Сходство между Грушницким и Ленским, конечно, есть: Грушницкий стоит возле Печорина, как Ленский возле Онегина, обоих ждет смерть от руки Героя. Ленский, но предсказанию Пушкина, мог бы стать одним из тех «мирных помещиков», в каких, по мнению Лермонтова, превращаются люди, подобные Грушницкому.

Но Пушкин предполагает для Ленского п другое будущее:

Г>ыть может, он для блага мира Иль хоть для сланы был рожден...

Грушницкий не может быть рожден «для блага мира». Глав­ная разница между Ленским и Грушницким — в отношении к ним писателей. Пушкин л ю б и т Ленского, и Онегина любит, и читатель его любит и жалеет. Лермонтов Грушиицкого и р е- з и р а е т, и Печорин презирает, и читатель с первых фраз испытывает к нему неприязнь.

Сходство оказывается внешним, различие — внутренним, очень серьезным. Ленский прежде всего искренен; Грушниц-

кий — весь показной. О подобных ему людях Печорин пишет: «Производить эффект — их наслаждение...».

Печорин — сильный человек; с ним «непременно должно соглашаться», как говорил Максим Максимыч. И мы уже не­вольно подчинились его влиянию, невольно соглашаемся с его мнением о Грушницком.

Л если попробовать освободиться от этого влияния и по­смотреть на Грушницкого непредубежденным взглядом? Ему «едва ли двадцать один год». Правильно ли так уж строго судить его за то, что он любит производить эффект? Это — свойство молодости, оно проходит с годами. Грушннцкий «не знает людей и их слабых струн, потому что занимался целую жизнь одним гобою». Л кем занимался целую жизнь Печорин? Он знает «сла­бые струны людей», но мы уже видели: это знание служит не людям, а ему самому; не добру, а злу...

Цель Грушницкого — «сделаться героем романа». Но в его возрасте не он один мечтает «сделаться героем романа», не одни он хочет «производить эффект» и уверяет себя, «что он суще­ство, не созданное для мира, обреченное каким-то тайным страданиям».

Когда читаешь «Героя нашего времени» впервые, непремен­но ищешь в себе сходство с Печориным — это каждому моло­дому человеку лестно — и что-то находишь; но вдруг с ужа­сом обнаруживаешь, что Грушннцкий в тебе тоже есть, и его, может быть, больше, чем Печорина... Я думаю, что и Лер­монтов мог испытывать такое Же чувство: что-то от Грушниц­кого было и в нем; вернее, что-то свое он вложил и в Груш­ницкого.

Молоденький мальчик, начитавшийся Марлинского, по знающий людей и жизни, потому и драпирующийся в необык­новенные чувства и исключительные страдания, что не испы­тывал еще никаких чувств и никаких страдании... Молодень­кий мальчик, мечтающий о бурной жизни (а Печорин раз­ве не мечтает о ней?), добровольно поехал сражаться с гор­цами на Кавказ — и, уж конечно, Печорин прав: «...накануне отъезда... он говорил с мрачным видом какой-нибудь хорошень­кой соседке, что он едет но так, просто, служить, но что ищет смерти...».

Прав ли Печорин в своем решительном осуждении всего это­го? 13сдь и пушкинский Алексей Берестов из «Барышни- крестьянки» тоже «явился мрачным и разочарованным... гово­рил... об утраченных радостях и об увядшей своей юности...», и. сам Лермонтов в восемнадцать лет говорил о себе: «гонимый миром странник», и даже семнадцатилетний Пушкин утверж­дал: «Вся жизнь моя — печальный мрак ненастья...»

Вы скажете: они это говорили искренне, а Грушницкий... Ну, что Грушницкий? Он так же искренен в своем эгоистиче­ском самоутверждении, как многие другие молодые люди. Разве такое уж большое преступление — поддаться литературной или возрастной моде? Он вполне искренне хочет быть на виду, производить впечатление, выделяться. Не умея выделяться действительной яркостью своей личности, подлинной исключи­тельностью, он старается хотя бы подделаться под тех, кто выделяется...

Вот к чему я веду: на этих первых страницах дневника Пе­чорина Грушницкий вовсе не так мелок и пошл, как пред­ставляется Печорину. Он о б ы к н о в е н е н и не хочет быть обыкновенным. Л кто хочет? Особенно в том возрасте, когда перед человеком лежит вся жизнь и непременно хочется про- жить ее блестяще!

Что же делать обыкновенному человеку, если он не хочет примириться со своей обыкновенностью? Десятки мальчишек — до сегодняшнего дня — рядятся кто в разочарование, кто в ци­низм, кто просто в хамство — лишь бы выйти, вырваться, вы­ползти из разряда обыкновенных, стать (или хотя бы показать­ся) не таким, как все. Потом жизнь все это корректирует, вы­правляет по-своему. Но в том возрасте, когда все еще впереди, человеку жить трудно: ему непрестанно приходится выбирать. Между добром и злом. Позой и искренностью. Честным и бес­честным. Истиной и ложью. Крупным и мелким.

Плохо не то, что Грушницкий хочет «производить эффект», а то, что он весь — показной. И вернее всего об этом свидетель­ствует наблюдение Печорина: «...я его видел в деле: он махает шашкой, кричит и бросается вперед, зажмуря глаза. Это что-то не русская храбрость!..».

Как совместить это «зажмуря глаза» с георгиевским солдат­ским крестиком? Что ж, вполне возможно, что Грушницкий заслужил свой орден: неизвестно, что он чувствовал во время боя и какие побуждения им двигали, но «зажмуря глаза» он бросил­ся же вперед!

Мы ведь помним Николая Ростова в его первом сражении, когда «все веселее и оживленнее становилось», а потом «он схва­тил пистолет и, вместо того, чтобы стрелять из него, бросил им в француза и побежал к кустам что было силы... с чувством зай­ца, убегающего от собак». А в следующем сражении тот же Николай Ростов преодолел свой страх.

Не в том, стало быть, дело, как Грушницкий сегодня «бросается вперед», а в том, что дал ь ш е с ним будет: сумеет он преодолеть страстную любовь к себе самому, свойственную почти всем людям в молодости, или будет лелеять ее до тех пор, пока она не станет приносить плоды зла. Бог это — главное. 11 это выяснится позже.

А пока перед нами обыкновенный юноша, начитавшийся романтических книг, самолюбивый, тщеславный,— но все это есть и в Печорине. «Я его понял, и он за это меня не любит, хотя мы наружно в самых дружеских отношениях»,— говорит Печо­рин,— «Я его также не люблю: я чувствую, что мы когда-нибудь с ним столкнемся на узкой дороге, и одному из нас несдобро­вать».

Это признание только подтверждает, что Печорин чувствует свое сходство с Грушницкнм; оно-то его п раздражает, оно вызывает нелюбовь к тому, кто смеет хотя бы внешне быть на него похожим...

Расспрашивая Грушннцкого «об образе жизни на водах и о примечательных лицах», Печорин получает в ответ слова, кото­рые и сам мог бы произнести: «...пыощие утром воду — вялы, как все больные, а пьющие вино повечеру — несносны, как все здоровые...». Мало того, Грушницкий, сам того не зная, прямо повторяет слова, написанные Печориным в дневнике: «Эта гор­дая знать смотрит на нас, армейцев, как на диких. И какое им де­ло, есть ли ум под нумерованной фуражкой и сердце под толстой шинелью?» (Курсив мой.— //. Д.)

Вот где начинается конфликт. «Бедная шинель!» — сказал Печорин, «усмехаясь». Над кем усмехаясь? Над собой. Вот чего он не может перенести: чтобы человек, которого он не любит и не уважает, ничтожный, с его точки зрения, человек, думал и гово­рил, как он!

С этой минуты он начинает издеваться над Грушницкнм — еще сам до конца не понимая, зачем, с какой целью; но он уже раздражен, и его раздражение ищет выхода...

«Гордой знатью» Грушницкий назвал княжну Мери и ее мать, проходивших мимо. Слова эти были неискренни, как и за­явление: «...я не желаю с ними познакомиться». Он точно знал, что Лнговские «здесь только три дня», и покраснел, когда Пе­чорин не без язвительности заметил: «Однако ты уже знаешь ее имя?»

Не желая знакомиться с Лиговскими, он, однако, «успел принять драматическую позу с номощию костыля», когда они проходили мимо, и громко произнести по-французски пышную фразу, достигшую цели: «Хорошенькая княжна обернулась и подарила оратора долгим любопытным взором».

Нот вторая причина раздражения Печорина против Груш­ницкого: княжна Мери и на пего произвела впечатление, а по­смотрела «любопытным взором» на Грушницкого!

Эпизод в галерее, когда Мери подняла стакан Грушницкого, очень четко определяет характеры всех троих. Мери — в общем, очень обыкновенная московская барышня, хотя Грушннцкий и восклицает о ней: «Это просто ангел!» Поднять стакан, когда его уронил раненый человек, опирающийся на костыль,— естественное человеческое движение; оно тут же сменяется стра­хом: как бы маменька не увидела — ибо именно естественные человеческие движения и запрещены приличным воспитанием! Все, что мы дальше узнаем о княжне Мери, будет той же смесью (а иногда и борьбой) человеческого и светского.

Грушннцкий в этой сцене искренен и потому вызывает сочув­ствие: он «уронил свой стакан на песок и усиливался нагнуться, чтоб его поднять: больная йога ему мешала... Выразительное лицо его... изображало страдание». Это уже не драматическая поза, принятая «с номощию костыля». Все пышные слова о гор­дой знати, о ненависти к людям улетучились мгновенно. Теперь он говорит то, что чувствует, а чувствует — как очень молодой, очень восторженный человек,— такой он и есть: «это просто ангел!», «душа сияла на лице ее».

Но — Печорин! Во-первых, увидев, что княжна прохажи­вается у колодца, а Грушннцкий стоит поблизости, он «спрятал­ся за угол галереи». Зачем? А просто интересно: вдруг случится что-нибудь занятное? И действительно, Грушннцкий уронил стакан. Печорин видит его мучения и даже мысленно воскли­цает: «Бедняжка!» — но не двигается, чтобы помочь. Oil бы по­мог, конечно, если бы тут не было княжны Мери. Но сейчас любопытство пересиливает естественную человеческую мысль о помощи.

Во-вторых, когда княжна Мери удалилась, Печорин тут же принялся дразнить Грушницкого: «Если б был тут сторож, то он сделал бы то же самое, и еще поспешнее, надеясь полу­чить на водку.

И ты не был нисколько тронут?..

Нет».

«Я лгал»,— признается Печорин,— «Но мне хотелось его побесить».

Так Печорин и Грушницкий меняются местами. Искренен становится Грушницкий, а Печорин лжет точно так же, как толь­ко что лгал бедный юнкерГЛжет, разумеется, не себе, а другому. Себе он признается в дневнике: «У меня врожденная страсть нротивурсчить... Признаюсь еще, чувство неприятное, но знако­мое пробежало слегка в это мгновение по моему сердцу; это чувство было зависть...»

«Чувство неприятное, по знакомое» — значит, и раньше он завидовал?

Не хотелось бы нам видеть это в герое. Да и мелкая уж очень зависть — вот что обидно...

«Молча с Грушницким спустились мы с горы и прошли по бульвару, мимо окоп дома, где скрылась наша красавица. Она сидела у окна. Грушницкий... бросил на нее один из тех мутно- нежных взглядов, которые так мало действуют на женщин. >1 на­вел на нее лорнет...»

Опять он ведет себя так, как недавно вел себя Грушниц­кий: делает вид, что княжна Мери его совершенно не инте­ресует, а сам изо всех сил старается произвести на нее впе­чатление.

Смотреть_в_упор на девушку в лорнет не то чтобы неприлич­но, но дерзко. Это вызывающе. Неудивительно, что Мери рассер­дилась «не на шутку». А Печорин того и добивался. Он-то, в отличие от Грушиицкого, знает людей и их слабые струны. По тем законам, по каким живет Мери, не смеет «кавказский армеец наводить стеклышко на московскую княжну». Именно наруше­нием законов, приличий Печорин — он это знает! — произведет большее впечатление, чем Грушницкий.

ЦРак что же он делает? Производит эффект. Старается пока­зать свою исключительность, непохожесть на всех, потому что все вели бы себя, как Грушницкий. Но и он ведет себя, как Грушницкий, только умнее. /

Вот странно: я так стараюсь оправдать Грушиицкого и обви­нить Печорина; казалось бы, и не нужно таких стараний: в сце­не у колодца сам Лермонтов показал их достаточно убедительно; и теперь, под окнами Мери, Печорин опять нехорош...

Но сколтппгбы >ПпГттпра.чаекгтйне н{ППП< не~удается даже саму себя убедить; не могу, ни на секунду не могу предпочесть Грушиицкого Печорину; все равно, что бы ни было, сочувствую Печорину, его оправдываю, его почему-то жалею...

ДОКТОР ВЕРНЕР

Вокруг романа Лермонтова, когда он вышел в свет, возникло много разговоров отнюдь не литературных. В предисловии Лер­монтов пишет о людях, которые «очень тонко замечали, что сочинитель нарисовал свой портрет и портреты своих знако­мых». Читатели искали вокруг себя и находили — прототипов Грушннцкого, Вернера, Мери, Веры. Печорина, конечно, счита­ли автопортретом; в Грушницком одни находили черты Мар­тынова, другие — известного на Кавказе офицера Колюбакина; в Мери видели разных девушек, в том числе сестру Мартынова — впоследствии даже дуэль Лермонтова с Мартыновым объясняли тем, что Мартынов вступился за сестру, изображенную в виде княжны Мери (и тем самым «опозоренную»). Эта версия совсем неправдоподобна, потому что известно: Лермонтов бывал в доме у Мартыновых после выхода в свет «Героя нашего времени» и был в хороших отношениях со всей семьей, чего, конечно, не могло быть, если бы Мартыновы увидели, себя в Мери и Груш­ницком.

В основу истории Веры, по мнению современников, легла история любви Лермонтова к Варваре Александровне Лопухи- ной-Вахметевой. Ревнивый муж Варвары Александровны причи­нил ей немало горя попреками, основанными на «Герое нашего времени»; она вынуждена была сжечь бесценные письма Лер­монтова.

Может быть, Лермонтов и на самом деле вспоминал жен­щину, которую любил долго и несчастливо, когда писал о Вере. Но... я всегда спрашиваю себя: какое это имеет значение? Была ли прототипом Татьяны Лариной одна из сестер Осиновых или другая девушка — для меня она все равно Татьяна Ларина и больше никто. От того что у Варвары Александровны Лопу­хиной была родинка на лбу и старый муж, а у Веры из «Героя нашего времени» — родинка на щеке и старый муж, для меня ровно ничего не меняется в романе. Я больше, чем всем пи­сателям, верю в этом вопросе Гоголю, который признался, что вложил себя во всех своих героев — даже, может быть, в Коробочку...

Это не значит, что Гоголь был плохой человек. Это значит, что он умел думать и чувствовать за всех; соединяя в себе, в сердце своем людей, которых любил и ненавидел.

Прототипы героев Лермонтова мне не интересны. Готова согласиться, что это мой недостаток; но люди из книг иначе ин- терссны мне, чем люди из жизни: просто потому, что люди из жизни не умеют да и не хотят, что вполне закономерно, откры­вать мне свои души так, как это делает писатель за людей из книг. Встретившись в ж и з и и с таким человеком, как Пьер Безухов, или Печорин, или чеховский Гуров, я бы не узнала о них ничего подобного тому, что рассказали мне Толстой, Лер­монтов и Чехов — рассказали не для пустого интереса, а чтобы я в с е б е искала и нашла что-то важное мне и нужное другим людям.

Очень трудно объяснить, зачем каждому из нас нужна ли­тература; вероятно, каждому иначе, по-своему. Мне — для того чтобы учиться понимать людей. И еще — если осмелиться ска­зать, не боясь упреков в сентиментальности,— для того, чтобы всю жизнь учиться людей любить. Наверное, больше всего для этого.

Отыскивая людей, с которых Лермонтов писал своих ге­роев, современники находили в докторе Вернере врача Николая Васильевича Майера, много лет с лужившего на Кавказе. Види­мо, в этом случае прототип действительно иеоснорим — Лермон­тов описывал именно Майера. Псщтрет Вернера — маленького некрасивого человека, всегда со вкусом и опрятно одетого, постоянно в черное,— вполне совпадает с норгЮТШ НРКТ"Р^Я Майера. И то, что «завистливые водяные медики распустили слух, будто он рисует карикатуры на своих больных,— больные взбеленились, почти все ему отказали», — это тоже было с док­тором Майером. Мало того, известно, что Майер узнал себя в докторе Вернере и обиделся на Лермонтова, назвал его в письме к одному из своих друзей «ничтожным человеком» и даже «ничтожным талантом», l^ce это говорит только о том, что реальный человек, доктор Майер, был не так умен, как считали его приятели, в том числе Лермонтов. Но доктору Вернеру это в моих глазах ничего не прибавляет и не убавляет. Потому что доктор Вернер — сам по себе; с того часа, как Лермонтов напи­сал о нем своим небрежным почерком нерадивого ученика, он стал существовать отдельно от каких бы то ни было про­тотипов.

Если о Грушницком с первых слов Печорин говорил пренебрежительно, не скрывая неприязни, то о Вернере — с первых слов с уважением: «человек замечательный по многим причинам». Что же такое для Печорина — «человек замеча­тельный»? «Он скептик и матерьялнст... а вместе с этим поэт... хотя в жизнь свою не написал двух стихов. Он изучал все живые струны сердца человеческого... но никогда не умел он вос­пользоваться своим знанием...»

Скептик — то есть человек, во всем сомневающийся; ма- терьялнет — видимо, здесь это значит не только «сторонник материалистической философии», но и практический, деловой человек; и при этом — «поэт на деле всегда и часто на словах». Все это можно сказать и о Печорине. В Всрнере он ценит те качества, которыми обладает — или стремится обладать — сам. Грушиицкому он но прощает сходства с собой, потому что Грушницкий — человек мелкий, подражающий моде. В Вср­нере Печорин ищет сходства с собой, потому что Вериср — яркая, интересная личность. И действительно, у них много общего: недаром Печорин отмечает, что доктор «изучал все живые струны сердца человеческого» — ведь его самого ин­тересуют «слабые струны людей»!

Но в Вернере есть нечто принципиально отличное от Печорина: он — врач, у него есть дело. Каков он в своем деле? «Обыкновенно Вериер исподтишка насмехался над своими больными; но я раз видел, как он плакал над умирающим солдатом...»

Нет ничего удивительного в насмешках «исподтишка» над теми бездельниками, которых Вернеру приходилось лечить па Кавказе; то, что он плакал над умирающим солдатом, вызы­вает к нему уважение и симпатию но только у нас, но и у Пе­чорина.

Вот чем, оказывается, можно привлечь Печорина: «...он плакал над умирающим солдатом... был беден, мечтал о мил­лионах, а для денег не сделал бы лишнего шага; он мне раз гово­рил, что скорее сделает одолжение врагу, чем другу... У него был злой язык...»

Тут все перемешано: доброта и злой язык, гордость и ум, благородство и обостренное самолюбие. Что дорого Печорину в этом человеке? Может быть, его независимость — качество, которым он так дорожит в себе?

Печорин говорит о Грушпицком: «Мы встретились стары­ми приятелями». О Вернере он говорит очень похоже, но со­всем иное: «Мы друг друга скоро поняли н сделались прияте­лями...» (курсив мой.— //. Д.).

Встретились — и сделались. Совсем разный смысл. В первом случае речь идет о чисто внешнем облике отношений; во вто­ром — о их существе. «Мы... сделались приятелями, потому что я к дружбе не способен»,— признается Печорин,— «...из двух друзей всегда один раб другого, хотя часто ни один из них в этом себе не признается; рабом я быть не могу, а повелевать в этом случае — труд утомительный, потому что надо вместе с этим и обманывать; да притом у меня есть лакеи и деньги!» (курсив мой.— //. //.).

Это одно из тех высказываний Печорина, которые прон­зают сердца шестнадцатилетних людей, впервые открывающих роман Лермонтова. «Из двух друзей всегда один раб дру­гого!» — звучит как мудрейший афоризм, как неоспоримая истина и притом немедленно примеряется к своим отношениям с закадычным другом с третьего, пятого или седьмого класса — так лестно представить себя в этой дружбе другой сто­роной, не той, которая раб...

Л у меня многие сентенции Печорина вызывают жалость: зачем он так? Неужели настолько ему плохо, что совсем он ни во что не верит?

Это неправда, что из двух друзей всегда один раб другого; такая же неправда, как то, что нет любви; эту неправду выду­мали, чтобы легче было жить, люди, которые не сумели — с виной или без вины — не сумели полюбить и найти друзей. Не был Пущин рабом Пушкина, а Пушкин — рабом Дельвига; здесь другое: во всякой любви (а дружба тоже любовь), во всякой дружбе (а любовь тоже дружба) есть радость отдавать себя, свое...

Все люди, особенно в молодости, мечтают найти друга, которому можно рассказать о себе «все», который это «все» поймет... Но ведь и друг тоже хочет, чтобы его поняли! Под­линные отношения возникают там, где люди умеют не толь­ко перекладывать свою ношу на плечи другого, но и брать на себя чужую душевную ношу, думать о другом человеке, как о себе...

Нельзя, вероятно, сформулировать все основания, на которых возникает дружба,— они слишком разнообразны; но можно ска­зать, где она не возникнет никогда: на основе равнодушия и себялюбия. Вот почему Печорин и Верпер не сделались дру­зьями, а только стали приятелями: «...часто сходились вместе и толковали вдвоем об отвлеченных предметах очень серьезно, пока не замечали оба, что мы взаимно друг друга морочим».

Теперь, встретившись в Пятигорске, они возобновили ста­рые отношения, и с первой же встречи Печорин невольно выдает свою и Вернера горькую тайну: «...вот пас двое ^мных людей... Печальное нам смешно, смешное грустно, а вообще, по правде, .«ы ко всему довольно равнодушны, кроме самих себя» (курсив мой.- /У. //.).

Днсвинк Печорина еще много раз будет напоминать нам лермонтовскую «Думу», и здесь она не может не вспомниться: «...к добру и злу постыдно равнодушны...». Равнодушно Печо- ршха_н Всрнера никому не мешает, пока все идет"гладко и не возникает никаких столкновении, конфликтов — ничего драма­тического. Но ведь Печорин не может, не умеет, не хочет жить без бурь душевных — если их нет, он их создает. Так и здесь, в Пятигорске, он нарушит мирное течение жизни «водяного» общества, как в Тамани нарушил ровное течение жизни контра­бандистов,— и тогда равнодушие обернется злом.

