Произведения разных авторов и разной стилистической направленности объединены общим героем — кошкой. Точнее, даже не общим героем, а общей идеей. Веками кошка смотрит на королеву. Время от времени королева отрывается от своих таких важных повседневных дел и начинает всматриваться в кошку.

В первую очередь кошка, несомненно, — милое домашнее животное, которое как никто умеет приносить радость людям, живущим с ним бок о бок. «Спаси одну кошку — и ты спасешь Вселенную», — говорят друзья этих красивых хищных зверьков. Сборник открывается пронзительным стихотворением Аркадия Руха — «У кошки девять жизней»… О, если бы так! Если бы и вправду — «смерти у кошки нет»!.. Если и вправду все так хорошо, то откуда слезы? Есть смерть для кошки, есть, и так часто люди ответственны за это…

Загадочность кошки заложена в изначальном мифологическом представлении о ней. Кот — победитель тьмы и зла, он видит во мраке и успевает заметить зло и одолеть его прежде, чем оно набросится на человека. Поэтому кошку пускают в новый дом первой, а уж затем переступают порог хозяева. Однако, вместе с тем, кошка может и перейти на сторону зла (черный кот колдуньи). И человеку иногда остается лишь гадать, какие тайны скрывает звериная душа.

Несомненная волшебность, даже космичность кошки — в рассказах Олди «Хоанга» и Светланы Капинос «Ночь Белого Тигра». Волшебство явления крупного кошачьего, преподнесенное в этих произведениях — одновременно лирических и эпических, «вселенских» по месту действия (весь мир, вся душа), — означает: кошки пришли править миром, наполняя его бесполезной, как музыка, красотой.

«…Одичалый демон зноя, сыт на рассвете и легко касается вашей кожи мириадами теплых пальцев, мурлыча на весь небосклон:

— Хоа-а-а-а…»

Соединив свою душу с кошачьей, человек в состоянии открыть в себе сверхспособности, утверждает Юлия Андреева в рассказе «Кот-поводырь». Слепец, не ужившись с собакой-поводырем, неожиданно обретает спасение в дружбе с котом. Кот не нянчится с калекой, он заводит его на крыши и на деревья, небрежным взмахом лапы открывая перед ним все упоительное многообразие кошачьей жизни. И у человека открывается третий глаз. Он теперь может видеть. И видит он не то, что обычные люди, но нечто большее. Происходит трансформация — в данном случае желательная, ибо человек, не нашедший общего языка с собакой и обретший взаимопонимание с кошкой, перестает быть «человечным». Ему теперь явлен «кошачий космос».

Теме котов в космосе уделяют внимание несколько авторов. В конце концов, не только Белка и Стрелка открывали дорогу человечеству к звездам, но и коты. Иван Ситников в «Планете котов» описывает традиционную ситуацию, когда кота «первым запускают в новый дом». Только в данном случае это не просто дом, а новооткрытая планета. Дэн Шорин («Коты не умеют улыбаться») вызволяет с помощью своеобразного «кота» девушку Ингу, запертую в космическом корабле до конца дней ее. Кот Ушастик — герой рассказа Валентины Силич — в поисках любви может облететь Вселенную. А замечательная, лукавая и мудрая история Любови и Евгения Лукиных «Спасатель» вообще ставит с ног на голову представление о самоценности человека. В высокомерии своем человек считает себя пупом Вселенной и венцом творенья. Но посмотрите-ка, что произойдет в далеком будущем! Вовсе не люди представляют наибольший интерес для пришельцев из грядущего. Люди-то расплодились (а что им, на вершине пищевой цепочки, сделается!). Коты — вот редкость. Впрочем, так уж устроено это животное, что в ответ на человеческую любовь оно отвечает благодарностью и любовью. И в далеком будущем кот замолвит за человека словечко.

Еще ярче представлена тема «кошка — друг человека» в трогательном рассказе Елены Ворон «Армия спасения». Откуда-то — из другого мира, из другого измерения, с другой планеты — прибывает Армия спасения, кошки. «Задача Армии спасения проста: прибиться к людям, прижиться в домах и учреждениях — а после всем своим существом, каждым усом и шерстинкой нести голодным, озлобившимся, одиноким людям тепло, радость и утешение. Они ждали. Они надеялись». А как же мы выжили в дикие, лютые, голодные девяностые? — спрашивает автор. Кошки помогали людям спасти свою человечность.

Только удается это далеко не всегда. В миниатюре «Синякин и любительница животных» Сергей Арно представляет дикий, по-хармсовски жесткий абсурд «любви» к животным, которая довольно быстро заставляет человека терять человеческое лицо и превращаться в гротескное созданье, в монстра.

Очень мало в книге рассказов, в которых кошка выступает как обычное домашнее животное. Конечно, не существует «обычных» — все чем-то необычны, тем и хороши. Но, пожалуй, только Михаил Окунь в рассказе «Кошачий бог», описывая мистический эпизод прощания с умершим котом, воспринимает кота как существо подчиненное человеку, да вот еще чисто бытовая зарисовка Вячеслава Харченко «Сэр серый британский кот» представляет душевную связь хозяина и животного именно как ответственность высшего за низшего: хоть и пакостный был кот, да свой, а своего не бросают… А Ольга Цветкова в «Хвостатых снайперах» рассказывает случай анекдотический, заставляющий нас поверить в полную разумность хитрованских кошек с их проказами. Еще дальше заходит Сергей Пальцун в «Упредителе»: разумные кошки используют свое знаменитое «шестое чувство» для того, чтобы «упреждать» несчастные случаи, спасать людей от неожиданных катастроф. Коты-культуртрегеры изображены Дмитрием Володихиным в «Популяции хитрых котов», а в «мемуарном», пародирующем популярные одно время истории об угнетении писателей «кровавой гэбней» рассказе Евгения Лукина «Дело прошлое» «всерьез» говорится о том, что «товарищ майор» настоятельно посоветовал писателю Лукину перестать описывать котов и приступить к описанию собак класса «преданный Мухтар».

«Воспоминателен» и «феллинистический диптих» Андрея Балабухи. Те, кому посчастливилось слышать, как Андрей Дмитриевич пускается в воспоминания, оценят рассказ по достоинству. А кто не слышал — могут представить себе, как это звучит в прекрасном, вкусном устном исполнении автора. Два таинственных случая из жизни, связанные с кошками. Один раз кошка спасла рассказчика от смерти, а другой — от поэтессы-ахматессы, что, возможно, было и труднее в исполнении, и вызвало большую благодарность спасенного.

Сборник произведений о кошках, конечно же, не мог обойти стороной тему волшебства, издавна приписываемого этим созданиям. Кошка — лучший друг домового, утверждает Даниэль Васильев («Городовой Феня»). Жуткий сказочный образ Кота-Баюна рисует Олег Кулаков — это существо мощное, мифологическое и вместе с тем реальное, одновременно и притягательное, и страшное. Юлиана Лебединская в «Королевской кошке и Краснобородом Муже» утверждает, что казненные королевы начинают новую жизнь в кошках. (О, дивная тень Анны Болейн…).

Кошки и королевы «переселяют» нас в мир английской сказки — в мир «Мэри Поппинс» в частности. И вот появляется фарфоровая кошечка с каминной полки — наверное, самый трогательный рассказ сборника (автор Юстина Южная). Вся жизнь семьи, радостные — но чаще грустные, тяжелые — моменты глазами маленькой фарфоровой кошечки, у которой отбиты ушко и кончик хвостика, неизлечимые раны, оставленные временем и печалью. Немало «кошачье-английского» вспыхивает и в блестящем ассоциативном фейерверке Александра Смира. Следуя за стремительной мыслью автора, читатель в считанные минуты вспомнит все, за что он любит кошек в художественной литературе. Рассказ этот, короткий и яркий, буквально взрывается на страницах — и вдруг угасает, растворяясь в воздухе улыбкой Чеширского Кота…

Та, что творит добро.

Есть в этом слове нечто притягательное, слабый отзвук флейт несбывшегося, вкус липкой ириски, запретной и оттого самой сладкой на свете. Помните? Хоа-а-анга… Пьянит аромат жасмина, самовольно вторгаясь в соленый запах моря, южное солнце, одичалый демон зноя, сыт на рассвете и легко касается вашей кожи мириадами теплых пальцев, мурлыча на весь небосклон:

— Хоа-а-а-а…

Слышите?

И еще — тайна, которая заставляет сердце трепетать птенцом в ладони, предвкушая чудо.

Чувствуете?

Виновных, понятное дело, нашли и строго наказали. Однако в тот ясный весенний денёк, когда подъем грунтовых вод вызвал оползень берега и только что сданная под ключ девятиэтажка начала с грохотом расседаться и разваливаться на отдельные бетонные секции, мысль о том, что виновные будут со временем найдены и строго наказаны, как-то, знаете, мало радовала.

В повисшей на арматурных ниточках однокомнатке находились двое: сотрудница многотиражной газеты «За наш труд» Катюша Горина, вцепившаяся в косяки дверной коробки, и распушившийся взрывообразно кот Зулус, чьи аристократические когти немилосердно впивались в Катюшино плечо. Место действия было наклонено под углом градусов этак в шестьдесят и всё ещё подрагивало по инерции.

— Ой, мама… — осмелилась наконец простонать Катюша.

И ради этого она выстояла десять лет в очереди на жильё?.. Где-то за спиной в бетонной толще что-то оборвалось, ухнуло, и секция затрепетала. Зулус зашипел, как пробитая шина, и вонзил когти до отказа.

— Зулус!.. — взвыла Катюша.

Потом в глазах просветлело, и она отважилась заглянуть вниз, в комнату. В то, что несколько минут назад было комнатой. Стена стала полом, окно — люком. Всё пространство до подоконника скрылось под обломками, осколками, книгами. Телевизор исчез. Видимо, выпал в окно.

— Ой, мама… — ещё раз стонуще выдохнула Катюша. Легла животом на косяк и ногами вниз начала сползать по стенке. Лицом она, естественно, вынуждена была повернуться к дверному проёму. В проёме вместо привычной прихожей открылись развороченные до шахты лифта бетонные недра здания. И всё это слегка покачивалось, ходило туда-сюда. Зрелище настолько страшное, что Катюша, разжав пальцы, расслабленно осела в груду обломков. Скрипнула, идя на разрыв, арматура, и Катюша замерла.

— Вот оборвёмся к лешему… — плачуще пожаловалась она коту.

Не оборвались.

Кривясь от боли, сняла с плеча дрожащего Зулуса. Далеко-далеко внизу раздался вопль пожарной машины. С котом в руках Катюша подползла к отверстому окну-люку. Выглянула — и отпрянула. Восьмой этаж.

— Эй!.. — слабо, безо всякой надежды позвала она. — Эй, сюда!..

Висящая над бездной бетонная секция вздрогнула, потом ещё раз, и Катюша почувствовала, что бледнеет. Расстегнула две пуговки и принялась пихать за пазуху Зулуса, когтившего с перепугу всё, что подвернется под лапу. «Надо выбираться, — выплясывало в голове. — Надо отсюда как-нибудь подобру-поздорову…»

А как выбираться-то? Под окном — восемь этажей, а дверь… Кричать. Кричать, пока не услышат.

— Лю-уди-и!..

Секция вздрогнула чуть сильнее, и снаружи на край рамы цепко упала крепкая исцарапанная пятерня. Грязная. Мужская.

Оцепенев, Катюша смотрела, как из заоконной бездны появляется вторая — голая по локоть — рука. Вот она ухватилась за подоконник, став ребристой от напряжения, и над краем рамы рывком поднялось сердитое мужское лицо. Опомнившись, Катюша кинулась на помощь, но незнакомец, как бы не заметив протянутых к нему рук, перелез через ребро подоконника сам.

Грязный, местами разорванный комбинезон. Ноги — босые, мозолистые, лицо — землистого цвета, в ухабах и рытвинах. Пожарник? Нет, скорее — жилец…

Наскоро отдышавшись, мужчина поднялся на ноги и оглядел полуопрокинутое шаткое помещение. Катюшу он по-прежнему вроде бы и не замечал. Его интересовало что-то другое. Он осмотрел углы, потом, привстав на цыпочки, заглянул в дверной проём — и всё это на самом краешке окна, с бездной под ногами.

Озадаченно нахмурился и с видимой неохотой повернулся к хозяйке.

— Где кот?

— Что? — испуганно переспросила Катюша.

— Кот, говорю, где?

Катюша стояла с полуоткрытым ртом. Видя, что толку от неё не добьёшься, мужчина достал из кармана металлический стержень и принялся водить им из стороны в сторону, как водят в темноте карманным фонариком. В конце концов торец стержня уставился прямо в живот Катюше, и землистое лицо незнакомца выразило досаду. Зулус за пазухой забарахтался, немилосердно щекоча усами, потом выпростал морду наружу и вдруг звучно мурлыкнул.

— Отдайте кота, — сказал незнакомец, пряча стержень.

— Вы… Кто вы такой?

— Ну спасатель, — недовольно отозвался мужчина.

— Спасатель! Господи… — разом обессилев, Катюша привалилась спиной и затылком к наклонной шаткой стене. По щекам текли слёзы.

Мужчина ждал.

— Ну что, мне его силой у вас отнимать?

Катюша взяла себя в руки.

— Нет-нет, — торопливо сказала она. — Только с ним… Зулуса я здесь не оставлю… Только с ним…

Мужчина злобно уставился на неё, потом спросил:

— А с чего вы взяли, что я собираюсь спасать именно вас?

— А… а кого? — Катюша растерялась.

— Вот его… — и незнакомец кивнул на выглядывающего из-за пазухи Зулуса.

Шутка была, мягко говоря, безобразной. Здесь, на арматурном волоске от гибели, в подрагивающей бетонной ловушке… Однако это был спасатель, а спасателю прощается многое. Катюша нашла в себе силы поддержать марку и хотела уже улыбнуться в ответ, но взглянула в лицо незнакомцу — и обомлела.

Это было страшное лицо. Лицо слесаря, недовольного зарплатой, который смотрит мимо вас и цедит, отклячив нижнюю губу, что для ремонта крана нужна прокладка, а прокладки у него нет, и на складе нет, вот достанете прокладку — тогда…

Незнакомец не шутил. От страха Катюша почувствовала себя лёгкой-лёгкой. Такой лёгкой, что выпрыгни она сейчас в окно — полетела бы, как газовый шарфик…

— Я буду жаловаться… — пролепетала она.

— Кому?

— Начальству вашему…

— Сомневаюсь, — морщась и массируя кисть руки, сказал незнакомец. — Во-первых, начальство мое находится в одиннадцати световых годах отсюда, а во-вторых, когда вы собираетесь жаловаться? Через сорок минут будет повторный оползень и секция оборвётся… Отдайте кота.

Внизу заполошно вопили пожарные машины. Штуки три…

«Сейчас сойду с ума», — обречённо подумала Катюша.

— Я вижу, вы не понимаете, — сквозь зубы проговорил мужчина. — Моя задача — спасение редких видов. А ваш кот — носитель уникального генетического кода. Таких котов…

— Ах, так вы ещё и пришелец? — нервно смеясь, перебила Катюша. — Из космоса, да?

Незнакомец хотел ответить, но тут над головой что-то со звоном лопнуло, секцию бросило вбок, и все трое (считая Зулуса) повалились в обломки.

— Отдайте кота, — повторил мужчина, с омерзением скидывая с себя полированную доску.

— А я?

— Что «я»?

— Но ведь я же человек! — шёпотом, как в лавиноопасном ущелье, вскричала она, еле удерживая бьющегося за пазухой Зулуса.

— Ну и что?

Цинизм вопроса потряс Катюшу до такой степени, что на несколько секунд она просто онемела. Потом в голове спасением возник заголовок её же собственной передовой статьи.

— Но ведь… — запинаясь, произнесла Катюша, — главная ценность — люди…

Незнакомца передёрнуло.

— Ничего себе ценность! — буркнут он, поднимаясь. — Вас уже за пять миллиардов, и что с вами делать — никто не знает… И потом — перестаньте врать! Что за ценность такая, если её ежедневно травят дымом из мартена и селят в доме, готовом развалиться! Ценность…

— А разум? — ахнула Катюша.

— Что «разум»?

— Но ведь мы же разумны!

— Знаете, — устало сказал мужчина, — на вашей планете насчитывается четыре разумных вида, причём два из них рассматривают людей как стихийное бедствие и о разуме вашем даже и не подозревают…

Кажется, он и впрямь был пришельцем из космоса… Внизу всхрапывали моторы, клацал металл и страшный надсаженный голос орал команды.

— Как вы можете так говорить? — еле вымолвила Катюша, чувствуя, что глаза её наполняются слезами. — Вы же сами — человек! Мужчина!

— Э, нет! — решительно сказал незнакомец. — Вот это вы бросьте. Никакой я вам не мужчина. Я вообще не гуманоид, понятно? То, что вы видите, — это оболочка. Рабочий комбинезон. Технику нам, сами понимаете, из соображений секретности применять не разрешают, так что приходится вот так, вручную…

Он сморщился и снова принялся массировать кисть руки. В этот момент здание как бы вздохнуло, на стену, ставшую потолком, просыпался град бетонной крошки, в прямоугольном люке, как тесто в квашне, вспучился клуб белёсой строительной пыли. Высунувшийся из-за пазухи Зулус в ужасе жевал ноздрями воздух, насыщенный запахами катастрофы.

Катюша поднялась на колени и тут же, обессилев, села на пятки.

— Послушайте… — умоляюще проговорила она. — Пожалуйста… Ну что вам стоит!.. Спасите нас обоих, а?..

Такое впечатление, что спасатель растерялся. На землистом лице его обозначилось выражение сильнейшей тоски.

— Да я бы не против… — понизив голос, признался он и быстро оглянулся на окно и дверь. — Тем более вы мне нравитесь… Ведёте себя неординарно, не визжите… Но поймите и меня тоже! — в свою очередь взмолился он. — Вас вообще запрещено спасать! Как экологически вредный вид… Я из-за вас работы могу лишиться!

Несколько секунд Катюша сидела, тупо глядя вниз, на осколок керамики.

— Не отдам, — вяло произнесла она и застегнула пуговку.

— Ну не будьте же эгоисткой! — занервничал спасатель. — До оползня осталось тридцать минут.

— Вот и хорошо… — всхлипнув, проговорила она. — Втроём и грохнемся…

— Зря вы, — сказал незнакомец. — Имейте в виду: мне ведь не впервой. Больно, конечно, но не смертельно… Оболочка регенерируется, в крайнем случае выдадут новую… Кота жалко.

— Пришелец… — горько скривив рот, выговорила Катюша. — Сволочь ты, а не пришелец!

— Ну знаете! — взбеленясь, сказал спасатель. — Разговаривать ещё тут с вами!..

Он растянул по-лягушачьи рот и очень похоже мяукнул. В тот же миг Зулус за пазухой обезумел — рванулся так, что пуговка расстегнулась сама собой. Катюша попыталась его удержать, но кот с воплем пустил в ход когти. Вскрикнув, она отняла руки, и Зулус во мгновение ока нырнул за пазуху незнакомцу.

Не веря, Катюша смотрела, как на её располосованных запястьях медленно выступает кровь.

— Послушайте… — искательно сказал незнакомец. — Вы всё-таки не отчаивайтесь. Попробуйте выбраться через дверь. Там из стены торчит балка, и если вы до неё допрыгнете…

Катюша схватила полированную доску и вскочила, пошатнув свой разгромленный и полуопрокинутый мирок.

— А ну пошел отсюда, гад! — плача, закричала она.

Но то ли секция сыграла от её взмаха, то ли у спасателя была воистину нечеловеческая реакция, но только Катюша промахнулась и, потеряв равновесие, снова села в обломки.

— Ну, как знаете… — с этими словами незнакомец исчез в отверстом люке окна. Катюша выронила доску и уткнулась лицом в груду мусора. Плечи её вздрагивали.

— Предатель… Предатель… — всхлипывала Катюша. — Предатель подлый… Из пипетки молоком кормила…

Теперь ей хотелось одного: чтобы секция оборвалась, и как можно быстрее. Чтобы оборвался в тартарары весь этот проклятый мир, где людей травят дымом из мартена и селят в домах, готовых развалиться, где даже для инопланетного спасателя жизнь породистого кота дороже человеческой!

Однако тридцать минут — это очень и очень много. Всхлипы Катюши Гориной становились всё тише и тише, наконец она подняла зарёванное лицо и вытерла слёзы. Может, в самом деле попробовать выбраться через дверь?..

Но тут секция энергично вздрогнула несколько раз подряд, и на край рамы цепко упала знакомая исцарапанная пятерня. Всё произошло как в прошлый раз, только землистое лицо, рывком поднявшееся над торчащим ребром подоконника, было уже не сердитым, а просто свирепым. С таким лицом лезут убивать.

— Давайте цепляйтесь за плечи! — едва отдышавшись, приказал он.

— Что? Совесть проснулась? — мстительно спросила Катюша.

Спасатель помолчал и вдруг усмехнулся.

— Скажите спасибо вашему коту, — проворчал он. — Узнал, что я за вами не вернусь, и пригрозил начать голодовку…

— Как пригрозил?

— По-кошачьи! — огрызнулся спасатель. — Ну, не тяните время, цепляйтесь! До оползня всего пятнадцать минут…

Случилось так, что один человек ослеп. Не помню, что у него такое стряслось, но, по мнению врачей, зрение он потерял раз и навсегда.

Человек вышел из больницы, ну что делать, трудно, конечно, но надо же как-то жить. Он научился ходить, ощупывая дорогу перед собой тоненькой палочкой, он помнил, что она белая, но уже не видел этого. Человек изучал мир звуков, столь мало понимаемый им прежде, и открывал удивительнейшие вещи, его пальцы сделались более чувствительными, так как ему потребовалось узнавать предметы на ощупь. Он выяснил, например, что у яблока кожица гладкая и прохладная, а у персика шершавая, по звуку он пытался определять, какая из ступенек скоро сломается, а по запаху — когда приготовится его еда.

Человек учился читать книги для слепых и, самое главное, он взял себе специально выученную собаку-поводыря. Ну вот тут-то и возникли первые неприятности. Дело в том, что у этого человека был кот, и кот этот был самым близким другом, который, можно догадаться, терпеть не мог собак.

Да и собаки не жаловали кота, одна из них даже попыталась поймать обленившегося за зиму Морфиуса. Так что слепому пришлось спасать испуганного приятеля от собачьих клыков.

После этого случая человек отказался от собак-поводырей, и они остались вдвоем с котом.

— Знаешь что, киска, — сказал слепой, гладя мягкую шерстку животного. — Раз уж из-за тебя мне пришлось остаться без поводыря, может быть, ты соблаговолишь выводить меня на прогулки?

Кот поднял на человека удивленную морду и не мигая посмотрел в круглые непроницаемые стекляшки очков. Этот взгляд говорил: «А ты, чай, приятель в своем уме? Того и гляди, предложишь мне носить тебе тапочки или бегать за газетой. Мы, коты, себя уважаем».

И, поскольку этот его взгляд остался незамеченным, кот положил голову на лапы и задумался.

«В сущности, поводырь — не слуга, в этом звании нет ничего позорящего кошачий род, да и прогулки под луной бывают такими завораживающе прекрасными…»

На следующий вечер человек и кот отправились гулять. Для начала кот решил показать крышу их дома, для чего выбрал наикратчайший путь — по веткам клена.

Конечно, прогулка не была идеальной, хотя бы с точки зрения кота, на которого надели бархатную шлейку, потому что слепой не слышал тихой кошачьей поступи и мог запросто потерять проводника.

