевую кость. С месяц придется поносить гипсовую повязку. Пока кость не срастется.

— Доктор, а смогу ли я... — у Руслана перехватило дыхание, и он закончил вопрос шепотом, — смогу ли я хоть когда-нибудь снова выйти на ринг?

— Вы хотите, чтобы я сразу ответил?

— Да, доктор.— Руслан весь собрался.— Только правду!

— Все больные одинаковые, — сказал хирург и присел на кровать. — Не успеют попасть в больницу, а уже требуют от врачей категоричных ответов на то, в чем мы еще не вполне уверены.

— Меня не надо утешать!..

— А я и не собираюсь. — Хирург положил Руслану на плечо свою большую теплую ладонь. — И скажу правду. Но только придется немного подождать. Ровно с полгодика. Не меньше. А тогда, если кость хорошо срастется, мы посмотрим рентгеновские снимки и определим.

— Не скрывайте, доктор.

— Молодой человек, я врач, а не гадалка, — строго произнес хирург. — Процесс лечения кости всегда длителен. Восстанавливая нарушенные функции, человек как бы заново учится владеть рукой. Он вроде новорожденного. Ну, а, глядя на новорожденного, разве можно определить, кем он станет: гением или прохвостом, крупным деятелем или домоуправом? — И, улыбнувшись, добавил: — Все впереди. Поживем, увидим. Тут спешить не надо. Важно, чтобы кость хорошо срослась.

Хирург, откинув халат, достал из кармана пачку газет и протянул их Руслану.

— Вы, оказывается, знаменитость! Вся центральная пресса пишет о вас.

Руслан здоровой рукой разворачивал газеты.

Сначала читал сообщение из Ташкента. Там все еще продолжаются подземные толчки. За короткими строчками он видел город, напряженные, задумчивые лица. Трудно там, сложно... Вспоминал знакомых, мысленно бродил по улицам. «Я вернусь, — думал он, — а Женька там навсегда остался... Эх, Женька!» Потом рассматривал каждый фотоснимок, на котором был изображен он, Коржавин, читал статьи, репортажи, и щемящее чувство непоправимой утраты сдавливало грудь, подкатывалось к горлу тяжелым комом горечи. Руслан до боли кусал губы.

С газетных страниц смотрел молодой, сильный, взволнованный боем, уставший, но счастливый солдат. Вот эпизод поединка, когда противники сошлись в ближнем бою; вот момент минутного отдыха: Руслан, откинувшись на жесткую подушку угла ринга, положив расслабленные руки на канаты, слушает наставления тренера; вот самая счастливая секунда — судья на ринге поднял руку Коржавина в знак победы...

Читая газеты, Руслан узнал, что у него имеется свой боксерский «почерк» и «стиль», что бой он проводит в «агрессивно-контратакующей манере», что он демонстрировал «образцы отшлифованной техники» и «блистал тактическим разнообразием», что победы над сильнейшими спортсменами подняли его, Руслана, на вершину отечественного бокса. Журналисты, каждый на свой лад, описывавшие поединок Руслана с чемпионом, единодушно утверждали на страницах газет, что на большом ринге появилась звезда «первой величины», «мастер экстракласса». В военной печати делали упор на армейскую службу рядового Коржавина, рассказывали о его походе в песках, за что был недавно награжден медалью «За отвагу». В других газетах расписывалось житье-бытье Коржавина в Москве, работа токарем на заводе имени Владимира Ильича, а «Комсомольская правда» опубликовала очерк. В нем написали и о том, как однажды, будучи подростком, Руслан переплыл Москва-реку и «ласточкой» прыгал с дерева в водоворот.

«Не с дерева, а с моста, — подумал Руслан, читая очерк, — и все из-за нее, Тинки. Хотел, чтобы обратила внимание. Как давно это было!»

Коржавин смотрел в потолок и снова переживал неповторимое ощущение полета. Он тогда не слышал ни возгласов удивления, ни криков оторопевших пешеходов, спешивших к станции метро, ни длинных милицейских свистков. А когда он благополучно вынырнул и торопливо хватанул открытым ртом воздух, к нему уже мчался быстроходный милицейский катер.

«Детство, детство, — думал Руслан. — Сейчас, пожалуй, не стал бы прыгать с моста». Он хотел чуть повернуться — у него заныла спина, — при малейшем движении загипсованная рука пылала огнем. Руслан кисло усмехнулся: а смогу ли я вообще когда-нибудь прыгать «ласточкой»?

— Разрешите войти!

В палату, осторожно ступая большими сапогами, вошел сотрудник милиции. Рослый, плотный, он, казалось, стеснялся своего роста, своей силы и добродушно улыбался крупным ртом.

— Здравствуйте, товарищ Коржавин! — сказал он. — Давайте знакомиться. Сотрудник уголовного розыска капитан Ельников Юрий Александрович.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — ответил Руслан и, предчувствуя, что разговор будет долгим, показал глазами на табурет. — Присаживайтесь.

Ельников разложил на столике свои бумаги.

— Я к вам по делу...

— Догадываюсь, — произнес Коржавин.

— Тогда начнем. Расскажите все, как было. С самого начала.

— А что рассказывать? — Руслан пожал плечами. — Вам больше известно. Я ведь потерял сознание. Даже не помню, как сюда доставили. В общем, невеселая история.

— Почему вы такой мрачный? — Ельников недоуменно посмотрел на Коржавина.