После быстрой, напряженной «Тамани», где за сутки про­исходит столько драматических событий, «Княжна Мери» начи­нается как будто неторопливо: в первой записи — длинный рас­сказ о Грушницком; во второй — о Вернере. Л между том эта неторопливость обманчива; в первой записи происходит мно­жество событий («завязка» если хотите): встреча Печорина с Грушницким, встреча Печорина с Мери; вспышка влюблен­ности Грушницкого к Мери после истории со стаканом; первый приступ раздражения, зависти, активной неприязни Печорина к Грушницкому. Вторая запись, так неторопливо описывающая Вериера, пожалуй, еще богаче событиями, хотя Печорин почти все время не встает с дивана.

Первое событие: Вернер без колебаний становится союз­ником Печорина в той интриге, которую он намерен завести с Мери и Грушницким.

Второе событие: Вернер не' разубедил Мери, считающую Грушницкого разжалованным за дуэль. Печорин, узнав об этом, восклицает: «Завязка есть!., об развязке этой комедии мы похлопочем. Явно судьба заботится об том, чтоб мне не было скучно».

Третье событие: княжпа Мери «с любопытством» слушала рассказ своей маменьки о петербургских похождениях Печо­рина, о какой-то его «истории». В ее воображении Печорин сделался «героем романа», то есть тем, чем хотел сделаться Грушннцкий.

Четвертое, самое важное событие: Вернер рассказал Печо­рину, что у Литовских в доме была «дама из новоприезжих... очень хорошенькая, по очень, кажется, больная...», и Печорин узнал в описании Вериера «одну женщину, которую любил в старину».

И наконец, пятое событие: Печорин идет на бульвар, встре­чает там все общество и на свой лад начинает атаку на княжну Мери, стараясь ее рассердить как можно сильнее.

Вернер и Печорни действительно хорошо понимают друг друга; в длинной речи Печорина Вернер сразу видит «идею»: узнать «подробности насчет кого-нибудь из приехавших на во­ды» и догадывается, что речь идет о Литовских. Печорин, в свою очередь, совершенно точно спрашивает: «...что вам сказала княгиня Лнговская обо мне?

Вы очень уверены, что это княгиня... а не княжна?..

Совершенно убежден.

Почему?

Потому что княжна спрашивала об Грушницком».

Вернер в этом разговоре обнаруживает незаурядную про­зорливость.

«—Я предчувствую, — сказал доктор,— что бедный Груш­ницкий будет вашей жертвой...»

Конечно, Вернер не представляет себе, насколько точным и полным окажется его предсказание. Если бы он мог предпо­ложить, что дело дойдет до гибели Грушиицкого, он бы, может быть, не стал невольным союзником Печорина. Но он думает, что начинается просто занятная игра, и слишком равнодушен, чтобы мешать Печорину дразнить Грушиицкого и насмехаться над ним.

Есть что-то обидное в том, какими мелкими, несерьезными разговорами занимаются два умных человека: что сказала княгиня, что сказала княжна, в самом ли деле Печорин хочет «волочиться за княжной»... И что-то трагическое есть в этом: неужели так обделены эти яркие люди, что у них нет другой сферы деятельности, кроме мелких интриг?

Но как только упоминается женщина с родинкой, исче­зает ощущение мелкости происходящего. Весь легкий и потому неприятный тон, каким Печорин говорил о Мери, мгновенно исчезает.

«— Родинка! — пробормотал я сквозь зубы.— Неужели?»

О Мери он говорил, «продолжая рассматривать потолок и внутренне улыбаясь»; в этом была игра; игре соответствовали тон и жесты: то он «сказал... всплеснув руками», то «закричал в восхищении»; он был многословен и высокопарен. «Достой­ный друг!» — сказал он Вернсру, «протянув ему руку», и Вер­нер, подыгрывая ему, «пожал ее с чувством». Услышав о жен­щине с родинкой, Печорин сразу становится естествен: он не кричит и не всплескивает руками, а бормочет сквозь зубы — и потом говорит Вернеру очень серьезно: «Я ее не видал еще, но уверен, узнаю в вашем портрете одну женщину, которую любил в старину...»

О княжне Мери можно болтать с Вернером, лежа на диване и глядя в потолок. С мыслями о той, другой, он остается, когда Вернер ушел и «ужасная грусть стеснила» его сердце.

ВЕРА

Упоминание о женщине, которую он любил в старину, воз- врашает 1Течорина~к тому простому, искреннему тону, котогтам (Ш1 начат его пишпппг «Гу-мл'ш ,тщ нас свела 011И'гь~тпГ~Кт>в- казе. или пня нарочно сюда приехала, зная, что меня встретрТГ?..

^{Ц К}'ЙК ММ Д>"ГрРТЧ\^р? И ПОТОМ. ПНЯ ли rrriVJ »

Печорин еще ни разу не назвал Веру по имени; она иногда значит больше, чем любые ласковые или страстные слова; Оне­гин тоже однажды узнал это: «у окна сидит она и все она» (Пушкин выделяет это слово курсивом); но Онегин прошел долгие душевные пути, прежде чем понял этот не граммати­ческий смысл короткого слова о н а. Какие душевные пути прошел Печорин, мы не зпаем. Мы и подозревать не могли до сих пор, что он_^№Ж«з^хак думать о женщине; ^ж&зывается — может. ^^ "

В нем все время обнаруживается что-то, чего мы и подо­зревать не могли.

«Нет в мире человека, над которым прошедшее приобретало бы такую власть, как надо мной. Всякое напоминание о ми­нувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу и извлекает из нее все те же звуки.,.^1 глупо создан: ничего не здб^»1ваю,— ничего!»

Человеку вообще свойственно считать себя существом особенным и свои страдания — исключительными; Печорин больше, чем кто-нибудь, склонен приписывать себе особую тонкость чувств: это ведь опдавдание для_ агр»-"¹" —^чру¹'"¹' cos-aa+fbuamaHCr-jm-jiu^ie, а я... «Пет в мире"человека...» АЛЯГра? Может быть, над ней прошедшее имеет такую же власть, воспо­минание о минувшей печали или радости так же болезненно ударяет в ее душу — об этом он не умеет подумать; да и боль­шинство людей не умеет. Хорошо уже то, что он ничего не за­бывает...

Но вот зачем после известия о приезде Веры — известия, так сильно поразившего его душу, после того, как «ужасная грусть стеснила... сердце»,— зачем после этого идти на бульвар и продолжать свою игру с Мери?

Часто удивляются: Лермонтов был так молод, как он сумел понять самые скрытые тайны сердца человеческого, как сумел рассказать о них? Я иногда думаю: потому и рассказал, что был так молод. Он все выложил на страницы своего романа, все под­сознательные, необъяснимые, неосознанные — и далеко не всег­да лучшие — побуждения души. Уйти от «ужасной грусти», броситься в любое развлечение — это ведь естественное стремле­ние, и вовсе не всегда мы его преодолеваем, только редко кто в этом честно признается даже самому себе.

Третья запись — от 16 мая — начинается так, будто Печо­рин никогда и не слышал о женщине с родинкой: «В продол­жение двух дней мои дела ужасно подвинулись. Княжна меня решительно ненавидит... Мы встречаемся каждый день у колод­ца, на бульваре; я употребляю все свои силы на то, чтоб от­влекать ее обожателей... и мне почти всегда удается. Я всег­да ненавидел гостей у себя: теперь у меня каждый день по­лон дом...»

«Мои дела...», «все свои силы...». Какие дела? На что уходят силы? На то, чтобы отвлечь обожателей, перекупить персидский ковер, разозлить: «...я был вознагражден взгля­дом, где блистало самое восхитительное бешенство».

Столько ума, знания людей, душевных сил уходит на мелкую интригу: увлечь Мери, отомстить Грушницкому за испытанную однажды минуту зависти...

В отношения с Грушницкнм вкладывается, пожалуй, не меньше энергии, чем в сложную игру с княжной Мери. Внешне Печорин сохраняет с ним самые приятельские отношения: они на «ты». Грушницкий делится с Печориным своими на­деждами... В том-то и состоит удовольствие этой игры: тайно издеваться над человеком, с которым наружно состоишь в самых лучших отношениях...

Грушницкий искренне влюблен. Но вот беда: влюбленность проявляется у него как-то мелко, неблагородно, и здесь пре­обладает самолюбование, тщеславие, самовлюбленность больше всего. Он уже говорит о княжне: «Мери очень мила!..» — а ведь он еще с ней официально не знаком!

Нет ничего удивительного в том, что Печорину неприятны эти проявления мелкого и неумного самодовольства. Но он играет на них — говорит Грушннцкому: «Я уверен... что княжна в тебя уж влюблена», а про себя думает, видя, как покраснел и надулся Грушницкий: «О самолюбие! ты рычаг, которым Архимед хотел приподнять земной шар!..»

На самолюбии Грушницкого он строит свою игру: дает ему советы, произносит длинную речь о русских барышнях, «которые хотят, чтоб их забавляли», о том, как ему вести себя с Мери... В конце этого монолога он снова упоминает зло­счастную шинель: такая девушка, как Мери, по его словам, «года через два выйдет замуж за урода, из покорности к ма­меньке, и станет себя уверять, что она несчастна, что она одного только человека и любила, то есть тебя, но небо не хотело сое­динить ее с ним, потому что на нем была солдатская шинель, хо­тя под этой толстой, серой шинелью билось сердце страстное и благородное...»

Издеваясь таким образом над Грушницкнм («...я внутренно хохотал»,— признается он), Печорин тешит свое самолюбие, только и всего. Но одного он сам не замечает: в речи, произ- несенной им перед Грушницкнм, возникает воспоминание о другой женщине — не о Мери. Таинственная история отно­шений Печорина с Верой так до конца и не раскроется перед нами — но, может быть, это ей он не может простить, забыть... Может, этб она вышла «замуж за урода, из покорности к ма­меньке» и стала «себя уверять, что она несчастна, что она од­ного только человека и любила...».

Конечно, роман «Княгиня Литовская» никак нельзя рас­сматривать как предварительные главы «Героя нашего вре­мени» — и Печорин там иной, и замысел иной. Но как набро­сок его рассматривать можно, а в этом наброске именно так вы­глядит история Веры: вышла замуж за человека много старше себя, неумного, несчастлива с ним...

И эта прорывающаяся в голосе Печорина личная интонация: «...станет уверять, что она несчастна...» — почему уверять? Равнодушный человек так бы не сказал, это восприятие уязвленного, обиженного, отвергнутого...

Но едва только воспоминание о Вере подсознательно, ми­молетно возникло в памяти Печорина, он с новой силой прини­мается мучить Грушницкого. Зачем? Чтобы уйти, скрыться от того, что произойдет в тот же день и о чем будет написано в дневнике совсем иным тоном, каким он никогда не пишет о Грушницком и Мери,— только о природе и о той женщине, о и с й, о Вере.

«Сегодня я встал поздно; прихожу к колодцу — никого уже нет. Становилось жарко; белые мохнатые тучки быстро бежали от снеговых гор, обещая грозу; голова Махнука дымилась, как загашенный факел; кругом пего вились и ползали, как змеи, серые клочки облаков... мне было грустно. Я думал о той молодой женщине с родинкой на щеке, про которую говорил мне доктор... Зачем она здесь? И она ли это? И почему я думаю, что это она? и почему я даже так в этом уверен? Мало ли жен­щин с родинками на щеках?»

Можно подумать: как странно, что они встретились в ту самую минуту, когда он грустил и думал о ней... Но он все время грустит и думает о ней — как ни старается уйти от своей грусти, отвлечься, забыть.

Вот как они встретились:

«— Вера! — вскрикнул я невольно.

Она вздрогнула и побледнела.

— Я знала, что вы здесь, — сказала она. Я сел возле нее и взял ее за руку. Давно забытый трепет пробежал по моим жилам при звуке этого милого голоса; она посмотрела мне в глаза своими глубокими и спокойными глазами; в них выра­жалась недоверчивость и что-то похожее на упрек».

Княжну Мери Печорин описывает подробно: платье, косын­ка, ботинки, ножка, походка, глаза, ресницы — он все заме­чает. Веру он не описывает — мы имеем представление о ней только из короткого рассказа Вернера. Печорину неважно, какое на ней платье, какие ботинки; из ее внешности он вспо­минает только одну деталь: родинка на щеке. Все остальное: милый голос, глубокие и спокойные глаза — не детали порт­рета, а восприятие любящего человека. У женщины, которую любят, всегда милый голос и глубокие глаза.

Белинский в статье о «Герое нашего времени» пишет, что в романе «всех слабее обрисованы лица женщин, потому что на них-то особенно отразилась субъективность взгляда автора. Лицо Веры особенно неуловимо и неопределенно». Это очень точное наблюдение: читатель вынужден разделять отношение Печорина — он ничего не знает о Вере, кроме того, что это «единственная женщина в мире», которую Печорин «не в силах был бы обмануть».

За что мы все-таки его любим? Почему безусловно пред­почитаем не только Грушннцкому, но даже Максиму Макси- мычу? Вероятно, у каждого есть свои ответ на этот вопрос — и, может быть, не один. Среди многих моих ответов есть такой: за Веру. За то, что он способен — при всем мучительстве — на минуты хотя бы той полной душевной отдачи, которая, наверно, и называется любовью.

Он не замечает, какое у нее платье, не описывает ее боти­нок и щиколоток; но все, что происходит в ее душе, он видит и чувствует мгновенно: в глазах «выражалась недоверчивость», «щеки ее запылали», «я взглянул на нее и испугался; се лицо выражало глубокое отчаяние, на глазах сверкали слезы» (кур­сив мои.— Я. Д.). Печорин испугался не за себя. Вот что с ним произошло. И сразу, как это всегда с ним бывает, испугал­ся еще раз, уже за себя; не слишком ли он позволил естествен­ным человеческим чувствам овладеть собою?

После разговора с Верой — одного «нз тех разговоров, которые на бумаге не имеют смысла, которых повторить нельзя и нельзя даже запомнить: значение звуков заменяет и дополняет значение слов, как в итальяпской опере»,— после та­кого разговора Печорин радуется, что Вера просила его «по­знакомиться с Литовскими и волочиться за княжной, чтоб отвлечь от нес внимание», радуется, что его «планы нимало не расстроились» и ему «будет весело»!

Как понять эту способность совмещать громадное и мелкое, испытывать одновременно побуждения высокие и низкие, тратить себя на недостойное и мечтать о значительном — все время с оглядкой, пугаясь самого себя?

«Да, я уже прошел тот период жизни душевной, когда ищут только счастия, когда сердце чувствует необходимость любить сильно и страстно кого-нибудь,— теперь я только хочу быть любимым, и то очень немногими; даже мне кажется, одной постоянной привязанности мне было бы довольно: жалкая при­вычка сердца!..» (курсив мой,— //. //.).

В этом признании опять все противоречиво, и опять Печо­рин пугается самого себя. «Необходимость любить... кого-ни­будь» он отвергает; бедная княжна Мери — знала бы она об этом! Но Вера знает, вероятно. Знает также и то, что, не желая или думая, что не желает, любить, он хочет быть любимым,— эту естественную потребность человеческого сердца он назы­вает «жалкой привычкой»; он сам себя старательно уговаривает, убеждает, что можно жить в полном внутреннем одино­честве, и тут же проговаривается: «...даже... одной постоянной привязанности мне было бы довольно...». Чьей привязан­ности? Может быть, сейчас он еще до конца не понимает, чьей. Поймет — в конце повести.

Рассуждения Печорина о женщинах, над которыми он всегда приобретал «непобедимую власть», кажутся нам очень серьез­ными, пока мы молоды. Нам представляется, что в этих рас­суждениях скрыта вечная тайна сильного мужского характера, но, когда становишься старше, начинаешь видеть в этих рас­суждениях как раз очень молодое восприятие жизни — бра­ваду перед самим собой: «я никогда», «я всегда», «я точно не люблю женщин с характером» — в молодости очень хочется выводить законы и отыскивать абсолютные истины, а па самом- то деле в человеческих отношениях и чувствах никаких общих законов нет — и сам Печорин, сколько бы ни изучал себя, так до конца не может в себе самом разобраться.

Одно только он знает mppnn- Rnpy "" "" ""г бм обмануть. «иргмпуиияинп р__ней останется неприкосновенным...».

Может быть, это и есть люиОиь, по зачикГтогда опое мучит? Он и сам не знает; он мучит так же себя, да вдобавок еще н обманывает: расставшись с Верой, он «долго следил за нею взором» и обрадовался, когда почувствовал, что сердце его «болезненно сжалось». «Уж не молодость ли с своими бла­готворными бурями хочет вернуться ко мне опять... Л смеш­но подумать, что па вид я еще мальчик...» Он обманывает себя, потому что на самом деле он молод, он все может: и любить, и быть любимым, но сам отказывается от надежды, от радостей, убеждает себя, что для него они невозможны.

«Возвратись домой, я сел верхом и поскакал в степь; я люблю скакать на горячей лошади по высокой траве, против пустын­ного ветра... Какая бы горесть ни лежала на сердце, какое бы беспокойство пи томило мысль, все в минуту рассеется; на душе станет легко, усталость тела победит тревогу ума».

Трудно представить себе, чтобы после встречи с Мери Печо­рин испытал такую настоятельную необходимость ускакать в степь, остаться наедине с собой. Весь смысл отношений с Мери в том, что они происходят иа людях и чуть ли не для людей; во всяком случае, никакое «беспокойство» не томит душу Печо­рина. После свидания с Верой он должен побыть один.

ПЕЧОРИН

Горячая лошадь, высокая трава, пустынный ветер, благовон­ный воздух, южное солнце, голубое небо, шум потока, одино­чество — все это необходимо Печорину после встречи с Верой.

Но долго думать не о с еб е он не умеет. На обратном пути у него уже возникает суетная мысль о казаках, которые, увидев его, «скачущего без нужды и цели, долго мучились этой за­гадкой, ибо верно по одежде приняли» его за черкеса. И сразу _г достойное Грушницкого самодовольство: «...в черкесском костю­ме верхом я больше похож на кабардинца, чем многие кабар­динцы». Встретив шумную кавалькаду во главе с Грушницкнм и Мери, Печорин не упускает возможности съязвить: «...кавалеры в костюмах, составляющих смесь черкесского с нижегород­ским»; попутно он обнаруживает знакомство с «Горем от ума», где Чацкий говорит о «смешенье языков» — «французского с. нижегородским», и мгновенно — едва завидев кавалькаду — перестраивается на привычно издевательский тон: «...Груш­ницкий сверх солдатской шинели повесил шашку и пару пистолетов: он был довольно смешон в этом геройском обла­чении ».

Обидно становится, когда видишь, какие мелкие чувства испытывает Печорин: радуется, что больше похож на черкеса, чем Грушницкий и остальные; наслаждается возможностью испугать Мери, принявшую его за черкеса.

И успокаивает он ее французской фразой, опять достойной Грушницкого: «Не бойтесь, сударыня,— я не более опасен, чем ваш кавалер».

Вот так в нем непрестанно переплетается -.высокое и низ­менное, достойное и недостойное. Он гораздо больше занят Ве­рой, чем это может показаться при невнимательном чтении ро­мана, по игру свою с Грушницкнм и Мери он тоже ни за что не хочет оставить.

Вечером, гуляя р одиночестве, он чувствует «необходимость излить свои мысли в дружеском разговоре... но с кем?..» Не о Вернере, и, уж конечно, не о Грушннцком вспомнил он. «Что делает теперь Вера?» — думал я... Я бы дорого дал, чтоб в эту минуту пожать ее руку».

И тут ему встречается Грушницкий со своими восторгами: «Как Мери ноет!..» У Лиговских «один из самых приятных домов...». Да еще к тому же Грушницкий осмеливается чуть ли не делать ему выговор за дерзкое поведение, когда он выехал на дорогу и испугал Мери...

«—Л ты не хочешь ли за нее вступиться?» — спросил Печорин.

«— Мне жаль, что я не имею еще этого права...» — ответил Грушницкий.

Как все переменится через месяц! Они будут стоять у барьера — и поводом будет клевета Грушницкого на Мери, а Печорин будет ее защитником. Но сегодня Грушннцкий, как истинный влюбленный, только и мечтает защитить свою любезную от кого-нибудь. И кстати, по отношению к Печо­рину он сегодня вел себя благородно: как полагается прия­телю, пытался разубедить Мери, возмущенную «дерзостью» Печорина. Печорин же «внутренно улыбнулся» и продолжал свою игру.

Грушннцкий взволнован вечером, проведенным у Мери, ее пением: «Л я пойду шататься, — я ни за что теперь не засну... Послушай, пойдем лучше в ресторацию, там игра... мне нужны нынче сильные ощущения...»

Вот разница между любовью Грушницкого и любовыо Печорина: для одного сильные ощущения — ветер, горы, бы­строта скачки; для другого — ресторация, игра... Поневоле начинаешь сочувствовать уже не Грушницкому, над которым издевается Печорин, а Печорину, когда он отвечает на речь о сильных ощущениях: «Желаю тебе проиграться...»

В этой реплике двойной смысл: проиграться в карты и про­играть в игре с Мери. И мы уже сочувствуем обоим смыслам.

Прошло целых пять дней с тех нор, как Печорин обещал Вере и пригрозил Грушницкому, что познакомится с Литовски­ми и станет волочиться за Мери, а он все еще не сумел выполнить своего обещания и своей угрозы. Нужно торопиться. И 21 мая Печорин дает себе обещание: «...завтра бал по подписке в зале ресторации, и я буду танцевать с княжной мазурку».

Бал по подписке — как мы сейчас сказали бы: в складчи­ну — организован дворянским благородным собранием, куда не было доступа людям в солдатских шинелях. Грушннцкий мог только любоваться «своей богиней», стоя под окном, в толпе народа, а Печорин в его отсутствие мог рассчитывать пригласить Мери на мазурку, «пользуясь свободой» местных обычаев, «по­зволявших танцевать с незнакомыми дамами».

Княжна Мери с увлечением включается в игру, приготов­ленную для нее Печориным. А он, танцуя с Мери, невольно поддается ее обаянию: «Я не знаю талии более сладострастной и гибкой! Ее свежее дыхание касалось моего лица; иногда локон, отделившийся в вихре вальса от своих товарищей, скользил по горящей щеке моей...» Но вот беда: как ни мила Мери, Пе­чорин говорит и думает о ней не так, как он говорит и думает на­едине с собой; в сущности, он описывает ее теми же словами, что и Грушницкий; при всей неподдельности его восхищения милой молоденькой девушкой, он не забывает, что все это — игра, и разговор он начинает, «приняв самый покорный вид», но зако­нам игры.

Мери едва не нарушает всех планов Печорина: она, в сущ­ности, отказывает ему от дома: «...вы у нас не бываете...». Но на помощь Печорину приходит случай: драгунский капитан, вызвавшийся «проучить» княжну Литовскую, подсылает к ней «пьяного господина» с приглашением на мазурку.

К сожалению, сейчас нам трудно себе представить, на­сколько страшным, невозможным, ужасным было в то время для девушки приглашение на танец, сделанное пьяным незнакомым человеком. Отказать значило оскорбить и, может быть, под­вергнуться оскорблению. Принять приглашение — невозможно. Неизбежна казалась «история», о которой долго потом рассказы­вали бы друг другу: «Княжна Литовская? Эта та... с ней была история на водах...» Могло быть навеки запятнано имя девушки, потому она так испуганно огляделась: «Увы! ее мать была дале­ко, и возле никого нз знакомых... не было; один адъютант, кажет­ся, все это видел, да спрятался за толпой, чтоб не быть замешану в историю».