Всю дорогу слепой старался нащупать более толстые ветки, иногда ударяясь о них головой. Кот подбадривал его, мяукая впереди, так что, когда они оказались на крыше, человек возблагодарил Бога, что не может видеть, на какую высоту они с котом забрались, и испугаться.

После жаркого дня и изнурительного подъема приятная ночная прохлада показалась им обоим настоящим раем. Молча кот любовался луной, наполняясь ею от усов до хвоста, молча человек воспринимал магию ночи и подставлял лицо свету луны, словно купаясь в нем.

Луна смотрела на странную парочку и думала о своем.

Неожиданно человек поднялся в полный рост и подошел к краю крыши.

— Стой, кому говорю! — заволновался кот. — Я собирался показать тебе крышу, а не научить летать, я кот, а не ворона, и крыльев у меня нет, а ты, как двухнедельный котенок, стоишь прямо перед обрывом и вот-вот сиганешь вниз. Имей в виду, я тебя оттуда достать не сумею.

— Не придется, — ответил человек на чисто кошачьем и повернул голову в сторону своего пушистого приятеля. Луна смотрела на них уже с заметным интересом.

— Ты умеешь говорить? — изумился и испугался кот.

— Научился, — человек огляделся и взял кота в руки.

— Но этого не может быть! — запротестовал кот и попытался вырваться. — Ты не можешь видеть, тебе попросту нечем видеть!

— Теперь есть чем, — усмехнулся человек и откинул с лица волосы. Сначала кот не увидел ничего, а потом почувствовал на себе напряженный и все понимающий взгляд, идущий из центра лба слепого. От этого взгляда кота аж передернуло, невидимый глаз в центре лба знал о сожранной им, котом, сметане, о разоренном голубином гнезде, о производителе луж на лестнице, о…

— Я не сержусь, — успокоил его человек. — Ведь ты, мой проводник, мой друг, привел меня на крышу и благодаря тебе я снова вижу.

Вместе они спустились в квартиру и поделили между собой кофе и сливки.

— Теперь ты человек или кот? — спросил Морфиус, похлебывая из миски. — Что ты вообще чувствуешь?

— Трудно сказать: образы, звуки, запахи, я чувствую в себе луну и, кажется, знаю, откуда мы все.

— Немало, — протянул кот. — Архиважно знать, откуда мы. Потому что тогда «куда мы?» является вторым вопросом, а «где мы?» расположено как раз посередине между «откуда мы» и «куда мы».

— А куда мы пойдем в следующий раз? — оживился человек.

— В подвал, там развелось целое стадо мышей! — с удовольствием промурлыкал кот и улегся в мягком кресле напротив окна.

— Ты что, хочешь, чтобы мы их ели?

— Нет. Я хочу, чтобы ты поймал для меня парочку, а потом я поведу тебя дальше.

— Дальше хорошо, но обязательно ли ловить мышей? — поморщился слепой.

— Необязательно, но для полного просветления желательно, хотя можешь не ловить, но тогда ты будешь должен мне телячью вырезку и пузырек валерьянки с запахом весенней кошки, — резюмировал кот. — Ведь послезавтра мы отправимся на спевку на крышу филармонии и я хочу быть в голосе, а пою я только на сытый желудок…

Дорогая Мася! Вероятно, ты будешь удивлена, получив этот южный привет от незнакомого адресанта, но поверь — намеренья мои чисты и вполне искренни, поскольку являют собой всего лишь обмен впечатлениями, а не то, что ты думаешь, ибо вряд ли мы когда-нибудь встретимся. Я, рыжий кот Латитудес, проживаю за тысячи километров от твоего дома и совсем ничего не знаю о городе Санкт-Петербурге, кроме того, что там очень холодно и каждая кошка учит русский язык. Здесь, в отеле «Radisson Sas», на берегу Персидского залива, русская речь слышится почти ежечасно, поэтому я имею возможность практиковать мой Russian language. Надеюсь на твою снисходительность к моим лингвистическим упражнениям.

Итак, я представился — пальмовый кот Латитудес. Хотя, если честно, твоя хозяйка, госпожа Файн, называет меня Ломтик. Но я не обижаюсь. В конце концов, какая разница? Для обычного котика имя не имеет значения, я и на «кис-кис» откликаюсь с большим удовольствием. Другое дело ты — ванская кошка Мася. Говорят, ты звезда и 10 февраля тебя покажут по телевизору. А еще говорят, что у тебя белая пушистая шерстка и ты — о, ужас! — носишь какой-то ошейник. Хотел бы я это видеть! Впрочем, ошейник не самое главное. Больше всего на свете мне бы хотелось увидеть снег… Расскажи, какой он на вкус и как ты там существуешь, в минус 25? Не мерзнут ли твои лапки, и вообще: где ты спишь? Я, как ни странно, устроился прямо на пальме, а если идет дождь, бармен Абу Саиф разрешает ночевать у себя под стойкой. Как видишь, не очень-то я привередлив. К примеру, на завтрак ем колбасу и банановый йогурт. А по выходным — свежую рыбу в большой голубой тарелке. Ее мне дают за хорошее поведение. А что предпочитаешь ты? Я слышал, ванские кошки очень капризны.

А еще я люблю наблюдать за туристами «Radisson Sas», особенно за детьми. Маленькие человечки беспрерывно играют в «позови кота» и строят песочные замки у края волны. Получаются целые города для пальмовых котиков. Можно гулять и даже заглядывать внутрь. Кстати, рядом с отелем у нас порт. Это тоже город, только железобетонный, со множеством всяких конструкций подъемного свойства. Каждый день туда прибывают огромные корабли в разноцветных флагах, и я, представь себе, их встречаю.

По правде говоря, мне, конечно же, хочется произвести на тебя впечатление, только вот как? Особых достижений пока нет. Разве что наша доска почета, где в том числе красуется и моя веселая мордочка. Если бармен Абу Саиф еще раз меня снимет, попрошу одну фотку для тебя, Мася. А твой розовый носик все-таки надеюсь увидеть 10-го по каналу «Культура».

Будь здорова, приятных тебе сновидений, если ложишься спать.

P. S. Пиши мне: ОАЭ, Шарджа, отель «Radisson Sas», пляжный бар, коту Латитудесу.

Полночь. Снеговая тишь. Сизое небо над Спортивной гаванью сыплет крупным и частым снегом. Вдоль побережья воду сковало льдом, а в глубине незамерзающие волны жадно слизывают с воздуха серые хлопья.

В свете фонарей внезапно замерли снежинки. Время остановилось. В полновластной тишине послышался хруст примятого снега — под массивными передними лапами Белого Тигра, спрыгнувшего с небес или сошедшего с постамента или с городского герба.

Снежинки продолжили полёт, а Белый Тигр, прогнувшись, потянулся и на мгновение выпустил лезвия когтей, царапнувшие обледенелый булыжник. Затем мягко и тяжело зверь окунулся в городскую ночь.

Отпечатки огромных лап тут же покрывались обильным снегом, за завесой которого Белого Тигра не разглядеть, разве едва уловимый силуэт.

Зверь легко перескакивал с сопки на сопку, минуя пади, ловко лавировал между домами, иногда останавливаясь и заглядывая в окна. В одном окне мать укачивала разболевшееся дитя, в другом семья засиделась за телевизором, в третьем юноша безвозвратно завяз во всемирной паутине, в четвёртом старшеклассница пальчиком набирала смс-ки, в пятом…

Белый Тигр привстал на задние лапы, так что морда его достигла верхнего этажа стоящего на вершине сопки дома. В глубине комнаты над компьютерной клавиатурой склонилась она.

Балконная дверь распахнулась под порывом сильного ветра, кружевной тюль взметнулся к потолку лебединым крылом, в комнату ворвался поток колюче-холодного снега…

Заперев за беспардонным ветром стеклянную дверь, она вздрогнула: на полу лежал Снежный Цветок. Страшась поломать, она бережно взяла его в руки. Снежинки медленно растаяли на её ладони, не оставив следа. Она кинулась к окну: на стекле застыл морозный узор в виде тигриной морды…

Зверь между тем нёсся дальше. Оставив приморский город, Белый Тигр углубился в тайгу, перепрыгивал ложбины, долины, реки, перескакивал с горы на гору, миновал по пути целые города, встречался с другими зверями, тотчас уступавшими дорогу. Белый Тигр следовал по пятам ночи — ему предстояло очертить круг и ровно в полночь вернуться к исходной точке своего пути.

Лишь однажды он задержался в большом старом городе возле дома, в котором бодрствовал бедный, но честный человек. Сквозь балконную дверь Белый Тигр бесшумно впрыгнул в комнату и отрыгнул у ног человека Снежную Грамоту. Человек нисколько не удивился, потому что был мудр и знал много такого, о чём не ведают простецы.

Снежная Грамота означала конец бедствий человека и знаменовала начало заслуженного воздаяния.

Белый Тигр нёс не только милость и справедливость, но и наказание.

Однажды дорогу ему преградил охотник, пожелавший разжиться снежно-полосатой шкурой. Охотник выстрелил Белому Тигру прямо в лоб, но пуля прошла сквозь зверя, не причинив вреда. Белый Тигр дыхнул на охотника, и тот превратился в ледяную статую. Поутру люди перенесли изваяние человека с ружьём на городскую площадь, он простоял там до самой весны, пока не растаял…

Белый Тигр устремился далее.

Наконец путь его завершился. Зверь вернулся в Спортивную гавань. Снег прекратился. Над гаванью висела Утренняя Звезда, хотя городские часы показывали полночь. Белый Тигр поклонился Утреней Звезде, и та увенчала его золотой короной.

Закончилась ночь всех влюблённых.

Инга читала «Алису в стране чудес», временами бросая косые взгляды в сторону иллюминатора. Там всегда царила кромешная тьма — ни единой, даже самой маленькой звёздочки видно не было, только клубы тумана, из шлюза казавшегося буроватым. Снаружи были мрак и смерть, внутри — обитаемый островок и безысходность.

«— Хорошо, — сказал Кот и исчез — на этот раз очень медленно. Первым исчез кончик его хвоста, а последней — улыбка; она долго парила в воздухе, когда все остальное уже пропало», — прочитала Инга и захлопнула книгу.

— Интересно было бы посмотреть на висящую в воздухе кошачью улыбку, — вслух подумала девушка.

— Коты не умеют улыбаться…

Голос прозвучал где-то рядом, хотя в шлюзе никого не было. Инга пробиралась сюда именно из-за возможности побыть в одиночестве — отгородившись от всего звездолёта, остаться наедине с собой и с книгами. С книгами о Земле, на которую они уже никогда не вернутся.

— Кто это сказал? — спросила Инга, требовательно оглядывая пустоту.

— Банальный здравый смысл, — тут же ответил голос.

— Да нет, я имею в виду не «кто сказал эту мысль первым», а «кто со мной сейчас разговаривает», — произнесла Инга, нахмурившись.

— Это же очевидно, — ничуть не смутился голос. — С тобой разговариваю я.

— Правила вежливости предполагают, чтобы собеседник представился, — возразила Инга.

— Но ты же не представилась… — фыркнул невидимка.

Этот довод Ингу смутил, однако она тут же взяла себя в руки:

— Но ты начал этот разговор первым!

— Правда? — невидимый собеседник отчётливо хмыкнул. — А кому хотелось посмотреть на висящую в воздухе улыбку? Не тебе?

Инга быстро оглянулась, словно ожидая увидеть эту самую улыбку. Но увидела только голые стены шлюза.

— Ты видишь меня, а я тебя нет! Это нечестно!

— Это, наверное, всё потому, что ты не там смотришь!

— А где надо смотреть? — Инга заинтересованно уставилась в пустоту. — Где можно увидеть привидений?

— Почему ты решила, что я привидение? — голос незнакомца прозвучал обиженно.

— Потому что на корабле кроме меня всего пять человек. И все они женщины. Я же сейчас отчётливо слышу мужской голос.

— Да, как у вас всё запущено… — Инга услышала в голосе разочарование. — Хорошо, если ты действительно хочешь меня увидеть — выгляни в иллюминатор.

— Логично! — девушка улыбнулась. — Если тебя не может быть на корабле, значит ты снаружи. Вот только ты одного не учёл, таинственный незнакомец. Мы сейчас находимся в гиперпространстве, и снаружи корабля по определению нет ничего.

— А ты всё-таки выгляни, — голос звучал загадочно и чарующе.

Инга подошла к иллюминатору и обомлела — снаружи в клубах бурого тумана отчётливо просматривались очертания полупрозрачной кошачьей мордочки. И Инга могла дать руку на отсечение — эта мордочка улыбалась.

— Мне кажется, она слишком много читает, — голос Мариэлины Велидоровны был сух и твёрд. — Это может плохо кончиться.

— Ой, и не говорите!

Полиандра Симариловна вязала свитер, искоса поглядывая в сторону флэтскрина, на котором показывали семьсот сорок третью серию «Возвращения любимого».

— Мне кажется, то о чём я говорю, гораздо важнее сериала! — Мариэлина Велидоровна подняла лежащий на кушетке пульт и нажала на «паузу». — Мы теряем Ингу.

— Запретить ей читать — вот и всё! — в кают-компанию вошла Ниниэль Джалиновна, в бытность свою супруга капитана корабля, а сейчас председатель корабельного совета. — Нечего с молодёжью цацкаться. Ещё не хватало, чтобы она вышла наружу. Думаете, так просто она всё время отирается в шлюзе? Наверняка код подбирает.

— Ну, код-то, положим, она не подберёт, десять триллионов вариантов — это вам не шутка, — Мариэлина Велидоровна грузно опустилась на кушетку. — А вот полоснуть себя по венам… Медкомплекс на последнем издыхании, можем и не спасти.

— Сколько их было — самоубийц-то? — вздохнула Полиандра Симариловна. — И чего им только не хватает? Всё не могут смириться, что никогда не увидят Землю. А что мы забыли на этой самой Земле? Ничего там не было хорошего. Сплошная грязь и антисанитария. По мне, так нам и тут неплохо живётся. Всегда сытые, всегда чистые, да и за здоровьем нашим медкомплекс как-никак присматривает.

— А шут их знает, чего им не хватает! — сказала Мариэлина Велидоровна.

— Это всё книги, это всё их тлетворное влияние, — Ниниэль Джалиновна высоко подняла указательный палец.

— Их с самого начала надо было скормить утилизатору.

— Хорошо хоть потом спохватились.

— Спохватились, да поздно… Инга вон позапрятала их по всему кораблю…

— Найти и уничтожить! — твёрдо сказала Ниниэль Джалиновна.

— И найдём! И уничтожим! Пусть сериалы вон смотрит! Её ведь в кают-компанию не затащишь.

— Это она нами брезгует! Пороть её надо было больше!

— Поздно уже.

— Воспитанием заниматься никогда не поздно.

— Вот вы, Мариэлина Велидоровна, и займитесь её воспитанием, а я посмотрю, как у вас это получится.

— И не сомневайтесь, Полиандра Симариловна, ещё как получится. Посадить на недельку на хлеб и воду — сама свои книжонки утилизатору скормит.

— А как вы, Мариэлина Велидоровна, её собираетесь на хлеб и воду посадить? Мы же её личный код синтезатора не знаем. Как сделать, чтобы она котлетки да блинчики себе не заказывала? А?

— А мы просто запрём её в каюте, — Ниниэль Джалиновна достала из кармана стопку ключей и победоносно потрясла ей у себя над головой. — Но сначала с Ингой надо поговорить. Вдруг одумается?

— Да не одумается она, уж я-то её знаю, — фыркнула Полиандра Симариловна. — Она вся в отца, тот таким же непутёвым был. В первый год путешествия вены себе вскрыл. «Не могу, видите ли, оставаться в четырёх стенах, они на меня давят». Помяните моё слово, Ниниэль Джалиновна, Инга так же кончит. У неё ведь вместо мозгов в голове сплошной сквозняк.

— Совсем как у Валенсии из «Мексиканки». Помните, на прошлой неделе она из окна выпрыгнула? А этот толстый Антонио даже в больницу к ней не пришёл…

— Ну, положим, у него были на то свои причины, хотя в предыдущей серии он уверял её, что готов умереть за любовь…

Разговор плавно перетёк на другую тему.

Инга смотрела, как кошачья морда растворяется в бордовом тумане. Впервые на корабле Инга столкнулась с чем-то необъяснимым, что не вписывалось в привычные законы обыденности. И Инга растерялась.

— Интересно, что это было? — спросила девушка, надеясь, что тихий голос ответит и объяснит ей всё происходящее.

Но ей ответили только тишина и прерывистый стук собственного сердца. Чудесам иногда свойственно кончаться. Инга вернулась в свою каюту и прижала коленки к груди. Кошачий голос ещё стоял в ушах у девушки, и было в нём что-то необычное, таинственное. Незабываемое.

Инга открыла книгу, но мысли её постоянно возвращались к коту. Кто он такой? Откуда он взялся?

С раннего детства Инга мечтала о принце, о Прекрасном Принце, который вырвет её из этой коллективной могилы. С ним Инга будет чувствовать себя легко и комфортно, на него она всегда сможет опереться в трудную минуту. Инга понимала, что мечты о Прекрасном Принце противоречат законам физики, вот только она не могла остановиться. Потому что мечты — это единственное, что у неё оставалось.

Ниниэль Джалиновна вошла в каюту неожиданно, Инга едва-едва успела спрятать «Алису» под одеяло.

— Читаешь? — в вопросе вдовы капитана отчётливо прозвучало неодобрение.

— Картинки рассматриваю, — огрызнулась Инга.

— Вредное занятие. Ты бы лучше за своей внешностью смотрела. Замухрышка замухрышкой, а всё туда же — читать она, видите ли, любит.

— А что в этом плохого?

— А что хорошего?

Этот вопрос смутил Ингу.

— Ну… Когда я читаю книги, я вспоминаю Землю…

— Вот это-то и плохо, — произнесла Ниниэль Джалиновна назидательно. — Ты знаешь историю нашего корабля?

— Знаю, — хмуро ответила Инга.

— Ты не дерзи старшим, а лучше послушай лишний раз. Может ума-то и прибавится. «Галилей» стартовал с Альфы Кассиопеи двадцать лет назад, тебе тогда было меньше года, и должен был долететь до Земли за неделю. Наш корабль снабжён гипердвигателем, работающим от двух реакторов холодного синтеза. Гипердвигатель позволял переходить в гиперпространство, в котором можно перемещаться со сверхсветовой скоростью. Но когда мы вошли в гипер, случилась авария.

— Наслышана. Взорвался кормовой реактор.

— Весь экипаж принимал участие в ликвидации аварии. Мой муж лично возглавил операцию. Этим героям удалось остановить синтез и заглушить реактор, вот только лучевая болезнь последней стадии неизлечима… Они погибли. Все. Лучшие из лучших. Но термоядерный демон ещё дремлет в недрах кормового реактора. Здесь, в гипере, другие физические законы, сейчас мы в безопасности. Но стоит нам выйти в обычное пространство — реактор взорвётся и «Галилей» превратится в звёздную пыль.

— Наслышана.

— Но нас ещё было много. Среди нас оставались и мужчины, и женщины, и дети. Именно тогда возникла мода обманывать себя, создавать в каютах голопейзажи, делать вид, что мы находимся не на корабле, а на Земле. Знаешь, чем это закончилось? Вижу, знаешь. Волной самоубийств. Люди понимали, что всё вокруг обман, что им никогда не вернуться на Землю, и они теряли себя. У кого-то была просто глубокая депрессия, кто-то начинал видеть «демонов пустоты». Каждый сходил с ума по-своему.

— И при чём тут книги?

— Не в книгах дело, а в мечтах. В воздушных замках, которые ты пытаешься себе построить. Смирись с обыденностью, научись любить свой дом — «Галилей», оставь свои мечты, в них нет смысла.

— Ниниэль Джалиновна, вам лучше уйти, — холодно произнесла Инга.

— Я надеюсь, ты одумаешься, — мягко произнесла вдова капитана. — Ты не против, если я время от времени буду тебя проведывать?

— Против, — холодно ответила Инга.

Когда Ниниэль Джалиновна вышла, Инга упала головой на подушку и расплакалась. По щекам потекли слёзы. Время от времени девушка вытирала их рукавом. Так она сидела — закусив губу и сдавленно всхлипывая — пока в размеренном шуме корабля не раздался давешний голос:

— Грустишь?

Девушка проглотила стоявший в горле комок и взглянула туда, откуда донёсся звук:

— Ты где?

— Знал — сказал бы…

Инга не могла понять, шутит голос или говорит серьёзно.

— Ты не знаешь, где находишься?

— А сама-то ты знаешь?

— Знаю, — сказала Инга так, что послышалось: «Лучше б не знать!» — На корабле «Галилей». Хотя охотно поверю в то, что это — плод больного воображения.

Послышался отчётливый кошачий получих-полуфырканье.

— Я что, глупость какую сморозила?

— Напротив… А теперь попробуй объяснить то же самое ещё раз. Без всякого субъективного восприятия и виртуальной реальности. Только старый добрый научный материализм. Так, где ты находишься?

— На корабле, — повторила Инга, ощущая в вопросе кота какой-то подвох.

— А корабль-то где находится?

— В гиперпространстве… — до Инги стала потихоньку доходить мысль кота.

— А что такое гиперпространство? — в голосе кота прозвучало не слишком прикрытое торжество.

— Полагаю, особый вид пространства, в котором и находится сейчас наш звездолёт…

— Чушь! — фыркнул голос, и Инга представила пузатого кота, вальяжно растёкшегося по каминной полке. Образ был таким полным, что девушка невольно усмехнулась.

— Ты хочешь сказать, что звездолёт сейчас не в гиперпространстве?

— Я хочу сказать, что в твоём образовании имеются пробелы, — быстро ответил кот.

— Значит, пробелы? — обиделась Инга, жалея, что не может швырнуть чем-нибудь в хвостатого нахала. — В моём образовании… А в твоём?

— О! Я самый образованный кот в этой части галактики! И самый гениальный знаток гиперпространства — исключительно живучего мифа прошлого столетия. Хочешь, я расскажу, как работает ваш «Галилей»?

— Расскажи-расскажи, это обещает быть интересным. Только сначала всё-таки покажись. Я привыкла видеть собеседника.

— Можно подумать, у тебя тут слишком много собеседников, — хмыкнул кот. — Чтобы я проявился внутри твоей каюты, ты должна пригласить меня на корабль. Понимаешь ли, мы, демоны пустоты, не приучены являться без приглашения.

— Заходи, — махнула рукой Инга. — Располагайся.

Кот проявился посреди каюты во всей хамоватой четырёхлапой красе. Сейчас Инга могла разглядеть его подробнее. Густые усы, сквозь которые едва просвечивал письменный стол, саркастическая ухмылка и висячее, надломленное в основании правое ухо создали в мыслях Инги образ прожженного космического бродяги. А потом девушка увидела его глаза и утонула в этих бездонных, всепонимающих озёрах тьмы. Вертикальные полоски зрачков смотрели на Ингу с немым восхищением, и она наслаждалась этим взглядом.

— Константин, — представился кот, чуть прищурившись.

— Инга. Ты, к-кажется, хотел рассказать мне о корабле, — произнесла Инга, пытаясь скрыть неожиданное волнение.