— Радоваться нечему... Упустил гада... Он моего товарища, Женьку... Евгения Зарыку то есть... в Ташкенте... прямо в упор...

— Одну минутку, товарищ Коржавин. Полковник Широкоступ уже беседовал с вами?

— Какой полковник? — спросил в свою очередь Руслан. — Никакого полковника не видел. Из милиции вы первый...

— Тогда все понятно! — Капитан Ельников засмеялся. — Приятное еще впереди. Вы помогли органам. Полковник Широкоступ запоздал, видимо, сначала заехал в штаб округа, а потом прибудет сюда. Мне же поручено вести дело. С вашей помощью, товарищ Коржавин, мы задержали опасного рецидивиста, за которым давно охотились.

И капитан Ельников рассказал Руслану о Борисе Овсеенко, по кличке Боб Черный Зуб, о дальнейших событиях в вагоне электрички, о которых Руслан уже не мог знать. Группа туристов оказалась все-таки смелым дружным коллективом. Одна из девушек, увидев пистолет в руках хулигана (они еще не знали, с кем имеют дело), дернула стоп-кран. Электропоезд резко затормозил, и тут ребята-туристы бросились на хулиганов. В этот момент подоспели два милиционера. Они обезоружили бандитов и помогли доставить Коржавина в госпиталь.

О Тине капитан не сказал ни слова, словно ее там и не было. «Смылась, — подумал Руслан. — Бросила и смылась! Это на нее похоже... А Гульнара так бы не поступила. Она бы не бросила».

После капитана Ельникова в палату вошел, вернее, влетел Бондарев. Белый халат, накинутый на плечи, развевался, как кавказская бурка. Бондарев, не останавливаясь, дважды прошелся по узкой палате, распространяя запах дорогих духов. Гладковыбритый, холеный, в щеголеватом новом мундире, плотно облегавшем его мускулистую фигуру, он скорее напоминал педантичного штабника, чем тренера по боксу. Руслан, стараясь скрыть волнение, молча наблюдал за Бондаревым.

Наконец Бондарев остановился у кровати и, не глядя на Руслана, побарабанил по спинке кровати. Руслан заметил, что ногти тренера покрыты бесцветным лаком.

— Ты поступил благородно! Да! — начал Степан Григорьевич, растягивая слова. — Прими и мои поздравления. Герой! Такими солдатами армия может гордиться. Да! Великолепный поступок!

Руслан настороженно смотрел на Бондарева. Тренер произносил добрые слова, но как произносил! За каждой фразой сквозило еле сдерживаемое раздражение.

Руслан пытался сказать, что на его месте любой другой спортсмен поступил бы так же. Бондарев не желал слушать никаких оправданий. Он кривил губы, насмешливо щурил бесцветные глаза, холодные, колючие, и, наконец взорвался:

— Идиот! Дубовый ортодокс! — И выразительно постучал себя кулаком по лбу. — Думать надо! Зачем ввязался? Для борьбы с бандитами есть специальный орган, который называется ми-ли-ция. А у тебя финал! Да знаешь ли ты, что такое финал личного первенства?

Степан Григорьевич больше не сдерживался, ругался, как портовый грузчик, махал руками и бегал по палате. Руслану казалось, что тренер вот-вот кинется на него с кулаками. Руслан молчал, невольно съежившись. Он не сердился на Бондарева, он понимал его состояние.

По итогам личного первенства тренер, воспитавший чемпиона страны, получает награду. Ежегодно у Бондарева были чемпионы, и только на этот раз награды выскользнули из рук, как у нерасторопного рыбака пойманные рыбы: Дмитрий Марков проиграл, а этот дурак солдат сам лишил себя золотой медали! Он был уже почти чемпион, оставалась лишь пустая формальность — утром встать на весы и зафиксировать в протоколах, что вес у него в норме и к бою он готов...

Когда запас ругательств иссяк, Бондарев, тяжело дыша, как после бега по пересеченной местности, продолжал ходить по узкой палате. Руслан смотрел на надменно вскинутый подбородок и чуть прищуренные глаза, стараясь предугадать ход мыслей тренера. Хотелось верить, что еще не все потеряно.

— Вот что, рядовой Коржавин, — подчеркнуто вежливо начал Бондарев, и Руслану сразу все стало ясно. — Служить тебе осталось мало. В спортивную роту ты, сам понимаешь, не попадешь. Так что выбирай, где после госпиталя будешь донашивать форму — здесь, в нашем округе, или там, в Азии?

В словах Бондарева был приговор. Надежды рухнули. Конечно, тренер, прежде чем зайти в палату, встречался с хирургом, просматривал рентгеновские снимки, консультировался со специалистами. Если бы имелась хоть малейшая возможность возвращения на ринг, Степан Григорьевич воспользовался бы ею. Но медицина, видимо, бессильна... Комок подкатил к горлу. Руслану стоило больших усилий сдержать себя. Облизнув языком пересохшие губы, он тихим твердым голосом произнес:

— Хорошо. Выписывайте проездные документы.

Бондарев внутренне улыбнулся. Он приготовился услышать крик отчаяния, упреки, мольбу, взывание к совести, к справедливости. Но ничего подобного не произошло, все обошлось гораздо проще.

— Как хочешь! Проездные так проездные. Завтра они будут у тебя, а выехать можешь в любой момент. Только не думай, что я выдворяю тебя из центра. Просто ты еще окончательно не оформлен и считаешься временно прикомандированным.