В этих условиях Печорину ничего не стоило оказаться благородным спасителем: он «подошел к пьяному господину, взял его довольно крепко за руку и, посмотрев ему присталь­но в глаза, попросил удалиться...». После этого Печорин без труда получил от княгини Литовской приглашение бывать у нее в доме. Танцуя с княжной, Печорин «дал ей понять очень запутанной фразой, что она» ему давно нравится; сообщил, что боялся затеряться в толпе ее поклонников, мимоходом посме­ялся над Грушницким и расчетливо предал его, сказав, что он вовсе не разжалованный, а всего только юнкер.

Он ведет игру по всем правилам, а ома естественна: «...ли­чико ее расцвело; она шутила очень мило; се разговор был остер, без притязания на остроту, жив и свободен; ее замечания иногда глубоки...». Она искренне признается, что все ее по­клонники «прескучны» — кроме Грушиицкого, который, «ко­нечно, не входит в разряд скучных...» — и тут Печорин подска­зывает ей слово, способное убить зарождающуюся в женском сердце влюбленность: «Но в разряд несчастных...» Он предает Грушиицкого с видимым удовольствием. Она, узнав, что Груш­ницкий юнкер, не хочет продолжать этого разговора, она ока­зывается благородной. Л Печорин?

Вчера он добился одного козыря в игре: был приглашен в дом Литовских. Сегодня осуществил то, что задуКгал еще в пер­вые дни: Грушннцкий выбрал его в свои поверенные. Более того, Грушннцкий сам, по своей инициативе, просит Печорина «замечать все», когда они оба будут у Литовских; Грушннц­кий обращается к нему как к знатоку женщин, рассказывает о княжне Мери: «...вчера ее глаза пылали страстью, оста­навливаясь на мне, нынче они тусклы и холодны...».

Какое наслаждение должен испытывать Печорин, равнодуш­но отвечая: «Это, может быть, следствие действия вод...» и отлично зная, что это — следствие его сложной игры, о которой он не забывет даже в присутствии Веры!

В гостиной Литовских, успев «досыта наговориться» с Верой, он, однако, не забывает заметить, как «рассеянно и неудачно» отвечала Мери на «мудреные фразы» Грушницкого. В своей игре он уже объединяет Мери с Грушницким: «Торжествуйте, друзья мои, торопитесь... вам недолго торжествовать!..»

И действительно, в течение нескольких дней он достигает больших успехов: за неделю княжне наскучил Грушннцкий, она уже зевает, слушая его речи, а Печорин холодно плани­рует следующие ходы: «...целый день не говорил с ней ни сло­ва... Еще два дня не буду с ней говорить».

Печорин беспощадно искренен в своем дневнике. Он пыта­ется понять самого себя, не оправдываясь и не приукрашивая причин своих поступков. Такая беспощадность kj;-'— редкое ^кппйгтпп. большинство людей стремится при любых обстоятельствах найти себе оправдания, но п этого свойства оказьГиаетсЯ МалЪ — Печорин далеко не всегда может разо­браться в самом себе.

Запись от 3 июня начинается так: «Я часто себя спрашиваю, зачем я так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки, ко­торую обольстить я не хочу и на которой никогда не женюсь?.. Вера меня любит больше, чем княжна Мери будет любить когда- нибудь... Из чего же я хлопочу?»

Действительно, из чего? Хорошо ли это — любить одну жен­щину и быть сю любимым, а в то же время добиваться любви другой, тратить силы душевные, в сущности, на то, чтобы обеих сделать несчастными?

273

В идеале — это все мы знаем — любовь у человека должна быть одна. С юности и на всю жизнь. До гроба. И действитель­но, есть люди, способные сохранить и пронести через всю жизнь свою единственную, в юности возникшую любовь. Это не просто,

Ю Прочитаем «Оиогипо» иыестр

это no приходит само — нужно много душевных усилий, чтобы в течение многих лет оставаться счастливым и делать счастли­вым другого.

Но что делать тому, у кого единственная любовь не удалась? Такое водь тоже случается в жизни. Великие произведения литературы дают нам немало примеров сложных и трагически складывающихся человеческих отношений. Наташа Ростова, вместо того, чтобы тихо дожидаться свадьбы с князем Андре­ем — с князем Андреем, о котором только мечтать может каж­дая девушка! — кидается на шею пошляку Анатолю: Онегин отвергает Татьяну; Григорий Мелехов любит Аксииыо, которую любить нельзя, поскольку она замужем, п вдобавок зачем-то женится на нелюбимой Наталье; даже князь Мышкпн мечется между двумя женщинами, и, наконец, в автобиографической книге Герцена «Былое и думы» есть главы, названные «Кру­жение сердца»,— из этих глав мы узнаем, что большая — на самом деле настоящая! — любовь к громадному, красивому, прекрасному, благородному человеку может смениться мелким увлечением, можно Герцену предпочесть ничтожного челове­ка — и страдать от этого...

II всегда, во всех великих книгах, как в жизни, любви со­путствует страданье; и нет в ней справедливости, чтобы всем поровну горя и радости; и Пушкин еще зачем-то воскли­цает: «Мне дорого любви моей мученье!» — как будто нельзя любить спокойно, как положено, без ревности, обид, ссор, измен, несправедливости!

Вероятно, можно. Очень, конечно, хорошо, если у кого-то так складывается жизнь. А если иначе? Если обстоите.!ьства или свойства характера человека не дают возможности спокойно­го безоблачного счастья? Ведь об этом и написаны все великие книги — о том, как через страдания, срывы, низкие побужде­ния, через тщеславие, обиды, самолюбие, уязвленную гордость, через всю жизнь с любовью, ненавистью, несчастьями, болью пронести человеческое. И «Герой нашего времени», в ко­нечном итоге, о том же. О темных и светлых силах, борю­щихся в человеке; о побуждениях сердца и тайных причи- '^4jax этих побуждений; о том, как трудно и невозможно бывает одГгему человеку понять другого и даже себя самого.

«Из чего же я хлопочу?» — спросил себя Печорин и от­верг несколько предположений: «...это не та беспокойная по­требность любви, которая пас мучит в первые годы молодости...», не «следствие того скверного, но непобедимого чувства, кото­рое заставляет нас уничтожать сладкие заблуждения ближ­него», и не зависть к Грушницкому...

Вот, оказывается, в чем причина: «...есть необъятное на­слаждение в обладании молодой, едва распустившейся души!.. Я чувствую в себе эту ненасытную жадность, поглощающую все, что встречается на пути; я смотрю на страдания и радости других только в отношении к себе, как па пищу, поддержива­ющую мои душевные силы».

«Неиась'тиучп -'-трость» Печорина мы уже видели и поняли: он непременно должен участвовать во всех событиях луццш жизни,—это вовсе не плохое свойство характера. Но почему его душевные силы должны поддерживаться страданиями И,'радостями д р у г и х?

Пода в том, что Печорин позволяет себе не считаться с простыми истинами, установленными человечеством в течение многих веков: и у ж и о думать о других людях, нельзя при­носить им страдания. Почему нужно и почему нельзя? Потому что если все люди начнут нарушать законы нравственности, станет возможной любая жестокость; никто не будет огражден от злой воли: сегодня одному человеку захотелось оскорбить женщину, завтра другой захочет убить...

Мы все понимаем, что кодекс морали нужен. По для себя мы иногда делаем исключения. А общая нравственность складывается из личной нравственности каждого, и каждый в ответе за в с е. Об этом Печорин не думает: он слишком .побит себя, чтобы отказаться от удовольствия мучить других.

«...Первое мое удовольствие — подчинять своей воле все, что меня окружает: возбуждать к себе чувство любви, пре­данности и страха...»

-v. В начале знакомства с Печориным мы видели, как подчи­нились его воле Максим Макснмыч, Азамат, Бэла: теперь на на­ших глазах происходит подчинение Грушницкого и Мери, а Вера — та давно и бесповоротно сделала его своим повели­телем. Но он, оказывается, не бессознательно, не просто по силе своего характера, а вполне осознанно подчиняет себе людей, _хочет повелевать ими. Хорошо это или плохо? ~~ Вероятно, так нельзя ставить вопрос — властный характер не плох и не хорош; важна цел ь, на которую направлена «жаж­да власти». <<Быть "для IjUttTtubj/db причиною страдашш-н-ра­достей; не имея на то никакого положительного права,— не сЧГмая- ли !Ш сладксоТпища нашей гордости? А что такое счастие? Насыщенная гордость» _; (курсив мой.— //. Д.).

С этим утверждением Печорина невозможно согласиться. На самом деле счастье - это ощущение своей необходимости одном у ·" ч о_лдвм»у—нл и многим люднм-г-а—втптсту-ца_н асы ще иная гордость. 3 а ч о м человеку быть «причиною страданий и ра-

Мери? Это я бы совсем но могла постичь, если бы не понимала, что .он — обездоленный.^, Так мало деятельности, власти, рас­хода душевной эпергТГГГотпущено ему судьбой, что даже мелкая игра с княжной Мери тешит его самолюбие, создает иллюзию содержательной жизни.

«Если б я почитал себя лучше, могущественнее всех на свете, я был бы счастлив; если б все меня любили, я в себе нашел бы бесконечные источники любви». «Лучше всех на свете» и «могущественнее всех на свете» — разные вещи; мож­но быть могущественным и з н а т ь про себя, что вовсе ты не лучше всех, как бы тебя ни превозносили подвластные тебе люди,— какое же тут счастье, какая насыщенная гордость?

Вторая половина утверждения Печорина кажется неоспо­римой, но для меня она как раз явно несправедлива. «Если б все меня любили...» На самом деле все как раз наоборот: если чело­век находит в себе бесконечные источники любви, тогда его все любят. Но Печорин не таков; он хочет прежде получать от людей, а потом давать им.

«Зло порождает зло...» — пишет Печорин,— «первое стра­дание даст попятно о удовольствии мучить другого...». Все это не так, п только жаль его, что он так понимает. Вовсе не обязательно зло рождает зло; оно прекрасно может породить добро, потому что первое страдание даст не только понятие об удовольствии мучить другого, но и понятие об удовольствии избавить другого от мук. Почему Печорин этого не понимает?

Один, соприкоснувшись со злом, несет его дальше, другой вступает с ним в борьбу, и этот второй всегда счастливее пер­вого. Зо^лн Печорин? Да, вероятно, зол и жесток. По прежде всего несчастлив,одинок, измучен. Чем или кем? Самим собой; очень серьезный противник каждого-человека. — он сам. И 11е- чорни, так умеющий властвовать над другими, понимать их сла­бые струны, с собой совладать умоет не всегда п не всегда себя понимает: позже он скажет, что в нем живут два человека — это не только в нем; в каждом из нас борются разные начала, и всегда трудно сводить воедино, примирять, перестраивать, под­чинять одно другому!

Не случайно именно 3 июня Печорин размышляет о своем характере: его несомненно тревожит совесть. В этот же день про­изойдет его знаменитый"ра:И'ДВор c. Л1 ери — и он будет искре­нен или почти искренен с ней. По сначала появится Груш­ннцкий, произведенный в офицеры. Он уже забыл о своей позе разжалованного и несчастного, ни за что не хочет показа­ться княжне, «пока не готов будет мундир»; он уже строит пла­ны, делает надежды: «О эполеты, эполеты! ваши звездочки, путеводительные звездочки...» Теперь, став офицером, он может посвататься к княжне Литовской. Как и всякий влюбленный, он обманывает себя: говорит, что «совершенно счастлив», и за­трудняется ответить на вопрос Печорина, любит ли его Мери. Когда Печорин издевательски предупреждает его: «Берегись, Грушннцкий, она тебя надувает...» — Грушннцкий отвечает, «подняв глаза к небу и самодовольно улыбнувшись»: «...мне жаль тебя, Печорин!..» Л между тем он уже несколько дней на­зад чувствовал, что Мери изменила к нему отношение; чув­ствовал, но не хотел верить,— это так естественно!

Короткий разговор с Грушницким очень важен: он под­готавливает ссору, которая произойдет через день на бале; он определяет зреющий конфликт: Грушннцкий обманывает се­бя и не хочет видеть охлаждение Мери — тем сильнее будет удар по его самолюбию, когда он, наконец, поймет; тем силь­нее и непримиримей будет его ненависть к Печорину.

А Печорин отправляется на прогулку вместе со всем общест­вом и здесь произносит свою исповедь перед княжной Мери, которая, может быть, не вполне искренне, из кокетства, но все- таки бросила ему жестокое обвинение: он хуже убийцы. ^s В отпет на это Печорин «задумался на минуту и потом ска­зал, приняв глубоко тронутый вид:

— Да! Такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных свойств, которых не было; но их предполагали — и они родились...»

Опять он «принимает вид», но то, что он говорит, уже не иг­ра: ведь совеем недавно мы видели похожие признания в его дневнике; он искренен с Мери, хотя играет, кокетничает своей искренностью. Но тем не менее Грушницкому он бы не стал рассказывать того, что рассказывает сейчас княжне Мери. Мо­жет быть, и Верперу бы не стал.

Мы уже говорили, что исповедь Почорина почти дословно совпадает с исповедью Александра Гадина из драмы «Два брата». Если сравнить текст пьесы и текст романа, можно хоть немножко представить себе, как работал Лермонтов.

«Да!., такова была моя участь со дня рождения... всс читали па моем лице какие-то признаки дурных свойств, которых не было... но их предполагали — и они родились. Я был скромен, меня бранили за лукав­ство — я стал скрытен. Я глу­боко чувствовал добро и зло — никто меня не ла­скал — все оскорбляли — я стал злопамятен. Я был угрюм — брат весел и от- крытен — я чувствовал себя выше его — меня ставили ниже — я сделался завист­лив. Я был готов любить весь мир — меня никто не любил — и я выучился нена­видеть. Моя бесцветная мо­лодость протекла в борьбе с судьбой и светом. Лучшие мои чувства, боясь насмеш­ки, я хоронил в глубину сердца... они там и умерли; я стал честолюбив, служил долго... меня обходили; я пустился в большой свет, сделался искусен в науке жизни — а видел, как другие без искусства счастливы: в груди моей возникло отчая­нье,— не то, которое лечат дулом пистолета, но то от­чаянье, которому нет лекар­ства ни в здешней, ни в будущей жизни; наконец я сделал последнее усилие,— я решился узнать хоть раз, что значит быть любимым...»

«Да, такова была моя участь с самого детства. Все читали па моем лице при­знаки дурных свойств, ко­торых не было: но их пред­полагали — и они родились. Я был скромен — меня обви­няли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувство­вал добро и зло; никто меня но ласкал, всс оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм,— другие дети весе­лы и болтливы; я чувство­вал себя выше их,— меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов лю­бить весь мир,— меня никто не понял: н я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекла в борь­бе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмеш­ки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду — мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружи­ны общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счаст­ливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тог­да в груди моей родилось от­чаяние — но то отчаяние, ко­торое лечат дулом пистоле­та, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любез­ностью и добродушной улыб­кой».

(Курсив мой, — Н. Д.)

Первое, что бросается в глаза, когда начинаешь сравнивать две исповедп, то, что Печорин гораздо более сдержан и более точен, чем Александр Радин. В драме «Два брата» — «такова была моя участь со дня рождения», в «Герое нашего времени» — «с самого детства»; это сказано менее красиво, но более точно: никто не помнит себя «со дня рождения», все помнят с детства. «Меня бранили за лукавство» и «меня обвиняли в лукавстве» — второе слово опять точнее, потому что за лукавство не бранят, в нем именно обвиняют. Если у Александра Радина был брат, сравнение с которым оказывалось для него невыгодным: «Я был угрюм — брат весел и открытен», то Печорин сравнивает себя ие с одним ребенком, а со всеми другими детьми, которые были «веселы и болтливы»,— это слово, конечно, гораздо вернее передает детскую психологию, чем неудачное слово «открытен». «Я был готов любить весь мир — меня никто не любил»,— говорит Радии: «меня никто не понял»,— признается Печо­рин, и его признание трагичней, потому что общее непонима­ние страшней общей нелюбви.

В исповедп Печорина длинные предложения Радина сокра­щены, убраны тире и многоточия, самый стиль ее стал сжатым, лаконичным. Александр Радии — еще романтический герой, от­сюда в его исповеди более громкие слова, чем у Печорина: «молодость... протекла в борьбе с судьбой и светом» — это очень пышно звучит, но насколько убедительней говорит Печо­рин: «в борьбе с собой и светом», — может быть, эта борьба посложней романтической битвы с судьбой.

Исповедь Печорина много длиннее исповеди Радина, в пей есть еще целый абзац: «Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испа­рилась, умерла, я ее отрезал и бросил, — тогда как другая ше­велилась и жила к услугам каждого, п этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее поло­вины; но вы теперь во мне разбудили воспоминание о ней. п я вам прочел ее эпитафию. Многим все вообще эпитафии кажутся смешными, но мне нет, особенно когда вспомню о том, что под ними покоится. Впрочем, я не прошу вас разделять мое мне­ние: если моя выходка вам кажется смешна — пожалуйста, смейтесь: предупреждаю вас, что это меня не огорчит нимало».

Та «половина души» Печорина, которая оказалась ненуж­ной в мире, где он жил, была лучшей: вся его исповедь построена на противопоставлении этих двух половин души: в одной, вы­сохшей, умершей, были скромность, острое ощущение добра и зла, готовность «любить весь мир», желание говорить правду — все ото оказалось лишним; понадобилась вторая половина души, в которой жили скрытность, злопамятство, зависть, ненависть, обман, отчаянье. В той половине, которая «испарилась», оста­лись лучшие душевные движения и способность действовать — всему этому не нашлось применения. Называя себя «нравствен­ным калекой», Печорин, в сущности, прав: как же еще назвать человека, который лишен возможности жить в полную силу и вы­нужден довольствоваться деятельностью только одной — и не лучшей — половины своей души?

Конечно, княжна Мери, молоденькая, неопытная девушка, не могла попять всей глубины трагедии Печорина. Но чувством, а скорее даже женским чутьем она поняла многое. «Сострада­ние, чувство, которому покоряются так легко все женщины, впустило свои когти в со неопытное сердце. Во все время прогулки она была рассеяна, пи с кем ни кокетничала... а это великий признак!»

Поведение Мори во время прогулки естествен по: ео но могла по потрясти исповедь Печорина. Но он, который только что был на самом деле искренен, — он нимало не отступает при этом от своей игры. Начал он свою исповедь, «п р и н я в глубоко тро­нутый вид». Теперь, «на возвратном пути», он спросил ее: «Любили ли вы?»

Зачем ему се ответ? Ведь он и сам знает, что сердце се не­опытно, знает все наперед: «...кисейный рукав слабая защита, и электрическая искра пробежала нз моей руки в се руку: все почти страсти начинаются так...».

Бедная Мори: для нес все впервые, все на самом деле, все серьезно. «Но правда ли, я была очень любезна сегодня?» — спросила она, возвратись с гулянья. Л Печорин так коммен­тирует этот вопрос: «Она недовольна собой; она себя обвиняет в холодности... О, это первое, главное торжество! Завтра она за­хочет вознаградить меня. Я все это уж знаю наизусть — вот что скучно!»

Если бы у Печорина была другая — общественная сфера деятельности, он не был бы так удручающе опытен в личной. Если бы он был занят серьезным мужским делом, ему достало бы одной любви Веры — теперь, когда «беспокойная потреб­ность любви» уже не бросает его «от одной женщины к дру­гой»; но у него нот иной сферы приложения своих душевных сил, кроме личных человеческих отношений, от этого и происхо­дит его трагедия и трагедии всех, с кем он сталкивается.

Короткая запись от 4 июня играет очень важную — пово­ротную — роль в сюжете повести. Все, что происходило до 4 июня, было только развитием игры; начиная с 4 нюня все ста­новится серьезным. Все три сюжетные линии: Печорин — Мери, Печорип — Грушницкий, Печорин — Вера — обостряются, ста­новятся напряженными, конфликт уже неизбежен, п неизбежна трагедия.

июня Печорин успел повидать всех троих. Вора «замучила» его «своего ревностью» — это он записывает. По она и сама замучилась — этого Печорин, разумеется, не замечает. Однако как только Вера сказала, что переезжает в Кисловодск, и попро­сила его переехать туда же через неделю, он в «тот же день по­слал занять эту квартеру».

Грушницкий явился к Печорину поделиться своими на­деждами: завтра бал, завтра будет готов мундир, завтра он будет танцевать с Мери целый вечер... Разумеется, Печорин немед­ленно пригласил княжну Мери завтра танцевать с ним мазурку. И наконец, вечером у Литовских Печорин «был в духе, импро­визировал разные необыкновенные истории; княжна... слу­шала» его «с таким глубоким, напряженным, даже нежным вниманием», что ему (Печорнпу) «стало совестно».

Но все-такн главным для него человеком остается Вера. За­метив грусть «на се болезненном лице», Печорип пожалел ее и рассказал всю «драматическую историю» своих с ней отноше­ний, «разумеется, прикрыв все это вымышленными именами».

Так все три линии его отношений с людьми собираются в еди­ный фокус; он у ж е добился того, что кто-то один должен быть несчастлив, должен страдать, мучиться: Мери, Грушницкий или Вера? Или — все трос? И по какому праву он распоряжается их душами?

КНЯЖНА МЕРИ

июня на бале произошло перерождение Грушницкого. Оно началось, конечно, раньше, когда «путеводительные звездоч­ки» эполет вскружили ему голову; уже тогда он внутренне сбросил мантию разочарованности н приготовился к тому, о чем раньше говорил пренебрежительно: войти в общество «гордой знати», посвататься к княжне... Теперь, перед балом, оп явился к Печорнпу «в полном сиянии армейского пехотного мундира». Печорин описывает его пышный вид подробно, с нескрываемой

иронией. Бедный Грушницкий ни в чем не знает меры: пока он носил солдатскую шинель, его романтические восклицания были слишком напыщенны, восторги по адресу Мери слишком сла­щавы, то есть попросту безвкусны. Теперь, став офицером, он опять безвкусен: в его одежде, как п в его речах, слишком много лишнего: бронзовая цепочка, двойной лорнет, «в мелкие кудри завитой хохол», «черный огромный платок, навернутый на высо­чайший нодгалстушн и к»... «Эполеты неимоверной величины были загнуты кверху в виде крылышек амура», издевательски замечает Печорин, «сапоги его скрыпелн», «воротник мундира был очень узок и беспокоен»; он «налил себе полсклянки» духов «за галстук, в носовой платок, на рукава».

Печорин не расхохотался при виде его нелепо праздничной наружности, смеси самодовольства и неуверенности на его лице, но внутренне Печорин продолжает смеяться над ним. Груш­ницкий лицемерно сокрушается.