— Ну так слушай, — кот свернулся в клубок у ног Инги. Он не шевелил губами, но голос — ровный и уверенный голос — возникал в голове у девушки. — В обычном пространстве скорость звездолёта ограничена скоростью света. Точнее даже не скоростью света, а некоторым пределом, после которого несущие конструкции звездолёта начинают критически деформироваться…

— Этот предел определяется по формуле две трети це умноженные на натуральный логарифм от лимита прочности композиционного материала, делённого на коэффициент осевой нагрузки, — с невозмутимым видом дополнила кота Инга.

Кот одобрительно фыркнул.

— Молодец, знаешь! И каким образом люди сумели преодолеть световой барьер?

— Они научились погружать звездолёты в гиперпространство, где светового барьера просто не существует!

— Двойка по физике, естествознанию и астронавигации, — буркнул кот. — Никакого такого «гиперпространства» просто не существует. «Гиперпространство» — это псевдонаучный термин, придуманный фантастами-профанами в конце прошлого тысячелетия и прижившийся среди обывателей.

— А где же мы сейчас находимся? — полушепотом спросила кота Инга.

— Я же тебе с самого начала говорил, что не имею ни малейшего представления, где я нахожусь, — терпеливо объяснил Инге кот.

— Хорошо, а где тогда нахожусь я? Где находится наш корабль? Как вообще возможны сверхсветовые полёты?

— Надеюсь, ты знаешь, что наши тела состоят из атомов?

— Атомы состоят из протонов, нейтронов и электронных облаков, а те в свою очередь состоят из кварков, — ответила Инга.

— А некоторые кварки состоят из микрокварков, — продолжил кот, — однако это нас уже не касается. Интересующие нас взаимодействия происходят на уровне кварков. Вообще эти взаимодействия сами по себе очень интересны, благодаря им формируются электронный спин и внутриатомное притяжение. Так вот, каждый кварк несёт в себе некоторый квазизаряд, который и определяет все гравитационные взаимодействия, начиная от притяжения материи и кончая образованием статичных ям в вакууме. А теперь представь себе, что будет, если обнулить этот квазизаряд.

— Не представляю, — честно призналась Инга, — но, полагаю, ничего хорошего…

Кот саркастически хмыкнул.

— Хотя бы вспомнила про антигравитацию… Но это ещё не самое важное свойство квазифизики. Помнишь, почему согласно теории Эйнштейна−Чеснокова скорость света является абсолютным пределом?

— Наша Вселенная представляет собой большой пузырь, наполненный фотонами в состоянии покоя. Любой физический предмет при ускорении сталкивается с сопротивлением эфира Чеснокова, причём на больших скоростях энергия ускорения начинает полностью расходоваться на образование электронно-позитронных пар. Отсюда возникает приращение массы и, соответственно, предел скорости.

— Вот-вот. А если мы обнуляем квазизаряд звездолёта, что происходит? — кот подмигнул правым глазом.

— Исчезает внутреннее взаимодействие между кварками, и звездолёт превращается в мелкую пыль, — просто ответила Инга. Кот озадаченно посмотрел на Ингу, потом улыбнулся.

— Вот именно поэтому квазизаряд не обнуляют, а просто изменяют его полярность. И корабль летит сквозь пространство, как неуловимый Летучий Голландец, со скоростью, во много раз превышающей скорость света.

— Как Летучий Голландец, — произнесла Инга, и тут её прорвало. Инга почувствовала, что если она сейчас не выговорится, если не расскажет Константину всё от начала и до конца, то она никогда не сможет себе этого простить.

Инга сидела и молча смотрела в потолок. Рядом примостился полупрозрачный кот, меланхолично вылизывая шерсть.

— Вот так мы и летим, медленно умирая изнутри… — закончила Инга и доверчиво заглянула в зелёные глаза. — Иногда мне хочется просто открыть шлюз и шагнуть туда, в неизвестность — так я устала. Знаешь, это так трудно — понимать, что я никогда уже не попаду на Землю.

— Земля… — мечтательно произнёс кот. — А почему ты, собственно, так рвёшься туда?

— Мне тесно оставаться в четырёх стенах, здесь я постоянно испытываю какое-то давление.

— А почему именно на Землю? Чего ты ждёшь от Земли?

— На Земле я смогу выйти замуж. На Земле я расширю возможности своего разума, имплантировав к себе в мозг компьютер.

— Это опасно, — неожиданно серьёзно произнёс кот.

— Это ты про «замуж»?

— Это я про компьютер. Нейрооперации до сих пор сложны, только один из пяти пациентов после имплантации сохраняет свою индивидуальность.

— Ладно, — согласилась Инга. — Тогда остаётся пункт «замуж».

— Тогда вам действительно стоит вернуться на Землю.

— Ты меня совсем не слушал, — Инга швырнула в кота подушку, от которой тот ловко увернулся. — Когда произошла катастрофа, нам пришлось заглушить основной реактор. Но внутри до сих пор идёт синтез. Пока мы в гипере, это безопасно. Но стоит нам выйти из него — реактор тут же рванёт.

— Чушь, — поморщился Константин, и у Инги спёрло в груди. — Квазизаряд никоим образом не влияет на сам процесс водородного синтеза. Худшее, что с вами может случиться, — кратковременная перегрузка от трёх до пяти же… Думаю, это не смертельно…

— Но почему?!! Почему все эти годы мы летим неизвестно куда, если всё так просто? Почему?!!

— Это ты у меня спрашиваешь? — Константин выразительно посмотрел на Ингу.

— Да. То есть нет. То есть… Я запуталась. Нужно сказать об этом нашим. Представляю, как они обрадуются…

— Выкинь этот бред из головы! Ты хочешь всех нас убить! Мало тебе лавров твоих предшественников, которые убили себя, так ты ещё хочешь захватить с собой и всех нас! Не выйдет!

Ниниэль Джалиновна была разъярена. Ещё бы — эта соплячка, которая и есть-то от горшка два вершка, взялась учить её — вдову капитана — что надо делать.

— Ниниэль Джалиновна, но это же наш единственный шанс, — Инга готова была расплакаться. — Вы же хотите увидеть Землю.

— Хочу, — автоматически солгала Ниниэль Джалиновна. — Но только ещё больше я хочу сохранить экипаж в живых. Я несу ответственность за людей, а выход из гиперпространства почти наверняка означает нашу смерть. Поэтому я не могу пойти на это. Успокойся и вытри сопли.

— Вы! — гневно выкрикнула Инга. — Именно вы несёте ответственность за тех людей, которые сделали выбор уйти. Вы крадёте у людей последнюю надежду! Смысл жизни! Я вас ненавижу!!!

— Я только разрушаю ненужные иллюзии. Воздушные замки. Ты слишком много фантазируешь, девочка. Пора тебе взрослеть, возвращаться к реальной жизни.

— Тогда… Я сделаю это сама! Вы не сможете помешать мне! Слышите! Не сможете!

— А вот это ты видела? — Ниниэль Джалиновна повертела перед носом у Инги пластинку магнитного ключа. — И рубка, и реакторная заперты, ты просто не сможешь туда попасть.

— Смогу! — Инга развернулась и побежала прочь — в сторону своей каюты.

— Подожди, мы ещё не закончили!

— Я не хочу вас видеть! Никого! Слышите, никого!

Инга влетела каюту и наглухо задвинула композитный засов.

— Немедленно открой дверь! — прокричала Ниниэль Джалиновна, колотя руками и ногами по твёрдой поверхности.

— Ни за что! — четко ответила Инга.

— Ну и как, ваши обрадовались? — Константин лежал на кресле и лукаво смотрел на Ингу.

— Как видишь, — вздохнула девушка.

— Этого следовало ожидать.

Тем временем из-за двери донеслось приглушенное шушуканье: судя по всему, там собрался весь экипаж, решая, как поступить с непокорной девчонкой.

— Что будем делать? — спросила Инга у кота.

— Полагаю, пока весь экипаж ломится в твою каюту, нам стоит сходить в рубку и посмотреть, что там и как.

— Константин, мне кажется, ты кое-что забыл.

— Правда? — Константин пристально посмотрел на Ингу. — И что же?

— Между нами и рубкой две запертые двери и пять разозлённых тёток.

— Хм, — фыркнул Константин. — Это, действительно, досадное упущение. Но, полагаю, мы что-нибудь придумаем. Положи мне руку на загривок.

— Как? — Инга вопросительно посмотрела на Константина.

Но тот непонятным образом вытянулся и теперь больше напоминал тигрёнка, чем кота.

Инга прикоснулась к шее Константина. Шерсть у него была странная, какая-то неправильная: гладкая, холодная и чересчур мягкая.

— Отлично! А теперь ничему не удивляйся. И не отпускай руку, что бы ты ни увидела.

Константин подошёл к стене корабля и поскрёбся в неё. Инга только приготовилась что-нибудь съязвить по этому поводу, как стена всколыхнулась и расступилась перед ними. Девушка увидела коридор, окантованный бурым туманом. И Константин смело шагнул в этот коридор. Инга, не отпуская кошачьего загривка, шла за Константином, изумлённо озираясь. Места, по которому они шли, просто не должно было существовать. Инга даже подумала, что это просто бред, галлюцинация.

— Не беспокойся, ты в здравом уме и твёрдой памяти — это действительно существует, — разрушил её опасения тихий голос Константина, прозвучавший в голове у девушки.

— Правда? — Инга выдавила из себя усмешку. — Я иду по месту, которого просто не может быть, в сопровождении говорящего кота. И что же это такое, если не бред?

— Реальность, — просто ответил Константин. — Самая что ни на есть банальнейшая реальность. Не отвлекайся, мы уже почти пришли.

В рубке царило запустение. Множество предметов — рассыпанные по полу нанодиски, какие-то навигационные журналы, разбитый вдребезги наладонник — несли на себе отпечаток давно минувшей катастрофы.

— Титаник онлайн, — фыркнул Константин и тут же запрыгнул в кресло первого пилота. — Доступ psi-42-273-unreal. Аварийный рестарт системы.

Ответом ему была лишь тишина. Инга улыбнулась.

— Интересно, в чём же тут дело? — задал вопрос в потолок кот.

Тишина выразительно промолчала. Константин положил лапы на пульт и быстро-быстро забегал ухоженными когтями по клавиатуре. В результате его манипуляций ожил один из мониторов.

— Ого, а тут повреждения гораздо сильнее, чем можно было ожидать.

Инга заглянула Константину через плечо. На мониторе раз за разом появлялась неизменная фраза: «files not found».

— Это значит… — Инга вопросительно посмотрела на спутника.

— Мне очень жаль, — Константин вздохнул как-то совсем по-человечески. — «Галилей» навсегда останется в квазисостоянии. Прощай, Инга.

— Подожди! Я не хочу здесь оставаться!!! Константин. Пожалуйста! Возьми меня с собой!!! Проведи меня к себе по тёмному коридору! Пожалуйста!

— Вот ты уже и термин для перехода придумала. Прости. Я не могу этого сделать. Технически не могу, — кот виновато улыбнулся. — Есть только одно существо, которое на это способно.

— Кто?

— Ты сама.

Константин медленно растворился в воздухе, и только искренняя грусть, одушевившая последние слова, ещё долго висела в воздухе.

Инга присела на край стола и улыбнулась. Потом ещё раз улыбнулась и шагнула сквозь стену. И само пространство расступилось перед тихой решимостью девушки.

Холодное сияние исходило от стен неведомого коридора, который уходил в пустоту. Причудливое векторное переплетение линий показалось Инге смутно знакомым, и девушка уверенно устремилась вперёд. Движение отнимало силы, но, как это ни странно, возвращало уверенность. Где-то впереди проступили очертания небольшого корабля, который с каждым шагом был виден всё отчётливей. Инга оглянулась. Коридор, по которому она шла, терялся в буром тумане, и контуры «Галилея» уже практически не угадывались. Лёгкое головокружение застало Ингу врасплох, девушка побежала вперёд, только вот расстояние в этом коридоре, по-видимому, определялось по иным законам. Инге вдруг вспомнились слова чёрной королевы о том, что приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте; если же хочешь попасть в другое место, тогда нужно бежать по меньшей мере вдвое быстрее! И она побежала…

Инга открыла глаза и увидела потолок. Обычный шероховатый корабельный потолок пепельного оттенка, вот только шестое чувство громко кричало Инге, что она не на «Галилее». Несколько секунд Инга лежала, рассматривая монтажные пупырышки и вслушиваясь в размеренные щелчки, раздававшиеся где-то рядом. В конечном итоге любопытство победило страх, и Инга оторвала голову от подушки. Небольшой рыжий котёнок читал с непривычно яркого монитора. Причём языка, на котором был написан этот текст, Инга не знала. Услышав шорох, котёнок повернул голову и заинтересованно уставился на девушку. Висячее, надломленное у основания правое ухо категорически выдавало в нём недавнего визитёра, вот только глаза у котёнка были самые обычные — узкие кошачьи глаза.

— Константин? — хрипящим от волнения голосом спросила Инга.

— Его зовут Мурзик, а Константин — это я, — раздался за спиной у Инги знакомый голос. — Мы рады приветствовать тебя на борту «Диптиха».

Девушка повернула голову и увидела входящего в каюту молодого человека в синей джинсовой форме. В его бездонных глазах сверкали созвездия.

Они сидели в кают-компании и пили чай — солоноватый, с каким-то незнакомым Инге ароматом.

— Как тебе всё это удалось? — Инга опустила голову на плечо Константина, нежно прижимаясь к его гладко выбритой щеке.

— Спасибо Мурзику, — Константин бросил взгляд в сторону котёнка, безмятежно лакавшего молоко. — Ему удалось обнаружить ваш корабль, а остальное было делом техники. Слияние сознаний — моего и Мурзика — и искусственная проекция квазиобраза.

Инга подняла голову с плеча Константина, предпочтя в очередной раз раствориться в его зелёных глазах.

— А когда мы махнули из каюты в рубку? Это тоже был квазиобраз?

— Переход осуществлял Мурзик. Я до сих пор не понимаю, как ему это удаётся. Мало того, что он знает квазифизику лучше нас с тобой вместе взятых, он ещё умеет манипулировать объектами с отрицательным квазизарядом.

— Кто такой этот Мурзик? Ты говоришь о нём, как будто он кандидат наук.

— В прошлом году он защитил докторскую, — усмехнулся Константин.

Инга недоверчиво встряхнула головой. Константин улыбнулся.

— Знаешь, с самого начала путешествий сквозь так называемое «гиперпространство» было замечено, что человеческий мозг в условиях отсутствия эфира Чеснокова ведёт себя как-то странно. В одних случаях вроде бы умные люди непроходимо тупеют, у других наоборот — интеллект растёт как в гидропонной оранжерее. Именно тогда и возник проект «Совершенный Разум». Мурзик — продукт эксперимента «Котята-74». На корабле, находящемся в квазисостоянии, окотилась кошка. Для её котят была разработана оригинальная методика развития. Сейчас их интеллект в несколько раз превышает человеческий.

— А «Котята-73» имели место быть? — спросила Инга.

— Предыдущие семьдесят три, впрочем, как и последующие несколько тысяч подобных экспериментов, окончились полной неудачей, — вздохнул Константин. — И что самое интересное, никто не знает, почему именно эти котята неожиданно обрели разум, а все остальные остались просто котятами.

Инга смотрела на Мурзика и пыталась осознать, что вот в этом маленьком пушистом клубочке заключён интеллект, превосходящий интеллект человеческий.

— А как насчёт математики?!! — вдруг сообразила Инга. — Кошки же неспособны к абстрактному мышлению!

— Ты права, — Константин тяжело вздохнул. — Банальная математика этим котятам недоступна. Пытались даже создать «образную математику» и «образную физику», но в конечном итоге оказалось, что симбиоз с компьютером надёжнее.

— В Мурзика напихали чипов? — Инга с сожалением посмотрела на котёнка.

— Да нет, кто же решится оперировать мозг, который работает по непонятному для нас принципу…

Инга внимательно посмотрела на Константина, и глаза девушки округлились.

— Чипов напихали в меня, — подтвердил её догадку Константин. — А доступ к ним Мурзик осуществляет через слияние сознаний.

— Это жестокий мир, — Инга прижалась к плечу Константина. — Скажи, а какова цель твоей экспедиции? Только честно.

— Мы искали потерянные корабли… — Константин на секунду запнулся. — Мы искали совершенный разум, который мог бы развиться на одном из потерянных кораблей. Разум, который оперирует абсолютно иными категориями. Разум, по сравнению с которым Мурзик — просто глупый котёнок.

Искали. Это слово резануло Ингу по ушам.

— Значит, вы нашли его? В тот момент, когда я… из рубки — сюда?.. Знаешь, Костя, мой разум далёк от совершенства.

— Инга, — Константин обнял девушку за талию и нежно поцеловал в носик. — Когда Мурзик осуществлял переход «из каюты в рубку», он знал, где находится твой корабль и с какой скоростью он движется, у него даже была монтажная схема «Галилея». Ты же осуществила гораздо более красивый переход, не имея ни малейшего представления о местонахождении «Диптиха». Совершенный разум — удел котят, а мы нашли нечто большее… Совершенную интуицию.

Что-то закружилось в воздухе. Буратино задрал нос, Карлсон летел за пивом. Быстро и на бреющем. Обломок носа скрылся за горизонтом. Дротиком пронзил куда-то спешащий нос майора Ковалева, пригвоздив его к неподвижности. Кот в сапогах несся, не разбирая Невского. С разбега грохнулся о багровое препятствие. Вылетел из сапог дальнобойным снарядом. Описав крутенькую траекторию под «Мя-яуу!! Мать вашу! Вши вам во щи!» Разбил стекло в окне нехорошей квартиры. Врезался в мирно сидящего кота. «Мать моя Снежная Королева!» Икнув полуулыбкой, бежал в угол слегка взбешенный Бегемот. «Жесточайше извиняюсь! Немного, кажется, примус помял?» — галантно шаркнул задней левой лапкой кот без сапог. «Я починю, починю!» — бессапожный кот рьяно начал драить шляпой примус. «Горячо! Горячо!» — крича угарно, взвился из примуса Керосиновый Джо. Изнутри надорвав улыбку в репродукции Джоконды, прикрывшись ею, как щитом, в дырочку моргнул Бегемот. «Ну ты, Бендер из Берендеевки, совсем сбрендил?!»

Кверху пузом повисла пауза.

Скрипнула дверь. Вошла белая-белая кошка из белой-белой палаты. «А где моя белая мышь?» — пугающе тихо вопрошала вошедшая.

Вверху синевато вздохнул выдыхающийся Керосиновый Джо.

Пауза перевернулась в виртуальном хрустальном гробу.

Было слышно, как где-то, в каком-то параллельном мире, случайно выигравший в карты Пушкин, жахнув на радостях пунша, предлагал махнуться не глядя бакенбардами портрету Николая I.

Бегемот вышел из-за картины Джоконды. (Дама была уже без улыбки.) В глазах Бегемота нехорошо, но застойно горел «Огонек». Бегемот поправил на шее шарф. Выигранный накануне у кота Базилио, с которым случайно столкнулся в одной из московских пивных. «И ты тут, Базилио? Что, после вчерашнего кролики кровавые в глазах?» Базилио трагически посасывал пиво с усов, предварительно макнув их в кружку.

Он тягуче мыслил пару вопросов, ибо после очередной подставы лисы Алисы находился в международном розыске. Поэтому прекрасно понимал, что заграница лично ему не поможет. А коли поможет, то не надо как. Он пытался найти хоть какую-нибудь сакральную, но порочущую связь между двумя Алисами, также прикидывал, кому можно втюхать копье Дон Кихота. (Явно соструганное местным правшой из подобранной на обочине оглобли.) Но сие его мало колыхало. Копье и шарф Базилио заменял у Остапа Бендера, впарив ему список «Ста подпольных богатеньких Буратино, по данным журнала „Форбс вам в спам“».

Капля пива печально упала с усов кота. Базилио рассеянно легко проиграл Бегемоту шарф. Заказал еще пару пива, по кружке на каждый проклятый вопрос. Бегемот поспешил далее. Он понял, кому понадобится шарф. Зная наперед нелегкую участь писателя, Бегемот прикидывал, что шарф может смягчить, согреть бытие Михаила Зощенко. К сожалению, шарф был утерян во время перестрелки.

Итак, Бегемот выдвинулся из-за безулыбчивой Джоконды. «Кого-то еще ждем?» — осторожно царапнув паркет, спросил Бегемот. В окно ввалился опохмелившийся Карлсон. В тельняшке он напоминал большого, небритого, помятого, но милого Митька. В руке Карлсон держал авоську, набитую баллончиками с краской. «Ребята, а не слабо расписать граффити Кремлевскую стену?»

Пауза сжалась в мертвую точку, мечтая уйти в подопытные к Архимеду и броситься под рычаг.

Джо потихоньку спрятался в примус: «Бросить бы все и рвануть в Простоквашино»…

«Ну у тебя и примочки», — дернув себя за ус, изрек бывший владелец лихих сапог. «А вот и мы», — тяжело дыша голенищами, прохрипели на пороге запыхавшиеся сапоги. В каком-то из них тошнотворно чихнуло. Это мутило от быстрой ходьбы нос майора Ковалева.

«Вы совсем забыли про даму. Вот пожалуюсь Маргарите, всех разгонит по книжкам половой щеткой», — муркнула белая-белая кошка. «Человек и кошка плачут у окошка», — донеслось с улицы.

Пауза прислушалась.

«Тебя тоже баба обезглавила? — спросила голова Берлиоза у головы Олоферна. Потусторонний голос вместе со сквозняком из какой-то незаделанной параллельной щели.

Карлсон пытался прокрутить пропеллер.

«Опять опоздал. Масло-то, масло Аннушка уже пролила!»

Под потолком сначала гнилушечно-зеленовато что-то мелкое засветило, смахивающее на благой смайлик, потом приняло более различимые черты: «Ба! Кошмар мышей летучих! Это же Чеширский кот!» Кот держал в лапах с десяток прутиков.

«Это для госпожи Маргариты. Пусть прикрепит их к половой щетке, легче будет пересекать параллельные миры. Алиса приглашает ее на чашку чая. Есть тема для приватной беседы. Тет вам в тет», — исчезая, съязвил по-английски Чеширский кот.

Где-то резко заискрило, запахло озоном. Это закоротило параллельные прямые.

«А все-таки они тоже слегка вертятся», — усмехнулся Лобачевский.

Из-за параллельного поворота протяжно матерился кот, сорвавшийся с цепи. Ученый кот свалился на голову коту Леопольду, сочинявшему в тени дуба очередное возвание о дружбе и сотрудничестве. Послышались удары колокола. Били часы на башне, похожей на воткнутый в землю обломанный нос гигантского Буратино. Они ненавязчиво возвещали наступление Года Кота во всех доступных и недоступных мирах.

Начало девяностых. Перестроечная нищета. Талоны на мясо. Животные, которых хозяева выкинули на улицу.

Помните, как это было?

В каждом продуктовом магазине непременно есть кот. Санэпидстанция разрешает и кошку, но кошка — это необходимость возиться с котятами, поэтому заводится кот. Был кот и в нашей Тридцатке. Звали его Барсиком, был он необыкновенно пушист, ленив и труслив. О том, чтобы ловить или хотя бы пугать крыс (а именно ради этого СЭС и допускает существование в магазинах котов), и речи не шло. Барсик целыми днями возлежал на подстилочке в гастрономическом отделе и глядел, как фасовщицы режут колбасу. Колбасу Барсик не ел, питался он исключительно куриной печёнкой и сливками. Специально для него каждый день вскрывалось несколько кур, из которых вытаскивалась печёнка, и приносилась бутылка свежих сливок. Если бы грузчика или какого другого работника застукали за питьём государственных сливок, мало бы ему не было. Но ради Барсика магазин шёл на прямые убытки.