— Выписывайте проездные!..

Когда Бондарев вышел из палаты, Руслан здоровой рукой закрыл вспотевшее от напряжения лицо. Заскрежетал зубами. А в ушах стоял звон и скрипучий голос Бондарева.

К ночи у Коржавина резко поднялась температура, и он впал в беспамятство. Медсестра подняла тревогу. Коржавин метался в бреду. Дежурный врач не отходил от постели. Лишь перед самым рассветом Коржавин наконец успокоился и заснул. Но и во сне он двигал губами, вздрагивал, махал рукой, словно продолжал с кем-то ожесточенно спорить.

— Это от большой потери крови, — многозначительно произнес молодой врач, недавно окончивший институт. — Ввели новую, а организм ее тяжело усваивает.

А медсестра, поседевшая за тридцать лет работы в госпитале, лишь сокрушенно покачала головой. Она видела разных тяжелобольных, которым вливали крови значительно больше, чем Коржавину, но никогда не было такого беспокойства. Нет, тут что-то другое.

— А еще говорят, что бокс не влияет на здоровье,— сказала она, как бы отвечая молодому врачу, и, вздохнув, снова вытерла крупные капли пота на лбу больного.

Подполковник Афонин возвращался из отпуска. Путь из Донецка в Среднюю Азию лежал через Москву. В столице Афонин намеревался задержаться, побывать в театрах, посетить музеи, осмотреть выставки, послушать лекции. Так поступал он всегда: возвращаясь из отпуска, обязательно останавливался в Москве. Афонин хорошо знал столицу, хотя и не был москвичом, имел в городе много друзей, следил за всеми новшествами и заранее планировал свое пребывание, рассчитывая чуть ли не каждый час. За короткое время он успевал вобрать в себя очень много нужного и полезного и часто удивлял своими обширными познаниями культурной жизни столицы друзей- москвичей, которые порою и за год не находят времени побывать и осмотреть все то, что сумел за неделю обойти подполковник Афонин.

Правда, к концу такой недели у Афонина гудели ноги от усталости, но это была приятная усталость. Время, проведенное в Москве, он называл «днями аккумуляторного наполнения». Приобретенные знания подполковник Афонин потом использовал в своей работе. Заместитель командира ракетного подразделения по политической части хорошо знал, что воспитывать людей, влиять на чувства и мысли, настраивать душевную жизнь человека во много раз труднее, чем настраивать сложнейшие кибернетические приборы.

На этот раз, останавливаясь в Москве, Степан Кириллович хотел непременно попасть во Дворец спорта, посмотреть финальные поединки личного первенства страны по боксу. В дороге, показывая соседям по купе газету с фотографией Коржавина, подполковник с гордостью говорил:

— Из нашего гарнизона! Отличный солдат. Представляете, в мирное время совершил подвиг и награжден медалью «За отвагу».

Однако попасть во Дворец спорта и посмотреть соревнования боксеров подполковнику не пришлось. Едва он прибыл в Москву, как из свежих газет узнал: Коржавин вступил в неравную схватку с бандитами-рецидивистами. Вое они задержаны, скоро предстанут перед судом. А смелый боксер находится в госпитале...

Утром, после завтрака, подполковник Афонин объявил Тамаре Сергеевне и ее мужу Андрею Харитоновичу, своим фронтовым друзьям, что отправляется на розыски рядового Коржавина.

— Степа, ты забыл, что находишься в Москве! — ответила Тамара Сергеевна, полногрудая, рано располневшая женщина. — В столице можно все узнать, не выходя из квартиры.

Она взяла карандаш, бумагу и подошла к телефону, Степан Кириллович смотрел на Тамару Сергеевну, которая куда-то энергично звонила, кого-то спрашивала, записывала, снова набирала цифры на диске телефона, и мысленно переносился в недавнее, но ставшее уже далеким по годам прошлое, когда Тамара Сергеевна была просто Томой, остроглазой и бойкой девушкой с тонкой талией и задорной челкой на лбу. И в нее, отчаянного санинструктора батальона, влюбились тогда многие фронтовики. Но она выбрала веснушчатого и застенчивого Андрюшку Уралова, молодого лейтенанта, командира взвода разведчиков, и осталась беспредельно верна ему.

— Степа, пожалуйста, вот телефон военного госпиталя и адрес,— Тамара Сергеевна, довольная своим успехом, протянула листок.

— Спасибо! — Афонин пробежал глазами адрес госпиталя, прикинул в уме, как к нему добираться. — Да, далековато... Ну, ничего! В Москве, кажется, близкого ничего нет. Доберемся на попутном транспорте.

— Подожди, не торопись. Это еще не все, — сказала Тамара Сергеевна. — Теперь нам надо выяснить, когда в госпитале разрешают встречаться с больными.

Она снова принялась названивать. Потом, все разузнав, сообщила Афонину:

— Сегодня в госпитале, вернее, в хирургическом корпусе, где лежит твой солдат, неприемный день. А завтра с двенадцати утра разрешают посещения больных. Так что поход в госпиталь отменяется.— Она посмотрела на мужчин, улыбнулась и тоном приказа сказала: — А сейчас все вместе отправляемся выполнять ранее намеченный план: едем на Выставку достижений народного хозяйства. Мужчин прошу пятнадцать минут увлечься газетами и журналами, пока дама приведет себя в порядок.