«—Я боюсь, что мне с княжной придется начинать мазур­ку,— я не знаю почти ни одной фигуры...

Л ты звал ее на мазурку?

Пет еще...

Смотри, чтоб тебя не предупредили...» — не менее лице­мерно гопорит Печорин, еще вчера пригласивший Мери на мазурку. Тут с Грушиицкого сразу слетает всякое лицемерие, и он бежит «дожидаться ее у подъезда», забыв, что боялся на­чинать мазурку и не знал фигур...

Печорин не торопится вслед за ним. «Через полчаса и я от­правился... Я шел медленно; мне было грустно. Неужели, думал я, мое единственное назначение на земле — разрушать чужие надежды? С тех пор как я живу и действую, судьба как-то всегда приводила меня к развязке чужих драм, как будто без меня ни­кто не мог бы ни умереть, ни прийти в отчаяние».

Может быть, самое тягостное в положении Печорина то, что он сам отлично понимает, какую, в сущности, «жалкую роль» выполняет; «разрушать чужне надежды» — разве это до­стойно человека с его тщеславием, его гордостью? И, понимая все это, он бессилен что-либо изменить, он продолжает выпол­нять ту же роль «палача или предателя»: другой роли нет для него в том мире, где он живет.

Но, как ни грустно ему было по дороге на бал, он снова бро­сился в гущу событий, едва «войдя в залу»: «спрятался в толпе, мужчин», увидел Грушиицкого и княжну, «тихонько подошел сзади, чтоб подслушать их разговор».

Разговор этот более понятен Печорину, чем Грушпнцкому, который еще надеется вернуть внимание Мери, еще пытается воздействовать на ее сердце прежними испытанными мето­дами: «Кто видел вас однажды, тот навеки унесет с собою ваш божественный образ. ...Я думал, безумный, что, по крайней мере, эти эполеты дадут мне право надеяться...» — но красивые слова уже не действуют на Мери: она знает, что Печорин по­смеялся бы над ними, а теперь она на все реагирует, как Пе­чорин, только о н ее интересует: рассеянно слушая Грушницко- го, она «смотрела по сторонам... на лице ее изображалось не­терпение, глаза ее искали кругом кого-то»; «она немножко покраснела», когда подошел Печорин... Власть Печорина над нею уже так сильна, что она боится его недовольства, его на­смешки, его упрека, и он, конечно, упрекает ее: «...признай­тесь... что хотя он всегда был очень смешон, но еще недав­но он вам казался интересен... в серой шинели?..» (курсив мой,- Н. Д.).

Недостает последней капли, чтобы переполнилась чаша тер­пения или, точнее сказать, непонимания Грушницкого. Вот-вот, сейчас он поймет, что Мери предпочла ему Печорина. Как он поведет себя, поняв это?

«Грушницкий целый вечер преследовал княжну... он пожи­рал ее глазами, вздыхал и надоедал ей мольбами и упреками. После третьей кадрили она его уж ненавидела».

Нужен горький опыт, чтобы знать: когда тебя разлюбили, упреки и .мольбы но помогут: упрекать и молить можно того, кто любит; разлюбившего это только раздражает, только углуб­ляет пропасть, уже возникшую. Но Грушницкий, как ни ста­рается выглядеть стариком, еще «мальчик», опыта у него нет; он, как и Мерп, влюблен впервые, откуда ему знать то, что знает и на чем играет Печорин?

«Я этого не ожидал от тебя... Ты с нею танцуешь мазур­ку?» — спросил он Печорина «торжественным голосом».

И вот здесь — начиная с этой минуты — Грушницкий из наивного мальчика превращается в низкого, злобного и мелкого человека. Все то, что до сих пор было в нем смешно, наивно или безвкусно, теперь оборачивается низостью. «Я должен был этого ожидать от девчонки... от кокетки... Уж я отомщу!» — говорит он Печорину и на его вопрос: «Нем она виновата, что ты ей больше не нравишься?..» — отвечает: «Зачем же подавать надежды?» Хотя Мери никаких надежд ему не подавала, он хотел их видеть и потому увидел.

Мери — «ангел», «моя княжна», чей «божественный образ» он собирался «навеки умести с собою», оказывается «девчон­кой», «кокеткой», которой следует отомстить. За что?

Личные отношения людей — и особенно любовь — потому так сложны, что они поднимают со дна души человеческой и самые лучшие, и самые дурные чувства; бывает невозможно предсказать, как поведет себя самый, казалось бы, благородный человек, если его оскорбят или ему покажется, что оскорбили... Когда мы размышляем о чужих сложностях, нам вполне ясно, как следует поступить в любом случае; но как только мы сами оказываемся в положении обманутых, покинутых, оскорблен­ных, самые темные силы поднимаются со дна души, и сколько надо власти над собой, чтобы не позволить этим темным силам победить себя!

Со стороны все ясно: Грушницкий думал, что нравился, и понял, что перестал нравиться княжие Мери; ему стало ясно, что она полюбила другого,— теперь ему следует как можно быстрее отойти, сделать вид, что Мери его совершенно не интересует, уехать, взять себя в руки, забыть о ней и думать... Это — со стороны. Но у каждого человека есть самолюбие, и оно шепчет: «Предпочесть м и е кого бы то ни было друго­го может только плохой человек, «девчонка», «кокетка». Ведь не могу же Я быть хуже другого, или быть в чем-то виноват, или менее достоин любви! Значит, виновата она, ей следует отомстить...»

Подняться над своим самолюбием, остаться верным и тогда, когда тебя покинули, самое трудное; только большая само­отверженная любовь может преодолеть унижение, ревность, желание отомстить.

Я вас любил так искренно, так нежно. Как дай вам бог любимой быть другим,—

в этих пушкинских строках необычная мораль, она не каж­дому дана.

Нельзя требовать от Грушницкого, чтобы он поднялся до этой высокой морали. Выло бы естественно, если бы он, как Ленский, решил для себя: «...пистолетов пара, две пули — больше ничего — вдруг разрешат судьбу его». Ведь Ленский говорил об Ольге почти те же слова, что Грушницкий о Мери: «кокетка, ветреный ребенок...».

Но Грушницкий мелок. У него возникает не мысль о дуэли, а мысль об интриге. «Мазурка началась. Грушницкий выбирал

одну только княжну, другие кавалеры поминутно ее выбирали: это... был заговор...» — заговор тем более мелкий и неумный, что княжне Мери только досадны препятствия, что ей еще больше захотелось говорить с Печориным, раз ей все мешали.

Печорин это понял отлично и продолжал свою игру. Сажая княжну в карету, он поцеловал ее руку и «возвратился в залу очень доволен собой».

Грушннцкий между тем, раз вступив па путь неблаго­родный, уже не в силах с него сойти. Он шепчется и переми­гивается с драгунским капитаном. «У него такой гордый и храбрый вид...»

Печорин все это замечает и пишет в дневнике: «Очень рад; я люблю врагов, хотя не по-христиански. Они меня забав­ляют, волнуют мне кровь. Ныть всегда настороже, ловить каж­дый взгляд, значение каждого слова, угадывать намерения, раз­рушать заговоры, притворяться обманутым, и вдруг одним толч­ком опрокинуть все огромное и многотрудное здание из хитро­стей и замыслов,— вот что я называю жизнью».

Все это м о ж н о назвать жизнью, но если бы ц е л ь была другая! Подумать только: во имя чего ловить взгляды и слова, притворяться, действовать — только затем, чтобы раздавить маленького, ничтожного человечка? Как мало!

Но в отношении Печорина к Мери возникает нечто новое.

«Я сидел у княгини битый час. Мери не вышла,— больна... Возвратись домой, я заметил, что мне чего-то недостает. Я не видал ее! Она больна! Уж не влюбился ли я в самом деле?.. Какой вздор!»

Мы жадно бережем в груди остаток чувства — Зарытый скупостью и бесполезный клад...

Вот что происходит с Печориным. В самом деле что-то шевельнулось в его душе, в самом деле проснулось похожее на искреннее чувство, и он заметил это... «Какой вздор!» Он не может позволить себе испытывать естественные чувства, он зарывает их еще глубже, хоронит в глубине сердца.

Какова бы ни была свобода «водяных» нравов, поцеловать руку девушке — поступок, вполне точно определенный законами общества: после этого следует делать предложение. Печо­рин заходит к Мери в отсутствие матери, спрашивает: «Вы на меня сердитесь?..» Он прекрасно знает, что сердиться она дол­жна и не может; прекрасно понимает, что она ждет предложения, истерзана страхом, любовью, ожиданием...

* — Что с вами? — сказал я, взяв ее руку.

Вы меня не уважаете!.. О! оставьте меня!..»

Печорину не жаль Мери. Было бы странно ждать от него жалости к другому человеку сейчас, когда он переполнен собой; ему бы в себе разобраться! Но мы-то не можем избавиться от жалости к Мери: за что ей такое мученье?

Искренен ли Печорин, когда говорит:

«Простите меня, княжна! Я поступил как безумец... этого в другой раз не случится: я приму своп меры... Зачем вам знать то, что происходило до сих нор в душе моей? Вы этого никогда не узнаете, и тем лучше для вас. Прощайте».

Искренен ли он? Кто может это понять, если он и сам не по­нимает? С одной стороны, конечно, неискренен: «поступил как безумец» — а сам после мазурки «дал себе слово в этот вечер непременно поцеловать ее руку». Все было рассчитано, следо­вательно, это был очередной ход в игре. Но, с другой стороны, ведь он же задавал себе вопрос: «Уж не влюбился ли я в самом деле?»

Уходя, он слышал, что Мери плакала. Проснулась ли в нем жалость — неизвестно. По если раньше он мог говорить о ней с Вернером, глядя в потолок и внутренне улыбаясь, то после этой встречи он «до вечера бродил пешком по окрестностям Машука»,— мы уже знаем, что так он поступает в сильном ду­шевном волнении. О чем он думал, мы не знаем, но вечером, ког­да к нему зашел Вернер, он застал Печорина в его обычном со­стоянии:

«— Правда ли... что вы женитесь па княжне Литовской?..

— Доктор, доктор! посмотрите па меня: неужели я похож на жениха или на что-нибудь подобное?»

О чем бы Печорин ни думал в своей одинокой прогулке, те­перь он снова спокоен п холоден. «Это шутки Грушиицкого!» — думает он, узнав, что все больные обсуждают слух о его свадьбе. «...Это Грушнпцкому даром не пройдет!»

Вернеру он объявляет: «Завтра я переезжаю в Кисловодск». Что бы ни происходило между ним и Мери, какие бы чувства ни просыпались в его душе, Веру он обмануть не в силах, а он обещал ей приехать в Кисловодск!

И все-таки даже в Кисловодске, возле Веры, Печорин не мо­жет освободиться от мыслей о княжне Мери. Глядя на пыльную дорогу, идущую из Пятигорска, он ждет: ему «все кажется, что едет карета, а из окна кареты выглядывает розовое личико. Уж много карет проехало по этой дороге, — а той все нет». Еще через день он записывает: «Наконец они приехали. Я сидел у окна, когда услышал стук их кареты: у меня сердце вздрогнуло... Что же это такое? Неужто я влюблен?.. Я так глупо создан, что этого можно от меня ожидать».

Каждый раз, как я перечитываю «Героя нашего времени», меня поражает эта способность Печорина иронией и холодными доводами рассудка убивать в себе естественные человеческие движения.

Почувствовав, что Мери начинает ему нравиться не на шутку, он убивает влюбленность иронией.

Свои отношения с Верой он подвергает холодному анализу, раскладывает по полочкам, ни на минуту не позволяет себе жить чувством. В дневнике он признается: «...все, что я говорю... есть только следствие

Ума холодных наблюдений И сердца горегтнмх замет»

Ошибается он только в одном: нет здесь «горестных замет» сердца; есть холодный ум и холодный взгляд. Человек, который любит или может любить, не способен на такой трезвый анализ — и хорошо, что не способен. От того, что Печорин изу­чил женщин и «постиг их мелкие слабости», он не стал счаст­ливее, он только лишил себя тех иллюзии, без которых горестно и тоскливо жить.

12 нюня «многочисленная кавалькада» отправилась на про­гулку, и Печорин продолжал свою холодно рассчитанную атаку на княжну Мери.

«Известно, что, переезжая быстрые речки, не должно смот­реть на воду, ибо тотчас голова закружится. Я забыл об этом предварить княжну Мери.

Мы были уж на средине, в самой быстрине, когда она вдруг на седле покачнулась. «Мне дурно!» — проговорила она слабым голосом... Я быстро наклонился к ней, обвил рукою ее гибкую талию.

...Я не обращал внимания на ее трепет и смущение, и губы мои коснулись ее нежной щечки: она вздрогнула, но ничего не сказала; мы ехали сзади: никто не видал».

То, что Печорин поцеловал девушку, не любя ее и не соби­раясь делать ей предложение, безнравственно — с точки зрения законов, по которым воспитана Мери. Л она любит Печорина и не моркет допустить, что он способен поступить безнравст­венно.

Меня, сегодняшнего читателя, возмущает и огорчает не этот поцелуй, а то холодное любопытство, с которым Печорин ждет, как Мери «выпутается из этого затруднительного положения».

Услышав в ее голосе «женское нетерпение», он даже позво­лил себе улыбнуться — и ничего не ответил. Княжне пришлось самой начать мучительный разговор.

«Или вы меня презираете, или очень любите!» — сказала она. И ошиблась. Он не презирает и не любит ее. Ему просто интересно. Как раньше в Тамани было интересно узиать, что за узлы таскает по ночам слепой мальчик. Как позднее в крепости будет интересно взбаламутить страстную душу Азамата, помочь мальчишке украсть коня, разозлить Казбича, похитить Бэлу... Этого княжне Мери не понять. Она предполагает другое: «Может быть, вы хотите посмеяться надо мной, возмутить мою душу и потом оставить... Это было бы так подло, так низко, что одно предположение...» И тут бедная девушка не совсем пра­ва: Печорип не хочет посмеяться; у него вообще нет никаких оп­ределенных желаний; ему интересна эта игра, только и всего...

«Вы молчите? — продолжала она,— вы, может быть, хо­тите, чтобы я первая вам сказала, что я вас люблю?..»

Представить себе ход мыслей и чувств бедной Мери нетруд­но. Она видит настойчивость Печорина и, естественно, делает вывод, что он ее полюбил. Она слышит его странные речи, по­нимает, что перед ней человек необыкновенный; она полюбпла его, она готова на самопожертвование, на пренебрежение всеми законами общества; готова первая сказать о своей любви — первая! — значит, она надеется, верит, что вслед за ней и он скажет... А он молчит. И наконец, она добивается от него един­ственного слова: «Зачем?»

В юности я презирала княжну Мери. Мне казалось: она сама во всем виновата, так ей и надо, зачем была высокомерна п наивна одновременно, слепа и уверена в себе... В юности все мы более или менее беспощадны. Меня возмущало, пожалуй, по столько то, что есть в княжне Мери, сколько то, чего нет: нет безоглядной преданности Веры, нет страстной силы любви и искренности Бэлы... Но главное, не понимает она Печорина, не его любит, а модного героя. Она влюбляется в него так же, как едва не влюбилась в Грушницкого,— в этих столь разных людях она-то видит одно и то же: маска разочарованности Грушницко­го для нее не отличается от трагедии разочарования Печорина.

Если бы Печорин не приехал на воды, она преблагополучно влюбилась бы в Грушницкого и, сломив сопротивление мамень­ки, вышла бы за него замуж, была бы с ним счастлива... Эта мысль возмущала меня.

Теперь я думаю о княжне Мери как будто н то Hie самое, но — иначе. Разве она виновата, что молода и начиталась романов, ищет героя и готова увидеть его в первом встречном. Ищет-то она Печорина. Как всякая женщина, она мечтает о том, чтобы се полюбил человек сильный и одинокий, хочет стать для него целым миром, утешить его и обогреть, принести ему радость и покой.

Может быть, она как раз и обрела бы свое счастье, не появись на водах Печорин: целую жизнь прожила бы, сохраняя иллюзию, что ее избранник Грушницкий — «существо особенное», что она своей любовью спасла его от несчастий и одиночества. В том-то и состоит вся сложность человеческих отношений, что даже в любви — в самой большой близости душевной, какая может быть,— люди не до конца понимают друг друга, нужны иллюзии, чтобы сохранить уверенность и спокойствие. С Грушницким у Мери могла бы сохраниться иллюзия своей необходимости люби­мому человеку, а ему хватило бы для счастья преданности и любви княжны Мери, тихого домашнего очага: «...под старость они делаются... мирными помещиками». Но явился Печорин. Другая девушка, может быть, и не заметила бы разницы между ним и Грушницким. У Мери достало ума и душевной тонкости, чтобы понять. Разве можно осудить ее за это?

Но, поняв, что Печорин — настоящий, а Грушницкий — подделка, она стремится одарить Печорина тем счастьем, ко­торым удовольствовался бы Грушницкий. Печорину не нужен покой, не нужны тихие радости, не нужен целый мир, заключен­ный в одной женской любви, не нужна Мери. Как ей это понять, как с этим смириться? И в чем ее вина — разве что в молодости, искренности, вере в людей, но ведь за все это нельзя осудить. Остается только сочувствовать ей, а осуждать... Печорина.

Если бы, забавляясь с Мери, он попросту не думал о ее му­ченьях, не представлял себе, сколько страданий ей приносит, отгонял от себя мысль о ее душе — это было бы полбеды. Но он прекрасно представляет себе, что происходит в сердце Мери, и не только не гонит, но лелеет мысль о ее страданиях: «...она проведет ночь без сна и будет плакать. Эта мысль мне достав­ляет необъятное наслаждение: есть минуты, когда я понимаю Вампира...».

Какое душевное право имеет человек быть так жесток? Ни­какого. Он должен был оставить Мери в покое, не вмешиваться, не танцевать с ней на бале, не добиваться приглашения в ее дом, не дразнить Грушницкого... Но он не может не вмеши­ваться! Он не умеет жалеть, не хочет щадить. На том основании, что е м у плохо, он обрекает на страдания всех вокруг,— вот в чем его трагическая вина.

ГРУШННЦКИЙ

Печорину снова помогла его удивительная способность ви­деть и слышать то, чего другом бы не заметил, подглядывать и подслушивать. Если бы, возвратясь с прогулки, он вместе со все­ми пошел к Литовским или отправился домой спать, он не узнал бы о заговоре Грушницкого и драгунского капитана. Но он по­скакал в горы и, возвращаясь, услышал в одном из домов «говор и крики, изобличавшие военную пирушку». Случай помог ему увидеть Грушницкого во всей красе. Драгунский капитан пред­ложил Грушницкому вызвать Печорина па дуэль и добавил: «Только вот где закорючка: в пистолеты мы не положим пуль. Уж я вам отвечаю, что Печорин струсит,— на шести шагах их поставлю, черт возьми!»

«Я с трепетом ждал ответ Грушницкого...» — записывает Печорин в своем дневнике,— «Если б Грушннцкий не согла­сился, я бросился б ему на шею».

Но он согласился. Перерождение Грушницкого, начавшееся, когда он был произведен в офицеры, теперь логически разви­вается. На бале он был смешон п жалок, теперь — омерзи­телен.

Если бы он публично оскорбил Печорина, вызвал его на дуэль — это было бы достойно того романтического героя, каким Грушннцкий хотел казаться. Но он пускается на хитро­сти, интриги, мелкие заговоры.

Да. конечно, идея заговора принадлежала драгунскому капи­тану. Но почему Грушннцкий вообще вступил в какие бы то ни было отношения с низкой шайкой водяных офицеров? По­чему согласился на подлость?

Непомерное самомнение и непомерное самолюбие раздули полученную им обиду до громадных размеров. Его обидели! Е м у предпочли другого! К г о приятель отбил у него девушку! II все это произошло на глазах у людей! Грушннцкий недаром и в бою бросался вперед, «заж.чуря глаза»: ему всего важнее произвести впечатление на окружающих, ради этого он способен преодолеть страх — как в бою, и совесть — как в за­говоре с драгунским капитаном. Только бы его считали храб­рецом, удальцом, молодцом!

А с совестью своей он всегда договорится. Он так доволен собой, постоянно доволен собой, что любым своим поступкам всегда найдет объяснение и оправдание.

А на самом-то деле, он малодушен и труслив. Подчиняется воле драгунского капитана так же точно, как раньше подчи­нялся воле Печорина.

«Драгунский капитан бесподобен»,— писал Белинский, имея в виду мастерство, с которым Лермонтов показал всю суетную, хвастливую и интриганскую натуру этого человека. Стоит только послушать, как он разговаривает.

«— Господа! — сказал он,—это ни на что не похоже. Печорина надо проучить! Эти петербургские слётки всегда за­знаются, пока их не ударишь по носу! Он думает, что он только один и жил в свете, оттого что носит всегда чистые перчатки и вычищенные сапоги. ...Да я вас уверяю, что он первейший трус, то есть Печорин, а не Грушницкий,— о, Грушницкий мо­лодец, и притом он мой истинный друг! — сказал опять драгун­ский капитан».

Он весь в этих двух репликах: с вульгарными словечками: «слётки», «ударишь по носу», «первейший трус»; с плохо скрытой завистью к Печорину, с провинциальной высокопар­ностью: «мой истинный друг!» — давно ли Грушницкий успел стать его другом?!

А Грушницкий уже говорит не так, как герои Марлинского, и не так, как Печорин: он уже, сам того не замечая, подделы­вается под манеру драгунского капитана:

«— Нот еще что вздумали! Я, правда, немножко волочился за княжной, да п тотчас отстал, потому что не хочу жениться, а компрометировать девушку не в моих правилах».

Это уже не «божественный образ» и не «я ненавижу людей, чтоб их не презирать»,— он изменился во всем, даже слова у uero другие; недолго же продержалась его разочарованность; теперь он офицерик, как все, и только!

Согласившись «проучить Печорина» но проекту драгунского капитана, Грушницкий сделал первый непорядочный шаг. Его уязвленное самолюбие требует мщеиья; пока речь идет не о настоящем выстреле, а только о забаве; он согласился только сделать Печорина посмешищем. Но, сделав этот первый шаг, он непременно придет ко второму.

Печорип между тем размышляет: «За что они все меня не­навидят?.. За что? Обидел ли я кого-нибудь? Нет. Неужели я принадлежу к числу тех люден, которых один вид уже порождает недоброжелательство?»

Оказывается, Печорин тоже не всегда умеет судить себя. За что они все его не любят, вполне понятно: он их всех оби­дел. Над каждым успел посмеяться, каждого ударить по само­любию — и не заметить этого. Вовсе не «одни вид» его, а все поведение вызывает недоброжелательство.

Но человеку всегда труднее всего поверить, чтоб его кто-то с основанием ие любил, что он может быть сам в чем-то виноват...