Фасовщицы любили Барсика без ума и прощали ему всё. По малой нужде Барсик ходил в торговый зал и гадил в витрину-холодильник, где были выложены пачки маргарина. Но даже это сходило ему с лап.

— Ничего, быдло сожрёт, — отвечали фасовщицы, если вдруг уборщица начинала жаловаться, что Барсик опять обделал маргарин.

Сколько лет прошло, а этой фразы забыть не могу. Добро бы говорили это дурные представительницы бомонда, высокопоставленные жёны. Так нет же — фасовщицы! На иерархической лестнице универсама они занимали предпоследнюю ступень, сразу вслед за грузчиками и уборщицей. Кассиры по сравнению с фасовщицами считались элитой. Но раз кто-то есть ниже фасовщицы, та будет задирать нос. Ни одна из этих дам нигде не училась, путяги, которую они когда-то закончили, вполне хватало для жизни. Но едва ли не каждая из них в свободную минуту напевала на известный мотивчик: «Феличита! Я учусь в Институте советской торговли, я вам не чета!»

Вот эти дамы и обожали Барсика самой пылкою страстью.

Нетрудно догадаться, что грузчики и уборщицы Барсика ненавидели, проходя мимо норовили поддать шваброй или садануть под рёбра тяжёлым грузчицким ботинком. А фасовщицы за то ненавидели всех, обижавших Барсичка.

Я старался не обращать внимания на зажиревшее животное. В конце концов Барсик был не дурак и срал туда, куда ему дозволялось. Ведь не выходил же он в торговый зал ни по малой, ни по большой нужде в часы, когда там толпились покупатели. Понимал, чем это может кончиться. А от грузчиков и испитых старух со шваброй увёртывался весьма ловко. А на меня привык не обращать внимания, зная, что я его не трогаю. И в нужный момент не сумел увернуться…

В тот раз мы разгружали охлаждённых кур, голенастых синих птиц по рублю семьдесят пять. Обычно ими торговали не в зале, а выдавали лоточнику, и тому были веские экономические причины, о которых я расскажу как-нибудь в другой раз. Но сегодня Володя-лоточник взял отгул и кур свозили в одну из холодильных камер, выставленных на ноль градусов. Камера была пуста, и лотки с курами торчали ровно посередине, стопкой под два метра высотой.

Водрузив наверх последний лоток, я откатил тележку на эстакаду и вернулся, чтобы запереть камеру. Ещё издали заметил здоровенную крысу, которая прошмыгнула в холодильник, намереваясь полакомиться курятиной.

Крыс в универсаме было более чем достаточно, но в камеры, которые сплошь обиты стальным листом, они старались не забегать, понимая, что выбраться оттуда будет не так-то просто. Я быстро захлопнул дверь холодильника и оглянулся, ища подходящее оружие. Что делать, не люблю я крыс и живыми стараюсь не отпускать.

И тут из-за угла вальяжно выходит Барсик.

Я схватил за шкирятник не чающего дурного бездельника и отправил его следом за крысой. Потом навалился на заржавленный рычаг и не просто закрыл камеру, а задраил её, словно там невесть какая ценность хранится и сейчас на дверь будут вешать пломбу.

Прошёл час. Среди фасовщиц началась паника: «Барсинька пропал!» Уже давно была выпотрошена дорогая курица, и печёночка, мелко порезанная, ожидала в кошачьей миске, давно были налиты свежие сливки, а Барсик не приходил. Потом кто-то услыхал протяжные вопли, доносившиеся из запертой камеры.

Сбежалась чуть не вся смена. Беспомощно толкались в затянутую дверь и не могли отпереть. Это вам не колбасу резать, тут сила нужна.

Шаркая ногами, бригада грузчиков возвращалась из бакалейного. Соль разгружали; в бакалее хуже работы нет.

— Ребятки, откройте камеру. Там Барсинька плачет!

— Сами открывайте, — бурчит Саня Хромой Глаз, и бригада проходит мимо.

— Славик, ты хоть помоги!

Надо же, кто-то помнит, как меня зовут… Но мне и самому охота поглядеть, как Барсик управился с крысой. Наваливаюсь на рычаг, и с третьей попытки (ну я его и зажал!) дверь отворяется.

Барсик, изогнув спину дугой, торчит под потолком на верхнем из лотков. Вся его пушистая шкура поднята дыбом и изображает неподдельный ужас. А внизу, у основания этого монумента в позе древнеегипетского сфинкса возлежит крыса и плотоядно поглядывает на орущего Барсика. Увидав меня, крыса метнулась к выходу, и я вместо того, чтобы ударить её ногой, уступил дорогу. Этот пасюк заслужил моё уважение. В коридоре грянул многоголосый визг, крыса нырнула в макулатурный люк и исчезла в подвале.

Барсика сняли с пирамиды и унесли обихаживать в десять рук, а я пошёл обратно в бакалею, где пришла сахарная машина. Пакеты с сахаром укладывают в контейнеры на колёсах; там и один человек справится. Вернулся на центральную эстакаду как раз вовремя, чтобы услышать, как одна из фасовщиц объясняет Мармеладовне, сменившей Нилку на посту эстакадницы:

— Барсику плохо с сердцем!

Аптечка хранилась на эстакаде. Дамы долго перебирали бутылочки с медикаментами, а потом, умницы, догадались напоить Барсика валерьянкой. Ужратый Барсик ворвался в торговый зал и на глазах у покупателей обдристал жидким помётом весь маргарин. Были скандал, крик, гневные записи в «Книге жалоб». Изгаженный маргарин срочно убрали, обещав, что спишут, витрину принялись мыть какой-то дрянью, отбивающей запахи.

Разумеется, никто и не подумал что-то списывать. Маргарин отвезли в рыбный отдел, выложили в ванну, где обычно размораживалась рыба, сполоснули раствором марганцовки, а через день уже вовсю им торговали в святом убеждении, что быдло схавает. Так оно в конце концов и вышло.

А Барсик продолжил беспечальное житие под крышей универсама, но с тех пор шарахался от меня, как от зачумлённого.

У грузчиков тоже есть своя кошка. Хотя это громко сказано: «своя». Кошка живёт вполне самостоятельно и, как сказано одним англичанином, «ходит где вздумается и гуляет сама по себе». Имени у кошки нет, а живёт она во дворе, среди винных и пивных ящиков. В магазин кошку не пускают, если эстакадницы Нилка или Мармеладовна видят, что помоечница хочет прокрасться внутрь, немедленно поднимается крик и в пришелицу летит что под руку попало. Впрочем, кошка уже давно не предпринимала таких попыток.

Никому из грузчиков и в голову не приходит, что кошку следовало бы подкормить; наша кошка кормит себя сама, причём в мусорный бак она лезет только с очень большой голодухи. Обычно кошка охотится.

Машин нет, бригада сидит во дворе на ящиках, греется на весеннем солнышке. По замусоренной земле бродят голуби. Что-то клюют, во дворе универсама всегда есть что поклевать.

Кругом на чудовищную высоту вздымаются винные и пивные ящики. Как Михалыч поднимает их туда, остаётся его секретом. Двадцать винных ящиков, поставленных друг на друга — это больше десяти метров. Там, на самом верху, сжавшись в комок, сидит кошка. Немигающими жёлтыми глазами смотрит на голубей. Выбрав миг, она кидается с высоты на не чающих дурного птиц. Голуби громко разлетаются, уступая дорогу падающему шару. Но в этот самый миг кошка распускается небывалым цветком, изворачивается в воздухе и зацепляет одной лапой летящего голубя. Тот изо всех сил хлопает крыльями, но сорваться с острых крючьев не может. Кошка словно на парашюте спускается на заполошно бьющемся голубе. Ещё в воздухе она подтягивается ближе к добыче и когтит её второй лапой. А оказавшись на земле, немедленно впивается зубами в шею.

С голубем покончено. Он ещё полощет одним крылом, словно говоря: «Прощай, жизнь!» — а хищница уже тащит его в укромину позади ящиков.

Грузчики одобрительно кивают головами. Голубей не любит никто: во время разгрузки хлеба или круп эти поганцы врываются в машину, гадят на продукты и лезут рабочим в лицо. Отвратительные создания, летучие крысы. Польза от них одна — сытный прикорм нашей кошке.

Тунеядец Барсик из всех своих обязанностей исполняет лишь одну: брюхатит окрестных кошек. Не избежала общей судьбы и наша любимица. Отходила в тягости и в положенный срок родила пятерых котят. Логово для них устроила в нашей распивочной, в одном из ящиков. Мужики не возражали, покорно передвинувшись ближе к середине двора. Даже предупредили сменщиков, чтобы из этого угла ящики не вывозились: там кошка живёт. Ответ был: «Сами знаем». В коллективах подобных нашему бедность словарного запаса компенсируется единообразием мысли. В большинстве случаев слова оказываются просто излишними.

Через неделю во дворе появилась ещё одна роженица. Очевидно, пришла в надежде, что Барсик начнёт платить алименты или ещё как-то поддержит её материально. Ничего не дождалась, родила в одном из ящиков пятерых котят и сгинула, оставив детей на произвол судьбы. Котята лежали кучкой, мявкали. К вечеру один помер. Остальных нашла наша кошка и перетаскала подкидышей к своим детям. Как она управлялась с девятью детьми, неведомо, но больше не умер ни один.

Примерно раз в неделю в универсам приходил таровоз, который увозил пустые винные ящики на тароремонтный завод. Разумеется, всё ящичное богатство один таровоз забрать не мог, часть двора оставалась захламленной. Зав. гастрономическим отделом, на котором числились все эти ящики, указывал, что вывозить в первую очередь, что попозже. Нам было безразлично, откуда забирать тару, но сейчас в одном из углов двора жила наша кошка, и, когда таровоз прикатил в очередной раз, мы проявили редкостную тупость, освободив не тот угол. Гастрономщик матерился, кричал, что там ящики уже гнить начинают, но мы смотрели тусклыми глазами и не понимали ни хрена. Заповедный угол оставался нетронутым.

И наконец наступил знаменательный день: кошачье семейство покинуло логово. Почему-то мне кажется, что кошка специально приурочила парад-алле к тому моменту, когда мы пятеро сидели на ящиках. Хотя, скорей всего, она вывела котят в ту минуту просто потому, что во дворе не было ни одной машины.

Глядя на происходящее, я понял смысл фразы: «Королеву играет свита».

Кошка, тощая, ободранная, с иконописным пламенем в глазах, не шла — она шествовала в полном соответствии с важностью момента. А сзади цепочкой, словно пажи за венценосной повелительницей, вышагивали её дети. Сначала пятеро постарше — родных, следом четверо помладше — приёмные. Все пушистые, чистые, ухоженные. Все одной дымчато-серой масти, в беспутного папашу. Они не веселились, не сбивали строй, они играли королеву.

В свой черёд пришла машина с тароремонтного, мы наконец уяснили, чего от нас хотят, и вывезли ящики из дальнего угла. Чего только там не было! Асфальт надёжно скрылся под толстым слоем слежавшихся перьев, голубиных голов, крысиных хвостов и лапок, клочьев свалявшейся шерсти. Это было невозможно подмести, мусор Михалыч сгребал лопатой. Какой огромный труд, какая немыслимая тягота выпала на долю бездомной кошки! Каждая из этих крыс бралась с бою, за любым голубем приходилось охотиться. Но кошка не сдалась, её вела святая идея: среди ящиков ждали дети.

В тот же день я совершил в магазине хищение: спёр Барсиковы миски с куриной печёнкой и сливками. Вынес миски во двор, поставил у стенки. Но было поздно: наша кошка, вырастив детей, навсегда покинула двор универсама.

— Да ты только глянь, — восторженно произнесла Наталья, не сводя глаз с экрана. — Неужели тебе не нравится?

Стив подошёл к девушке и рассеянно заглянул через её плечо на изображение, тускло мерцавшее на экране.

— Планета как планета, — хмыкнул он. — Ничего особенного.

Потерев ладонью острый подбородок, он отвернулся.

Звездолёт совершал очередной виток вокруг малой планеты класса C. Экипаж ждал результатов анализа атмосферы.

— Эх, капитан. Умер в тебе романтик, — Наталья смотрела на огромные зелёные горы, спроецированные на экран внешними видеокамерами корабля. Любовалась гигантскими ущельями, на дне которых плескалась голубая вода. Вспомнила, как в детстве родители впервые взяли её с собой на воздушную прогулку. Сколько ей было тогда? Лет пять или шесть? Наталья навсегда запомнила ощущение восторга, переполнившее её при виде девственных джунглей. С высоты птичьего полёта она завороженно наблюдала за тоненькими струйками водопадов, прорезавшими густой зелёный ковёр тропического леса.

— Ты бы лучше работой занялась, — вернул ее к реальности грубоватый голос Стива. — Нашла время любоваться.

Он устало опустился в кресло и глотнул остывшего кофе. Больше всего Стива выматывало вынужденное ожидание. Когда автоматика обрабатывала пробы воздуха и почвы, время для него тянулось нескончаемо долго.

— А как ты думаешь, капитан, на этой планете есть живые существа? — спросила Наталья.

Стив хмуро покосился на девушку и снова глотнул кофе.

— Не знаю, — наконец ответил он. — Но скоро будут. Ты Манфреда подготовила?

— Мани? А с ним ничего не случится? — обеспокоенно спросила Наталья.

Большой серый кот Манфред, или, как ласково называла его девушка, Мани, будто чувствуя, что разговор идёт о нём, забился в угол кают-компании. Испуганно сопя, он поглядывал на людей.

— Если он издохнет, мы из корабля и носа не высунем, — Стив поёрзал в кресле, устраиваясь поудобнее. — Готовь кота к путешествию. Быть может, он поймает себе на ужин инопланетную мышь.

Прозвучал резкий сигнал. Замигал индикатор бортового компьютера.

— Так-с, — Стив энергично поднялся с места. — Посмотрим на результаты.

Он быстро пробежался пальцами по клавиатуре. Внимательно изучив появившийся на мониторе текст, удовлетворенно хмыкнул.

— Похоже, всё в порядке. Ничего опасного для котов и людей не обнаружено. Так что скафандры, скорее всего, не понадобятся.

Наталья радостно взвизгнула. Очаровательные ямочки на её щеках, соблазнительная улыбка и смеющиеся глаза в очередной раз смутили Стива. Весь долгий полёт он старался сохранять с девушкой только служебные отношения. И, надо сказать, это ему удавалось, хотя порой капитан ловил себя на мысли о возможности более близкого общения с Натальей. Двадцатидвухлетняя спутница годилась ему в дочери, Стив помнил об этом, как и о том, что на Земле его ждёт семья.

— Наташа… — капитан замялся. — Ничего, что я вас Наташей назвал?

— Да хоть Наташечкой, — девушка засмеялась.

— Наташечкой будет, пожалуй, слишком, — хмыкнул Стив. — У вас кто на Земле остался?

Манфред, про которого все ненадолго забыли, юркнул между ножек кресла. Будто нашкодивший котёнок, он выскочил из кают-компании. Почувствовав себя в безопасности, кот поднял хвост и гордо пошёл по коридору.

— Если не хотите, можете не отвечать, — продолжал Стив.

Девушка немного смутилась.

— А разве это так важно? — тихо произнесла она. Сделав шаг к Стиву, она оказалась настолько близко, что капитан почувствовал её дыхание. Расширенные глаза Натальи смотрели на него. «Ну же, — пронеслось в голове Стива, — будь мужиком. Подойди, обними её. Разве не об этом ты мечтал все эти долгие месяцы?»

Капитан резко отвернулся. Он подошёл к экрану, на котором сменялись виды планеты.

— Действительно красиво, — нарочито бесстрастно произнес он.

Ошалевший Манфред, с ног до головы облепленный датчиками, сидел в капсуле. Если бы кот умел говорить, то, наверное, капитан сейчас не только заклеивал бы пластырем царапины на руках, но и чистил уши от грязных кошачьих ругательств. Расширившимися от ужаса глазами кот смотрел сквозь стекло капсулы на деловито сновавших людей.

— Мани, ну не бойся, маленький, — девушка присела на корточки, стараясь заглянуть в подготовленную к запуску капсулу.

— Чёрт бы побрал эту зверюгу, — капитан обработал последнюю царапину. В очередной раз он метнул полный ненависти взгляд на испуганного кота.

— Приготовиться к запуску.

— Есть приготовиться к запуску, — штатно ответила Наталья. Она подошла к пульту управления и ввела нужный код. Капсула с животным медленно опустилась в появившийся на полу проём.

Использовать котов для проверки безопасности новых планет стали недавно. Лет сто назад. После трагического случая с Джеком Нойремом, капитаном звездолёта «Искатель». Под занавес многолетнего странствия по Вселенной Джек сподобился открыть небольшую планету. Все анализы показали, что планета не таит никакой опасности. Радиоактивный фон в норме, воздух пригоден для дыхания, опасных для человека вирусов и бактерий также нет. Однако стоило Джеку высадиться на поверхность планеты, как тотчас его поразила загадочная болезнь. Тело астронавта забилось в конвульсиях, мозг оказался парализован, а ткани уже через несколько часов начали интенсивно разлагаться. Здоровяк Джек буквально сгнил «на глазах» бесстрастных видеокамер наружного обзора. С той поры люди обнаружили несколько таких планет. Ученые так и не смогли толком объяснить, что же происходит на них с живыми клетками. Зато в обиход космических путешественников вошёл новый термин — «эффект Нойрема».

Для обеспечения безопасности людей на вновь открытые планеты первыми стали выпускать кошек. Никто не знает, почему именно эти животные оказались в роли подопытных кроликов. С таким же успехом сгодились бы здесь крысы, морские свинки и те же самые кролики. Да кто угодно. Вероятнее всего, к выбору именно этого животного людей подтолкнуло древнее суеверие. В новый дом всегда сначала запускали кошку, и лишь потом туда заходили люди.

— Запуск произведен, капитан, — отрапортовала Наталья. Она уселась в кресло и, положив ногу на ногу, покосилась на Стивена. Что же он за мужик, размышляла она, неужели за всё время полета у него ни разу не возникло желания затащить её в постель?

Капитан зевнул. Сладко потянувшись, он поднялся с кресла и с деланным равнодушием посмотрел на девушку.

— Пойду вздремну, — сказал он. — Наблюдай за Манфредом. Если через час с ним всё будет в порядке, наступит наша очередь.

— Как скажете, капитан, — девушка усмехнулась.

— Надоела эта консервная банка хуже горькой редьки, — пробормотал Стив, удаляясь по коридору.

Манфреда мутило. Крышка капсулы открылась, впустив внутрь свежий воздух. Жалобно мяукнув, кот выскочил из заточения. Выглядел он, мягко говоря, неважно. К усам прилипли остатки блевотины, глаза испуганно таращились в разные стороны, а прикрепленная к ошейнику видеокамера сползла набок. Пошатываясь, Манфред сделал первые шаги по планете.

Наталья восторженно смотрела на абсолютно новый мир, открывающийся перед ней. Камера на шее кота передавала на монитор мельчайшие подробности. Вот на экране промелькнул огромный куст с листьями тёмно-бурого цвета, затем появился потрескавшийся валун, будто неизвестный зверёк, высунувшийся из густого мха. Наталья бросила взгляд на приборы. Вживлённые в тело кота биодатчики передавали полную информацию о состоянии организма животного. С Манфредом всё было в порядке. Единственное отклонение от нормы — учащённое сердцебиение.

— Бедный Мани, — вздохнула девушка. — Тебе, наверное, страшно там одному.

Наталья отвлеклась от экрана. Взяла пустой стакан и повертела его в руке. Немного поколебавшись, она открыла сейф и плеснула себе вина. Конечно, брать алкоголь без ведома капитана строжайше запрещено. «Но если выпить совсем немножко, Стив и не заметит», — подумала девушка. В этот момент на экране появился цветок, больше всего напоминавший кувшинку. Но если земные кувшинки обычно плавают в заболоченных водоёмах, то это растение росло на красноватой сухой земле. Как только камера и, следовательно, несущий её кот приблизились к растению почти вплотную, его листья приподнялись и маленькое тонкое щупальце выстрелило из центра цветка. Когда Наталья вернулась к экрану, то увидела лишь мелькающую картинку: судя по всему, Манфред нёсся куда-то сломя голову.

— Бедный Мани, — повторила она. — Всего боится.

Она бросила взгляд на хронометр. Прошло уже около часа. Девушка залпом допила вино и отправилась будить капитана.

Манфред осторожно передвигался по поляне, заросшей кустарником. Замер, услышав странный шорох. Сузив глаза, он внимательно следил за двигающимися листьями. Повинуясь охотничьему инстинкту, кот приблизился вплотную к странному цветку. Щупальце выстрелило неожиданно. Манфред ощутил резкую боль в носу и, так ничего и не поняв, с протяжным мяуканьем рванул прочь. Щупальце медленно втянулось в сердцевину цветка, унося с собой ДНК животного.

Наталья заглянула в каюту. Стив лежал на животе, обхватив руками подушку.

— Капитан, просыпайтесь, — девушка подошла ближе. — Эй, — она потрясла его за плечо, — пора вставать.

Стив промычал что-то себе под нос и перевернулся на бок.

— Подъём! — что есть мочи крикнула Наталья. Эффект превзошёл все ожидания. Стив кубарем скатился с койки и, сидя на полу, пытался понять, что происходит. Девушка звонко рассмеялась.

— Ты с ума сошла, — Стив смущённо поднялся с пола.

— Меньше дрыхнуть надо, — как ни в чем не бывало проворковала его спутница. — Особенно в одиночестве.

Оставив капитана в растерянности, Наталья вышла, прикрыв за собой дверь.

— Чёртова девка, — Стив посмотрел на часы, вздохнул и направился в душ.

Через сорок минут посадочный модуль опустился на поверхность планеты. Стив и Наталья в полной боевой экипировке стояли посреди небольшой лужайки. Приподнятое настроение не портила даже ядовитая зелень растений, от которой у астронавтов слезились глаза.

— Знаешь, я чувствую себя как в раю, — прошептала девушка, с любопытством оглядывая окрестности.

— Первое впечатление часто бывает обманчиво, — пожал плечами Стив. — Кстати, а где Манфред?

— Да вот же он! — девушка рассмеялась. Ошалевший кот мчался к ним со всей прытью, на которую только был способен. Подбежав к девушке, замурлыкал и начал тереться об её ноги.

— Мани, маленький. Вот мы и прилетели. Тебе ведь сейчас не так скучно?

Наталья уселась на землю, погладила кота и, нежась, подставила лицо свежему ветерку. Стив в который раз невольно залюбовался девушкой. Серые глаза, пухлые чувственные губы, забавно вздёрнутый носик… Сколько раз он втайне грезил о ней, но, не желая выглядеть смешным, скрывал свои чувства.

— Пойду пройдусь, — он вынул из кобуры походный излучатель. — Жди здесь. От модуля не отходи.

Я вдохнул, закрыл дверь комнаты на ключ, быстро прошел по коридору, выскочил под небо синевы медного купороса. И только тут выдохнул. Смешанные запахи международной общаги остались позади.

Состав моих «сожителей», как выражались писатели старого времени (имея в виду совсем не то, что нынче), был замешан не менее круто, чем запахи. Косовские албанцы, мама-Африка, беженцы из Ирака и Бангладеш, вездесущие китайцы. Последние, пользуясь тем, что для европейцев все они на одно лицо, кочевали по подобным общагам окрестных городков, — вероятно, пряча нелегалов. И, разумеется, «наши»…

Харьков, Днепропетровск, Умань, Кишинёв… Со своим зычным говором, ошметками привычного уклада, самодовольством. Желанием во что бы то ни стало выделиться из толпы себе подобных. «И Леонид под Фермопилами, конечно, умер и за них…» Да неужели?..