На следующий день Тамара Сергеевна сама взялась, как она сказала, «укомплектовывать передачу» для раненого солдата.

— Вы, мужчины, ничего в этом деле не смыслите и всегда приносите совершенно не то, что нужно, чего ждут, — заявила она, отправляясь в магазин.

Во второй половине дня подполковник Афонин, нагруженный аккуратно упакованными свертками и пакетами, переступил порог военного госпиталя. У окошка, где выдавали пропуска, толпилось человек десять. Когда подошел черед Афонина и он, наклонившись, сообщил, куда и к кому идет, пожилая женщина с резкими чертами лица, одетая в военную форму, сказала:

— Товарищ подполковник, у рядового Коржавина сейчас много народу. Мне приказано больше не выдавать пропусков. Передачу сдайте в соседнее окошко, вложите записку, и ее доставят вашему боксеру.

Афонин начал доказывать ей, что ему крайне необходимо повидаться с больным Коржавиным, но женщина бесцеремонно перебила:

— Я по-русски вам говорю, мне приказано не выписывать пропусков в хирургическое отделение к рядовому Коржавину. — И, вздохнув, добавила: — Сегодня сумасшедший день! Все идут только к боксеру. К генералам никогда столько народу не ходило. Не знаю, чем он прославился!

— Кто может дать разрешение?

— Дежурный по госпиталю.— Она назвала номер телефона. — Только, думаю, напрасно. Лучше в другой раз приходите.

Афонин подошел к телефонному аппарату, который висел на стене возле окна, и, положив свертки и пакеты на подоконник, снял трубку. Дежурный, едва только Афонин произнес имя Коржавина, резко ответил: «Нет, сегодня нельзя» — и повесил трубку.

Степан Кириллович снова набрал нужный номер и потребовал, чтобы дежурный выслушал его:

— С вами говорит подполковник Афонин, заместитель командира по политчасти ракетного подразделения, в котором служит рядовой Коржавин. Я прибыл из Туркестанского военного округа. Могу ли я навестить своего подчиненного?

Дежурный сразу изменил тон, переспросил фамилию, сказал, что он сейчас же позвонит и велит выписать пропуск.

Через несколько минут Степан Кириллович шел по асфальтированной аллее к трехэтажному корпусу, в котором размещалось хирургическое отделение. Около кирпичного здания с большими светлыми окнами стояли три автобуса, и на каждом из них было написано «телевидение». От одного автобуса тянулись электрические кабели наверх, в окно второго этажа. Десятка два больных — кто с забинтованной рукой, кто с загипсованной ногой, опираясь на костыль, — толпились возле машин, заглядывали внутрь, расспрашивали шоферов и технических работников.

Афонин, мельком осмотрев машины —все ж таки интересно посмотреть, как снимают для телепередачи, — вошел в просторный вестибюль, получил белый халат и, никого не спрашивая, поднялся на второй этаж. Нашел нужную палату, заглянул в открытую дверь. Палата оказалась пустой. На тумбочке, на подоконнике и просто на полу лежали свертки, кульки, пакеты, пачки печенья, вафли, коробки конфет, крупные мясистые помидоры, зеленые огурчики, краснобокие яблоки, сочные груши, нежные персики, виноград, огромная дыня, апельсины, бананы, сливы. Всего много. Не было лишь самого Коржавина и его койки.

Подполковник остановился в нерешительности. Еще раз посмотрел на номер палаты и сверил с пропуском. Нет, не ошибся. Тогда куда же девался Руслан?

— Милок, отойди с прохода!

Подполковник Афонин посторонился, пропуская высокую моложавую женщину, которая с трудом несла тяжелую корзину, доверху наполненную различными кульками и пакетами с фруктами. На некоторых свертках виднелись надписи. Степан Кириллович мельком прочел: «Боксеру Коржавину от комсомольцев завода им. Владимира Ильича», «Чемпиону от студентов», «Рядовому Коржавину от товарищей по оружию».

— И это все ему одному? — спросил Афонин, вызывая санитарку на разговор.

— А то кому же, милок, — ответила она, опорожняя корзину. — Третий день вот так. Все отделение уже снабдил он фруктами да сладостями. А люди все несут и несут.

— Где же он сейчас?

Санитарка выпрямилась, посмотрела оценивающим взглядом на Афонина и, заметив офицерские погоны с двумя просветами, сразу перешла на «вы».

— А вы кем ему доводитесь? Сродственником аль еще как?

— Нет, — ответил Афонин. — Я командир его.

— Командир, говорите! — Она еще раз посмотрела на подполковника, как бы удостоверяясь в правдивости слов. — Это хорошо, когда командиры приходят навестить простых солдат. А то у нас даже случай был, писал главный врач одному командиру, вызов делал, так тот даже не ответил. Вот оно как бывает. А солдат сиротой был, детдомовский. Жалко нам его стало, и мы с Надюшкой, напарницей моей, от каждой передачи брали по конфетке, по яблоку, складывали в пакет, а потом приносили солдату, мол, от твоих дружков по службе. Он радуется, а у нас слезы на глазах.

— Доброе дело вы сделали, — сказал Афонин. — Как вас зовут?

— Зачем вам? — удивилась санитарка. — Ну, Катерина... Катерина Тимофеевна.

— Вот что, Екатерина Тимофеевна,—начал подполковник Афонин как можно торжественнее. — Разрешите мне выразить вам горячую признательность и благодарность за вашу заботу о солдате. Большое вам спасибо!