Опять Печорин ведет себя, в сущности, как Грушницкий: мерит себя и люден разной меркой, позволяет себе то, чего дру­гим не позволил бы: «...я чувствовал, что ядовитая злость мало- помалу наполняла мою душу. «Берегитесь, господин Груш- ницкий! — говорил я, прохаживаясь взад и вперед по комнате.— Со мной этак не шутят... Я вам не игрушка!..» Это, конечно, справедливо, но разве Грушницкий ему — игрушка? Пока он «этак шутил» с Грушницкнм, это была милая забава, а теперь ои возмущен, озлоблен, «ие спал всю ночь», к утру «был желт, как померанец».

Даже мысли о том, что он сам во многом виноват, не воз­никает у Почорнна. Но, увидев, к чему привела игра с Груш­ницкнм, он ставит последнюю точк'у и в игре с Мори. Бедняжка, она все еще верит, что он не спал ночь из-за нее! «И я также... я вас обвиняла... может быть, напрасно? Но объяснитесь, я могу вам простить все...» — сбивчиво говорит она.

«Я вам скажу всю истину,— отвечал я княжне,— не буду оправдываться, ни объяснять своих поступков; я вас не люблю».

Что заставило его произнести эти жестокие слова? Преду­преждение Всрнера о том, что па пего уже смотрят как на жениха? Или «необъятное наслаждение» при мысли о том, что Мери будет страдать, плакать? Или, может быть, своеоб­разная честность, проснувшаяся после горьких размышлений о том, что все его ненавидят?

На следующий день после объяснения с Мери, 14 нюня, Печорин записывает в своем дневнике: «Я иногда себя пре­зираю... не оттого ли я презираю и других?.. Я стал не способен к благородным порывам; я боюсь показаться смешным самому себе».

Он отлично понимает, что довел свою игру до той стадии, когда его поведение начинает становиться непорядочным.

«Другой бы на моем месте предложил княжие son coeur el sa fortune; но над мною слово жениться имеет какую- то волшебную власть: как бы страстно я ни любил женщину, если она мне даст только почувствовать, что я должен на ней жениться, — прости любовь! мое сердце превращается в камень, и ничто его пе разогреет снова. Я готов на все жертвы, кроме этой...»

На мой взгляд, Печорин не так часто напоминает Оне­гина, как принято думать; но эти его рассуждения, конечно, напоминают проповедь Онегина из IV главы:

Я сколько пи любил бы пас,

Приникнуи, разлюблю тотчас...

...Мечтам н годам нет возврата.

Но обновлю души Moeii...

И то, что Онегин говорил в восьмой главе:

Свою постылую свободу

Я променять нс захотел...

Замена счастью...

Печорин тоже так думает; в его рассуждониях о женить­бе смешиваются самые противоречивые чувства, от онегин­ского «свободы моей не продам» до детского страха: «Ведь есть люди, которые безотчетно боятся пауков, тараканов, мы­шей... Признаться ли?.. Когда я был еще ребенком, одна ста­руха... предсказала мне смерть от злой жены...» И ко всему этому прибавляется сознание трагической безысходности сво­его положения: заговорив о свободе, он тут же признается: «Отчего я так дорожу ею? что мне в ней?., куда я себя го­товлю? чего я жду от будущего?.. Право, ровно ничего».

Разница между Онегиным и Печориным прежде всего в том, что Онегину есть куда идти, чему отдать свою свободу; он живет, скучая и тоскуя, среди люден пустых и холодных, но рядом с ним есть другие люди — Пестель, Волконский, Пущин,— он может найти их, примкнуть к ним; Печорину некого искать, он в пустыне, ему некуда приложить силы...

И все-таки в его рассуждениях о женитьбе много общего с проповедью Онегина: оба пе верят, что могут полюбить, оба боятся отдать свою свободу... Но Онегин не добивался любви Татьяны, не играл с ней; получив ее письмо, он честно сказал ей всю правду... Печорин вел себя иначе: не любя Мери, он добивался ее любви, а когда добился, ничего не нашел в своем сердце, кроме опустошенности и презрения к себе.

Единственный человек, который все ему прощает и любит его безоглядно,— Вера. Она все видит, все знает о его отноше­ниях с княжной Мери, но оттолкнуть Печорина, забыть о нем ей не дано; и теперь, в трудное для него время, когда он педо- волен собой, совесть его терзает, одиночество мучает, Вера ждет его к себе.

Почему и она, и Бэла, и княжна Мери так слепо его любят? Разве можно это объяснить: в любви, как в поэзии, всегда остается что-то непонятное.

Печорин успел за месяц так опутать и свою жизнь — не только чужие — сетью интриг и сложностей, что даже его свиданье с Верой оказывается опасным предприятием: вокруг дома, где живет Вера, кто-то ходит в темноте: ведь в том же доме остановились Литовские; озлобленный Грушннцкий за­дался целью выследить Печорипа, и это ему удастся.

Возвращаясь ночыо от Веры, Печорин должен был спу­ститься с верхнего балкона на нижний, принадлежавший Литовским. «У княжны еще горел огонь,— записывает он в дневнике.— Что-то меня толкнуло к этому окну... Мери сиде­ла на своей постели... неподвижно, опустив голову на грудь; пе­ред нею на столике была раскрыта книга, но глаза се, непод­вижные и полные неизъяснимой грусти, казалось, в сотый раз пробегали одну и ту же страницу, тогда как мысли се были далеко...»

Печорин, который так отлично умеет понимать свои и чу­жие душевпые движения, чувства и мысли, ничего не записы­вает о том, что подумал он, подглядев одинокое горе княжны Мери,— может быть, он даже самому себе стыдится при­знаться, как страшно он виноват...

Впрочем, долго предаваться раскаянию ему помешал Грушннцкий. «В эту минуту кто-то шевельнулся за кустом. Я спрыгнул с балкона на дерн. Невидимая рука схватила меня за плечо.

Ага! — сказал грубый голос,— попался!., будешь у меня к княжнам ходить ночью!..

Держи его крепче! — закричал другой, выскочивший из-за угла.

Это были Грушницкий и драгунский капитан».

Мы уже говорили о том, что, сделав первый непорядоч­ный (хотя н смешной) шаг на бале, вступив в заговор с дра­гунским капитаном, Грушницкий неизбежно должен сделать и следующие шаги. Зачем он подкарауливает Печорина? Что­бы отомстить ему? Но такого рода месть непременно бросит тень на имя девушки, которую Грушницкий любил... об этом он не думает. Ослепленный злобой, он на следующее утро не останавливается перед тем, чтобы прямо опорочить Мери в глазах водяных бездельников.

Все смешалось и перепуталось: Печорин завтракает в ре­сторане вместе с мужем Веры, а Грушницкий в соседней комнате, собрав «человек десять молодежи», рассказывает о ночном происшествии: «...наконец, говорю я, видим мы, сходит кто-то с балкона... Какова княжна? а? Ну, уж, при­знаюсь, московские барышни! После этого чему же можно верить?».

Грушницкий, «ослепленный ревностью», убежден, что он говорит правду и Печорин действительно был ночью у княжны. Печорин знает, что это неправда: он чувствует себя обязанным вступиться за честь Мери, безвинно оклеветанной.

«Прошу ваг... сейчас же отказаться от ваших слов: вы очень хорошо знаете, что это выдумка. Я не думаю, чтобы равнодушие женщины к вашим блестящим достоинствам за­служивало такое ужасное мщение»,— говорит Печорин (кур­сив мой. — Н. Д.).

Грушницкий колеблется и все-таки отвечает: «Милости­вый государь, когда я что говорю, так я это думаю и готов повто­рить... Я не боюсь ваших угроз и готов на все».

Оба говорят правду. Грушницкий вовсе не знает, «что это выдумка». Он убежден, что Мери принимала ночью Печо­рина. Но если бы даже это было правдой, разве порядочный человек станет рассказывать такие вощи?

Печорин кругом виноват. Рядом с ним за столиком сидит муж женщины, у которой он провел ночь. По его вине окле­ветана Мери. И все-таки паши симпатии на стороне Печорина, потому что он ведет себя как человек крупный, а Грушницкий — как мелкий.

Дуэль, которую драгунски!! капитан задумал, чтобы по­пугать, для смеха, теперь неизбежна. Уже п сам драгунский капитан в бешенстве. «Он пожелтел, посинел; скрытая злоба изобразилась на лице его».

По условиям заговора, разработапным драгунским капи­таном, Грушницкий должен был придраться «к какой-нибудь глупости» и вызвать Печорина на дуэль. По вышло иначе: вызвал Печорин — обстоятельства сложились так, что он опять на высоте, а Грушницкий — в смешном и постыдном положе­нии, еще больше унижен эпизодом в ресторане.

По Печорин, который внешно выглядит так благородно: заступился за честь девушки,— на самом деле не может чув­ствовать себя достойно: муж Веры с жаром восхваляет его, называет «благородным молодым человеком», радуется, что у него нет дочерей, которых мог бы оскорбить «мерзавец» вроде Грушннцкого.

Стыдно все-таки должно быть Печорину — стыдно слушать эти восторги обманутого им человека!

«Я пошел прямо к Вернсру, застал его дома и рассказал ему всс»,— записывает Печорин. При всей странности его отношений с Всрнером, при всей замкнутости характера Пе­чорину все-таки нужен человек, к которому можно прийти в трудную минуту и рассказать «всс»; человек, который поймет, не осудит и поддержит...

Всрнер повел себя именно так. Он согласился быть секун­дантом н отправился к Грушннцкому вырабатывать условия дуэли.

Условия заговора тем временем изменились: противники Пе­чорина «несколько переменили свой... план и хотят зарядить пулею один пистолет Грушннцкого. Это немножко похоже на убийство, по в военное время, п особенно в азиатской войне, хитрости позволяются; только Грушницкий, кажется, пмбла- городпее своих товарищей».

«Поблагороднее» вовсе не значит, что он способен от­казаться от подлой затеи драгунского капитана, а только то, что он колеблется, его мучает совесть. На поступки Грушниц­кий по способен; поступки совершает Печорин, решения при­нимает он — Грушницкий только подчиняется чужой воле и собственному мелочному самолюбию.

Из юного, неопытного мальчика, вызывавшего сочувствие, он за месяц превратился в негодяя; в этом превращении виноват прежде всего Печорин: своими издевательствами он довел Грушннцкого до потерн человеческого облика. Но и сам Грушницкий оказался слабым, ничтожным человеком, но способным дать отпор ни Печорину, ни драгунскому капитану.

ПЕЧОРИН

Мы знаем не одно описание дуэли — и ночи перед дуэлыо — в русской литературе: у Пушкина в «Выстреле», «Капитанской дочке» и «Евгении Онегине»; у Толстого в «Воине н мире», у Тургенева в «Отцах и детях»... И всегда писатель сообщает о мыслях и чувствах перед дуэлыо только одного из героев: в «Выстреле» это Сильвио, в «Капитанской дочке» — Грипсв, в «Войне п мире» — Пьер, в «Отцах и де­тях» — Базаров. Можно было бы сказать, что автор всегда пере­дает состояние главного героя, но п «Евгении Онегине» Пушкин рассказывает но об Онегине, а о Ленском:

Домой приехал, пистолеты Он осмотрел. Потом вложил Опять их it лини!, и раздетый При свечке, Шиллера открыл... ... Владимир книгу закрывает, Перот перо: его стихи Полны любовной чепухи...

Так мог бы вести себя в ночь перед дуэлыо Грушннцкий, если бы не превратился в ничтожество. Тот Грушннцкий, который носил солдатскую шинель и произносил романти­ческие речи, мог бы и Шиллера читать, и писать стихи... Но тот Грушннцкий готовился бы стреляться на самом де­ле, рисковать своей жпзныо. Л этот Грушннцкий, кото­рый принял вызов Печорина, идет па обман, ему нечего стра­шиться, незачем волноваться за свою жизнь: заряжен будет только его пистолет... Мучила ли его совесть в ночь пород дуэлыо, мы но Знаем. Он предстанет перед нами ужо готовым к выстрелу.

Лермонтов но рассказывает о Грушннцком. Но Печорина он заставляет подробно записать, о чем он думал и что чув­ствовал: «А! господин Грушннцкий! ваша мистификация вам но удастся... мы поменяемся ролями: теперь мне придется отыскивать па вашем бледном лице признаки тайного страха. Зачем вы сами назначили эти роковые шесть шагов? Вы думаете, что я вам без спора подставлю свой лоб... но мы бросим жеребий!... и тогда... тогда... что, если ого счастье пере­тянет? если моя звезда, наконец, мне изменит?..»

Итак, первое чувство Почорппа такое же, как у Грушниц­кого: желание мести. «Поменяемся ролями», «мистификация не удастся» — вот о чем он заботится; им движут довольно мелкие побуждения; он, в сущности, продолжает свою игру с Грушницким, и только; он довел ее до логического конца. Но ведь конец этот опасен; на карту поставлена жизнь, и пре­жде всего его, Печорина, жизнь!

«Что ж? умереть так умереть! потеря для мира неболь­шая; да и мне самому порядочно уж скучно.

...Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? для какой цели я родился?..»

Печорнн не в первый раз задаст себе эти вопросы: зачем я живу, «какую цель имела... судьба?» — но никогда еще он не спрашивал себя об этом так трагически серьезно, с такой торжественностью: «...верно, было мне назначение высокое... я чувствую в душе моей силы необъятные... (курсив мой,— II. Д.).

Эти прилагательные после существительных придают его словам возвышенно-романтическую окраску; он бы смеялся над подобными словами, если бы их произносил кто-нибудь другой...

Однажды он уже писал о себе, что «невольно... разыгры­вал жалкую роль палача или предателя», теперь повторя­ет, в сущности, то же: «... сколько раз уже я играл роль то­пора в руках судьбы! Как орудье казни, я упадал на голо­ву обреченных жертв, часто без злобы, всегда без сожале­ния...» .

Печорин не раз ссылался на судьбу, которая заботится о том, чтоб ему не было скучно, и посылает ему для развле­чения Грушиицкого, сводит его на Кавказе с Верой, поль­зуется им как палачом или топором,— но не такой он чело­век, чтобы покоряться судьбе; он с а м направляет свою жизнь, сам распоряжается,и собой, п другими людьми.

Мы еще будем говорить о взаимоотношениях Печорина с судьбой, читая последнюю часть романа, повесть «Фата­лист». По уже и сейчас мы достаточно знаем о Печорине, чтобы утверждать: не судьба виновата в его трагедии, а зло­счастная эпоха безвременья, лишившая его простых чело­веческих радостей.

«Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничем н'е жертвовал для тех, кого любил: я любил для себя, для собственного удовольствия; я только удовлетворял странную'потребность сердца, с жадностью поглощая их чувства, их нежность, их радости и страданья — и никогда не мог на­сытиться» (курсив мой.— Н. Д.).

Эти строки почти прямо повторяют «Думу»:

II пенавндим мы, п любим мы случайно. Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви, 11 царствует и душе какой-то холод тайным, Когда огонь кипит в крови.

(Курсив мой,— 11. Д.)

Опять мы убеждаемся: Печорин очень хорошо понимает пе только признаки своей болезни, но и ее сущность; он знает, чего лишен,— это редкое знание. Но он не умеет ничего изме­нить, потому что не способен на жертвы.

Странная мысль: неужели можно дать кому-то счастье, только жертвуя чем-нибудь во имя этого человека? У Печо­рина получается так. Но есть ведь и другая точка зрения: герои Чернышевского говорили, что «жертва не требуется», что «жертва — сапоги всмятку». Это значит: можно быть по- настоящему счастливым тогда, когда и не замечаешь, что идешь на какие-то жертвы, потому что любишь, и эти жерт­вы естественны для тебя, они тебе самому необходимы, не кому-то другому.

Печорину такое понимание не дано; он «любил для себя, для собственного удовольствия... и никогда не мог насытиться». Поэтому в ночь перед дуэлью он одинок, «и пе останется па земле ни одного существа, которое бы поняло» его, если он будет убит. Страшный вывод делает он: «После этого стоит ли труда жить? а все живешь — из любопытства: ожидаешь чего-то нового... Смешно и досадно!»

Дневпик Печорина обрывается в ночь перед дуэлью. Последняя запись сделана через полтора месяца, в крепости N. «Максим Максимыч ушел на охоту... серые тучи закрыли горы до подошвы; солнце сквозь туман кажется желтым пят­ном. Холодно; ветер свищет и колеблет ставни... Скучно!»

Как не похож этот тоскливый пейзаж на тот, которым откры­вался дневник Печорина: «ветки цветущих черешен», яркие пестрые краски; «воздух свеж и чист, как поцелуй ребенка»; там горы синели, вершины их были похожи на серебря­ную цепь — здесь они закрыты серыми тучами; там ветер усыпал стол белыми лепестками — здесь он «свищет и колеб лет ставни»; там было «весело жить» здесь «с к у ч и о»!

Еще не зная о подробностях дуэли, мы уже узнали глав­ное: Печорин жив. Он в крепости. За что он мог попасть сюда, если не за трагический исход дуэли? Мы уже догадываемся: Грушницкий убит. Но Печорин ие сообщает этого сразу, он мысленно возвращается к ночи перед дуэлью: «Я думал уме­реть; это было невозможно: я еще не осушил чаши страданий и теперь чувствую, что мне еще долго жить».

В ночь перед дуэлью он «не спал ни минуты», писать не мог, «потом сел и открыл роман Вальтера Скотта... то были «Шотландские пуритане»; он «читал сначала с усилием, потом забылся, увлеченный волшебным вымыслом...».

Но едва рассвело и нервы его успокоились, он опять под­чиняется худшему в своем характере: «Я посмотрелся в зер­кало; тусклая бледность покрывала лицо мое, хранившее следы мучительной бессонницы; но глаза, хотя окруженные коричне­вою тенью, блистали гордо и неумолимо. Я остался доволен собою» (курсив мой.— Н. Д.).

Так мог бы рассуждать Грушницкий, это ему важно про­изводить впечатление. Но мы уже знаем: и для Печорина но безразлична показная, внешняя сторона жизни,— это огор­чительно, но Печорин неисправим: бороться с худшим в себе он не только не может, но и не хочет.

Все, что томило и тайно беспокоило его ночыо, забыто. Он готовится к дуэли трезво и спокойно: «велев седлать лошадей... оделся и сбОжал к купальне... вышел из ванны свеж и бодр, как будто собирался на бал».

Вернер взволнован предстоящим поединком. Печорин го­ворит с ним спокойно-насмешливо; даже своему секунданту, своему другу он не открывает «тайного беспокойства»; как всегда, он холоден и умен, склонен к неожиданным выводам и сравнениям: «...старайтесь смотреть на меня, как на пациен­та, одержимого болезнью, вам еще неизвестной... Ожидание насильственной смерти не есть ли уже настоящая болезнь?»

Наедине же с собой он снова такой, как в первый день пребывания в Пятигорске: естественный, любящий жизнь че­ловек. Вот как он видит природу по дороге к месту дуэли:

«Я не помню утра более голубого и свежего! Солнце едва выказалось из-за зеленых вершин, и слияние первой теплоты его лучей с умирающей прохладой ночи наводило на все чув­ства какое-то сладкое томление; в ущелье не проникал еще радостный луч молодого дня...» (курсив мой.— //. Д.).

Этот пейзаж, как всегда у Лермонтова, живописен — в нем яркие краски: голубое утро, зеленые вершины, «луч... золо­тил... верхи утесов», серебряный дождь... Но главное в этом пейзаже — восприятие его человеком: «сладкое томленье», «радостный луч молодого дня» — так впдит природу человек, едущий стреляться; потому-то Псчорнп вызывает у нас такое щемящее сочувствие, что изредка — очень редко,— но все-таки позволяет он приоткрыться светлой, ясной и молодой части своей души.

Все, что он видит по дороге к месту дуэли, радует, весе­лит, живит его, и он не стыдится в этом признаться: «Я пом­ню — в этот раз, больше чем когда-нибудь прежде, я любил природу. Как любопытно всматривался я в каждую росинку, трепещущую на широком листке виноградном и отражавшую миллионы радужных лучей! как жадно взор мой старался проникнуть в дымную даль!»

Но вся эта радость, жадное наслаждение жизнью, восторг, восклицания — все это спрятано от постороннего глаза. Еду­щему рядом Вернеру в голову но может прийти, о чем думает Печорин.

«Мы ехали молча.

Написали ли вы свое завещание? — вдруг спросил Вернер.

Нет.

Л если будете убиты?..

Наследники отыщутся сами.

Неужели у вас нет друзей, которым бы вы хотели по­слать свое последнее прости?..

Я покачал головой».

То, что Печорин говорит Вериеру, и правда, и неправда. Он действительно «выжил из тех лет, когда умирают, про­износя имя своей любезной и завещая другу клочок напома­женных или ненапомажениых волос». Мы помним: ему два­дцать пять лет — по возрасту он еще очень молод. Но мы не можем представить себе его произносящим перед смертью «имя своей любезной» — такое поведение больше подходит Грушницкому. Дело не в возрасте, а в той душевной иоше, которую несет Печорин, в той ранней душевной усталости, которая старит его до времени. У него нот иллюзий, он но верит ни людям, ни словам, ни чувствам: «Думая о близкой и возможной смерти, я думаю об одном себе: иные не делают и этого».

Перед дуэлью он забыл даже о Вере; ни одна нз женщин, любивших его, не нужна ему сейчас, в минуты полного душев­ного одиночества. Начиная свою исповедь, он сказал: «Хо­тите ли, доктор... чтоб я раскрыл вам мою душу?» Он не обманы­вает, он действительно раскрывает Вернеру душу. Но дело в том, что душа человека не сеть что-то неподвижное, ее состояние меняется, человек может по-разному смотреть на жизнь утром и вечером одного и того же дня.

Печорин искренен с Вернером, но за две недели до этого раз­говора он был столь же искренен с Мери. То, что он говорил тог­да, близко к тому, что говорит теперь. Близко, по не совсем. Вот как он объясняет себя Вернеру: «Я давно уж живу не сердцем, а головою. Я взвешиваю, разбираю свои собственные страсти и поступки с строгим любопытством, но без участия».

Полная ли правда в его словах? Сам он верит: полная. Но мы только что видели, как он умеет жить не головою, а сердцем: радоваться свежести утра, жадно всматриваться в «каждую росинку». Мы помним, как при первой встрече с Верой он ничего ие взвешивал и не разбирал, а просто отдался печальной радости свиданья. Сейчас он ничего этого не помнит. В данную минуту он чувствует и мыслит так, как говорит. Но эта минута может смениться другой!

Княжне Мери он поведал тайну двух половнн своей души: одна «высохла, испарилась, умерла», другая «шевелилась и жила к услугам каждого». Теперь он рассказывает Вернеру, что в нем живут два человека: «один живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его». На первый взгляд, он не противоречит сам себе: две половины души, два человека — по-разному сказано об одном и том же. Но это только на первый взгляд.