Я прошел мимо бензоколонки. Магазинчик при ней не раз выручал меня спиртным в неурочные часы и по воскресеньям, когда все нормальные магазины бывают закрыты. Мимо старой двухэтажной виллы, от таинственного вида которой что-то подскребывало внутри. Вот и мост через железнодорожную ветку. Я перешел по нему и спустился вниз.

По обе стороны дороги стояли два частных дома — двухэтажных, но небольших по площади. В палисадниках обоих домов из цветов выглядывали глиняные гномы, овечки, улитки. У открытой калитки одного из палисадников играли мальчик и девочка лет четырех-пяти. Рядом, глядя на них, стоял довольный папаша. Тут же слонялся серый полосатый кот. Дети звали его, но он лишь посматривал искоса.

И вдруг случилось то, от чего и дети, и папаша замерли с раскрытыми ртами. Их благовоспитанный кот внезапно бросился ко мне, встал на задние лапы, потянулся передними. К чужому!

Я не мог не оценить этого душевного порыва. Наклонился, погладил его по голове, приговаривая: «Как же ты на Яшу похож!» Кот благодарно обхватил мою руку передними лапами, заглянул в глаза…

Тут надо пояснить, кто такой Яша. Он появился у нас маленьким котенком в августе 1991 года, поэтому мы называли его «Дитя путча». Характер он проявил сразу. Когда ехали с дачи, где мы его подобрали, сбежал в вагоне электрички, и пришлось ловить его под скамьями. Став домашним котом, продолжал проявлять строптивость и непослушание, за что иногда жизнь наказывала его. Так, однажды выскользнул незаметно на лестницу, когда я выходил из квартиры. А потом пугливо жался часа два у двери — до моего прихода.

С годами характер Яши становился всё более вредным. Его детские прыжки из засады на ноги проходящего домочадца становились всё агрессивнее. Требования сухого корма определенного сорта, от которого, по моему мнению, у него облезло брюхо, — всё настойчивей. Дело доходило до того, что пару раз я спасал его от неминуемой гибели — мать после очередного неспровоцированного нападения решительно собиралась отвезти его к ветеринару… Я тянул время, и буря через два-три дня утихала. На момент событий этого рассказа Яша стал уже зрелым, даже пожилым котом, ему было лет 12–13.

Через минуту, однако, немецкий котяра словно одумался, недоуменно посмотрел на меня, затрусил обратно к дому. «Странно, очень странно!» — подумал я, кивнул подружелюбнее хозяевам серого и отправился дальше по своим делам.

Несколькими днями позже я звонил домой из автомата. В конце разговора мама, помявшись, сказала: «Не хотела тебе говорить… Я на этой неделе Яшу все-таки отнесла усыпить… К тебе в гости ехать — не с кем его на три месяца оставить. Да и характер у него был — сам знаешь… Плакала потом…»

Меня вдруг словно толкнуло: «А хочешь, скажу тебе, когда это было?» — и назвал день и час, когда ко мне бросился чужой кот. «Откуда ты знаешь?» — удивилась она. «Так…» — ответил я и, попрощавшись, повесил трубку.

Если есть на свете некий Кошачий бог — не он ли позволил Яшкиной душе в последние секунды перед расставанием с жизнью метнуться в пространстве, преодолеть сотни километров и вселиться в тельце другого кота, чтобы попрощаться со мной? Всё же больше десяти лет бок о бок прожили… Спасибо тебе, Кошачий бог, если ты действительно существуешь!

Хотя было воскресенье, небо облачилось в серый рабочий халат. И прежде чем запереться в своей комнате, я завернул в магазинчик при бензоколонке и кое-что взял — Яшу помянуть.

Позже встречал я того кота несколько раз у дома на спуске с моста. Даже пытался его подозвать — тщетно! Он презрительно отворачивался, всячески меня избегал. Вероятно, ему было неприятно, что некая таинственная сила толкнула его помимо воли к этому незнакомому одинокому пешеходу, который теперь еще и в друзья набивается…

Позже оба дома у моста снесли, расчистив место под многоэтажки.

Меня принесли в дом в конце мая, когда уже почти отцвели вишни. Почему я это знаю? Потому что несли не в коробке и не завернутую в кучу бумаг. Хозяйка взяла меня из рук продавца и держала не отпуская, лишь позвала хозяина — высокого и на вид строгого мужчину с черными усами и ранней сединой в пышной шевелюре. Хозяин взглянул на хозяйку, и оказалось, что он совсем не строг. Он улыбнулся ей и отсчитал продавцу положенные за меня двенадцать шиллингов. А хозяйка чмокнула его в щеку и всю дорогу тащила меня на руках.

Я была красивая. Это правда. Я и сейчас красивая, несмотря на ухо, лапу и кончик хвоста. Но взяли меня не за красоту, а за… как бы это объяснить? Наверное, это и есть любовь с первого взгляда. Хозяйка посмотрела на меня, а я — на нее. Она дотронулась до моей спинки, а я мурлыкнула. Конечно, она не услышала, но поняла. И сразу полюбила. А я — ее.

Некоторые люди — глупые, они считают, мы не можем любить. Но они глупые, поэтому я не осуждаю их.

Так я попала в дом. И вовсе не скучала по тому месту, где жила раньше. Я все-таки домашняя кошка. А дом хозяйки мне понравился. Он был большой. Два этажа и много комнат, в каждой — мебель темного дерева и яркие шторы, каждая — уютная и свежая.

Сначала я стояла в хозяйкиной спальне, в той, где на стенах голубые обои в цветочек. Каждый вечер перед сном хозяйка касалась указательным пальцем губ, а затем прикладывала его к моему носу. Я морщилась и фыркала, хоть мне и было приятно. А потом терлась об ее палец шерсткой. Она этого не видела и не слышала. Жаль, но почти все люди так устроены.

Иногда меня брал хозяин, вертел, усмехался, шептал в усы: «Что она в ней нашла?» И всегда бережно возвращал на столик.

Через три года я переехала на каминную полку в гостиной. Произошло это по причинам простым и даже прозаическим. В доме появилась девочка. Очень маленькая девочка в белых пеленках с кружевами. Девочка с круглым милым личиком и пронзительным голосом. Назвали ее Мария Анна. В честь мамы и бабушки. Когда Мария Анна выросла и стала немного повыше и понепоседливее, ее перестали заворачивать в белые пеленки, а подарили множество сиреневых, васильковых и малиновых платьиц. Примерно тогда же она научилась топать ножками по всему дому и тянуться ручками к любому предмету, неважно большому или крошечному, который вызывал ее интерес. Добралась она и до меня. И тогда я ненадолго потеряла ухо.

Нет, я не сердилась на нее ни в тот день, ни после. И хозяйка тоже не сердилась. Но сильно огорчилась. «Смотри, — сказала она Марии, — ты уронила ее, и у кошки отвалилось ушко. Как же она будет без него? У тебя ведь два ушка, так?» Мария кивнула и для пущей верности схватилась за оба своих розовых уха. «А у нее теперь одно. Жалко кошку!» «Жалко», — согласилась Мария и, подумав, расплакалась. «Ну ничего, папа ее починит», — бросилась утешать ее хозяйка. Мария всхлипнула, размазала слезы ладошкой по щекам, улыбнулась: «Папа кошку чини-чини!»

Так я переехала на каминную полку. С почти незаметной полосочкой вокруг приклеенного уха и без обиды в сердце. Некоторые люди — глупые, они считают, что у нас нет сердца. Но они глупые, поэтому я не осуждаю их.

Хозяйка приходила ко мне каждый вечер и так же прикладывала палец к моему носу. А я желала ей спокойной ночи.

Скоро в доме появилась еще одна девочка. Она была как первая — в пеленках и кружевах. С голосом столь же громким и личиком столь же милым. Ее назвали Анна Мария. В честь бабушки и мамы.

Я жила на каминной полке и наблюдала, как девочки играли в куклы на пушистом индийском ковре, расстеленном для них. А иногда — прямо на надраенном полу. Но тогда прибегала Толстая Молли… «Ах, птенчики мои, нельзя вам здесь сейчас! К маме и папе едут гости!»… или Старая Мисс… «Девочки, вам нельзя здесь находиться. Немедленно в детскую!»… или сама хозяйка… «Вот вы где, солнышки! Давайте-ка наверх, будем вас переодевать». Переодеваться Мария Анна любила. Ей по душе были любые платья и юбки, главное, чтобы мама осталась довольна. Зато Анна Мария, к которой от старшей сестры перешли все сиреневые-васильковые-малиновые и добавились новые, — терпеть не могла. Она падала на пол, стучала коротенькими ножками и смешно повизгивала. Толстая Молли, или Старая Мисс, или хозяйка вздыхали и, схватив Анну в охапку, бежали с ней на второй этаж, в комнату девочек.

А играть сестры любили обе. Прятались под обеденным столом и сидели там, воображая, будто прекрасных принцесс похитил злой дракон и унес в свое страшное подземелье. Время от времени то одна, то другая совершала вылазки на кухню, ибо спустя час или два принцессам в подземелье становилось грустно и голодно. Вернувшись с добычей — куском пудинга, вареной куриной ногой или ломтем хлеба с маслом, — принцессы заметно веселели и продолжали с достоинством отбывать свой плен в драконьем логове.

Иногда Мария подходила ко мне, аккуратно снимала с полки — она уже дотягивалась — и целовала больное ушко. Ставила на место, вздыхала и уносилась к сестре.

Прошло еще два года, и до каминной полки теперь легко дотягивалась Анна Мария. Она меня в руки не брала, лишь с любопытством рассматривала, изредка проводя по моей спине и хвосту тонким пальчиком.

Бывало, сестры ссорились. Да как ссорились! Визг по всему дому. Если бы я могла закрывать уши лапами, я бы это делала. И снова прибегала Толстая Молли… «Ах, птенчики мои, ну вы и расчирикались!»… или Старая Мисс… «Что здесь происходит? Немедленно прекратите, юные леди!»… или хозяйка… «Энн! Мари! Ну-ка, что у вас опять случилось?» И девочек разводили по разным комнатам.

Потом девочки пошли учиться. Сначала Мария, за ней Анна. Вопреки брюзжанию многочисленной родни, хозяйка и хозяин не отправили их в хороший, но далекий пансион. Девочки учились в школе, поэтому каждый вечер были дома.

Марии понравилась учеба. Сразу и безвозвратно. Часами она просиживала, листая географический атлас, карманное Евангелие и слегка потрепанную «Историю дома Стюартов» Юма. А вот Анне уроки пришлись не по душе. Забросив книги, она теми же часами носилась по улице, то выуживая с местными ребятишками старый ботинок из озера, то спасая соседскую болонку от соседского же керн-терьера. О ее подвигах громко докладывала нам Старая Мисс.

Это случилось на исходе сентября. Когда пожелтели почти все деревья. Почему я это знаю? Потому что Мария Анна все время держала меня на руках и бегала к окну посмотреть, не едет ли доктор. Так что я бегала вместе с ней. И очень волновалась.

Доктор не ехал и не ехал. Хотя на самом-то деле он приехал быстро. Но не помог нам. Не потому что не хотел. Просто не смог. Маленькая Роза, названная в честь прабабушки, никак не появлялась на свет. Что-то держало ее внутри, не отпускало, не давало показаться личику — я уверена, такому же милому, как у Марии или Анны, — и прокричать так же звонко и пронзительно, как девочки. А моя хозяйка слабела. С каждой уходящей минутой.

Хозяин бегал по коридору возле комнаты, куда его не пускали, и что-то шептал под нос. Остановившись, он прислонялся ладонями к двери, ногти скребли дерево. На нем и сейчас видны светлые борозды. Мы с Марией и Анной сидели в коридоре на стульях, и никто не смел согнать нас с нашего места.

Доктор вышел, отвел хозяина в сторону и тихо проговорил несколько фраз. Хозяин застыл. «Но вы же еще попытаетесь?» — спросил он. Мы это услышали. «Да, разумеется, — ответил доктор, промокая полотенцем лоб. — Однако вам и девочкам лучше зайти… на минутку».

И мы зашли. Хозяйка была совсем не такой, какой я видела ее вчера. Нет, совсем не такой. Она очень… очень устала.

Девочки приблизились. Она погладила их по длинным русым волосам, растрепанным, потому что сегодня никому не было дела до их причесок. Она шептала им разные слова. Но это слова только для них, поэтому я не повторю их здесь. Девочки не понимали. Они просто жалели маму. Не понимали.

Хозяйка заметила меня. Улыбнулась. Мария протянула меня ей. Хозяйка дотронулась указательным пальцем до губ и приложила его к моему носу. Я лизнула палец. Но никто не обратил внимания. «Поставь кошку на каминную полку, Мари. Энн, а ты помоги сестре, — она глубоко вздохнула. — Посидите там, солнышки, полчасика. Я позову вас».

Меня отнесли в гостиную.

Никто из нас больше не слышал хозяйкиного голоса.

Марии шел пятнадцатый год, Анне тринадцатый.

В доме стало холодать. Зимой, весной, летом и осенью на наших двух этажах было холодно. Наступила следующая зима. В конце января на улице крупными хлопьями пошел снег. И шел три недели. Почему я знаю это? Потому что видела пальто хозяина, его пронесла мимо меня Толстая Молли. С него капала вода, прямо на надраенный пол и на индийский ковер. А еще на пальто были снежинки. Они мгновенно таяли и тоже капали на пол. А хозяин заболел.

Нет, он вовсе не собирался. Он не был столь легкомысленным, чтобы позволить себе заболеть, когда у него остались две дочки. О своих девочках он бы заботился всю жизнь. Но когда идешь вдоль озера и видишь, как под лед проваливается соседский мальчишка, когда понимаешь, что вокруг никого нет, и лезешь в воду, когда пытаешься бежать с тяжелой ношей на руках, когда дорога длинная, а на дворе конец января, то трудно потом не заболеть воспалением легких.

И очень трудно потом выжить.

Хозяин старался. Он сильно-сильно старался. Просто не смог.

Девочки вернулись домой в черном. Черные платья, черные чулки, черные ботинки. Их черные пальто мелькнули в коридоре, унесенные прислугой. На пальто таяли снежинки. Я знала, что девочки оставили папу рядом с мамой и сестренкой Розой. Они пришли ко мне и сидели в гостиной за столом. Ушла Толстая Молли, ушла Старая Мисс, нескоро, но все-таки ушла многочисленная родня. Они сидели одни.

Мария смотрела в окно. Анна в пол.

Мария смотрела в пол. Анна в окно.

Анна взглянула на каминную полку. И заплакала. Она хотела заплакать. Давно хотела, еще больше года назад. Но не получалось, и слезы застревали где-то между взглядом и ресницами. А сейчас — заплакала.

И подбежала к каминной полке. Схватила меня. «Вот тебе! — закричала она и подняла высоко над головой. — Гадкий кусок фарфора!» «Нет! — закричала Мария и бросилась к сестре. — Не надо!» Она вцепилась в Аннины руки. «Пожалуйста! Пожалуйста, не надо!» Анна вырывалась и рычала. Мария хватала за ее кисти. «Не надо, не надо! Она не твоя! Она мамина! И папина!»

Мария упала и потянула сестру вниз. Обе свалились на колени, намертво впившись в меня. Анна уже не плакала, Мария не кричала. Они смотрели друг на друга. Долго. И тихо.

Затем отпустили меня. Одновременно. Я упала на пол и потеряла кончик хвоста.

Они посмотрели на меня. Смотрели долго.

И потянулись, одновременно. Аккуратно взяли. Анна положила меня в ладони Марии.

«У кошки отвалился хвостик, — сказала Мария. — У кошки… хвостик… Папа кошку чини-чини».

И тоже заплакала.

Я прижималась к ее груди и слышала хриплые вздохи. Анна сидела близко-близко. И я слышала Аннино колотящееся сердце.

Мы стали жить одни. То есть, конечно, с нами в доме жила Старая Мисс, и конечно, с нами в доме жила Толстая Молли, и конечно, в наш дом приходила родня. Но мы жили одни. Через три года в гостиной появился молодой человек. Совершенно новый молодой человек. Безусый и темноволосый, с добрыми серыми глазами и чуть кривоватым носом. Человек носил черный сюртук, белый воротничок под горло и обращался ко всем очень почтительно, а к Марии — робко. Человек мне понравился.

Еще через год Мария стояла в гостиной, повязывая ленты дорожной шляпки. И вокруг стояли коричневые потертые чемоданы. И Толстая Молли стояла. И Старая Мисс. И вся родня. И, разумеется, все уже тысячу раз поздравили новобрачную. И, разумеется, тысячу раз попричитали о том, что она уезжает.

Уезжала Мария Анна далеко. В страну, где пишут иероглифами и едят рис, где лица желтые, а волосы черные. Она уезжала в Китай. Потому что безусый молодой человек был миссионером.

Последней подошла Анна. Девочки обнялись и долго-долго не разжимали рук. Тактично удалилась родня, за ней — Старая Мисс, за ней — Толстая Молли, за ней — молодой человек, а сестры все держались друг за друга, будто если отпустят — исчезнут навсегда.

Не навсегда, но все же Мария уехала. Анна осталась. И с тех пор в доме похолодало еще больше.

Анна училась, затем перестала. Она приходила в дом и уходила из дома. И иногда даже Старая Мисс не знала, где та пропадает. Я — знала. Потому что Анна мне рассказывала. Возвращаясь вечером, говорила со мной, сидя в темной гостиной. Мне совсем не нравилось то, что она рассказывала. Я протестующе мяукала, но Анна не слышала. Жаль, но почти все люди так устроены.

От Марии приходили письма, Анна читала их мне вслух. Писала в ответ. Не всегда правду. Как бы ни была далека Мария, за нее я беспокоилась гораздо меньше, чем за ее сестру.

Анна теперь полюбила платья: сиреневые-васильковые-малиновые… Временами в нашей гостиной появлялись молодые люди. Старая Мисс поджимала губы, когда их видела, а Толстая Молли плакала в уголке между кухней и кладовкой. Я слышала ее — у меня очень хороший слух. Однажды Анна вошла ко мне в комнату. Лицо у нее было белое-белое, она сделала несколько шагов и повалилась на стул, тяжело дыша и с каждой секундой становясь все бледнее и бледнее. «Что-то мне плохо, — сказала она. — Что-то плохо… Надо позвать Молли…» И упала со стула.

Я мяукала так громко, как только могла. Но, конечно, меня никто не слышал. Однако через несколько минут в гостиную заглянула Старая Мисс. «Боже мой! — воскликнула она. — Боже мой!» И на ее возглас сбежались все, кто был в доме.

К нам опять приехал доктор. Не тот, что пытался помочь хозяйке, другой… Он долго не выходил из комнаты Анны, а когда вышел, принялся шептаться со Старой Мисс… «Ох, доктор! Вы уверены?»… а потом — с Толстой Молли… «Ах, какая беда, какая беда!»

Я ничего не узнала тогда. Я поняла лишь потом. Да и все поняли.

Потому что через три месяца живот у Анны стал сильно заметен.

«Как ты могла, юная леди…» — вздыхала Старая Мисс. «Птенчик мой милый, что же ты так», — плакала Толстая Молли. Анна Мария не отвечала им.

Недобрым темным вечером (часы рядом со мной как раз оттикали семь) в гостиной возник высокий угрюмый молодой человек. Из тех, что ошивались здесь раньше. В доме не было ни Старой Мисс, ни Толстой Молли, только Анна. И она говорила с ним. То есть она — говорила, а он — орал. Она опускала голову, а он задирал нос. Она просила, он отказывал. И наконец Анна не выдержала. Тоже воскликнула, встала, попыталась приказать. Тот вдруг схватил кочергу. Нашу массивную каминную кочергу. И одним ударом разломал стул. Анна закричала еще сильнее. Он размолотил стол. Анна хотела убежать. Но ей не так просто было это сделать. Молодой человек заставил ее остаться. «Запомни! — сказал он. — Попробуешь заикнуться, я тебя…» Он третий раз под нял кочергу и взмахнул ей над каминной полкой, где стояла я. «Не смей! Это мамина!» — закричала Анна Мария и загородила меня. Кочерга опустилась на ее плечо.

Анна Мария рухнула. Я — на нее. Молодой человек сильно испугался. Он бросил кочергу и кинулся прочь из гостиной. А я скатилась и упала на пол. Прямо перед лицом Анны. Она открыла глаза. «Лапка, — шепнула она. — Он разбил тебе лапку, кошка…»

И мы с ней остались лежать на полу.

Потом вернулась Толстая Молли… «Деточка моя! Что с тобой?!»… и Старая Мисс… «Боже мой, Боже мой! Скорее вызовите доктора!»

Две с половиной недели Анна провела в постели, а едва оправившись, написала письмо сестре.

«Она приедет, — сказала она мне. — Если сможет, конечно. Хорошо бы она смогла…» В глазах ее была лихорадка, и ни слезинки.

Прошло три месяца, Мария действительно вернулась, вместе со своим мужем-миссионером. Оба выглядели похудевшими, оба потеряли тот хрупко-бледный цвет кожи, которым долгие века гордились их предки и родственники. Но приобрели то, чем могут гордиться сами (только они, конечно, не будут гордиться): взгляд, подаренный друг другу, помощь для всех, кому нужно, и много-много любви… для Старой Мисс, для Толстой Молли, а больше всего — для Анны.

Раньше, в ожидании сестры, Анна Мария часто подходила к окну и смотрела на улицу. Сейчас она с ней почти не разговаривала, все чаще закрывалась в своей комнате и сидела там. Мария не торопила.

Был вечер субботы, когда в гостиную, где Анна грелась возле камина, вошел молодой миссионер. Я видела, как она дернулась, но все же осталась. И в тот вечер я впервые за долгое время услышала, как она произносит что-то длиннее, чем «доброе утро», «спасибо» и «извините, я плохо себя чувствую». Я слышала, что к двери приблизилась Мария Анна и на цыпочках удалилась, не мешая разговору. Потому что Анна Мария рассказывала всё. И в ее глазах снова была лихорадка, и ни единой слезинки.

«А вы могли бы полюбить меня? — спросила она у миссионера громко. Так громко, что услышала не только я, но и Старая Мисс, и Толстая Молли, и Мария Анна. — Такую смогли бы?!» Она указала на свой живот. «Смогли бы?!» Она резко дернула ворот платья, срывая крючки и обнажая плечо. Покореженное, вбитое внутрь, перетянутое бинтом, еще не зажившее. И лихорадка в ее глазах заплескалась шквалом. «Я люблю вашу сестру, — спокойно ответил молодой миссионер. — Но я бы почел за честь взять в жены такую девушку, как вы. И не разделил бы мнение ни одного мужчины, считай он иначе».

Анна Мария заплакала. Она хотела заплакать. Давно хотела, но не получалось. Она натягивала платье на плечо и плакала. И лихорадка ушла. Пришла Мария. А чуть позже Толстая Молли. А еще попозже Старая Мисс.

В доме потеплело.

Спустя две недели в нем появилась еще одна девочка. Ее назвали Роза. В честь прабабушки и маленькой сестренки, которой у Анны и Марии никогда не было. «Роза, Роза, — напевала Анна. — Я сорвала тебя, несмотря на шипы. И ты самая красивая на свете».