Санитарка от удивления заморгала, потом покраснела от смущения, улыбнулась. По всему было видно, что она много хорошего делает людям, старается, а редко слышит слова благодарности за труд свой.

— Ну что вы... Я как и все, работа наша такая, — ответила санитарка и доверчиво стала рассказывать. — А солдата вашего унесли вместе с койкой в зимний сад. В том крыле это. Его в кино для телевизора снимают. Народу там! И начальство все наше. Лампочек электрических понаставили, горят, как прожектора. Вас туда ни за что не пропустят. Идемте лучше со мной. Я вас через кухню проведу прямо в зимний сад. А там уж вы сами. Может, и вас заснимут для кино.

Самолет, тряхнув корпусом, помчался наконец по бетонной дорожке московского аэродрома. Соседка справа, полная, с круглыми удивленными глазами, облегченно вздохнула. Всю дорогу она не умолкала, уверяла, что у нее «спокойны нервы», пока разговаривает. Соседка успела выпытать у Гульнары, что та едет в Москву впервые, по срочному делу и ее никто не встречает. Женщина сочувственно проинформировала девушку, что устроиться на ночлег в Москве будет очень трудно, что у нее самой дочь студентка Московского университета. И в крайнем случае, если девушке не повезет, пусть позвонит, На этом они и расстались.

С аэродрома до города вез пассажиров автобус. Гульнара смотрела в окно. Под колеса ложилась прямая асфальтированная дорога, по обеим сторонам темнел лес. Девушка с удивлением разглядывала незнакомые места. В белоствольных, тонколистых деревьях она угадывала березки, о которых много читала и слышала. Удивлялась высоте вечнозеленых сосен и никак не могла понять, чем отличаются сосны от елей. Она вспомнила, как Руслан говорил ей: «Приедешь в Москву, в город, где я родился, повезу тебя в подмосковные леса». Было немного горько, что не вместе, а одной пришлось ехать в Москву, и не письма его, а газеты заставили срочно взять билет на самолет. Не давала покоя мысль —как найдет она силы, чтобы явиться к его матери в дом и представиться, что она та самая Гульнара, о которой, по словам Руслана, он писал матери в каждом письме. Разговорчивой соседке в самолете она не могла рассказать всю правду. Женщина пожилая, может не понять, плохо подумать. Ведь и ее родная тетушка Зумрат тоже плохо, очень плохо подумала, когда узнала, что племянница летит самолетом в Москву, к русскому солдату Руслану. Тетушка долго кричала и плакала, жаловалась, что вместо благодарности получает вот такую награду.

Гульнара вытащила из сумочки газету, развернула. Со страницы на нее смотрел Руслан. Он похудел, и ей казалось, что ему сейчас очень трудно там, в больнице. Она-то знала, как он любит спорт и что значит для него выйти из строя. «Я постараюсь успокоить его, буду ухаживать за ним, пока совсем не поднимется», — думала Гульнара, вспоминая, как Руслан не раз говорил ей, что, пока она с ним, ему хорошо и не страшны никакие беды.

Гульнара, вздохнув, сложила газету. Как ее встретит мама Руслана? Он говорил, что у него чудесная мама, что они обязательно полюбят друг друга. Гульнара задумалась. Сумеет ли она понравиться незнакомой московской женщине? В ее родном городе она не нравилась многим пожилым женщинам. Те любили накидывать на головы платки так, как раньше носили паранджу, и косились на Гульнару. Тетушка говорила, что старухи ненавидят ее, когда она надевает спортивный костюм и садится на велосипед. Как ее встретит мама Руслана?

В городском аэропорту, получив чемодан и тяжелый объемистый баул, в котором везла свежие фрукты, Гульнара вышла из здания. Огромный широкий проспект поразил ее. Вокруг было так чисто, свежо и красиво, что Гульнаре захотелось пройти пешком. Она спросила встречную женщину, далеко ли до Люсиновской улицы. Та удивленно подняла брови: «До Люсиновской? Очень далеко».

Гульнара взяла такси. Шофер любезно открыл дверцу, и минут через пятнадцать Гульнара была уже у цели. Миновав ворота, въехали в квадратный дворик, на который со всех сторон белыми занавесками глядели окна. Несколько мальчиков шумно катались на самокатах. На лавочке чинно сидели дошкольницы. Они держали в руках кукол и, конечно, все до одной были «мамами». Гульнара улыбнулась. Девочки были чистенькими, нарядными, с бантами в волосах. Так детей в ее родном городе одевают только по праздникам.

Она подошла к скамейке, спросила маленьких мам, где живет Руслан Коржавин? Гульнара знала, что его мать зовут Варварой Николаевной, но ей казалось, что Руслана Коржавина должны знать не только в его дворе, а и во всей Москве, не только взрослые, но и дети.

Девчонки переглянулись.

— Вам тетю Варю? — спросила одна из них, о голубым бантом на макушке.

— Да, — ответила Гульнара, — мне нужна тетя Варя.

— Так она на втором этаже. Вон ее балкон, видите, застекленный. А вот парадное. Пойдемте, я провожу.

Гульнара шла за девочкой, осторожно поднимаясь по полутемной деревянной лестнице. Впереди важно покачивался голубой бант. С каждой новой ступенькой Гульнаре становилось все тревожнее. Как встретит ее мама Руслана? Гулко стучало сердце.