После его разговора с Мери мы сделали вывод, что ему пришлось убить в себе лучшие, может быть, свойства; те­перь мы видим другое: та половина души, которую он считал умершей, па самом деле шевелится и живет; в Печорине есть и сила страстей, и стремление к добру; в том-то и состоит его трагедия, что он сознает, в каждую минуту своей жизни пони­мает, как много в нем напрасно гибнущих сил; он страдает пе только от своих недостатков, но и от своих достоинств.

Душевная жизнь Печорина трудна. И тем труднее, чем более он одинок. А одиночество его необозримо. Вот един­ственный человек, с которым он может быть вполне откро­венен, которого он считает приятелем, если не другом,— Вернер. Начав говорить с ним искренне, Печорин сразу пре­рывает себя: «Во мне два человека... первый, быть может, через час простится с вами и миром навеки, а второй... второй? Посмотрите, доктор: видите ли вы на скале направо чернеются три фигуры? Это, кажется, наши противники?..»

Почему он не договорил? На самом ли деле потому, что заметил противников, или вдруг испугался, что слишком уж разоткровенничался с Вернером? Как бы то ни было, эта его исповедь перед дуэлыо могла бы приоткрыть перед доктором его истинное состояние, но он прервал ее, и Вернер не успел заметить его «тайного беспокойства».

Д Р А ГУ 11СКИ Й КАП И ТА II

В «Евгении Онегине» все участники дуэли были настроены серьезно. Ленский кипел «враждой нетерпеливой»; Онегин, внутренне терзаясь, понимал, однако, что отказаться от дуэли у него не хватит мужества; секундант Онегина, лакей Гнльо, был испуган; секундант Ленского, Зарецкий, «в дуэлях классик и педант», наслаждался ритуалом подготовки к поединку «в строгих правилах искусства, по всем преданьям старины». Зарецкий отвратителен, ненавистен нам, но и он начинает выглядеть чуть ли не благородным рыцарем, если сравнить его с секундантом Грушницкого — драгунским капитаном. Презрение Лермонтова к этому человеку так велико, что он даже не дал ему имени: довольно с него чина!

Дуэль в «Княжне Мери» не похожа ни на один поеди­нок, известный вам из русской литературы. Пьер Безухов стрелялся с Долоховым, Гринев со Швабрпным, и даже Базаров с Павлом Петровичем Кирсановым — без иронии, без шутов­ства, без обмана.

Дуэль — страшный, трагический способ решения споров, и единственное его достоинство в том, что он предполагает абсолютную честность обеих сторон. Любые хитрости во время дуэли покрывали несмываемым позором того, кто пытался хитрить.

Дуэль в «Княжне Мери» не похожа ни на один известный нам поединок, потому что в ее основе бесчестный заговор драгунского капитана.

Конечно, драгунский капитан и не помышляет, что эта дуэль может кончиться трагически для Грушницкого: он сам заряжал его пистолет и не зарядил пистолета Печорина. Но вероятно, ои не помышляет и о возможности гибели Печо­рина. Уверяя Грушницкого, что Печорин непременно струсит, драгунский капитан и сам этому поверил. Цель у него одна: позабавиться, представить Печорина трусом и тем опозорить его. Угрызения совести ему неведомы, законы чести тоже.

Все, что происходит перед дуэлью, обнаруживает полную безответственность и глупую самоуверенность драгунского капитана. Он убежден, что события пойдут по его плану. А они разворачиваются иначе — и, как всякий самодовольный человек, лишившись власти над событиями, капитан теряется и оказывается бессильным.

Впрочем, когда Печорин и Вернер присоединились к своим противникам, драгунский капитан еще был уверен, что руко­водит комедией.

« — Мы давно уж вас ожидаем,— сказал драгунский ка­питан с иронической улыбкой.

Я вынул часы и показал ему.

Он извинился, говоря, что его часы уходят» (курсив мой.- Н. Д.).

Ожидая Печорина, капитан, видимо, уже говорил своим друзьям, что Печорин струсил, не приедет,— такой исход дела вполне бы его удовлетворил. Но Печорин приехал. Теперь — по законам поведения на дуэлях — секундантам полагалось начать с попытки примирения. Драгунский капитан нарушил этот закон, Вернер — выполнил.

« — Мне кажется,— сказал он,— что, показав оба готов­ность драться и заплатить этим долг условиям чести, вы бы могли, господа, объясниться и кончить это дело полюбовно.

— Я готов», — сказал Печорин.

«Капитан мигнул Грушницкому»... Роль капитана в ду­эли гораздо опаснее, чем может показаться. Он не только придумал и осуществил заговор. Он олицетворяет то самое общественное мнение, которое подвергнет Грушницкого на­смешкам и презрению, если он откажется от дуэли.

В течение всей сцены, предшествующей дуэли, драгунский капитан продолжает играть свою опасную роль. То он «мигнул Грушницкому», стараясь убедить его, что Печорин трусит и потому готов к примирению. То «взял его под руку и отвел в сторону; они долго шептались».

Если бы Печорин на самом деле струсил — это было бы спасением для Грушницкого: его самолюбие было бы удовлет­ворено и он мог бы не стрелять в безоружного. Грушницкий знает Печорина достаточно хорошо, чтобы понимать: он не признает, что был ночью у Мери, не откажется от утверждения, что Грушницкий клеветал. И все-таки, как всякий слабыйчеловек, попавший в сложное положение, он ждет чуда: вдруг произойдет что-то, избавит, выручит...

Чуда не происходит. Печорин готов отказаться от дуэли — при условии, что Грушницкий публично откажется от своей клеветы. На это слабый человек отвечает: «Мы будем стре­ляться».

Вот так Грушницкий подписывает свой приговор. Он не знает, конечно, что Печорину известен заговор драгунского капитана, и не думает, что подвергнет опасности свою жизнь. Но он знает, что тремя словами: «Мы будем стреляться» — отрезал себе дорогу к честным людям. Отныне он — человек бесчестный.

Печорин еще раз пытается воззвать к совести Грушиицкого: напоминает, что один из противников «непременно будет убит». Грушницкий отвечает: «Я желаю, чтобы это были вы...» — «А я так уверен в противном...» — говорит Печорин, сознательно отягощая совесть Грушиицкого.

Если бы Печорин разговаривал с Грушницким наедине, он мог бы добиться раскаяния или отказа от дуэли. Тот внутренний, неслышный разговор, который идет между против­никами, мог бы состояться; слова Печорина доходят до Груш­иицкого: «во взгляде его было какое-то беспокойство», «он смутился, покраснел» — но разговор этот не состоялся из-за драгунского капитана.

За десять дней до дуэли Печорин признавался: «...я люблю врагов, хотя не по-христиански. Они меня забавляют, вол­нуют мне кровь. Быть всегда настороже... угадывать намере­ния, разрушать заговоры...— вот что я называю жизнью».

Печорин со страстью погружается в то, что он называет жизнью. Его увлекают интрига, заговор, запутанность всего этого дела... Драгунский капитан расставил свою сеть, на­деясь поймать Печорина. Печорин обнаружил концы этой сети и взял их в свои руки; он все больше и больше стягивает сеть, а драгунский капитан и Грушницкий этого не замечают. Условия дуэли, выработанные накануне, жестоки: стреляться на шести шагах.

305

Печорин настаивает на еще более суровых условиях: он выбирает узенькую площадку на вершине отвесной скалы и требует, чтобы каждый из противников стал па самом краю площадки: «...таким образом, даже легкая рана будет смертель­на... Тот, кто будет ранен, полетит непременно вниз и разобьется вдребезги...».

11 Прочитаем «Онегина* вместе

Все-таки Печорин очень мужественный человек. Ведь он-то идет на смертельную опасность и умеет при этом так держать себя в руках, чтобы еще успевать видеть вершины гор, которые «теснились... как бесчисленное стадо, и Эльборус на юге», и золотой туман... Только подойдя к краю площадки и посмотрев вниз, он невольно выдает свое волнение: «...там внизу каза­лось темно и холодно, как в гробе; мшистые зубцы скал, сбро­шенных грозою и временем, ожидали своей добычи» (курсив мой.— Н. Д.).

Так увидеть ущелье может, конечно, человек, внутренне напряженный, ждущий трагедии. Зубцы — мирное слово; но когда Печорин говорит, что зубцы скал ожидали добычи, эти зубцы начинают походить на страшные зубы какого-то чудо­вища,— так видит их Печорин.

Признается же он в этом только себе. Внешне он так спокоен, что Вернер должен был пощупать его пульс и только тогда мог заметить в нем признаки волнения.

Поднявшись на площадку, противники «решили, что тот, кому придется первому встретить неприятельский огонь, ста­нет на самом углу, спиною к пропасти; если он не будет убит, то противники поменяются местами». Печорин не говорит, кому принадлежало это предложение, но мы без труда дога­дываемся: еще одно условие, делающее дуэль безнадежно жестокой, выдвинуто им.

Через полтора месяца после дуэли Печорин откровенно признается в дневнике, что сознательно поставил Грушннцкого перед выбором: убить безоружного пли опозорить себя. Понимает Печорин и другое: в душе Грушннцкого «самолю­бие и слабость характера должны были торжествовать...».

Поведение Печорина трудно назвать вполне благородным, потому что у него все время двойные, противоречивые устремления: с одной стороны, он как будто озабочен судьбой Грушннцкого, хочет заставить его отказаться от бесчестного поступка, но, с другой стороны, больше всего заботит Печорина собственная совесть, от которой он наперед откупается на случай, если произойдет непоправимое и Грушницкий пре­вратится из заговорщика в жертву.

Грушинцкому выпало стрелять первому. Л Печорин про­должает экспериментировать: он говорит своему противнику: «...если вы меня не убьете, то я не промахнусь — даю вам честное слово». Эта фраза опять имеет двойную цель: еще раз испытать Грушннцкого и еще раз успокоить свою совесть, чтобы потом, если Грушннцкий будет убит, сказать себе: я чист, я предупреждал...

Об этом втором смысле слов Печорина Грушннцкий, ко­нечно, не догадывается; у него другая забота. Измученный совестью, «он покраснел; ему было стыдно убить человека безоружного... по как признаться в таком подлом умысле?..»

Вот когда становится жалко Грушницкого: за что его так запутали Печорин и драгунский капитан? Почему такой дорогой ценой он должен платить за самолюбие и эгоизм, мало ли людей живет на белом свете, обладая худшими недостатками, и не оказывается в таком трагическом тупике, как Грушннцкий!

Я говорю сейчас не о том, что будет, не о том, что Грушннцкий погибнет, принужден будет жизнью заплатить за свою слабость; речь о том, что есть, что Грушннцкий знает, он ведь не может не понимать, что идет по бесчест­ному пути, и эта мука сознания невыносима, а преодолеть ее, изменить что-либо слабый человек бессилен.

Мы забыли о Вернере. А он ведь здесь. Он знает все то, что знает Печорин, но понять его замысел Вернер не может. Прежде всего, он не обладает мужеством Печорина, не может постичь решимости Печорина стать под дуло пистолета. Кроме того, он не понимает главного: зачем? Для какой цели Печорин риску­ет своей жизнью?

«Пора! — шепнул... доктор.. — Посмотрите, он уже за­ряжает... если вы ничего не скажете, то я сам...»

Реакция Вернера естественна: он стремится предотвратить трагедию. Ведь опасности прежде всего подвергается Печорин, ведь первым будет стрелять Грушннцкий!

«Ни за что на свете, доктор!.. Какое вам дело? Может быть, я хочу быть убит...»

Неприязненное чувство к Вернеру в первый раз возникает у меня здесь. В ответ па такое заявление Печорина он говорит:

«О! это другое!., только на меня на том свете не жалуй­тесь».

Всякий человек, и врач в особенности, на мой взгляд, не имеет нрава допускать ни убийства, ни самоубийства. Дуэль — другое дело; там были своп законы, на наш совре­менный взгляд, чудовищные, варварские: но Вернер. конечно, не мог и не должен был бы мешать честной дуэли. В том же случае, который мы видим, он поступает недостойно: укло­няется от необходимого вмешательства. Из каких побуждений? Мы будем еще говорить о линии поведения Вериера. Сейчас она недостаточно ясна. Пока мы понимаем одно: Печорин и здесь оказался сильнее. Вернер подчинился его воле так же, как подчиняются все остальные.

И вот Печорин «стал на углу площадки, крепко упершись левой ногой в камень и наклонясь немного наперед, чтобы в случае легкой раны по опрокинуться назад». Грушницкий начал поднимать пистолет...

«Вдруг он опустил дуло пистолета и, побледнев как полотно, повернулся к своему секунданту.

Пе могу,— сказал он глухим голосом.

Трус! — отвечал капитан.

Выстрел раздался».

Опять — драгунский капитан! В третий раз Грушницкий готов был поддаться голосу совести — пли, может быть, воле Печорина, которую он чувствует, которой привык подчи­няться,— готов был отказаться от бесчестного замысла. И в тре­тий раз драгунский капитан оказался сильнее. Каковы бы ни были побуждения Печорина, здесь, на площадке, он пред­ставляет честность, а драгунский капитан — подлость. Зло оказалось сильнее. Выстрел раздался.

Слабый человек целил Печорину в лоб. Но слабость его такова, что, решившись па черное дело, он не имеет сил до­вести его до конца. Подняв пистолет во второй раз, он выстре­лил, уже пе целясь,— пуля оцарапала Печорину колено, он успел отступить от края площадки.

Хотелось бы понять: что чувствовал драгунский капитан в то мгновенье, когда раздался выстрел? Разочарование от того, что Печорин не убит? Облегченье?

Как бы ни было, он продолжает разыгрывать свою ко­медию н ведет себя так омерзительно, что поневоле начи­наешь понимать Печорина: едва удерживаясь от смеха, про­щается с Грушницкнм: «Обними меня... мы уж не увидим­ся!.. Не бойся... все вздор на свете!..» Когда Печорип в последний раз пытается воззвать к совести Грушницкого, драгунский капитан снова вмешивается: «Господин Печо­рип!.. вы здесь не для того, чтоб исповедовать, позвольте вам заметить...»

Но мне кажется, что в эту минуту слова драгунского ка­питана уже не имеют значения. Совесть больше не мучает Грушницкого; он, может быть, остро жалеет, что не убил Пе­чорина; Грушницкий раздавлен, уничтожен насмешливым пре­зрением, ему одного только хочется: чтобы все скорее кончилось, раздался выстрел Печорина — осечка, и остаться наедине с сознанием, что заговор провалился, Печорин победил, а он, Грушницкий, опозорен.

И в эту секунду Печорин добивает его: «Доктор, эти госпо­да, вероятно второпях, забыли положить пулю в мой пистолет: прошу вас зарядить его снова,— и хорошенько».

Только теперь Грушннцкому становится ясно: Печорин все знал! Знал, когда предлагал отказаться от клеветы. Знал, стоя перед дулом пистолета. И только что, когда советовал Грушницкому «помолиться богу», спрашивал, не говорит ли чего-нибудь его совесть, тоже знал!

Драгунский капитан пытается продолжать свою линию: кричит, протестует, настаивает. Грушницкому уже все равно. «Смущенный и мрачный», он не смотрит на знаки ка­питана.

В первую минуту он, вероятно, даже не может осознать, что несет ему заявление Печорина; он испытывает только чувство безысходного позора. Позже он поймет: слова Печори­на означают не только позор, но и смерть.

В поведении драгунского капитана нет ничего неожидан­ного: он был так смел и даже нагл, пока но было опасности! Но едва Печорин предложил ему «стреляться на тех же усло­виях», как «он замялся», а увидев в руках Печорина заряженный пистолет, «плюнул и топнул ногой».

Капитан-то сразу понимает, что значит для Грушиицкого заряженный пистолет в руках Печорина, и говорит об этом с грубой откровенностью: «...околевай себе как муха...». Он оставляет того, кто еще недавно назывался его «истинным другом», в минуту смертельной опасности и осмеливается только «пробормотать» слова протеста.

Что ему оставалось делать? Разумеется, стреляться с Пе­чориным на тех же условиях. Он затеял все дело; теперь, когда заговор раскрылся, именно капитан обязан нести за него ответственность.

Но он уходит от ответственности.

Печорин л последний раз пытается предотвратить тра­гедию.

«Грушницкий! — сказал я,— еще есть время; откажись от своей клеветы, и я тебе прощу все. Тебе не удалось меня подурачить, и мое самолюбие удовлетворено; вспомни — мы были когда-то друзьями...»

Но Грушницкий именно этого не может вынести: спокой­ный, доброжелательный тон Печорина унижает его еще боль­ше — снова Печорин победил, взял верх; он благороден, а Грушннцкий...

«Лицо у него вспыхнуло, глаза засверкали.

Стреляйте! — отвечал он,— я себя презираю, а вас нена­вижу. Если вы меня не убьете, я вас зарежу ночыо из-за угла. Нам на земле вдвоем нет места...

Я выстрелил».

«Милый мой, я ненавижу людей, чтоб их не презирать, потому что иначе жизнь была бы слишком отвратительным фарсом»,— с этой красивой фразы Грушницкого, сказанной по-французски около месяца назад, начали развиваться со­бытия (курсив мой.— Ы. Д). «Я себя презираю, а вас нена­вижу»,— последние слова Грушницкого. «Когда дым рассеялся, Грушницкого на площадке не было. Только прах легким столбом еще вился па краю обрыва».

Пышная французская фраза Грушницкого была ложью: никого он не презирал и не ненавидел, просто рядился в мод­ную разочарованность. Последние его слова — правда. Меньше чем за полтора месяца он превратился из романтического юноши в несчастного, озлобленного человека.

И вот теперь остается один вопрос: можно ли, имеем ли мы право судить и осуждать его только за то, что он слаб? Ведь вся вина Грушницкого только в слабости духа, воли. И за эту свою вину он расплатился жизнью.

Но разве объективно что-нибудь меняется оттого, что дур­ные его поступки продиктованы слабостью? Они же существу­ют, эти поступки, они несут зло — Грушннцкий только чудом, случайно не убил Печорина! Оказывается, слабость характера может привести к преступлению, и тогда уже нет оправданий человеку, который, казалось бы, всего только слаб. Вот почему Лермонтов не позволяет нам серьезно жалеть Грушницкого, пока он жив. Но теперь...

«Все в один голос вскрикнули.

Finita la comcdia! — сказал я доктору.

Он не отвечал и с ужасом отвернулся».

Комедия обернулась трагедией. Но не кажется ли вам, что Вернер ведет себя нисколько не лучше драгунского капи­тана?

Сначала он не удержал Печорина, когда тот стал под пулю. Теперь, когда свершилось убийство, доктор отвернулся — от ответственности.

ПЕЧОРИН

Ран и им утром Печорин н Вернер выехали из Кисловод­ска. «Уж солнце садилось», когда Печорип вернулся, «изму­ченный на измученной лошади».

Он не рассказывает, о чем думал, пока ездил по окрест­ностям, «бросив поводья и опустив голову на грудь», впервые не замечая природы, не разбирая дороги. Оп только признается: «Вид человека был бы мне тягостен...» У пего есть довольно оснований считать свою совесть запятнанной; зная Печорина, мы не сомневаемся: наедине с собой он беспощадно судил себя. Но его испытания еще не кончились.

«Лакей мой сказал мне, что заходил Вернер, и подал мне две записки: одну от него, другую... от Веры».

Короткая записка Вернера кончается словами: «Доказа­тельств против вас нет никаких, и вы можете спать спокойно... если можете... Прощайте».

Вернер имеет право так писать: Печорип не посвя­щал его в свои замыслы, он не мог предвидеть трагической развязки, он не втягивал Печорина в дуэль, а пытался удер­жать от нее... II все-таки поведение Вернера непорядочно, потому что, согласившись быть секундантом, он должен нести ответственность до конца. Формально доктор выполнил все свои обязательства: «...тело привезено обезображенное, пуля пз груди вынута». Но кроме формальных обязательств, есть еще моральные; от них Вернер ушел, оставив Печорина одного перед судом совести.

Это — сильный удар для Печорина: от него отвернулся единственный мужчина, который был ему близок. Но он по­терял и женщину.

Письмо Веры, в сущности, единственный источник для нас, чтобы представить себе эту женщину, которая так лю­била Печорина и которая — как мы видим пз письма - до­стойна ответной любви этого странного человека.

До сих пор мы догадывались, теперь знаем: она пони­мает того, кого любит: с...ты любил меня как собственность, как источник радостей, тревог и печалей, сменявшихся взаим­но, без которых жизнь скучна и однообразна».

Мы помним, что Печорин о том же писал в своем днев­нике: «Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал для тех, кого любил: я любил для себя, для собственного удовольствия; я только удовлетворял странную потребность сердца, с жадностью поглощая их чувства, их нежность, их радости и страданья...»

Вера понимает в Печорине и многое другое: «...пи в ком зло не бывает так привлекательно... никто не умеет лучше пользоваться своими преимуществами и никто но может быть так истинно несчастлив, как ты, потому что никто столько не старается уверить себя в противном».

Можно подумать, что Вера знает в малейших подробно­стях всю историю отношений Печорина с Мери и Грушниц- ким, так точно она определяет все, что увидели в Печорине мы, читавшие его дневник, которого Вера не читала!

То, что она пишет о своей любви, невозможно ни пере­сказывать, ни объяснять, ни даже цитировать; но вот что странно: читая письмо Веры, исполняясь к ней сочувствием, я все равно больше жалею Печорина, и сочувствую ему, и по­нимаю его поступки:

«Я как безумный выскочил на крыльцо, прыгнул на сво­его Черкеса, которого водили по двору, и пустился во весь дух, по дороге в Пятигорск. Я беспощадно погонял измучен­ного коня, который, храпя и весь в пене, мчал меня по каме­нистой дороге.

...Я скакал, задыхаясь от нетерпенья. Мысль не застать уже ее в Пятигорске молотком ударяла мне в сердце! — одну минуту, еще одну минуту видеть ее, проститься, пожать ее руку... Я молился, проклинал, плакал, смеялся... ист, ничто не выразит моего беспокойства, отчаяния!.. При возможности потерять ее навеки Вера стала для меня дороже всего на свете — дороже жизни, чести, счастья! Бог знает какие стран­ные, какие бешеные замыслы роились в голове моей... И между тем я всс скакал, погоняя беспощадно» (курсив мой, - II. Д.).

Это пишет П с ч о р и и! Бешеный, задыхающийся ритм фраз, восклицания, повторения слов: «одну минуту, еще одну минуту», «дороже всего па свете, дороже жизни»... Во всем — волненье, страсть, кипенье жизни и... любви. Какие слова он знает: «как бешеный», «мысль... молотком ударяла... в сердце», «пожать се руку», беспокойство, отчаяние, потерять навеки... Как он умеет быть быстр: выскочил, прыгнул, пустился во весь дух, погонял, мчал; скакал, задыхаясь от нетерпения; скакал, погоняя беспощадно... Он — Печорин! — молился! Про­клинал! Плакал! Смеялся! Ему женщина стала «дороже всего на свете»... Какие бешеные замыслы роились в его голове?

Увезти Веру? Жениться па ней, забыв предсказание старухи? Пожертвовать своей свободой?