Потом Мария и молодой миссионер уехали обратно в Китай. А Роза взялась за то, что у нее получалось пока лучше всего, — принялась кушать, плакать и расти. И с ней в доме стало еще теплее. Несмотря на ворчание родни, несмотря на шепоток знакомых и незнакомых… А Анна Мария научилась терпеть. И не злиться. Ведь некоторые люди — глупые, они считают, что раз человек совершил ошибку, он будет совершать ее всю жизнь. Но они глупые, поэтому мы с Анной не осуждали их.

Роза любила сидеть в гостиной со мной на руках. И, как хозяйка, уходя, она прикладывала палец к губам, а затем прикасалась им к моему носу. Ей исполнилось тринадцать, когда порог нашего дома снова переступил доктор. На дворе было холодно, и лил ноябрьский дождь. Почему я это знаю? Потому что доктор приехал в открытой коляске — так уж получилось — и под зонтом. С зонта он стряхнул целый водопад (я слышала, как сокрушается об этом Толстая Молли). Это был тот же доктор, что уже приходил к Анне. Но в тот ноябрьский день у него ничего не вышло… Не из-за того, что он был плохим доктором, нет. Просто Анна Мария болела очень давно. И что поделать, если болезнь оказалась совершенно запущена.

Роза принесла меня в комнату Анны. Анна в тот момент была очень похожа на хозяйку. Она погладила мою лапу и улыбнулась. «Береги ее, Роза, — сказала Анна. — Это кошка твоей бабушки и тети». Роза поставила меня на столик рядом с кроватью и обняла маму. На следующее утро Анна Мария ушла туда, где ее ждали хозяйка, хозяин и маленькая сестренка. А я вернулась на каминную полку.

Роза долго ходила в черном. До тех пор, пока в доме вновь не раздался голос Марии Анны. И молодого миссионера, только уже не молодого, а совсем взрослого. Оба они стали еще более смуглыми и еще более близкими друг другу. И Роза не была дома одна.

Я жила на своей полке и приглядывала за всеми. Я видела, как приходят и уходят грусть и радость, как вспыхивает иногда, словно лучик солнца, улыбка Розы. Как она читает «Историю дома Стюартов» и рассматривает географические атласы. Как черное сменяется сиреневым-васильковым-малиновым… Как Мария Анна дарит все, что у нее есть, этой девочке. Потому что других девочек или мальчиков у нее нет и не будет никогда.

Я видела, как поменялся дом, оставшись при этом домом. Как попрощалась и ушла навсегда Старая Мисс, в конце концов она же была старой Старой Мисс. Как незаметно выросла Роза. И как к ней — уже к ней — однажды пришел молодой человек, светловолосый и курносый. Молодой человек был одет в военную форму, и он нравился Розе. Понравился он и нам с Марией. Но молодой человек должен был уйти, и Розе оставалось только ждать.

Через год Марии Анне и ее мужу снова пришлось уехать в страну бело-синего фарфора и многолапых драконов. Нет, они вовсе не собирались. Просто иногда бывают дела, которые лучше делать. Это случилось на исходе июня, когда в саду расцвели пурпурные розы. Почему я это знаю? Потому что Роза нарвала их целую охапку и отдала Марии Анне, когда та уже стояла на пороге. Они обнялись. И стояли долго-долго. Удалилась Толстая Молли, удалился немолодой миссионер, удалилась провожающая родня. А они все не размыкали рук, будто если отпустят — исчезнут навсегда.

Мария Анна уехала. А на следующий день я прочитала в газете, оставленной на каминной полке, что где-то далеко убили одного эрцгерцога по имени Франц Фердинанд.

Прошло полгода, и Роза позвала в гостиную Толстую Молли и всю свою родню. «Я еду работать в Красном Кресте, — сказала Роза. — На материк. И да поможет мне Бог».

«Храни тебя Господь, мой птенчик», — заплакала Толстая Молли. «Храни тебя Господь, моя дорогая», — написала Мария Анна. «Храни тебя Господь, моя Роза», — передал через своего друга курносый светловолосый молодой человек, который нравился нам с Марией.

И она правда уехала. В то утро ее указательный палец привычно коснулся моего носа. «Пока, кошка, — сказала она. — Не шали здесь без меня и с полки не прыгай. Я вернусь, тогда мы с тобой и потанцуем».

Она писала нам письма, а Толстая Молли читала их вслух. Я знала, что Роза смогла увидеться с тем курносым молодым человеком. Что дел для медицинских сестер и докторов Красного Креста становится с каждым днем все больше и больше. Что линия фронта подошла к их лазарету совсем близко.

Других известий не было.

Некоторые люди — глупые, они считают, что Роза не вернется. Но они глупые, поэтому я не осуждаю их.

Я просто мысленно обнимаю ее, крепко-крепко, будто если отпущу — она исчезнет навсегда.

^{Андрей Кабо}

Кот была громадный и доставал в холке почти до колена, вернее, до глубокого пореза на прочных штанах, полученного Камилем в сегодняшнем бою с шархонами. В котором погибла умница Эльза, а он еле-еле выбрался из лабиринта нор, где шархоны загрызли ездовую кошку и едва не сожрали его самого — в надёжной, проверенной лабораторией дератизации униформе. Можно сказать, в скафандре высшей защиты.

И всё одно чуть не сожрали.

Скафандр оказался полным барахлом: при штатном уменьшении он становился излишне жёстким, давил в плечах и крепко тёр в промежности, шагать в нём было неудобно и болезненно. Что отвлекало от работы и из-за чего погибла кошка Эльза — погибла, спасая его, прикрывая от семихвостого, которого они никак не ожидали встретить. Камиль просто не успел дотянуться до меча (автомат против шархонов бесполезен), а не успел потому, что скафандр помешал. Вот и…

Так оно будет звучать в официальном варианте. Камиль, пока возвращался, успел хорошенько обдумать версию, не бросающую тень на самого Камиля и вполне убедительную для комиссии.

Потеря была ощутимой — в лаборатории скорбно молчали, разрезая на Камиле испорченную униформу и сдирая с тела шархоновые сопли, которые были хуже пластика, стоило им немного подсохнуть. Скафандр слегка потрескивал под лезвиями резаков, вполголоса матерился Камиль. А больше звуков не было.

И лишь потом седой Василий Петрович вздохнул тяжело:

— Эльзу жалко, — и отвернулся, Камиль его не интересовал. Шархоны, впрочем, тоже; Василия Петровича интересовали только кошки-разведчицы и результат. А результата не было. И опытной кошки тоже.

— Петрович, я не нашёл третье логово, — невнятно сказал Камиль, загубник прилип напрочь и выкинуть его никак не получалось. — Но уверен что семихвостый скрывается именно там.

— Ну да, — скорбно кивнул Василий Петрович. — Вместе с очередной маткой. Несомненно.

Камиль наконец выплюнул загубник, хорошо не с кожей; техники снимали остатки скафандра, осторожно, по лоскутку, но всё одно было больно.

— Общий час отдыха, — равнодушно сказал Василий Петрович, неинтересен ему был наёмник Камиль. — И в нору. Если не врёшь насчёт гнезда.

— Не вру, — Камиль кряхтя поднялся со стола-реминимакса: тело болело, сильно хотелось выпить водки. А вновь уменьшаться и лезть в нору не хотелось.

— Всё понимаю, но надо, — сказал Василий Петрович, хотя ничего-то он не понимал, в норы никогда не ходил да и водку не пил. — Твой новый напарник, — он поднял с пола кота, прижал к груди: чёрного, лохматого, с острыми ушами, хвостом-сарделькой и высунутым ленивым язычком. — Тосс. Знакомьтесь.

— Мне в туалет нужно, — мрачно сказал Камиль. — Какое там знакомство.

Петрович сунул кота в руки Камиля.

— Этого не угробь, — то ли попросил, то ли приказал он.

— Не угроблю, — пообещал Камиль.

Кот был громадный и тяжёлый, куда такому здоровяку в нору? Эльза, миниатюрная, из специально выведенной породы, могла пройти под брюхом Тосса… ну, слегка прогнувшись и на согнутых лапах — но могла.

— Урод, — Камиль опустил кота на пол.

— Сам ты урод, — неприятным голосом сказал Василий Петрович. — Угробил Эльзу, а туда же! — И тем же тоном продолжил: — Защитный костюм на дезинфекцию и в испытательную. Всем спасибо.

Техники, загрузив остатки скафандра в специальный куль, молча вышли из комнаты. Даже «до свидания» Камилю не сказали. Но он уже привык, не в первый раз.

— Часа мало, — угрюмо сообщил Камиль. — Вечно вы торопитесь.

— А семихвостый? — Василий Петрович погладил кота. — Он-то как? На нём всё шархонье племя держится. Убить его надо всенепременно, иначе застрянем тут на полгода, пока местные спецы туннели не зачистят. Нам их работу принимать, с нас и спрос в случае чего будет.

— Съест шархон вашего Тосса, — буркнул Камиль. — Толстый он, неповоротливый. Ну, мне и правда в туалет надо! И поесть. И поспать.

— А я разве против? — Василий Петрович встал. — Новую униформу сейчас принесут, последняя модель. Пока ты по норам блуждал, сделали. В фиксат-лаборатории, разумеется, откуда у нас столько реального времени? Пять стоп-дней потратили, учти!

— Я рад, — безразлично ответил Камиль. — Очень, — и пошёл к двери.

— Я тебя подожду, — пообещал напоследок Василий Петрович. — И кота накормлю. Тебе кофе принести?

— Несите, — махнул рукой Камиль. — И яду туда, да побольше!

— Разумеется, — согласился Петрович, поглаживая кота. — Непременно.

…Фиксат-камера была неуютная, типичная гостиничная комнатка, зато там имелись кровать, полог над ней и будильник в изголовье. Будильник Камиль с удовольствием выкинул бы вон, но тот был вмонтирован в стену и демонтажу не поддавался.

Спал Камиль плохо, снилась всякая ерунда, но что именно, он не запомнил, сволочной будильник не позволил. Судя по времени, часов шесть сна он всё же урвал, и то дело. Стоп-часов. Местных, внутрикамерных.

Выйдя через портал, Камиль обнаружил всё того же Василия Петровича, прежнего кота Тосса и обещанную кружку горячего кофе. Без яда.

— Ага, — сказал Камиль, с неприязнью посмотрев на кота, — кофе! Спасибо, — и взял кружку.

— Ты внимательней погляди, — завёлся Василий Петрович, — ведь красавец!

— Ну да, — согласился Камиль. После кофе и думалось, и дружилось хорошо. — Красавец. Само собой.

— Вместе вам повезёт, — убеждённо соврал Петрович. — Кися, кися, кс-с-ссс…

Кися молча поднял лапу и располосовал Петровичу щёку, коготками слегка провёл.

— Плохая кися, — грустно сказал Петрович, опуская кота на пол и вытирая окровавленное лицо платком. — Нехорошая. Но что поделать.

— Беру, — фыркнул в чашку Камиль. — В бумажку завернёте?

— Иди ты, — грубо ответил Василий Петрович, бросая платок в мусорную корзину. — Козлы вы оба. Крысодавы… Забирай, чего уж.

…Очередная нора выглядела совсем мерзко, то ли шархоны нарочно оплевали её, то ли массово загадили — кал у шархонов был хуже слюны, ноги скользили по нему, как по мокрому стеклу. Кошачьи лапы тоже скользили — когда когти не были выпущены.

— Эгей, лошадка мохноногая, — окликнул кота сидевший верхом Камиль, — давай-давай, нас ждут великие дела! — и несильно, для порядка пришпорил «лошадку» ботинками скафандра. Тосс никак не отреагировал на выходку наездника: постукивая выпущенными когтями, кот осторожным шагом продолжал идти по шархоньему лазу.

— Ну и как оно? — мысленно поинтересовался Камиль у напарника, до окончания операции намертво связанного с ним ментальной синтет-пуповиной, — забористо по лабиринту с ловушками гулять?

— А то, — угрюмо ответил Тосс, — я риффкую, а ты на мне сидиффь, отдыхаешь… Забористо! Конеффно.

— Брось, кошкин, — Камиль похлопал кота по шее, — так уж получилось. Меня немножко уменьшили, тебя немножко ускорили, так давай этим пользоваться!

— Как? — на ходу зло поинтересовался кошкин. — И не просил я тоффо… Вот ещё! Ускорили! Как этим пользоффаться? И тебя — как сбросить?

— Вот и дружба, кажись, налаживается, — Камиль потянулся вперёд, потрепал напарника меж ушей. Кот предупреждающе фыркнул, прижал уши — похоже, дружить он не хотел.

— Ну конечно, — Камиль убрал руку, — мы гордые или как?

— Сиди уж, — коротко сказал Тосс. — Наеффдник, мляв…

Следующая нора оказалась широкой и высокой, Тосс легко вмещался в неё. И Камиль тоже вмещался, можно было наконец распрямиться.

Нора была знакомой, именно здесь Эльза и скинула его, когда кота-призрака увидела. Запах у призрака был одуряюще мартовский, весенний, потому кошка и ошалела, ещё и пуповину перегрызла; Камиль чуть горло не сорвал, останавливая напарницу, крича что это ловушка шархонов, бежим прочь, но куда там!

Когда Эльза поняла что к чему, было поздно. Камиль, дождавшись пока кошка окончательно стихнет — не оставлять же напарницу умирать одну, — пошёл назад, хромая и чертыхаясь: в агонии Эльза ухитрилась зацепить ему ногу когтем.

Блуждать по лабиринту пешком, тем более в одиночку, в поисках третьего логова семихвостого было слишком опасно. Того гляди на какого-нибудь бестолкового солдата-шархона нарвёшься, который не в курсе.

Тосс пробежал мимо ловушки; вскоре потолок лаза стал ниже, Камилю вновь пришлось распластаться по кошачьей спине.

— Что там впереди? — спросил Камиль, прижимаясь грудью к жёсткому меху, — ты говори, а то мне не видно.

— Уфф, — вместо ответа утробно заурчал кот, внезапно останавливаясь и начиная с ожесточением вылизывать низ живота, — здесь коффкой пахнет!

— Брательник, это не кошка, — завопил прижатый к потолку Камиль, а что ещё оставалось делать, только орать, — скорей вперёд! Это ловушка!

Кот, пофыркивая, прошёл дальше, новое место ему не понравилось, но и к прежнему он не стал возвращаться, нора есть нора.

— Ты прафф, — сказал наконец Тосс, — иффини… но пахло там!

— Смертью пахло, — раздражено ответил Камиль, загребая руками кошачью шерсть и устраиваясь поудобнее, — ты этого не понял?

— Не унюффал, — коротко ответил Тосс. — А самка… ты ффто, не любиффь самок?

— Люблю, — согласился Камиль. — Пошли дальше. Надо отыскать семихвостого.

И они пошли.

…Третье логово семихвостого, одно из многих, было оформлено в стиле хай-тек. В гнезде, сплетённом из остатков компьютерного хлама, лежала матка — небольшая белая крыска с чёрным воротником. Лежала, положив лапку на брюшко, раздутое, предродовое. Откуда вскоре должны были выйти новые крысята, охотно жрущие продукты высокой технологии: всяческие датчики, провода, кабели, контролирующие чипы, печатные платы… То есть уничтожать разветвленную по бесчисленным туннелям информационно-коммуникационную систему планеты Селеста-2. Чей правительственный заказ и выполняла сейчас лаборатория дератизации.

Возле гнезда высился семихвостый, гигант по крысиным меркам, — только что спрыгнувший с самки, потому разгорячённый и, конечно же, удивлённый неожиданным визитом.

— Ату крысюка! — завопил-подумал Камиль. — Пока он хвосты не раскрыл!

— Понял, — ответил Тосс; когти резанули по семихвостому, прошли мимо — тот потрясающе здорово умел прыгать — и вспороли брюхо самке, откуда посыпались склизкие тельца. Самка вяло попыталась вложить их обратно, маленькие лапки скользили и тельца не брались: самка умерла раньше, чем смогла сделать невозможное.

— Отходим! — крикнул Камиль, но было поздно, у семихвостого открылись стальные хвосты: расправив их веером, он кинулся на Тосса.

— Мряу, — удовлетворённо сказал кот, — вот ффтоо мне нууффен был… — дальше Камиль не понял, ничего нельзя было разобрать за быстрым звоном стали и боевыми криками кота; он лишь крепче ухватился за шерсть, ожидая, когда сможет действовать сам.

— Ох, — вслух, совсем по-человечески сказал кот, напрягся и упал.

Крысюк стоял над мёртвым противником, нервно поводя сталью хвостов. Он стоял и ждал — Камиля.

— Бля, — сказал Камиль, вынимая меч, — кошака зачем-то? Хороший кошак был. Боевой, понимаешь… Оглушил бы и ладно, чтоб нашей встречи не видел и лишнего в лаборатории не наболтал.

— Предупреждать надо, а не в охотников играть, — презрительно отмахнулся крысюк, со скрежетом складывая хвосты. — Ты опять мне самку испортил! Мне размножаться надо, а ты не даёшь.

— Извини, — буркнул Камиль, перерезая мечом пуповину. — Значит, это у тебя вторая матка?

— Третья, — сказал крысюк, зубами выправляя железные хвосты. — Ты ж вторую и убил.

— Извини, — повторил Камиль и поморщился, пуповина резалась с трудом. — Работа такая, обо всём забудешь… Я тебе лекарство принёс, для повышения потенции. Как договаривались.

— А оно мне надо? У меня уже гон пошёл, — брюзгливо ответил семихвостый, но лапку протянул. — Давай! Наркоту тоже принёс? — Камиль слабо кивнул: говорить он не мог, как раз вытягивал из пищевода за крепкую нить заранее подготовленный свёрток.

— У нас там против шархонов серьёзное настроение, — отдышавшись, предупредил Камиль. — Не отстанут, пока всех не убьют.

— Ну, — сказал шархон, — ерунда. Золото возьмёшь на месте, а о кошке не переживай.

— О коте, — невольно поправил Камиль.

— А то, — не слушая согласился шархон. — Я скажу солдатам, чтобы они тебя пропустили. В следующий раз не вваливайся, а стучись, понял? — Крысюк взял пакет и, не оглядываясь, ушёл в запасной ход разорённого гнездовья.

Камиль тихо выматерился, развернулся и заторопился прочь от логова — путь предстоял долгий.

Судьба наёмника-крысолова, даже уменьшенного, всё равно его судьба. Где повезёт, а где не очень. Главное, какую сторону правильно взять и какую выгоду с этого иметь; если с умом, то и с крысами вполне можно договориться. Почему бы нет?

По слухам, в следующем квартале лаборатория дератизации будет заниматься великанскими мышами-вампирами. Говорят, поступил крупный заказ с Денона-6, куда отправят многих из наёмной лабораторной братвы. А с вампирами не договоришься, не тот расклад… Совершенно безмозглые твари, только жрать умеют, никакого понятия о торговле.

Камиль очень-очень надеялся, что никогда их не увидит.

Имеет же наёмник право на надежду?

Васька, свернувшись калачиком, сладко спал на помойке. Так как лёг он в хорошем настроении, снились ему цветные, тёплые сны о прошлом: будто лежит он на диване и тихонечко, вполголоса поёт. И гладит его мягкая детская ручка…

Сегодня Ваське повезло. Он поймал и съел трёх птиц. Правда, последнюю пришлось отнимать у собаки и Ваське слегка досталось. А к вечеру добрые люди накидали в мусорный контейнер отходов. До урчанья был рад Васька! Даже блохи мучить перестали.

А тут и диван принесли. Почти такой же, как тот — из снов. Блаженно вытянулся на нём Васька…

И спал так, пока не вырулила с Невского машина живодёров и не вылез из неё толстый дядька с дубиной. И не заорал, пнув ногою Ваську: «Мужик, предъяви документы!!!»

Так учат жрецы на Побережье… А сколько островов в Архипелаге? Неисчислимо. И все разные — огромные и малые, покрытые лесами и горными кряжами, занесенные песками и окруженные рифами, безжизненные и заселенные людьми. И люди живут на островах Архипелага от самого сотворения мира? А вот и нет. Мир был сотворен раньше человека. И прежде человека его населяли иные существа. Одни из них — Баюны. Они древнее людей, сильнее людей. Сильнее магов… Их волшба настолько мощна, что даже мы, маги Круга Света, им не чета. Вздумай Баюны людей под себя подмять, ничто бы их не остановило. Но Чаропевцам люди неинтересны, а магов-людей они не привечают. Сторонятся они краев, человеком заселенных, живут в землях своих оставшихся, сами не выходят и к себе не пускают. Любви у Баюнов к людям нет, но нет и ненависти. И на том спасибо… Однако вместе с Баюнами на Архипелаге в незапамятные времена жили еще существа, которых сами Чаропевцы считали великими. Я говорю об Исполинах. Кем они были, каковы они были, ведают только Баюны, а их не очень-то спросишь…

— А ты, господарь маг, сам-то Баюнов видал? Мне как-то на Торжище купец образок на портупею всучить хотел. С намалеванным Баюном образок. Глянул я на него и вижу — тот Баюн ну, прямо обезьяна лупоглазая. Уродина. И вправду они такие?

— Обезьяна лупоглазая? — рассмеялся маг. — Нет, они другие. Но глаза у них и правда большие. С рысью кому-нибудь встречаться доводилось? — Маг оглядел ватагу. — Только двое видели? А кошек? Кошек видели? Ну вот… Баюны на котов походят. На здоровенных котов, с хорошего кобеля размерами. Все у них как у кошек: тело гибкое, длинный хвост, уши острые на макушке и мурлы на морде, а из мурлов усы торчат. А лапы у них другие, не кошачьи. Лапы у них с пальцами. На задних лапах пальцы короткие, а на передних лапах пальцы длинные — как руки человеческие они, лапы их передние. Когда Баюн бежит, он на передних лапах кулаки сжимает и костяшками о землю опирается. Пушистые — шерсть длинная, мягкая — руки по локоть утонут… А морды у них действительно чудные: глаза большущие — величиной не как у кошки, тут, скорее, сову вспомнишь, — раскосые, зеленые, как трава молодая, и посажены на морде так, что кажется — Баюн на тебя смотрит с такой лютой злобой, аж сердце обмирает… — Маг покачал головой, будто вспомнил что-то. — Вот такие они, Баюны…

— А ты их где видал, господарь маг?

— А где их можно увидеть, как не в Землях Баюновых? — Маг пожал плечами. — Давненько это было, и я был совсем молод. И отправился я туда лишь за одним: собственными глазами Чаровпевцев увидеть захотел. Перешел Неодолимый Кряж и там стал ждать, на границе земель их. Долго ждал, все припасы извел, которые с собой взял. Ну и ладно, нам, магам, поститься не во вред, мы можем долго не есть, лишь бы вода рядом была. А там она была: место я себе выбрал у родника — не знал ведь, сколько ждать придется. Если бы я границу перешел, то они бы скоренько объявились и погнали меня прочь, но я же пришел не волшбой с ними тягаться, я увидеть их хотел. — Он мечтательно улыбнулся. — И дождался… К полудню дело было. Сначала почувствовал, потом заметил на горизонте две точки темные, которые расти стали. И вскоре я уже смог различить двух коней-огневиков, рысивших в мою сторону. Огневики, они иноходцы все, рысь у них размашистая, раскачивающаяся. Не бегут, а летят над землей. По медной шерсти будто языки пламени текут, лисий хвост над землей стелется, грива короткая алым гребнем на лебединой шее… Красивые… Нет коней красивее. У них еще по всей спине будто чепрак: шерсть вдоль хребта растет длинная, жесткая и курчавится, как у барана. Баюны за эту шерсть держатся, когда на конях своих скачут, — они ведь седел не знают…

Ватага слушала, затаив дыхание. Здорово маг рассказывал, я этих коней как живых увидел.