Двери отворила моложавая женщина в цветастом сатиновом платье.

— Мне Варвару Николаевну... Пожалуйста!..

Женщина, мельком оглядев Гульнару, пригласила в комнату. Когда обе вошли, хозяйка плотно закрыла дверь.

— Я — Варвара Николаевна, — представилась она.

Гульнара смутилась.

— Вы мама Руслана?

— Да.

Женщина не спеша оглядывала Гульнару, а у той подкашивались ноги. Она поставила на пол чемодан и беспомощно оглянулась. Хозяйка понимающе усмехнулась, пододвинула стул:

— Присядьте. Сейчас поставлю чай.

Смущенно улыбаясь, Гульнара поблагодарила. Женщина тоже улыбнулась одними губами.

Гульнаре сразу стало легче. У Руслана молодая мама. Жаль, что она раньше не знала и так некстати удивилась. Она быстро перебрала в памяти все встречи с Русланом. Нет, он ни разу не говорил ей, что у него такая молодая мама.

Варвара Николаевна неторопливо расстелила на столе прозрачную скатерть. Поставила хлебницу, сахар, чайные чашки. Когда она с чайником в руках вышла на кухню, Гульнара вскочила. Торопливо открыла баул и выложила все содержимое на стол. Чудесные дары солнечной долины грудами высились на скатерти: крупные бархатистые персики, прозрачный сочный инжир, сквозь мякоть которого проглядывали душистые маковки-семечки, килограммовые гранаты, бордово-красные, тугие, похожие на детские набивные мячи, и знаменитые янтарные, краснобокие яблоки, аромат которых распространился по всей квартире. Варвара Николаевна еще в кухне почувствовала его и сразу догадалась, что это из ее комнаты.

Через несколько минут она вошла в комнату с горячим чайником в одной руке, с железной подставкой в другой. Губы ее были поджаты. Гульнаре опять стало тревожно.

Они пили чай, и Варвара Николаевна говорила, что сразу, с первого взгляда узнала Гулю. Да, о ней писал Руслан еще в прошлом году.

— Но теперь, слава богу, он вырвался из этой ужасной Азии и навсегда остается в Москве. Здесь им дорожат, даже квартиру обещают новую. Здесь у Руслана есть невеста... — Хозяйка мельком взглянула на гостью. — Да, невеста. Хорошая девушка. — Мать взяла с комода газету и протянула ей. — Вот они оба... Очень любят друг друга.

Дрожащими руками Гульнара взяла газету: на фото Руслан. Она узнала бы его из тысячи других... Он на ринге, видно, после боя. Его руки еще в кожаных перчатках. А рядом девушка со счастливым лицом.

У Гульнары потемнело в глазах. Она всматривалась в соперницу. У нее красивое лицо. Она смеется. Да, ведь она невеста. Так считает Варвара Николаевна. Они вместе учились и дружили еще в школе. Варвара Николаевна говорит вполголоса, спокойно, как будто хочет приласкать несчастную девушку. Она, Варвара Николаевна, очень довольна выбором сына. Звать ее Тина. Она из хорошей семьи, из очень хорошей семьи.

— Варвара Николаевна, я все поняла... Я уйду.

Хозяйка замолчала.

— Очень жаль, что Руслан не сказал мне об этом... о своей невесте, — почти шепотом добавила Гульнара.

— Так ведь, милочка, мужчины никогда не говорят. Надо было самой догадаться.

Гульнара опустила глаза. Ей очень хотелось возразить этой суровой неласковой женщине, рассказать, как часто Руслан говорил ей о своей любви. Но рассудок требовал молчать. У него есть невеста! А ее, Гульнару, он невестой не называл...

Непослушными руками закрыла Гульнара пустой баул, поправила темные длинные волосы и попросила:

— Пожалуйста, дайте мне адрес больницы. Я хочу видеть Руслана... Попрощаться.

Гульнара вопросительно смотрела на Варвару Николаевну и видела, как у той быстро изменилось лицо. Куда девалась недавняя уверенность! Настороженные глаза стали подозрительными, злыми. Уголки губ опустились. Вся моложавость и привлекательность исчезли, и Варвара Николаевна показалась Гульнаре старой и усталой женщиной, очень похожей на ее тетушку Зумрат.

Спускаясь по лестнице, Гульнара плакала. Здесь, в старом доме на темной деревянной лестнице, никто этого не заметит, даже если будет идти рядом. Гульнара шла медленно, останавливаясь на каждой ступеньке, и торопливо вытирала платком слезы, катившиеся по щекам, и пыталась приказать себе: «Не распускать нюни».

После темной лестницы дневной свет ослепил ее. Опустив голову, крепко сжав ручки чемодана и баула, она быстро прошла квадратный опрятный дворик, стараясь не глядеть в сторону скамейки, где по-прежнему сидели маленькие мамы с нейлоновыми дочками в руках.

Гульнара, не останавливаясь, шла по улице. Решение возникло само собой. В справочном бюро она узнала адрес городской кассы аэрофлота.

Кассирша ответила, что на сегодня все билеты проданы, и предложила на утро следующего дня. Гульнара согласилась. Оставалось одно: проститься с Русланом и искать ночлега. Тут Гульнара вспомнила о записке, которую сунула ей на прощание соседка по самолету. Она порылась в сумочке. Записка лежала на прежнем месте. Облегченно вздохнув, Гульнара направилась к выходу.