Коротко, в трех строках описывая дорогу, по которой он мчался, Печорин и здесь передает ритм своей скачки — эти строки звучат, как стихи:

Солнце уже спряталось в черной туче, отдыхавшей на хребте западных гор; в ущелье стало темно и сыро. Подкумок, пробираясь по камням, ревел глухо и однообразно. Я скакал, задыхаясь от нетерпенья.

«Все было бы спасено, если б у моего коня достало сил еще па десять минут!» Что — в с е? Ведь когда Вера была рядом, Печорину этого не хватало, чтобы чувствовать себя счастливым. Ему мало было этой любви, он вступил в интригу с Мери, увлекся так трагически кончившимся экспериментом с Грушницким; ему нужно было «угадывать намерения, раз­рушать заговоры» — это он называл жизнью!

Теперь ему довольно одной только Веры: она одна его понимает, одна любит... Представим себе, что он бы ее до­гнал и не па «одну минуту» увидел, простился, а выполнил свои странные, бешеные замыслы. Стал бы он счастливее? Сделал бы счастливой Веру? Нет.

Печорин не м о ж о т быть счастлив и не может никому дать счастья — в этом его трагедия.

Он не догнал Веру: у коня не достало сил, конь издох. Печорин вспоминает обо всем этом через полтора месяца — в крепости у Максима Максимыча, в то самое время, когда Максиму Макспмычу он казался «таким тоненьким, беленьким», таким молоденьким, неопытным... А за плечами у пего душевная ноша, какой Максим Максимыч не накопил з& длинную свою жизнь.

Печорин все помнит: «...я остался в степи один, потеряв последнюю надежду. Попробовал идти пешком — ноги мои подкосились; изнуренный тревогами дня и бессонницей, я упал на мокрую траву и как ребенок заплакал.

И долго я лежал неподвижно, и плакал, горько...».

И долго я лежал неподвижно, и плакал, горько, не стараясь удерживать слез и рыданий; я думал, грудь моя разорвется;

вся моя твердость, все мое хладнокровие — исчезли как дым.

Душа обессилела, рассудок замолк, и если б в эту минуту кто-нибудь меня увидел, он бы с презрением отвернулся.

(Выделено мною.— И. Д.)

Вот почему этот человек не может быть счастлив. Едва проснется в нем настоящее, подлинное — он оглядывается: не видел ли кто-нибудь. Он действительно хотел убить лучшую половину своей души, но не убил, а спрятал ее глубоко — стоит ей выглянуть хоть на минуту, как он снова зарывает ее поглубже. В нем действительно живут два человека, и тот, который судит, беспощадно суров. Не «кто-нибудь» бы с пре­зрением отвернулся, а он сам от себя, от лучшего в себе с презрением отворачивается.

«Когда ночная роса и горный ветер освежили мою горящую голову и мысли пришли в обычный порядок, то я понял, что гнаться за погибшим счастием бесполезно и безрассудно. Чего мне еще надобно? — ее видеть? — зачем? не все ли кончено между нами?»

Так он уговаривает себя, заменяя все чувства человеческие холодным анализом; он и с собой проделывает тот же опыт, что с Грушницким: рассматривает свою душу в микроскоп и холодно делает выводы: «Один горький прощальный поцелуй не обогатит моих воспоминании, а после него нам только труд­нее будет расставаться.

Мне, однако, приятно, что я могу плакать! Впрочем, мо­жет быть, этому причиной расстроенные нервы, ночь, прове­денная без сна, две минуты против дула пистолета и пустой желудок».

Когда перед дуэлью Вернер спросил Печорина, нет ли на свете женщины, которой он хотел бы оставить что-нибудь на память, Печорин ведь не ответил: нет. Он ушел от ответа, за­менив его вопросом: «Хотите ли, доктор... чтоб я раскрыл вам мою душу?» Может быть, воспоминание о Вере и про­мелькнуло тогда в его сердце — он не поддался воспоминанию, он хотел быть одиноким «против дула пистолета». Потом, во время бешеной своей скачки, он вдруг понял, чем могла бы стать для него Вера, поверил, что и он мог б ы любить ее, быть счастливым. Но — нет. В его опустошенной душе нет сил для любви, есть силы только для самоанализа и... самообмана. «Мысли пришли в обычный порядок» — вот в чем беда! Обыч­ный, то есть холодный, с привычной насмешкой надо всем и над собой тоже. С какой отвратительной рассудочностью он теперь говорит: «гнаться за погибшим счастием бесполезно и безрассудно», «один горький прощальный поцелуй не обогатит моих воспоминаний», и, наконец, совеем уж невыносимый вы­вод, что в слезах его повинен «пустой желудок»! «Плакать здорово»! Благодаря слезам, скачке и ночной прогулке он будет в эту ночь хорошо спать! И действительно, заснул «сном Наполеона после Ватерлоо».

Как в детстве мы непременно хотим, чтобы все злодеи в сказках превращались в мышей, жаб или испарялись, как дым, а Иван-царевич побеждал, так, став взрослыми, мы непре­менно стремимся в своем воображении устроить жизнь люби­мых литературных героев счастливо и благополучно. Нам бы хотелось, чтобы Татьяна оставила мужа для Онегина, На­таша Ростова не влюбилась в Анатоля и Андрей остался бы жив, Карелии отдал Анне сына, и Печорину мы тоже от всего сердца желаем счастья, успокоения — не с княжной Мери, конечно, ио с Верой...

Но книги для взрослых не сказки, в них жизнь такова, как она есть, и нет Печорину успокоения в книге, как нет его в жизни, как не был счастлив автор романа; распорядить­ся судьбой Печорина не может никто: он сам себе главный враг!

Утром к Печорину пришел Вернер: «...лоб у него был на­хмурен; он, против обыкновения, не протянул... руки». Печорин отлично понимает причины такого поведения доктора: «начальство догадывается», сейчас небезопасно оказаться замешанным в эту историю даже в качестве секунданта. А главное, Вернер теперь ясно видит все последствия пребы­вания Печорина на водах: Мерн больна, Грушницкий убит — доктор осуждает Печорина.

Глядя на Вернера, Печорин делает грустный вывод: «Вот люди! все они таковы: знают заранее все дурные стороны поступка, помогают, советуют, даже одобряют его, видя не­возможность другого средства,— а потом умывают руки и от­ворачиваются с негодованием от того, кто имел смелость взять на себя всю тягость ответственности. Все они таковы, даже самые добрые, самые умные!..»

Трудно не понять Печорина, хотя обобщение его о «всех людях» несправедливо: у пего впереди еще встреча с Мак­симом Макснмычем, который будет готов разделить с ним любую ответственность и от которого Печорип равнодушно отвернется.

Мы так осуждали Печорина за черствость, так жалели Макси­ма Максимыча, а ведь эти люди — и среди них Вернср — подготовили душу Печорина к жестокости. Вериер, в сущности, предал его, и гут уж ничего не изменишь.

О наказании, постигшем его за дуоль с Грушннцким, Пе­чорин сообщает мимоходом, в одной фразе, даже, точнее, в деепричастном обороте: «На другой день утром, получив приказание от высшего начальства отправиться в крепость N., я зашел к княгине проститься» (курсив мой.— //. Д.).

Дочитав до этого места, я каждый раз удивляюсь: к какой еще княгине? Ведь все позади: Веру увезли, Грушннцкого нет, Вернср отвернулся... Лх, да, есть еще Мори! Так мало, в сущности, значила она в жизни Печорина, что ее как-то за­бываешь. В их последней встрече много неясного. Зачем Печо­рин зашел? Опять — чтобы не мучила совесть, чтобы не обви­нять себя в том, что струсил? Может быть, и так.

Разговор его с княгиней тягостен. Мери не нашла в себе сил сказать матери правду. Княгиня считает, что дочь ей «все сказала... вы изъяснились ей в любви... она вам призналась в своей... Но она больна, и я уверена, что это не простая болезнь! Печаль тайная ее убивает...».

Мери но могла признаться матери, что Печорин не любит ее и прямо сказал ей об этом; обманув мать, она поставила в унизительное положение и себя, и ос: теперь княгиня, в сущности, уговаривает Печорина жениться на дочери; ей ведь представляется, что Печорина удерживают какие-то сложные причины, а не простая и безысходная: то, что пет «хоть искры любви к милой Мери...».

Добившись встречи с Мери наедине, он поражен тем, как она переменилась, охвачен жалостью и в то же самое время говорит ей убийственно жестокие слова: «Княжна... вы знаете, что я над вами смеялся?.. Вы должны презирать меня... Следствен­но, вы меня любить не можете...»

И после этого признается: «...еще минута, и я бы упал к ногам ее». Не из любви — из жалости!

Странный человек: жалея Мери, он беспощаден к себе, признается княжне: «видите ли, я перед вами низок»,— и думает, вероятно, что этим облегчает ее страдания!

Вот к чему привела привычка подвергать чувства чело­веческие холодному анализу! Чего стоит одно канцелярское слово «следственно», которое Печорин употребляет, говоря о любви! Свою речь, обращенную к Мери, он заключает словами: «Пе правда ля, если даже вы меня и любили, то с этой минуты презираете?..»

Неужели он на самом деле думает, что от любви можно так скоро перейти к презрению с помощью рассудка? Неужели не понимает, что во много раз усилил страдания Мери? И что оставалось бедной девушке, кроме как ответить: «Я вас ненавижу» — после чего он «поблагодарил, поклонился почтительно и вышел».

Потому так нестерпимо жалеешь Печорина, что при всем его знании людей для пего закрыто главное: он лишен счастья жалеть и любить безрассудно; способность анализи­ровать развила его ум, по высушила душу.

Через полтора месяца, в крепости (еще до знакомства с Бэлой) он спрашивает себя: «...отчего я не хотел ступить на этот путь, открытый мне судьбою, где меня ожидали тихие радости и спокойствие душевное?.. Нет, я бы не ужился с этой долею! Я, как матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига; его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он скучает и томится... он ходит себе целый день по прибрежному песку... и всматривается в туманную даль: пе мелькнет ли там... желанный парус?..»

Так смыкается конец «Княжны Мери» с известным стихо­творением Лермонтова, так Парус оказывается символом не только для автора, но и для Героя — символом жизни настоя­щей, полной бурь и тревог.

«Тихие радости» счастливой любви нужны тому, у кого есть в жизни и бури, и страсти, кто может отдать силу делу. Печорин обременен своей ненужностью; ему некуда приложить силы — «спокойствие душевное» не осчастливит, а еще более отяготит его; что же ему остается? Только ждать новой бури, в которой опять погибнут люди, а он останется в стран­ной своей тоске.

«Фаталист»

Ужасно стариком быть без седин; Он равных не находит; за толпою Идет, хоть с ней не делится душою; Он меж людьми ни раб, ни властелин, И все, что чувствует, он чувствует один!

олгое время — с юности, когда я впервые прочла роман Лермонтова,— повесть «Фа­талист» казалась мне лишней.

Зачем она? Ведь все уже кончилось. Почему-то не жаль Грушницкого, не жаль княжну Мери, но жаль коня. Грустно по­думать о Вернере. Еще грустней — о Вере. Всего грустней — о Печорине. «Как мат­рос... выброшенный на берег...» Все рух­нуло. Ни деятельности, ни любви, ни дру­зей. Наконец-то стала понятна его траге­дия. Сбылось предсказание Лермонтова: «Мы почти всегда извиняем то, что понима­ем». Поняв Печорина, я стала еще больше сочувствовать ему.

А может быть, в книгах — как в жизни: думаешь, что знаешь человека, как себя, понимаешь его, как себя,— и вдруг обнару­живаешь в нем неизведанное, незнакомое, чужое... И в себе тоже внезапно открыва­ешь что-то новое, неожиданное...

И так ли уж до конца мы помяли Пе­чорина?

Повесть «Фаталист» казалась мне не­приятно рациональной. Вместо эпилога еще один эпизод из жизни Печорина, еще одна сторона его характера. Повесть напи­сана как будто по рецепту, очень четко про­думана. Вулич — Печорин — пьяный ка­зак. Таков главный «треугольник» пове­сти. Вулич — Печорин — судьба. Такова ее основная проблема.

И все это вовсе не так просто, как мне казалось. Большие писатели требуют от нас, чтобы мы их перечитывали. «Фата­лист» оказался необходимым после того, как я прочла его (без преувеличения) де­сятки раз. Но однажды обретенное ощу­щение необходимости уже ие исчезает. И мне странно представить себе: как я ра­ньше не видела всего, что вижу в этой по­вести сейчас?

Мы уже говорили о том, что проза Лермонтова в принципе отлична от прозы Пушкина. «Бэла» и «Максим Максимыч», «Княжна Мери» ничем не напоминают пушкинскую прозу. Но в начале «Тамани» и особенно в «Фаталисте» Лермонтов отходит от своей манеры и приближается к пушкинской.

«Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова. Дол­гая зимняя ночь прошла незаметно; сели ужинать в пятом часу утра. Те, которые остались в выигрыше, ели с большим аппети­том; прочие, в рассеянности, сидели перед пустыми своими при­борами. Но шампанское явилось, разговор оживился, и все при­няли в нем участие».

Так начинается «Пиковая дама» — очень по-пушкински: сразу, без всяких вступлений. С первой строчки читатель погру­жается в тот мир, о котором будет рассказывать автор.

А вот начало «Фаталиста»: «Мне как-то случилось прожить две недели в казачьей станице на левом фланге; тут же стоял батальон пехоты; офицеры собирались друг у друга поочередно, но вечерам играли в карты».

Внешне мало сходства с пушкинской сжатой, подчеркнуто краткой, напряженной прозой. Только то, что речь идет об офи­церах и картах. Интонация более медлительная, чем у Пушкина: «Мне как-то случилось...» А в н у т р е н н е е сходство большое. В одном коротком абзаце — целая картина жизни офицеров. Точность, похожая на пушкинскую: в начале «Пиковой дамы» мы сразу узнали, что действие происходит зимой, что Нарумов — конногвардеец, что ужинали в «пятом часу утра». В начале «Фаталиста» мы сразу узнаем, что действие происходит «в каза­чьей станице на левом фланге», что там же стоит «батальон пе­хоты», что Печорин провел там две недели.

Второй абзац «Фаталиста» и внешне похож на начало «Пико­вой дамы»: «Однажды, наскучив бостоном и бросив карты иод стол, мы засиделись у майора С*** очень долго; разговор, против обыкновения, был занимателен».

Тема разговора, сформулированная здесь же, сразу, и есть главная тема повести: «Рассуждали о том, что мусульманское поверье, будто судьба человека написана на небесах, находит и между нами, христианами, многих поклонников...»

Проблема судьбы уже не раз возникала на страницах романа Лермонтова. В «Бэле» Максим Максимыч говорил о Печорине: «Ведь есть, право, такие люди, у которых на роду написано, что с ними должны случаться разные необыкновенные вещи». В «Тамани» Печорин спрашивал себя, «зачем было судьбе» ки- путь его в мирный круг контрабандистов. В «Княжне Мери» он радовался, что судьба послала ему для развлечения Грушиицко­го; услышав о женщине с родинкой, Печорин записал в дневни­ке: «Судьба ли нас свела опять на Кавказе или она нарочно сюда приехала?..» Позднее, когда события уже приближались к тра­гической развязке, Печорин писал: «...судьба как-то всегда при­водила меня к развязке чужих драм... Я был необходимое лицо пятого акта; невольно я разыгрывал жалкую роль палача или предателя. Какую цель имела на это судьба?..» Перед самой ду­элью он размышлял: «...что, если его счастье перетянет? если моя звезда, наконец, мне изменит?..» И через несколько строк снова: «...сколько раз уже я играл роль топора в руках судьбы!»

Теперь, в «Фаталисте», эта тема оказывается главной; она определила название последней, заключающей роман повести. Кто же здесь фаталист — человек, верящий в судьбу? Уж не сам ли Печорин?

Разговор офицеров о судьбе, о предопределении сам по себе не удивителен. Эта тема волновала современников Лермонтова, да и людей предыдущего поколения — тоже; мы помним, о чем говорили Онегин с Ленским:

И предрассудки вековые, II гроба тайны роковые, Судьба и жизнь в свою чреду, Все подвергалось их суду.

В «Фаталисте» компания офицеров обсуждает вопросы, вол­новавшие многих образованных людей. Но разрешает Лермон­тов эти вопросы по-своему.

Мы уже привыкли, что в каждой части романа главное ли­цо — Печорин. В «Фаталисте» главное лицо большей половины повести другой офицер — Вулич. Он чем-то напоминает пуш­кинских героев: Германца, Сильвио. Странный, замкнутый, мол­чаливый характер, нерусское происхождение...

Пушкинский Германн «был скрытен и честолюбив... Он имел сильные страсти и отчаянное воображение, но твердость спасала его от обыкновенных заблуждений молодости. Так, например, будучи в душе игрок, никогда не брал он карты в руки... а между тем целые ночи просиживал за карточными столами и следовал с лихорадочным трепетом за различными оборотами игры».

Вулич «был храбр, говорил мало, но резко; никому не пове­рял своих душевных и семейных тайн; вина почти вовсе не пил, за молодыми казачками... он никогда не волочился... Была толь­ко одна страсть, которой он не таил: страсть к игре. За зеленым столом он забывал все. и обыкновенно проигрывал; но постоян­ные неудачи только раздражали его упрямство».

Сходство между Герман ном и Вуличем не только в страсти к карточной игре, у одного подавленной, у другого — открытой. Сходство прежде всего в том, что оба они — странные, необыкно­венные люди, выделяющиеся своей странностью среди окружа­ющих. Вулич имел «вид существа особенного, не способного делиться мыслями и страстями с теми, которых судьба дала ему в товарищи». Эти же слова можно сказать о Германне.

Единственный эпизод, который Печорин рассказывает, чтобы дать представление о характере Вулича, тоже подчеркивает его незаурядность. Однажды ночыо во время карточной игры «ему ужасно везло. Вдруг раздались выстрелы, ударили тревогу, все вскочили и бросились к оружию». Оставшись одни, Вулич довел игру до конца; убедившись, что на этот раз проиграл, он «явился в цепь», отыскал выигравшего офицера, отдал ему деньги и, то­лько после этого вступив в бой, «до самого конца дела прехладно­кровно перестреливался с чеченцами».

Не говоря уже о явном нарушении военной дисциплины, ко­торое позволил себе Вулич, он показал действительно всепогло­щающую страсть к игре. Азартность и холодная выдержка под чеченскими нулями; независимость характера и благородство, не предусмотренное даже офицерским кодексом чести: никто не упрекнул бы Вулича, если бы он не довел игру до конца и остался в выигрыше; никто не знал, выиграл он или проиграл.

Вулич играл, в сущности, не с товарищами, а сам с собой; это самая сложная и самая честная изо всех игр, в которые может вступить человек: с самим собой он не мог остановить игру или умолчать о ее результатах: может быть, он считал, что играет с судьбой. Эту игру он продолжил в присутствии Печорина, предложив офицерам «испробовать на себе, может ли человек своевольно располагать своею жизнию...».

В дневнике Байрона, которым увлекался Лермонтов, была запись об одном человеке, который «взял пистолет и, не справ­ляясь, был ли он заряжен... приставил его себе ко лбу и спустил курок, предоставив случаю решить, пос ледует выстрел .или нет». Среди русских офицеров подобные эксперименты тоже не были редкостью; Лермонтов мог и сам быть свидетелем такого рода игр с судьбою. То, что произошло в «Фаталисте»., интересно не своей исключительностью, а тем смыслом, который Лермонтов вкладывает в пропс ходя щее.

Мы с интересом следим за Вуличем — нас привлекают его страсти, его таинственное поведение. Но как только рядом с Ву- личем оказывается Печории, уже он занимает наши мысли, пото­му что необычайное совершает он, а не Вулнч. Е^го реакция на происходящее не похожа на реакцию всех остальных офицеров. Вот Вулнч предлагает «испробовать на себе», есть ли судьба, и спрашивает: «Кому угодно?

Не мне, не Мне! — раздалось со всех сторон,— вот чудак! придет же в голову!..

Предлагаю пари, — сказал я шутя».

Печорин не лжет: он и в самом деле «шутя» предложил свое пари: как и все остальные, он еще не понимает, каким образом Вулнч собирается испытывать судьбу. Но мы уже знаем харак­тер Печорина, не терпящий пустоты, бездеятельности; ои должен непременно во всем участвовать, а тут что-то затевается...

Утверждаю, что нет предопределения,—сказал я, вы­сыпая на стол десятка два червонцев — все, что было у меня в кармане.

Держу,— отвечал Вулич глухим голосом».

Все товарищи Вулича, еще не понимая, что он хочет делать, отказываются участвовать в его затее. Все, кроме Печорина.

Он встретился с человеком сильным, необыкновенным, чем- то похожим на него самого. Оба они странны, у обоих сильные, яркие характеры: обоих томит жизнь. Может быть, им удалось бы подружиться; Печорин нашел бы наконец человека, который в состоянии'его понять... Но — нет. Подружиться Печорин не умеет. «Силы необъятные», дремлющие в его душе, уже не могут быть направлены на добро. Столкнувшись с сильным характе­ром, Печорин и здесь, почти неосознанно, приносит зло.

Вот Вулнч «молча вышел в спальню майора», снял с гвоздя пистолет, «взвел курок и насыпал на полку пороху...». Офицеры поняли наконец его замысел: «...многие, невольно вскрикнув, схватили его за руки.

Что ты хочешь делать? Послушай, это сумасшествие! — закричали ему.

Господа! — сказал ои медленно, освобождая своп руки,— кому угодно заплатить за меня двадцать червонцев?

Все замолчали и отошли».

Никто не хочет даже косвенно, высыпав на стол деньги, при­нять участие в этом страшном пари. Никто, кроме Печорина. Вместо того чтобы отказаться от пари, он спокойно продолжает наблюдать за Вулнчем, который «в эту минуту приобрел... ка­кую-то таинственную власть».

Как всегда, Печорин наблюдателен и, как всегда, видит то, чего ие видят другие: «...мне казалось, я читал печать смерти на бледном лице его. Я замечал, и многие старые воины подтверж­дали мое замечание, что часто на лице человека, который должен умереть через несколько часов, есть какой-то странный отпе­чаток неизбежной судьбы, так что привычным глазам трудно ошибиться.

Вы нынче умрете! — сказал я ему. Он быстро ко мне обер­нулся, но отвечал медленно и спокойно:

Может быть, да, может быть, нет...»

Печорин не виноват, что Вулнч пытался застрелиться. Он сам предложил свою страшную игру. Вероятно, если бы Печорина пе было в компании офицеров, выстрел Вулича все равно бы со­стоялся. Верный своей задаче: показать душу человеческую — Лермонтов заставляет нас следить не столько за событиями, ко­торые идут сами собой, сколько за душевными движениями Пе­чорина. Как жестоко он пишет: «Мне надоела эта длинная цере­мония»! Почему он так жесток? Зачем предложил пари? Зачем еще подзадоривает Вулича: «...или застрелитесь, или... пойдемте спать»?