— …Ну, и у каждого из огневиков на спине по Баюну сидело. Один чернее самой ночи, другой — золотистый, в цвет осенней листвы. Скачут, хвосты по ветру пушат, меня ненавидящим взглядом своим сверлят, не моргнут. Подскакали, поднялись огневики по склону холма, в саженях полутора от меня остановились. Кони храпят, а Чаропевцы на меня со спин лошадиных глядят. Мешки горловые у Баюнов дрожат, но волшбы их не чувствуется. Стоим, друг на друга смотрим и молчим. Я жду — скажут мне, как обычно: «Уходи!» Развернутся кони, и умчатся прочь Чаропевцы. Сам доволен: выполнил, что хотел, Баюнов увидел. И не знаю, что мне в голову стукнуло, отвесил я им поклон в пояс, медленно так, чтобы не встревожить. А едва спину разогнул, как вдруг черный Баюн со спины огневика соскочил и ко мне подбежал. Сел он передо мной на задние лапы, хвостом их обернул и давай меня рассматривать: голову кошачью, остроухую то к одному плечу наклонит, то к другому. Он сидя мне чуть выше пояса оказался. Глазищи — как два колодца зеленого сияния, горящих среди тьмы… Полдень ведь, солнце высоко, всю равнину светом залило. У Чаропевца зрачок кошачий в нитку, остальное все — зелень. Из-под мурлов черных зубы белеют, черные длинные усы дрожат, а лапы Баюн на груди скрестил — совсем как человек. Я стою, не шевелюсь, хотя так и подмывает руку протянуть, коснуться его. Он же близко-близко, дух его чуешь. И пахнет Баюн — не поверите! — спелой малиной. Полюбовался он мной, прихоть свою потешил, потом вновь заскочил на спину коня, и умчались они…

— Трудно было горы перейти?

— Какие горы? — удивился маг.

— Ну ты сам же сказал — Неодолимый Кряж…

Зимородок расхохотался.

— Неодолимый Кряж?! Никакие он не горы, а две гряды пологих холмиков — младенец и тот переползет. Холмы Неодолимым Кряжем в насмешку прозвали: за ними Баюновы Земли начинаются, а Чаропевцы гостей не любят, так что туда лучше не соваться…

— А что будет, если сунешься? Убьют?

— Можно и погибнуть… — сказал маг. Он прищурил зеленые глаза и усмехнулся. — Вокруг Земель Баюновых не голые пустоши — там люди живут. Городов нет, одни становища, каждое со своим укладом. Вот… Люди издавна в соседях у Баюнов; сеют и жнут, охотой промышляют и к Чаропевцам относятся без страха, но с превеликим почтением, как к существам могучим и добрым, хоть и с мордой злой на вид. Обвини там Баюнов в убийстве человека, тебя сумасшедшим сочтут. Напугать Чаропевцы могут, страх нагнать, да так, что будешь бежать, себя не помня и вопя от ужаса. Они тебя один раз напугают, а дальше ты уже сам идти не захочешь, предпочтешь вернуться. Либо зачаруют, и ты не заметишь, как пойдешь обратно, считая, что по прежнему пути направляешься. Так и прогонят: не ходи в Земли Баюновы. Но убить… Нет, подобного за Баюнами не водится. А погибнуть, да, можно: там другая опасность для человека есть — индрик-зверь. На море, говорят, нет глупее и злобнее твари, нежели кашалот, вот и индрик на кашалота чем-то похож. Ума у него тоже немного, злобы, правда, поменьше. Огромен, любопытен и боязлив — таков индрик-зверь. Длины в нем сажени три-четыре, росту полторы, ноги как столбы, рог в три локтя… Со страху нападает — сначала любопытно ему, а подбежит — пугается и задавить, затоптать стремится. Орет со страху, других на помощь кличет… Индрики стадом в десятки семей пасутся, и все это стадо на тебя несется. Земля трястись начинает — с ног падаешь. Убежать — не убежишь: индрик сам бегает быстро, на коне верхом разве что спастись можно. Индрики — вторые стражи Баюновых Земель. Много их там, очень много. Я пока ждал, когда мне Чаропевцы на глаза покажутся, стада видел в сотни голов. Как темная, грозовая туча на горизонте… — Зимородок прижал ладонь ко рту лодочкой, и над палубой разнесся протяжный, вибрирующий вопль. Было в вопле что-то от крика кита. — Вот так они между собой перекликаются…

— Ты сказал, маг, вторые… А кто первые?

— Первые? Люди. Которые по границам Баюновых Земель обитают. Чужеземца там не хлеб-соль ждут, а молчаливая просьба убраться восвояси. Есть на Побережье купцы, которые хвалятся, что с Баюновыми Землями торговлю ведут. Врут. Они Неодолимого Кряжа в глаза-то не видели. Есть там место одно, где раз в году племена окрестные на ярмарку собираются, торгуют, меняются. Вот туда-то купцы и доходят, а дальше нет: дальше пойдешь, без штанов останешься.

— А ты как прошел?

— Балий[1] я или нет? — хмыкнул маг. — В Баюновы Земли только Баюновым Внукам путь открыт. Ну, на то их и прозывают — Внуками…

— А правда что Баюнова Сына человеческая баба от Баюна родила, как скамары поют?

Зимородок цапнул себя за подбородок и пожал плечами.

— Не знаю. Тот люд, который рядом с Чаропевцами живет, верит, что Баюн ему настоящим отцом приходился. Я же был на могиле матери Матто, Баюнова Сына. Место святым почитается. Жрец тамошний мне честь оказал, позволил при капище пожить. Я преданий их послушал, а по ним выходит, что похороненная приемной матерью ему была, не родной. А самого Матто принес Баюн-отец из иных, неведомо каких краев. Чаропевцев бы самих поспрашивать… Да как их расспросишь? Я Баюнов всего дважды в жизни видел, и то могу сказать — повезло.

— Дважды?

— Ну, где один раз, там и второй… Я — маг сильнейший в Кругу Света, а по молодости от этого ума никак не прибавляется. После той встречи на Неодолимом Кряже я решил возвращаться к Побережью, добыл лошаденку с седлом и припасов и поехал себе. Треть пути уже проделал, и вдруг захотелось вернуться и попытаться вынудить Баюнов поговорить с собой. Не я первый, не я последний… Выехал я к другому становищу, оставил там лошадь и пешком опять отправился к Неодолимому Кряжу, намереваясь на этот раз перейти его и войти в Баюновы Земли. Пешком, потому что сурков в Баюновых Землях не меньше индриков — не земля, а решето. И как только огневики ног себе не ломают, рысью да галопом по тем равнинам бегаючи, не могу понять… Своими глазами видел, что не парят над землей, — Зимородок развел руками. — День и ночь шел спокойно: ни индриков вблизи не встретил, ни Баюнов. А когда время к полудню следующего дня подошло, встало на дороге у меня первое стадо индрик-зверя. Огромное, не обойти. Ну, поворожил я немножко, чтобы индрик меня не почуял и не увидел, и пошел дальше прямо сквозь стадо…

— Ух ты… И как индрик-зверь вблизи…

— А… — засмеялся маг. — По повадкам корова и есть корова, только величиной в два слона и с одним здоровенным рогом во лбу между глаз. Траву щиплет, слюни пускает, жвачку жует… Трудно его описать, зверей, похожих на него, нет. Морда у него как у медведя-губача, тело бычье, а ноги слоновьи, только вместо ногтей когти загнутые, и хвост, как у муравьеда. Шерсть у него серая с бурыми пятнами. Пятна крупные — серый цвет только прожилками виден. Такой он…

— Диковинная зверюга. А рогом он в землю не тычется?

— Рог кверху загнут, — сказал маг. — Да и рог, скорей, для красы, хоть на вид и страшен… Ну вот… И вдруг индрики заволновались, закричали тревожно и метаться начали. Заметил я, что кольцо зверей вокруг меня быстро смыкается, словно кто-то правит ими, а ведь чужой волшбы я не чувствую. И деваться мне стало некуда — двинешься вперед или назад, обязательно зверюге под ноги попадешь. Сам пугать зверей я не стал: шуганешь сейчас их, а что будет потом, неизвестно. Да и понял уже, в чем дело… И поднялся я тогда в воздух, над стадом воспарил, а оно подо мной тут сомкнулось и стало кружить на месте, не давая мне спуститься. Я сразу его увидел…

— Кого?

— Баюна, конечно… Такого же черного, который меня совсем недавно разглядывал. А может, это он сам и был, кто его знает… Сидел на огневике в сторонке от стада, на меня снизу смотрел, не отрываясь…

Зимородок вдруг умолк, притихла и ватага. Притихла так, что, казалось, ребята вздохнуть боялись. Точно, подумал я о маге, опять у него столбняк этот, и наклонившись вперед, заглянул Зимородку в лицо. Широко распахнутые глаза мага были неподвижны и пусты.

— Даль… — Еле слышным шепотком прошелестел Скелет, сидевший напротив Зимородка. — Чего это с ним, а? Уснул, что ли?

— Не, — так же шепотом ответил я. — Это у него… магическое… Сейчас пройдет.

— Точно?

— Ага…

Только я сказал, как веки Зимородка опустились и поднялись вновь. Маг скосил на меня насмешливый, зеленый глаз.

— Прогнал меня Баюн… — произнес он и отер лицо ладонями. — Попробовал я таки на себе волшбу Чаропевцев. Над стадом я пролетел, перед огневиком на землю опустился. Баюн смотрит на меня, жмурится — то распахнет глазищи свои, то в щелки сожмет. Только я рот раскрыл, как он вдруг к спине коня прижался, распушился весь, чуть ли не в два раза толще стал, а хвост — действительно как кот — дугою выгнул. Пасть у него приоткрылась, и я услышал: «Уходи…» Голосом, что удивительным мне показалось, заговорил Баюн обычным, человеческим. Мужским. «Уходи… уходи…» Пастью не шевелит, а слово слышится ясно. «Да погоди ты…» — говорю я, и тут он мне дал… — Маг покачал головой. — До сих пор вспоминаю… Шевельнулся у Чаропевца мешок горловой, вспух. Я ничего не услышал, но такая меня вдруг истома обволокла, что впору рухнуть на землю прямо там, где стоишь, и спать, спать, спать… До скончания веков. Голова свинцовая, руки-ноги будто восковые стали… Не тяжело, словно в сладком киселе тонешь, а кисель все гуще и гуще… Себя самого и волшбу свою теряешь… Собрал я тогда себя в кулак, в голове прояснилось. Баюн по-прежнему со спины огневика на меня чары шлет: пасть открыта, горловой мешок у него волнуется, то вспухает, то опадает. А я… сдерживать его волшбу могу, а своей воспользоваться — нет. И то не знаю: в полную силу балует[2] Баюн или у него что-то впрок припасено, вздумай я еще сопротивляться. И попятился я. Бессмысленным мне показалось с Чаропевцем силой тягаться: если он в полную силу поет, то мы на равных, а если лишь частью силы, то мне ноги уносить надо, и поскорее. Пячусь я, пячусь, ничего за спиной не вижу, в норы сурчиные проваливаюсь, падаю, поднимаюсь и снова отступаю. Голова-то ясная, а ноги, как веревки, мягкие, правая за левую заплетается. И вот отпустили меня чары Баюновы. Огляделся я и охнул — стадо индрика-зверя впереди за полверсты темнеет. Это меня столько Чаропевец волшбою своей держал?! И тут слышу ясно-ясно, тот же голос мне прямо на ухо сказал: «Уходи…» — Зимородок, смеясь, кашлянул в кулак. — Вот так и прогнал меня Баюн…

У меня в доме живут два кота. Один рыжий и старый, а другой серый и молодой. Рыжий, старый кот нормально ходит в лоток, никогда не промажет и всегда за собой лапкой закапывает, а серый постоянно умудряется попасть мимо, причем как по малой нужде, так и по большому делу, а потом закапывает стены или унитаз вместо собственных нечистот. Старый рыжий кот — обычный городской, а серый и молодой — породистый британец, очень редкого мраморного окраса.

Когда-то мы хотели только породистого кота. Шотландского, британского или сфинкса, но финансовые условия нам не позволяли, и мы взяли дворового подкидыша, которого дети нашли в метро мятущимся по рельсам. Кот оказался очень смышленым и ласковым, любил спать у нас в ногах и по утрам уморительно будил меня, вылизывая щеки и лоб, за что получал банку иностранных кошачьих консервов. Мы прожили вместе шесть лет, но как-то раз жена в Интернете увидела объявление, что приют отдает даром годовалого британского кота. В нас забурлили давно забытые мечты о породистом животном, и мы даже не подумали, почему столь ценный для заводчиков и всего человечества экземпляр отдается даром в первые попавшиеся руки. Что бы там ни было, но мы съездили за котом в Харьков и обрадовались, когда столь благородный индивидуум вылез из сумки-переноски у нас на кухне прямо под столом и, нимало не смутившись, начал бойко изучать окрестности: гостиную, спальню, ванну и туалет. С мягкой шерсткой, милый и обходительный, серый кот производил на редкость благостное впечатление, словно посланец старушки Англии проник в наше варварское жилище.

Проблемы обнаружились сразу. Во-первых, заболел старый рыжий кот. Он ничего не ел, не спал и не мяукал. Лежал половой тряпкой в прихожей на коврике и молчал. Ветеринар заставил у рыжего взять за немалые деньги анализы, поставил диагноз — кошачья депрессия и выписал феназепам. Во-вторых, оказалось, что наш мраморный раздолбай, наш посланник европейской цивилизации, не может ходить в туалет. Точнее он может, но через раз, и никакие увещевания и рукоприкладство тут не помогают. Мы звонили в харьковский приют, мы развешивали объявления об отдаче даром кота, мы обращались в общества по охране животных, но никому, никому такое горе оказалось не нужно. Я стал понимать своего деревенского деда, который отвозил неугодных кошек на смерть в лес, и даже стал подумывать, не выпустить ли кота на волю за МКАДом, и будь что будет.

Потерпев полгода, ранним осенним промозглым утром втайне от жены я погрузил британского породистого кота мраморного окраса в мешок и отвез в Люблинскую рощу возле нефтеперерабатывающего завода в Капотне. Я развязал мешок и быстро, не оборачиваясь, побежал к машине, словно боясь, что мои действия не так уж смелы и решительны. Всю дорогу мне было хреново, словно я убил маленькое беззащитное существо, пусть и зассанное и глупое.

Жена, узнав про мой поступок, устроила истерику. Мы поехали обратно и обнаружили серого молодого кота на дереве, под которым какая-то нефтепроходчица кысыкала его на землю, но мы закричали, что это наш кот, а вредная проходчица не отдавала нам британца, считая, что это ее Кеша. Мы долго пререкались и силой отбили серого, но всю обратную дорогу не могли понять, зачем мы это сделали. Ведь представился прекрасный случай избавиться от кармы, от серого безмозглого чудовища, от мелкого гадливого существа. Но вместо этого мы ехали по скользкой, разбитой дороге на клацающем «хюндае», все время оборачивались на заднее сиденье и спрашивали: «Ну, как ты, сэр серый британский кот?»

Синякину выдали получку, и он сразу почувствовал себя миллионером.

При выходе из метро на ящике сидела тетка в платке, вокруг нее расположились пять жалкого вида собак, прямо перед ней стояла корзина с котятами. Она достала одного и показала остановившемуся поглазеть Синякину.

— Посмотри, какой хорошенький. Ну просто прелесть, — тетка умиленно улыбнулась и поцеловала котеночка в усатую мордашку. — Ну до чего я их люблю!

— И правда хорошенький, — признался Синякин — он тоже любил маленьких кошек.

— Сто рублей, — сказала тетка и протянула котенка Синякину. — Или так стошку давай, чтобы я их кормить могла.

Синякин, умилившись очарованием котенка, сунул руку в карман и звякнул там мелочью. Он хотел дать тетке с животными ну если не сто рублей, то хотя бы десять или пятнадцать, но ему вдруг стало жалко. Синякин вспомнил о неоплаченной квартире, телефоне и понял, что если всем теткам с животными будет давать деньги, то сам скоро умрет от голода.

— Ну посмотри, какой хорошенький, ты посмотри, какая прелесть, — тетка, видя нерешительность Синякина, начинала заметно сердиться. — А этот, — она поднялась с ящика, выхватила из корзины беленького котенка и, держа в каждой руке по четвероногому, завертела перед Синякиным. — Хорошенькие, правда?!

Собаки тоже поглядывали на Синякина с голодной надеждой.

— Я животных просто так люблю, ни за что, — сказала она и, поцеловав котят по очереди в носы, протянула обоих Синякину, наверное, чтобы он тоже поцеловал.

Не то чтобы Синякин не хотел приласкать животных, но после тетки целовать их почему-то не хотелось.

— Да, хорошие котятки, — сказал Синякин, отшатнувшись. — Ну я пошел.

Он еще раз прозвенел в кармане мелочью, не для того чтобы раздражить тетку, а скорее от смущения. Потом повернулся, собираясь идти к остановке троллейбуса.

— Эй, погоди! — окликнула его тетка. — А котята?!

— Ну что ж, хорошие котята, — сделав уже от нее два шага, через плечо бросил Синякин.

— Ну так бери! — тетка подхватила корзину с котятами и пошла вслед за Синякиным. — Куда пошел-то?! Котят-то бери!

Женщина распалялась все больше. Корзину с котятами она несла на согнутом локте; размахивая мяукающим котенком, она уже нагоняла Синякина. Пять ее собак, окружив хозяйку, стайкой шли вместе с ней.

«Тьфу ты! Чего она привязалась?» — подумал Синякин и прибавил шагу.

— Ах, ты еще и убегаешь, собака такая! — воскликнула за его спиной нагонявшая его тетка, она дышала часто и тяжело. — Ты еще и убегать еще! А животных, значит, не жалко?! Животные, значит, пусть дохнут все!!

Тетка, уже совсем расходившаяся, спешила следом в окружении стаи собак, выкрикивая проклятия Синякину и всем, кто не любит животных. Народ оборачивался на разбушевавшуюся тетку и на Синякина.

Он еще прибавил шагу.

— Ах ты гад! Ты опять убегаешь!! Ах ты живодер проклятый!! Значит, животных не любить?!

Понимая, что Синякин вот-вот оторвется и тогда уж его точно будет не догнать, тетка вдруг размахнулась и швырнула в спину Синякину котенка, которого держала в руке. Котенок, провернувшись в воздухе, с наслаждением вцепился в спину Синякина.

Почувствовав через ткань пиджака резкую боль от острых когтей, Синякин стряхнул со спины котенка.

— Ах ты проклятый!! — истерически визжала тетка, на ходу достала из корзины еще одного котенка и тоже швырнула в Синякина.

Но уже готовый к нападению Синякин увернулся, котенок, вертясь, пролетел мимо и шлепнулся на асфальт. Собаки между тем подняли невообразимый лай и прыгали вокруг Синякина, который с воплем пустился бежать от тетки. Но та не отставала, она с проклятиями бежала за Синякиным и, выхватывая из корзины котят, швыряла ему вслед. Тетка оказалась меткая, котята врезались в спину, в затылок Синякина, повисали на брюках и долго не падали, твари такие, вцепившись в ткань пиджака или брюк, так что, получалось, на нем бывало сразу по три свирепых существа. Причем, если даже бросок был неточен, пролетавший мимо котенок изгибался этак тельцем и норовил зацепить в полете Синякина.

Синякин визжал, вопил, кидался из стороны в сторону от их жалящих коготков, все это сопровождалось радостным лаем гнавшихся за ним собак. Прохожие в ужасе бросались в стороны, женщины взвизгивали, дети хохотали…

Тетка гналась за Синякиным, пока в корзине не кончились котята. Но собаки с лаем еще долго, до самого его дома бежали за Синякиным, хотя и не кусали. А потом еще два часа выли и лаяли под окнами.

Лежа вечером в постели, Синякин думал о том, что, конечно, плохо, что он весь поцарапанный, но все-таки денег он тетке не дал, а для этого нужно иметь силу воли, и, значит, у Синякина сила воли есть.

Рослый сероглазый майор КГБ (впоследствии мы с женой используем его портрет в повести «Когда отступают ангелы») указал мне с улыбкой на стул.

— Присаживайтесь, Евгений Юрьевич, присаживайтесь…

Я присел. В голове кувыркалась бог весть откуда выпавшая цитата: «Когда частный пристав говорит: „Садитесь“, — стоять как-то, знаете, неловко…»

Вызова я боялся давно. Шёл восемьдесят четвёртый год, первый сборник фантастических произведений супругов Лукиных был недавно зарублен с таким треском, что щепки летели аж до Питера. Во внутренней рецензии, поступившей в Нижне-Волжское книжное издательство (рецензент — Александр Казанцев), авторы убиенной рукописи величались выкормышами журнала «Америка» и сравнивались почему-то с невозвращенцем Андреем Тарковским. Теперь-то, конечно, лестно, но тогда…

Видный волгоградский деятель культуры, выступая в библиотеке им. Горького, поклялся, например, по гроб жизни бороться с творческим дуэтом Лукиных, посмевших влепить в рассказ «Не верь глазам своим» злобную карикатуру на вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина. (Бред какой-то! Там о Ленине вообще ни слова не было!) Другой, ещё более известный деятель, по слухам, уже составлял чёрный список, в котором мы с женой занимали вторую и третью строчку — сразу после президента клуба любителей фантастики Завгороднего. Того самого, о котором на недавнем бюро обкома было сказано так: «…и прикидывающийся выходцем из рабочего класса Борис Завгородний». Куда уж там Шепилову…

Да о чём говорить, если буквально на днях картину Владика Коваля «Фантасты Лукины» распоряжением того же обкома сняли со скандалом в день открытия персональной выставки художника. Короче, второй месяц многострадальное наше семейство с наивным ужасом ожидало ареста, обыска и спешно рассовывало по знакомым самопальную, а то и вовсе забугорную литературу.

То есть чувства, с которыми я опускался на краешек любезно предложенного мне стула, вы представляете…

Тем временем майор приступил к работе. Как и положено, утратив ко мне всякий интерес, он достал из выдвижного ящика некий отпечатанный на машинке текст и углубился в чтение. Уже можно было увязывать узелок — и «по городу с вещами». Неведомое мне произведение располагалось на оборотной стороне листа с символикой «Волгоградской правды». Дело в том, что, работая в наборном цехе, я частенько приворовывал подобные бланки, на изнанке которых мы с женой, собственно, и творили.

«Нарушение типографского режима», — кажется, так это в ту пору называлось. Вроде бы даже статья за подобные проделки была предусмотрена…

Майор неспешно, с удовольствием (как мне почудилось) прочёл всё до конца, один раз даже хмыкнул одобрительно и поднял на меня серые, исполненные понимания глаза.

— Ваша работа? — участливо спросил он, протягивая бумагу через стол.

Я принял её трепетной рукой, взглянул обречённо — и слегка оторопел. Да, работа была моя, но… Во-первых, предложенный вниманию текст не имел никакого отношения к подрывному жанру фантастики, во-вторых, не имел он отношения и к соавторству… Совершенно невинная юмореска, написанная просто так, мимоходом… Хотя что я буду её пересказывать! Проще уж привести целиком.

Говорят, что каждое животное чем-то напоминает своего хозяина. Святые слова! У меня вот за последние два года сменилось шесть котов…

Первый жрал в три горла и все силы тратил на разврат. После того недоразумения с соседской болонкой его, разумеется, пришибли, но где-то ещё два месяца дворовые кошки приносили котят только его масти.