День, такой богатый событиями, клонился к вечеру. По широкому проспекту двигался поток людей. С сумками, авоськами в руках спешили с работы женщины. Группами шли молодые, нарядно одетые девушки, с красивыми высокими прическами. Гульнара завидовала им, они казались счастливыми. Уверенно, неторопливо, держа в руках папки, шагали мужчины. Некоторые из них с интересом поглядывали на стройную смуглянку. Как ни печальна была Гульнара, она не могла не заметить этих, ждущих ответного взгляда, глаз. Она к ним давно привыкла. Мужчины в ее родном городе очень похожи на мужчин в большой Москве.

У одного из магазинов Гульнара остановилась: в витрине были выставлены оранжевые апельсины, краснобокие яблоки, крупные янтарные груши, помидоры, репа, лук. Потом она зашла в кондитерскую и купила конфет, печенья. Гульнара подошла к краю тротуара, остановила такси:

— В госпиталь,— И назвала адрес.

К Руслану Коржавину все время потоком шли люди. Знакомые, чаще незнакомые. Палату буквально завалили подарками, фруктами, сладостями. Никогда раньше он не предполагал, что у него столько хороших, заботливых друзей.

Тренер Виктор Иванович Данилов не ободрял, не утешал. Он лишь протянул Руслану книгу:

— Вот, рецепт на будущее.

Коржавин взглянул на обложку — «Повесть о настоящем человеке» и грустно усмехнулся:

— Думаю, не поможет. У меня совсем другое.

— А ты прочти!

— Читал.— Руслан раскрыл книгу и положил на тумбочку. — В детстве.

— Ты сейчас прочти! Она научит тебя кое-чему.— И, как бы советуя, добавил: — Мересьев-то остался без обеих ног. И вернулся в полк. А у тебя рука целая. Кумекать надо!

Руслан хотел было ответить, что, мол, с боксом покончено навсегда, ибо кость руки, после срастания, навряд ли сможет выдержать нагрузку ударов. Но не успел ничего сказать. В дверях палаты, освещенная вечерним солнцем, стояла Гульнара. В руках она держала баул и несколько темно-красных гвоздик. Руслан вскочил, неловко путаясь в полосатом халате, и поспешил навстречу:

— Гуля!

Гульнара легко отстранилась. Поставила на пол баул. Прошла к тумбочке, на которой находился ночник и лежала книга. Она положила гвоздики на раскрытые страницы и медленно повернулась к нему.

Данилов с нескрываемым любопытством рассматривал незнакомку, поражаясь ее яркой восточной красоте, Потом, спохватившись, стал прощаться.

— Ну ладно, я пошел. Мы с тобой еще потолкуем на эту тему. — Он постучал пальцем по загипсованной руке. — Вот когда панцирь снимут. Идет?

Виктор Иванович ушел.

Руслан, смущенный непонятной холодностью Гульнары, продолжал стоять посреди палаты. Впервые он представил себя со стороны: дурацкий полосатый халат, загипсованная рука... хорош кавалер! Он растерянно следил за девушкой, ища ее взгляда:

— Гуля! Если бы ты знала, как я рад!

На него глянули большие, с азиатским раскосом глава. Руслану сразу стало хорошо, потому что именно этих глаз ему не хватало последнее время. Он подошел к столу, подвинул табурет.

— Ты, наверно, устала?

Гульнара молча села.

Руслан устроился напротив на койке.

— Больно? — участливо спросила Гульнара, кивнув на загипсованную руку.

Руслан отрицательно покачал головой.

Девушка невольно вздохнула, отвела глаза. У самого окна на ветке сидел воробей. Тонкая ветка качалась, и воробей, удерживая равновесие, коротко взмахивал крыльями и наклонял голову. Было похоже, что он заглядывает в палату.

Руслан смущенно молчал, не в силах отвести взгляда от Гульнары. Ему хотелось о многом сказать ей. Но вид у девушки был удрученный и какой-то безразличный. Она прятала глаза, стараясь глядеть куда-то в сторону, и тихонько поламывала пальцы.

Вдруг он спохватился:

— Ты остановилась у нас? У меня дома?

— Да...

— Ты познакомилась с моей мамой? Она тебе понравилась?

— Да, — чуть слышно произнесла Гульнара.

Руслан подошел к ней.

— Я знал, что вы друг другу понравитесь. Она у меня добрая, ты еще успеешь в этом убедиться.

Словно подброшенная пружиной, Гульнара встала. Молча отошла к окну. Воробей, чирикнув, сорвался с ветки. Тонкая веточка продолжала покачиваться.

— Гуля! — Руслан дотронулся до ее плеч. — Гуля, тебя кто-нибудь обидел?

— Нет, — быстро сказала Гульнара. — Мне... мне очень жаль твою руку. Пожалуйста, выздоравливай поскорей... — Она повернулась к нему, ласковая, добрая. И глаза у нее были прежние, преданные.— Выздоравливай и поправляйся, милый.

Руслан повеселел.

— Стараюсь! Теперь, если ты будешь ходить ко мне каждый день, мне ничего не страшно.

Он увидел, как у Гульнары дрогнули и озабоченно сошлись у переносицы брови. Она долго смотрела ему в лицо и наконец сказала:

— Руслан, милый, прощай. Мне надо идти.

Она обняла его, стараясь нечаянно не коснуться больной руки. Руслан почувствовал знакомый привкус ее теплых вздрагивающих губ.