Пистолет дал осечку. Вулич выстрелил во второй раз и про­бил фуражку — он выиграл пари. Можно было расходиться, но Печорин не успокаивается.

«— Вы счастливы в игре,— сказал я Вуличу...

Л что, вы начали верить предопределению?

Верю; только не понимаю теперь, отчего мне казалось, будто вы непременно должны нынче умереть...»

Мало того, что Печорин говорит человеку, целящему себе в лоб: «Вы нынче умрете!». Он еще и упорствует в этой мысли, и повторяет ее после того, как все кончилось благополучно. 3 а ч е м ему это нужно? Печорин и сам понимает, что его пове­дение не может не вызвать осуждения: «Скоро все разошлись по домам, различно толкуя о причудах Вулича и, вероятно, в один голос называя меня эгоистом, потому что я держал пари против человека, который хотел застрелиться; как будто он без меня но мог найти удобного случая!..»

Печорин и прав, и не прав. Конечно, Вулнч мог бы застре­литься и без пари. Но как назвать то, что делал Печорин? Он иг­рал чужой жизнью — это безнравственно. Никакого прямого от­вета на вопрос, зачем он это делал, Печорип не дает. Но повесть «Фаталист» состоит из двух эпизодов: первый окончился для Вулича благополучно, второй — гибельно. Между этими двумя эпизодами помещены размышления Печорина: может быть, они помогут нам понять его поступки?

«Я возвращался домой пустыми переулками станицы; месяц, полный и красный, как зарево пожара, начинал показываться из-за зубчатого горизонта домов; звезды спокойно сияли на тем- но-голубом своде».

Этот живописный — как всегда у Лермонтова — пейзаж не­вольно выдает состояние Печорина. Мирная ночь, спокойно сия­ющие звезды и месяц, красный, как зарево пожара,— такое сравнение не может прийти в голову мирно настроенному человеку. После происшествия с Вуличем Печорин возбужден, предчувствие близкой трагедии не оставляет его; может быть, он испытывает раскаяние, вспоминая, как «вспыхнул и смутил­ся» Вулич после того, как Печорин дважды сказал, что он дол­жен нынче умереть...

Но если даже допустить, что Печорин способен испытывать раскаяние, то оно глубоко скрыто в его душе. Понимая, что то­варищи в од и н голос называют его эгоистом, Печорин тем не менее думает не о них и не о Вуличе: «...мне стало смешно, когда я вспомнил, что были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или за какие-нибудь вымышленные пра­ва!..» Он продолжает сам с собой тот же спор, который начался среди офицеров вечером и привел к выстрелу Вулича. Есть ли судьба? Что оказывает влияние на жизнь человека? Светила небесные «горят с прежним блеском », а люди, верившие в их участие в человеческой судьбе, «давно угасли... как огонек, зажженный па краю леса беспечным странником!».

От размышлений о предках, которые верили в то, что «целое небо... на них смотрит с участием», Печорин переходит к мыслям о своем поколении: «Л мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха...».

Самое трагическое слово, которым Лермонтов определил свое поколение, короткое слово «без»: «без убеждений и гордости, без наслаждения и страха...». То же слово мы помним в «Думе»: «паше поколенье... в бездействии состарится», «мы вянем без борьбы», «и к гробу мы спешим без счастья и без славы...» (кур­сив мой.— //. Д.).

И еще одно короткое слово — «ни»: «....мы не способны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для соб­ственного нашего счастия, потому что знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению... не имея...

ни надежды, ни даже того... наслаждения, которое встреча­ет душа во всякой борьбе с людьми или с судьбою» (курсив мой,- Н. Д.).

Толпой угрюмою и скоро позабытой Нал миром мы пройдем без шума м следа, Не бросивши векам ни мысли плодовитой, Ни гением начатого труда...

(Курсив мой.— //. Д.)

Каждая фраза последней исповеди Печорина, сделанной им в «Фаталисте», раскрывает еще одну грань его душевной траге­дии. Опять, как в «Княжне Мери», он признается: «В первой молодости моей я был мечтателем... Но что от этого мне осталось? одна усталость, как после ночной битвы с привидением, и смут­ное воспоминание, исполненное сожалений. В этой напрасной борьбе я истощил и жар души, и постоянство воли... я вступил в эту жизнь, пережив ее уже мысленно, и мне стало скучно и гад­ко...» (курсив мой.— II. Д.).

Почему Печорин таков? Почему все его поколение обречено? Какие безнадежные слова он выбирает: «что... осталось?., уста­лость... в напрасной борьбе... истощил... жар души...».

«За жар души, растраченный в пустыне»,— эта строчка из стихотворения «Благодарность» прямо перекликается с испо­ведью Печорина и, может быть, помогает найти ключ к этой ис­поведи. «В пустыне» — вот ключ.

Лермонтов любил это слово и часто употреблял его; оно по- разному звучит и разное имеет значение в его стихах; но главное, пожалуй, можно определить так: пустыня — это не только место, где нет людей; это место, где нет ж и з н и.

Все было пустыней: свет, в котором поколение Лермонтова провело молодость; гостиные, департаменты, полки, в которых служили люди этого поколения, — нигде не было жизни; ее рост­ки безжалостно вырывались; жизнь — это свобода мысли и дея­тельности, а ее-то и было лишено поколение, созревшее после 14 декабря 1825 года.

Что осталось людям этого поколения? Усталость, бездейст­вие и «насмешка горькая» над самим собой. В «Фаталисте», как и в «Княжне Мери», Печорин, открыв в дневнике свою душу, пугается своей откровенности и торопится над ней посмеяться: «я... отбросил метафизику в сторону и стал смотреть под ноги. Такая предосторожность была очень кстати: я чуть-чуть пе упал, наткнувшись па что-то толстое и мягкое, но, по-видимому, не­живое» .

Так происходит переход от первого эпизода повести ко второ­му; от размышлении о светилах небесных, мечтаниях, надеждах, борьбе к свинье, разрубленной пополам пьяным казаком.

Первый эпизод Происходит в среде офицеров; обстановку этого эпизода легко представить себе; свечи, блеск эполетов, ору­жие на стенах, бледный красивый Вулич, роковая игра с судь­бой... Во втором эпизоде — жизнь грубая, низменная: злосчаст­ная свинья; чихирь, которого напился ее убийца. После серьез­ных, трагических и возвышенных размышлений Печорина так прозаически звучит голос казака: «Экой разбойник!., как напьет­ся чихири, так и пошел крошить, что ни попало. Пойдем за ним, Еремеич, надо его связать, а то...»

Печорин узнал о происшедшем через несколько часов — но произошло событие через несколько минут после этого разгово­ра. «Вулич шел один по темной улице; на у его наскочил пьяный казак, изрубивший свинью, и, может быть, прошел бы мимо, не заметив его, если б Вулич, вдруг остановись, не сказал: «Кого ты, братец, ищешь?» — «Тебя!» — отвечал казак, ударив его шашкой, и разрубил его от плеча почти до сердца...»

Перед смертью Вулич сказал: «Он прав!» Печорин верно предсказал его близкую смерть; еще до гибели Вулича он приз­навался: «...не знаю наверное, верю ли я теперь предопределению или нет. но в этот вечер я ему твердо верил...». Рассказывая о том, как его разбудили в четыре часа утра, Печорин добавляет: «...видно, было написано на небесах, что в эту ночь я не вы­сплюсь». Теперь, после предсказанной им смерти Вулича, Пе­чорин, очевидно, должен окончательно уверовать в судьбу и предопределение. По прежде чем утвердиться в этой мысли, рассмотрим подробнее второй эпизод повести.

«Убийца заперся в пустой хате, на конце станицы: мы шли туда». Совсем иная интонация, чем та, которая звучала в раз­мышлениях Печорина, опять чем-то похожая на пушкинскую: в нескольких строчках — полная и разнообразная картина. У ха­ты собралась большая толпа. «Офицеры и казаки толкуют горячо между собою; женщины воют, приговаривая и причитывая». Печорин, как всегда, наблюдателен: он сразу замечает «значи­тельное лицо старухи, выражавшее безумное отчаяние... то была мать убийцы». Старухе посвящено несколько строчек — в них вся ее трагедия; о душевном состоянии матери сказана одна, но исчерпывающе полная фраза: «Ее губы по временам шевели­лись: молитву они шептали или проклятие?»

В центре первого эпизода стоял Вулич. Печорин 61.1л вторым лицом. Здесь ом — а ие убийца и пе мать убийцы — сразу выхо­дит па первый план: «...надо было па что-нибудь решиться и схватить преступника. Никто, однако, но отваживался броситься первый. Я подошел к окну и посмотрел в щель ставня...».

Тема судьбы, звучавшая в первом эпизоде как тема разгово­ров образованных людей, здесь переходит к людям простым, необразованным.

«— Согрешил, брат Ефпмыч,— сказал есаул, — так уж не­чего делать, покорись!

Не покорюсь! — отвечал казак.

Побойся бога!., нечего делать: своей судьбы не минуешь!

Не покорюсь! — закричал казак грозно, и слышно было, как щелкнул взведенный курок».

«Своей судьбы ие минуешь!» и «Не покорюсь!» — вот два возможных решения спора, возникшего накануне между офице­рами. Несчастный Вулнч своей гибелью подтвердил первое ре­шение. Какое выберет Печорин?

«В эту минуту у меня в голове промелькнула странная мысль: подобно Вулнчу, я вздумал испытать судьбу.

Погодите, — сказал я майору,— я его возьму живого».

Мы обвиняли Печорина в том, что, поддразнивая Вулича, он

играет чужой жизнью. Но теперь он играет своей, и это в какой- то мере оправдывает его в наших глазах. Более того, он рискует жизнью не бессмысленно, как Вулнч; ведь если бы майор прика­зал «выломать дверь и броситься туда казакам», пьяный убил бы еще но одного человека. Печорин рискует жизнью не бессмыс­ленно и не безрассудно: он приказывает есаулу отвлечь убийцу и ставит у двери трех казаков, «готовых ее выбить и броситься... на помощь».

И все-таки он рискует жизнью не для выполнения долга, а чтобы испытать судьбу: «...я... следил за движениями казака...— и вдруг оторвал ставень и бросился в окно головой вниз. Выстрел раздался у меня над самым ухом, пуля сорвала эполет».

В сущности, это первый поступок Печорипа, имеющий смысл. Обезоружить убийцу совсем не то, что вмешаться в жизнь контрабандистов, увлечь Мери, похитить Бэлу и даже убить на дуэли Грушницкого. Здесь впервые была реальная цель: бро­саясь в хату, Печорин помогал другим людям. Но думал он при этом вовсе не об этих людях, а о себе и о своем единоборстве с судьбой.

«После всего этого как бы, кажется, не сделаться фаталис­том?» — спрашивает он себя. Так что же, значит, он действи- тсльно уверовал в судьбу, которая сохранила ему жизнь? Зачем тогда было ставить у хаты трех казаков и просить есаула отвлечь убийцу разговором? Уж доверился бы судьбе, как бы она распо­рядилась...

В том-то и дело, что Печорин не отдается судьбе, а вступает с ней в борьбу. «Я люблю сомневаться во всем: это расположенно ума не мешает решительности характера — напротив, что до ме­ня касается, то я всегда смелее иду вперед, когда по знаю, что меня ожидает. Ведь хуже смерти ничего не случится — а смерти не минуешь!» (курсив мой.— П. Д.). Он верит в судьбу и сомне­вается в этой вере; убедившись на примере Вулича, что пред определение существует, он все-такн стремится проворить это еще раз на себе; он, может быть, и фаталист, но странный фаталист, который не смиряется с предопределением, а идет наперекор ему; он хочет сам распоряжаться своей жизнью, хо­чет действовать. «А он, мятежный, просит бури...»

Повесть «Фаталист» и весь роман «Герой нашего времени» кончается разговором Печорина с Максимом Максимычем. Это не случайно. Мы успели уже забыть о добром штабс-капитане, мы так давно расстались с ним, нас занимали совсем другие лю­ди: слепой мальчик, «ундина», Янко, Мори, Грушницкий, Вера, Вулич — и вот теперь Лермонтов снова возвращает нас к Мак­симу Максимычу: «Возвратясь в крепость, я рассказал Макси му Максимычу все, что случилось со мною и чему я был сви­детель...»

Реакция Максима Максимыча характерна для этого просто­душного человека. Сначала он находит самое житейское, самое бытовое объяснение тому, что произошло: «...эти азиатские кур­ки часто осекаются, если дурно смазаны или не довольно крепко прижмешь пальцем...» Так объясняет Максим Максимыч первое единоборство Вулича с судьбой. Второе он сначала тоже рас­сматривает по-житейски просто: «Черт же его дернул ночыо с пьяным разговаривать!..» Но тут же оказывается, что простой и храбрый Максим Максимыч как раз и есть фаталист. «Впро­чем, видно, уж так у пего на роду было написано!..» — заклю­чает он.

Так кто же фаталист? Вулич, Печорин, есаул, Максим Макси мыч? Или — Лермонтов? Вероятно, каждый по-своему. Но фа­тализм Печорина (и Лермонтова) не тот, который укладывается в формулу: «своей судьбы не минуешь». У этого фатализма формула иная: «Не покорюсь!» — он не делает человека рабом судьбы, а прибавляет ему решимости.

г 8

Герой своего времен»

<4-

Взгляни на этот лик; искусством он Небрежно на холсте изображен, Как отголосок мысли неземной, Не вовсе мертвый, не совсем живой; Холодный взор не видит, но глядит И всякого, не нравясь, удивит; В устах нет слов, но быть они должны Для слов уста такие рождены...

Лермонтове н о его романе написано мно­жество книг. Прочтите некоторые из них — работы Ираклия Андроникова, книгу Эм­мы Герштейн «Судьба Лермонтова», «Ста­тьи о Лермонтове» крупнейшего знатока его творчества Б. М. Эйхенбаума — и вы узнаете, что до сих пор многое в жизни и творчестве странного человека окружено тайной. Мы можем только дога­дываться об истинных причинах и разме­рах ненависти к Лермонтову царского дво­ра; о тайных пружинах дуэлн с Мартыно­вым... Мы можем только удивляться тому, как упрямо не хотели понять его роман даже умные и честные его современники.

Но одни из самых убийственных отзы­вов о «Герое нашего времени» мы можем понять и оценить по достоинству. Этот от­зыв принадлежит Николаю I. Вот что пи­сал император всея Руси в письме к импе­ратрице: «За это время я дочитал до конца Героя... Такими романами портят правы и ожесточают характер. И хотя эти коша­чьи вздохи читаешь с отвращением, все-та­ки они производят болезненное действие, потому что в конце концов привыкаешь верить, что весь мир состоит только из по­добных личностей... Какой же это может дать результат? Презрение или ненависть к человечеству! Но это ли цель нашего су­ществования на земле?.. Итак, я повторяю, по-моему, это жалкое дарование, оно ука­зывает на извращенный ум автора».

Попробуем на время забыть, что это писал тот Николай Романов, который от­правил Пестеля и Рылеева на виселицу, Полежаева и Шевченко — в солдаты, Гер­цена и Огарева — в ссылку, Лермонтова — под чеченские пули; который залил всю Россию кровыо и сделал министром про­свещения человека, стремившегося отбро­сить страну на сто лет назад... Попытаемся

понять, чего же хотел от литературы современник Лермонтова, автор частного письма, которое мы читаем.

Откуда взялись «кошачьи вздохи», понятно: Николай писал письмо во время путешествия на пароходе вместе с Бенкендор­фом, который «ужасно боится кошек, и мы с Орловым мучим его — у нас есть одна на борту. Это наше главное времяпрепро­вождение на досуге».

Очень полезное времяпрепровождение для властителя огром­ной страны: мучить кошкой главаря своей тайной полиции! Естественно, что после таких развлечений всюду слышатся «ко­шачьи вздохи». Но почему роман Лермонтова портит нравы? Почему дарование автора «жалкое», а ум «извращенный»? На эти вопросы мы сможем ответить, когда прочтем еще один от­рывок из письма: «Характер капитана набросан удачно. При­ступая к повести, я надеялся и радовался тому, что он-то и будет героем наших дней... Однако капитан появляется в этом сочине­нии как надежда, так и не осуществившаяся, и господин Лер­монтов не сумел последовать за этим благородным ■ и таким простым характером...» (курсив мой,— Н. Д.).

Вот, оказывается, в чем дело. Героем времени следовало сде­лать Максима Максимыча. Доброго, смирного, нерассуждающего штабс-капитана, который «прощает зло везде, где видит его необ­ходимость или невозможность его уничтожения». Что-то не уда­ется отвлечься от мысли о том, кто писал этот отзыв о романе Лермонтова. Потому что именно Николаю Романову в первую очередь хотелось бы, чтобы его подданные были бы похожи на Максима Максимыча. Так ему было бы спокойнее царствовать.

Мы полюбили Максима Максимыча и нам не за что осуждать его. Он добрый, милый, только немножко жалкий человек. Но если бы исполнилась, мечта императора и все его подданные ста­ли Максимами Макспмыча.чн — история России остановилась бы на 30-х годах XIX века. А она развивалась — благодаря тем людям, которые казались Максиму Максимычу странными, а императору — отвратительными; благодаря тем умам, которые представлялись царю извращенными.

Один из крупнейших советских лермонтоведов Б. М. Эйхен­баум доказывает в своей статье о «Герое нашего времени», что предыстория жизни Печорина — таинственная и необъясненная его биография до приезда на Кавказ — связана с его политиче­скими убеждениями или поступками. Какая-то нашумевшая «история» в Петербурге; книга Вальтера Скотта «Шотландские пуритане», которую Печорин читает перед дуэлью,— а в этой книге речь идет о политической борьбе пуритан против короля; намеки на то, что Печорин был выслан на Кавказ по политиче­ским причинам, разбросанные в черновиках и вариантах «Княж­ны Мери» и не вошедшие в окончательный текст романа,— все это свидетельствует о том, что в первые годы молодости Печорин пытался действовать в государстве, где лучше было быть Макси­мом Максимычем.

Но мы встретились с ним тогда, когда его надежды рухнули, деятельность лишилась смысла, жизнь опустошилась. Горькую книгу оставил нам Лермонтов. Мы расстались с Печориным в «Фаталисте» в ту минуту, когда он победил смерть. Но еще до «Тамани» мы узнали, что Печорин умер — «на дороге», как и предсказывал Максиму Максимычу. Пушкин расстался с Оне­гиным, оставив и ему, и читателю надежду. Роман Лермонтова безнадежен. Герой умер.

Но вопрос о том, какую роль играет литературное произведе­ние в жизни, но всегда разрешается просто. В «Думе» Лермон­тов писал о своем поколении:

Толпой угрюмою и скоро позабытой Над миром мы пройдем без шума и следа. Не броенпшп векам ни мысли плодовитой, Ни гением начатого труда.

И прах наш, с строгостью судьи и гражданина, Потомок оскорбит презрительным стихом, Насмешкой горькою обманутого сына Над промотавшимся отцом.

Лермонтов ошибался: его поколение внесло свой вклад в историю России; потомкам не за что презирать это поколение. Есть эпохи, когда быть честным — только быть честным, только не делать подлостей — уже поступок, и эпоха Лермонтова была такой. То, что Печорин — громадных душевных сил человек — тратит эти силы на роман с княжной Мери, на похищение Бэлы, на единоборство с жалким Грушницким, а но на прислуживаньо графу Уварову и не па восхождение по служебной лестнице,— это и есть главный поступок героя своего времени.

Защищая Печорина от критиков, разделявших мнение царя, Белинский писал: «Вы предаете его анафеме не за пороки,— в вас нх больше, и в вас они чернее и позорнее,— но за ту смелую свободу, за ту желчную откровенность, с которой он говорит о них... В этом человеке есть сила духа и могущество воли, кото­рых в вас нет, в самых пороках его проблескивает что-то вели­кое... Ему другое назначение, другой путь, чем вам. Его стра­сти — бури, очищающие сферу духа; его заблуждения, как ни страшны они, острые болезни в молодом теле, укрепляющие его на долгую и здоровую жизнь...»

Долгая и здоровая жизнь Печорина состоялась. Он умер на страницах романа, но многих и многих молодых людей он заста­вил задуматься о своей жизни, понять ее, искать выхода...

Николай I хорошо понял, какую опасную для его империи книгу он прочел на пароходе, мучая кошками Бенкендорфа. В письме к императрице он писал: «Счастливый путь, г. Лермон­тов, пусть он, если это возможно, прочистит себе голову...» — эти слова относились к последней ссылке на Кавказ, где Лермонтов погиб. И все-таки он победил императора. Даже в мелочи по­бедил: узнав о смерти Лермонтова у себя во дворце, в кругу семьи, за чайным столом, царь произнес знаменитую кощун­ственную фразу: «Собаке собачья смерть!» — и увидел, что даже его собственная сестра возмущена. Выйдя к придворным, Нико­лай вынужден был выразиться иначе: «Господа, получено изве­стие, что тог, кто мог заменить нам Пушкина, убит».

Ему-то Пушкин был так же мало нужен, как Лермонтов. Но оба они были необходимы России — с этим императору приш­лось смириться.

Лермонтов ие дожил до того дня, когда его книга была понята и оценена по достоинству всеми, кто умеет читать. Но книга жи­ла н делала свое дело. Печорнн на сей раз нес добро, а не зло: он учил людей заглядывать в свою душу. Он учил людей думать.

Вот почему Печорин нужен и дорог нам всегда. Читая роман Лермонтова, мы узнаем очень важные для нас и сегодня вещи. Мы узнаем, что жестокость, равнодушие, невозможность дейст­вовать и трудиться — все это тяжелая ноша для человека. Ока­зывается, человеку свойственно стремление к добру, правде, кра­соте, действию. У Печорина не было возможности осуществить свои стремления, поэтому он несчастлив. В наше время люди са­ми распоряжаются своей судьбой, от нас самих зависит сделать свою жизнь полной или опустошенной. Читая о Печорине, мы учимся ценить полноту жизни.

Печорин не образец для подражания; он только герой своего времени. Но вслед за ним пришли другие времена п другие ге­рои. История России не остановилась — она шла дальше. И в этой истории всегда останется имя молодого человека с лицом некрасивым и прекрасным, с благородным дарованием и благо­родным умом, и всегда он будет тайной любовью и непреходящей печалью новых и новых молодых, людей.

СОДЕРЖАНИЕ

Об авторе этой книги. Наталия Неуймина 3

ПРОЧИТАЕМ «ОНЕГИНА» ВМЕСТЕ 11

ПЕЧОРИН И НАШЕ ВРЕМЯ 103

Глава 1. Лермонтов о Лермонтове lG-'i

Глава 2. Пала 174

Глава 3. «Максим Максимыч» 208

Глава Лермонтов о Печорине 228

Глава 5. «Тамань» 230

Глава 0. «Княжна Мори» 24S

Глава 7. «Фаталист» 318

Глава 8. Герой своего времени 330