— Завтра приходи! Обязательно! А как выпишусь, покажу тебе Москву, Только без меня, чур, никуда!

— Прощай! —тихо повторила Гульнара.

Прошло две недели.

Варвара Николаевна, помахав мокрым от слез платком отъезжающему экспрессу, долго стояла у огромных стеклянных дверей городского аэропорта.

Вот так, едва предупредив мать, уехал Руслан. В голове у Варвары Николаевны никак не укладывалось, почему сын не захотел остаться в Москве? Мать, Тиночку, друзей и славу — все бросил, уехал...

Варвара Николаевна перебирала в памяти события последних недель. Вечером того дня, когда ей удалось так удачно выпроводить самонадеянную узбечку, вдруг позвонил Руслан. Он спрашивал о Гульнаре. Мать ждала такого вопроса и боялась его. Она понимала, что сыну Гульнара нравится. Но сын еще молод, мало понимает в жизни, особенно в женщинах. Ну что хорошего он нашел в той азиатке? Не понимаю. А у Тины — образование, квартира, отец занимает большой пост, мать — врач, кандидат наук. В будущей жизни всегда помогут и советом и деньгами. Нужно только внушить Руслану...

Варвара Николаевна, набравшись духу, тут же, по телефону, рассказала сыну все как было, решив больше никогда к этому не возвращаться. По голосу Руслана она поняла, что сын в большой тревоге. Чтобы успокоить его, Варвара Николаевна властно сказала:

— Уехала, и хорошо... Другую найдем. Тиночка вон как любит тебя!..

А через день на квартиру Коржавиных явился подполковник Афонин. Статный, молодцеватый. Варвара Николаевна сразу нашла с ним общий язык. Обрадовалась, что такой правильный, душевный человек был командиром ее сына. Хорошо, когда сын в надежных руках, Спокойно, когда сын в хороших руках. Пили чай, говорили о детстве Руслана, о жизни вообще. Потом, как бы невзначай, Афонин поинтересовался:

— Варвара Николаевна, чем вы обидели сына? Два дня парень не в себе.

Хозяйка поджала губы:

— Ничего. Пусть один раз переживет, зато потом счастлив будет.

— Так-то оно так, да только чересчур. И без того парню трудно.

— Все обойдется, — коротко резюмировала Варвара Николаевна. — Все уладится, времени еще достаточно.

Афонин не возражал, но перед самым уходом вдруг сказал, как о чем-то давно решенном:

— Вот выпишут Руслана из госпиталя, мы вместе полетим в свой гарнизон.

— Как так полетите? Сын в Москве служит...

— То была временная командировка.

Подполковник ушел, а Варвара Николаевна потеряла покой. «Опять в Азию? К чему? Что задумал Руслан? Да и Руслан ли? — Она старалась добраться до истины. — Не Афонин ли с пути сбивает? Им небось важно, чтобы в их части такой знаменитый солдат служил».

Вчера Руслан выписался. Похудевший, по-прежнему с загипсованной рукой. Варвара Николаевна хотела с ходу пробрать его, пронять, чтобы и думать не смел об Азии. Здесь квартиру должны дать, а он дурачка валяет. Но ничего не сказала... Суровым и почему-то чужим показалось ей лицо сына. На полуслове осеклась. Ели за одним столом, а говорить было не о чем. Она давилась куском, сын сурово молчал.

К полудню явился подполковник Афонин с билетами на самолет. Через час все трое ехали на аэродром.

Варвара Николаевна вздохнула. «Вот они, события последних дней», — подумала она. Расставание тоже было горьким. Сын не разжимал губ. Смотрел в сторону. Не хотел прощать. Не знает еще, что нет более тяжкой вины, чем обидеть мать.

Троллейбус довез Варвару Николаевну до площади Пушкина. Здесь она сошла, намереваясь зайти к давней приятельнице, погоревать у нее, рассказать о своей обиде.

Тверской бульвар был, как всегда, чист и многолюден. В тени деревьев на скамейках сидели пары. На площадках под строгим присмотром бабушек играли малыши.

Варвара Николаевна шла по центральной аллее, отмечая про себя, что лето еще в разгаре, но пора подумать о зимней одежде: поискать теплые сапожки, шерстяные чулки. И еще, пожалуй, можно надеть шерстяной платок. Хватит, относилась шапочка, пора переходить на платок.

Вдруг она, словно ее ударили током, остановилась. Навстречу шла пара. Высокий, изысканно одетый мужчина и девушка. Красивая, смеющаяся, счастливая. Тина! У Варвары Николаевны перехватило дух. Тина о чем-то увлеченно рассказывала, держа мужчину под руку, заглядывала в его глаза так, как смотрят в лицо любимого. Они прошли, а Варвара Николаевна, ошеломленная, продолжала стоять, беспомощно опустив руки. По ее щекам текли слезы, она их не замечала.

Пассажирский воздушный лайнер, сделав круг над столичным аэродромом, стал быстро и плавно набирать высоту. Руслан Коржавин сидел возле круглого окошка и смотрел вниз. Легкая голубоватая пелена окутывала землю. Подполковник Афонин сидел рядом и листал газеты. В них писалось, что Федерация бокса СССР присвоила мастеру спорта Руслану Коржавину звание чемпиона страны. Руслан смотрел в окно, а мысли его, опережая самолет, неслись на восток, в Среднюю Азию, в далекий маленький город, в свой отдаленный гарнизон.