Второй был мрачной скотиной с бандитскими наклонностями. Он вырвал глаз колли с первого этажа и располосовал ногу народному депутату. Этого застрелил милиционер.

Третий всё воровал. То есть не то, чтобы только съестное, а вообще всё, включая деньги и сигареты. Впрочем, с ним мы жили довольно мирно: вечером я выпускал его в форточку, а утром он обычно что-нибудь приносил — большей частью всякую ерунду. Что с ним сталось — не знаю. Очевидно, сорвался с карниза.

Четвёртый был наркоманом. То есть дня не мог прожить без валерьянки. Однажды меня полмесяца не было дома — так он взломал аптечку и слопал весь мышьяк, как будто для него доставали!

Пятый не давал спать соседям. Вылезет, гад, на дровину для просушки белья — и орет. Ну и дождался — плеснули кипятком с верхнего этажа.

Теперь вот завёл шестого. Ну, этот, кажется, хуже всех. Забьётся в угол и смотрит на меня с ужасом целыми днями. Я терплю-терплю, но как-нибудь не выдержу — возьму за ноги да и хрястну об угол… Тоже мне укор совести нашёлся!

Е. НУЛИК (мой тогдашний псевдоним).

Вот, собственно, и весь текст. Вид у меня, надо полагать, был самый ошалелый. Нет, правда… В чём криминал-то? Что милиционер кота застрелил?.. Ой, там же ещё про народного депутата!..

— Понимаете… — со вздохом сказал майор, забирая бумагу. — Как-то больно обаятельно они у вас получаются… Вроде бы тратите на каждого две-три строчки, а котики — прямо как живые. Особенно последний…

Крыша у меня после этих его слов не поехала лишь потому, что такого выражения тогда в природе не было. Не добралось оно ещё до Волгограда… Зато пробки у меня перегорели вмиг.

— Н-ну… — выдавил я с натужной улыбкой. — Стараемся… Персонажи ведь… Каждого хочется… порельефнее… поярче…

Затем меня осенило, что майор умышленно морочит мне голову, явно собираясь чем-то в дальнейшем огорошить. С подходцем, видать, колет… Как Лапшин у Юрия Германа. Комплиментов вон успел наплести… Ох, не коты его интересуют… Нет, не коты…

— Любите их небось?.. — улыбнулся майор.

— Д-да… — сипло ответил я, плохо уже соображая, что говорю. — Л-люблю… Котов люблю… собак… вообще животных…

— Хм… Собак?.. — Он недоверчиво качнул головой, бросив меня ненароком (ну да, ненароком! Жди!) в холодный пот. Снова выдвинул ящик и выложил на стол стопу рукописей с торчащими из нее закладками, причём на верхнем листе этой кипы я тут же углядел штамп Нижне-Волжского книжного издательства, правда, не чернильный — просто чёрный. Видимо, ксерокопия…

— Да нет… — с сожалением проговорил майор, разнимая рукопись на первой закладке. — С собаками у вас не то чтобы натянутые отношения, но… Вот послушайте. Рассказ «Строительный». Самое начало… «У ног его, задрав встревоженные морды, сидели дворняжки Верный и Рубин…» — Майор поджал губы и, досадливо покряхтев, стукнул кончиками пальцев по неугодившей строчке. — Ну вот не вижу я, хоть убей, этих ваших дворняжек! Ну, сидели у ног, ну морды у них встревоженные… Но как-то не сочувствуешь им, не сопереживаешь… Вы согласны со мной?

Я смог лишь мелко покивать в ответ, отчего зубы мои слегка задребезжали. Ох, что-то серьёзное он нам шить собрался! Уж больно издалека заходит…

— Далее! — Майор перебросил ещё пару страниц. — «Вдалеке завыли собаки. Генподрядчик вздрогнул…» Вы же их здесь явно делаете предвестниками несчастья, вроде ворон… Ну разве так можно?.. Или вот в рассказе «Монумент»… Сами послушайте, как ваш герой о них отзывается: «Собак тоже развели… Никогда столько собак в городе не было…»

— Он отрицательный… — прохрипел я. — Он отрицательный персонаж…

— Допустим, — согласился майор. — Но давайте сравним. Давайте посмотрим, как вы описываете кошек… Рассказ «Пробуждение». Так… Вот он у вас запрокинул голову… Ага!.. «Что-то падало с огромной высоты многоэтажного дома — что-то маленькое, пушистое, живое…» Чувствуете разницу в отношении? И далее… «То ли она не удержалась на ледяной кромке крыши, то ли её выбросил из окна лестничной площадки какой-то мерзавец…»

Пока он читал, я успел с судорожным вздохом скосить глаз в сторону полного синевы незарешёченного окна. Неужто всё, а? Неужто допрыгались?..

Но тут цитата кончилась, и я поспешил отвести взгляд от синевы за окном. Майор смотрел на меня с усмешкой.

— И слово-то ведь какое выбрали!.. — посетовал он. — Мерзавец — надо же! Раз выбросил из окна кошку — значит, уже и мерзавец… — Майор вновь собрал кипу листов воедино и устремил на меня загадочно мерцающие серые глаза.

— Что вы от меня хотите?.. — сипло сказал я.

Нет, вру. Ничего я не сказал. Это надо было сойти с ума, чтобы задать подобный вопрос. На него ведь и ответить могли. Короче, всё, на что я отважился, это оттянуть пальцами ворот свитера и произвести горлом некое вопросительное сипение.

— Я хочу всего-навсего дать вам добрый совет, — сухо сказал майор. — Прекращайте вы эту вашу кошачью пропаганду…

Сначала я подумал, что недослышал. Точнее — переслышал, что, впрочем, тоже неудивительно, если учесть моё состояние. Возможно, что слово «кошачью» майор не произносил вообще, возможно, оно само собой возникло в моём вконец замороченном мозгу. Не решаясь переспросить, я сидел в предобморочной тишине, как сейчас помню, держа руки на коленях. На глубокий внешний вырез окна вспорхнул воробей, повертелся, потом скосил глаз в кабинет — и, истерически чирикнув, опрометью ушёл в синеву. Майор неспешно выравнивал кипу машинописных листов. Приведя её в идеальный порядок, полюбовался — и спрятал в стол. Потом снова поднял голову.

— Скажите… — мягко осведомился он. — А вот эта ваша юмореска про котов… Она что, полностью соответствует действительности?

— Это… насчёт моего морального облика? — спросил я в тоске.

— Нет-нет. Я о количестве животных. Неужели и впрямь шесть штук за два года?..

— Н-ну… около того…

— А собачку завести желания не возникало?

— У нас квартира на шестом этаже… — виновато ответил я. — Да и выгуливать некогда…

Майор сочувственно покивал.

— Скажите, — снова заехал он издалека, — а вы никогда не задавали себе такой вопрос: почему это русские люди в большинстве своём любят собак больше, чем кошек?

— Советские, — машинально поправил я (ну не придурок, а?).

— Что?

— Советские, — повторил я, поскольку деваться уже было некуда. Слово, знаете ли, не воробей. Воробью — что? Чирикнул — и в синеву… Я запоздало ужаснулся и принялся выпутываться: — Понимаете, до революции дело обстояло несколько иначе… Русский мужик считал собаку нечистым животным и в избу не пускал. А вот кошка жила в избе… Я ничего не придумываю — так в словаре Даля…

Майор посмотрел на меня благосклонно.

— Да, — сказал он. — Я оговорился умышленно… То есть история вопроса вам знакома?

— Какого вопроса?.. — переспросил я, холодея.

— Ну, не скромничайте, Евгений Юрьевич, не скромничайте. — Майор прищурился и процитировал — на этот раз наизусть: — «Покажите мне хоть одного человека, который умер бы на могиле своей собаки…»

И вот тут я, братцы вы мои, окоченел. Фразу эту я придумал и занёс в записную книжку всего две недели назад. Идиоты! Боже, какие мы идиоты!.. Надо же — литературу прячем… Да куда ты и что от них спрячешь! Насквозь видят…

— Вы что же, думаете, только тот писатель выполняет социальный заказ, кто воспевает строительство БАМа? — Майор усмехнулся, и, как мне показалось, зловеще. — Не-ет… Тут всё, поверьте, куда сложнее и тоньше!.. А ну-ка вспомните: когда вы услышали в первый раз, что собака — друг человека?

— Н-не помню… В первом классе, наверное…

— Вот видите! Вы это знали ещё в первом классе. Собака — верный, преданный друг. Кошка — предатель. А человек, не любящий собак… Кстати, кто у нас в стране прежде всего не любит собак?

— Не знаю, — тупо отозвался я. По хребту ползли мурашки.

Майор крякнул и взглянул с упрёком. Видимо, ждал большей сообразительности.

— Те, кто сидел в лагерях, — явно испытывая за меня неловкость, пояснил он. — Ну и шпионы, разумеется… Как только о каком-нибудь персонаже становится известно, что он боится собак, читатель тут же настораживается. Он чувствует нутром, что перед ним потенциальный враг… И чтобы выработать у народа такой стереотип, потребовались многие годы и жертвы… Вспомните «Золотой ключик»! Ведь Алексей Толстой написал эту сказочку отнюдь не для собственного удовольствия. К вашему сведению, это был социальный заказ на уровне ЦК партии: противопоставить образ положительного пуделя Артемона отрицательному коту Базилио.

— Да, но… Там же ещё у него полицейские бульдоги… — робко заикнулся я, малость приходя в себя. Или наоборот. Не знаю.

— Верно, — сказал майор. — Бульдоги. Именно бульдоги. Есть у них в мордах что-то кошачье, вы не находите?.. Или взять того же Булгакова! Вы, видимо, полагаете, что роман «Мастер и Маргарита» так долго запрещали публиковать, потому что там действуют Иешуа и Воланд? Нет. Не печатали, потому что Бегемот! Кот Бегемот… Представь его нам Михаил Афанасьевич в образе пса — и никаких бы проблем не возникло.

— То есть как это? — позволил я себе возмутиться. — А остальное? Там же сатиры полно…

— А остального бы не было, — отечески ласково объяснил майор. — Остальное Булгаков как истинный художник просто вынужден был бы переделать… Кто-то из великих (Рембрант, если не ошибаюсь) сказал однажды: «Если я изменю цвет шарфа, мне придётся переписать всю картину». Вы улавливаете вообще, о чём я говорю?

И я вновь потряс головой: то ли утвердительно, то ли не очень.

— Проще всего с мультфильмами, — задумчиво продолжал майор. — Творческие коллективы вообще легче контролировать, нежели авторов-одиночек… Если обратили внимание, все наши мультики только и делают, что прославляют собак и очерняют кошек. «Голубой щенок» смотрели? Снят по нашим разработкам. Вот только с цветом главного героя перемудрили…

— А «Кот в сапогах»?

Майор несколько опечалился и со вздохом развёл руками.

— Классикам мы не указ, — с сожалением признал он.

— То есть вы нам предлагаете…

Договорить я так и не отважился. Да и что бы я стал договаривать?

— Я предлагаю вам понять… — майор слегка повысил голос, — что простой советский человек по многим причинам отождествляет себя именно с собакой, а не с кошкой. Он знает своё место, он предан хозяину, готов самоотверженно за него умереть, готов всю жизнь просидеть на цепи…

«Не поддакивать! — стискивая зубы, мысленно твердил я себе. — Только не поддакивать! Лепит контру, а сам только и ждёт, когда кивну…»

— Да вы расслабьтесь, — успокоил майор. — Вас никто не провоцирует.

Перекривив физию в диковатой улыбке, я сделал вид, что расслабился.

— Поговаривают, у вас нелады с издательством, рукопись вернули?.. — как бы между прочим осведомился он.

Ну вот… Кажется, предисловие кончилось и разговор пошёл всерьёз. С тупой обречённостью я ждал следующей фразы.

— Тогда ещё один совет… — с безмятежной улыбкой продолжал майор. — Будете задумывать следующую повесть — найдите там местечко для какой-нибудь, знаете, симпатичной псины. Лохматой, беспородной… Причём чтобы не шавка была, а покрупней, посерьёзней… Уверен, у вас получится… Всего доброго. Привет супруге. Творческих вам успехов.

Нет, не желал бы я увидеть свою физиономию в тот момент. Тут представить-то пытаешься — и то неловко…

— Ну?.. Что?.. — с замиранием спросила жена.

Я рассказал. Она не поверила. И её можно понять, история была и впрямь невероятна. Какие собаки? Какие кошки? Тут вон того и гляди в диссиденты запишут, а ему, видишь ли, псину подавай! Беспородную, но симпатичную…

Поскольку версия о собственной невменяемости сильно меня обижала, мы попробовали зайти с другого конца и заподозрили в тихом помешательстве самого майора. В словаре иностранных слов 1888-го года издания нашёлся даже приличный случаю термин. «Галеомахия, греч. Преследование кошек из ненависти к ним». Но даже подкреплённая термином догадка эта выглядела весьма сомнительно, а дальнейшее развитие событий опровергло её начисто. Насколько нам известно, сероглазый майор ещё лет семь благополучно «сидел на культуре» и был отправлен в отставку сразу после путча. А КГБ не та организация, чтобы семь лет держать в своих рядах тихо помешанного.

Гораздо логичнее было предположить, что тема разговора вообще не имела значения. Майор мог беседовать со мной о спичечных этикетках, о парусной оснастке испанских галионов — о чём угодно. Важен был сам факт вызова. Пригласили, поболтали — да и отпустили на первый раз с миром. Иди, мол, и больше не греши…

Да, но грешить-то — хотелось. Ой, как хотелось… Мы уже вошли во вкус писанины, а это, братцы вы мои, покруче наркомании. То есть имело смысл прикинуться глупенькими и, не поняв очевидного намека, принять совет майора буквально. Пёс тебе нужен? Крупный? Лохматый?.. Сейчас сделаем.

И сделали. Честно сказать, повесть «Когда отступают ангелы» была нами написана исключительно ради положительного образа Мухтара. И вот тут-то и началось самое загадочное. Нижне-Волжское книжное издательство, столь лихо потопившее наш первый сборник, с удивительной расторопностью включило рукопись в план, хотя по составу (если, конечно, не считать нового произведения) она не слишком-то отличалась от предыдущей, с треском зарубленной.

Получалось, майор не шутил и не морочил мне голову. Мало того, спустя несколько лет мы чуть ли не с суеверным страхом обнаружили вдруг, что из всего нами написанного повесть «Когда отступают ангелы» — наиболее лояльное произведение. Слышались в нём твердая поступь рабочего класса, шелест алых знамен и бой курантов. А первым кирпичиком был именно образ лохматого симпатичного Мухтара.

Меня до сих пор тревожит эта загадка. Очень бы хотелось встретить майора и поговорить начистоту, но такая встреча, к сожалению, маловероятна. По слухам, он сейчас охраняет банк где-то в Иркутске, а нынешних виртуозов щита и меча лучше ни о чём не спрашивать. Секреты предшественников, насколько я понимаю, утрачены ими напрочь.

И вот ещё что непонятно: если наша госбезопасность и впрямь работала на таком уровне, что и Фрейду не снился, то как же это они, гады, Родину-то проспали, а?

Парамонов плотно прикрыл дверь, прошел на кухню и набрал номер профессора Дрофа. Ему повезло, Дроф еще не спал. «Здравствуйте, профессор, — сказал Парамонов. — Мне надо с вами посоветоваться». «Слушаю, коллега», — ответил Дроф. «Две недели назад я подобрал бездомного кота, — начал Парамонов. — На улице он все время попадался мне на глаза, грязный, жалкий. Смотрел на меня так, будто ждал, что я его позову к себе. И я позвал. Он пошел за мной, как собачонка. Уже тогда меня удивила его покладистость. Он позволил себя вымыть, а когда я показал ему кресло, он сразу понял, что это его место». «Что же здесь удивительного? — сказал профессор. — Скорее всего, он жил у людей и потерялся. Наголодался, отсюда и покладистость». «Возможно, — ответил Парамонов. — Но с тех пор, как он поселился у меня, я почти не сплю. Мне кажется, он наблюдает за мной». «Вы переутомились, — мягко произнес Дроф. — Поезжайте на дачу или к морю». «Усталость здесь ни при чем, — сказал Парамонов. — Вы бы видели его взгляд. Животные так не смотрят. Я подозреваю, что он понимает человеческую речь и даже умеет читать. На днях я застал его за чтением своей работы, он перелистнул страницу, а когда я вошел, сделал вид, что укладывается на ней спать». «Вы извините, коллега, но это похоже на МДП», — сказал Дроф. «Нет, профессор, мне прекрасно известны симптомы МДП. Я здоров». «Ну хорошо, завтра я посмотрю вашего кота, — пообещал Дроф. — Я занимался животными, изучал парадокс котенка Харрари. Возможно, это связано с вашими выходами из тела. Кстати, собаки ярче реагируют на бестелесные сущности. А пока, чтобы вам спокойно спалось, скажите при нем по телефону, что собираетесь усыпить его. Убедитесь, что это обыкновенный кот, а ваши подозрения — не больше, чем фантазии».

Парамонов прошел в комнату, остановился у стола и, наблюдая за котом, повторил в трубку слова Дрофа. «Вы знаете, профессор, я уже жалею, что подобрал этого кота. Завтра отвезу его к ветеринару, попрошу усыпить и…» Парамонов не договорил. Кот вскочил в кресле, его длинная шерсть встала дыбом, глаза округлились. Животное оскалилось и злобно зашипело. «Профессор, он все понял!» — крикнул Парамонов в трубку, и тут кот прыгнул. Парамонова спасло то, что он машинально выкинул вперед руку с тяжелой телефонной трубкой. Удар отбросил зверя назад в кресло, и Парамонов бросился из комнаты. Он успел закрыть дверь и закричал Дрофу: «Я же говорил!..». «Успокойтесь, коллега, — ответил профессор. — Приезжайте прямо сейчас ко мне».

Парамонов вышел из подъезда и через безлюдный сквер направился к проспекту. Но дойти до него не успел. Он вдруг увидел десятки, если не сотни котов. В темноте глаза у них горели зеленым огнем. Он посмотрел по сторонам, и ему стало по-настоящему страшно. И справа, и слева к нему приближались похожие на тени черные коты. В ярости они били хвостами о землю и не отрываясь смотрели на Парамонова. «Откуда здесь столько бродячих котов?» — с ужасом подумал Парамонов.

Кольцо сжималось гораздо быстрее, чем Парамонов соображал. Авангард животных уже был на расстоянии прыжка, когда дверь его подъезда со скрипом отворилась и оттуда вышел человек в капюшоне. Он что-то держал на руках, и Парамонов скорее угадал, что это был его кот.

Парамонов не слышал команды, но армада котов вдруг вся как по команде повернула головы к незнакомцу. Затем коты исчезли так же неожиданно, как и появились. Парамонов остался один. Позже Дроф объяснил, что, скорее всего, Парамонов принес домой наблюдателя, из тех, что вселяются в животных. Кто их посылает и зачем, не знал и сам профессор. А еще через неделю, когда Парамонов успокоился, он вышел из дома и у перекрестка заметил своего старого друга, астрофизика Хлумова. Они издалека поприветствовали друг друга, и Парамонов пошел дальше. Но что-то заставило его обернуться. Парамонов увидел, что из-под пальто у Хлумова высовывается знакомая морда кота. «Надо бы его предупредить, кого он подобрал», — подумал Парамонов и рванулся к Хлумову, но нехорошая догадка остановила его.

Я сижу на дорожке, ведущей к подворотне, и жду. Подворотня — это главный выход из нашего двора на улицу, и сегодня мой пост именно здесь. Где-то с той стороны, там, на улице, копится напряжение и материал достигает предела своей усталости. Это ощущение давит, но я должен сидеть именно на этом месте. Со стороны, конечно, кажется, что я просто бездельничаю, лениво потягиваясь в символической тени под деревом, но я — на посту. Этот двор вверен моему попечению, и старший до сих пор был мною доволен. Подвести его сейчас было бы просто свинством.

А напряжение где-то там, в вышине, продолжает нарастать. Хорошо хоть сегодня воскресенье и большинство моих подопечных на дачах. Но вот скрипнула дверь подъезда, и по дорожке ко мне шаркающей походкой направляется баба Катя. Судя по потрепанной хозяйственной сумке, следует она в гастроном, но ничего, туда ведут и другие пути. Дождавшись, пока бабка подойдет достаточно близко, чтобы заметить меня наверняка, я неторопливо отваливаюсь от дерева и вальяжной походкой лениво пересекаю ей дорогу. Заметила. Сплевывая и ругаясь, бабка поворачивается и бредет в другой конец двора, к воротам на соседнюю улицу. За что люблю я старшее поколение, так это за правильность и предсказуемость реакций.

Возвращаюсь на пост, и тут из подъезда выскакивает бабкина внучка Иветта. Эту простой проходкой не отвадишь, но и на такой случай у нас есть свои приемы. Становлюсь посреди дорожки и, глядя прямо в глаза Иветте диким взглядом, начинаю издавать угрожающие звуки. Та останавливается в задумчивости и оглядывается по сторонам в поисках обходных путей. Приходится добавить грозности в голос, и Иветта вприпрыжку уносится вслед за бабкой.

Некоторое время ничего больше не происходит, и я даже начинаю проявлять интерес к нахально жужжащей над головой мухе, когда дверь подъезда опять отворяется и выпускает на этот раз двоих. Аньку и ее верного воздыхателя. Имени вспоминать не хочу — юноша не питает ко мне особой любви. Впрочем, я отвечаю ему тем же, так что в этом плане мы квиты. Не тронь меня, и я тебя не трону, так сказать. Но сейчас, когда они направляются прямо ко мне, приходится искать способы контакта. Проходки и грозный голос на них явно не подействуют. Во-первых, им сейчас море по колено, а во-вторых, вьюнош радостно воспользуется любым поводом, чтобы врезать мне пару раз. Похоже, он ревнует свою донну Анну не только ко всему, что движется, но даже к деревьям и рекламным щитам. Но если не давать явного повода… Подхожу к Анне и на правах старого знакомого пытаюсь привлечь ее внимание. Удалось! Она оборачивается ко мне с явным намерением пообщаться, но противный молодой человек восклицает: «Мы уже опаздываем!» — и тянет ее вперед. К подворотне. А материал в вышине уже достиг предела, и с запада летит порыв шквалистого ветра…

Медлить нельзя. Я смотрю им в спины. Вьюнош весь в коже и заклепках, а на Анне полупрозрачное летнее платье, почти не имеющее веса. «Прости меня, Анна!» — я с воем бросаюсь ей вслед и вцепляюсь в столь соблазнительные для вюноша округлости ниже талии… Не знаю, кто закричал громче, но, отлетая к мусорному баку, я почувствовал, что успел…

Каких только курьезов не случается в жизни! Вот и с Меланьей, женщиной тихой и богобоязненной, произошел один странный случай. Жила Меланьюшка скромно, с хлеба на воду перебивалась и давно уже не надеялась разжиться абсентом, коим в былые времена не считала за грех себя побаловать.

Случилось Меланье унаследовать от покойной матушки, Глафиры Петровны, половину дома с участком в окрестностях Питера. Сама-то Меланья в городской квартире жила и не в угоду своей мамаше с детства чуралась тягот сельской жизни. Покойная же Глафира Петровна, напротив, прослыла среди односельчан хозяйкой рачительной и экономной, правда, в последние годы то и дело хворала и посему сильно запустила свое хозяйство. Властной была Глафира и себялюбивой, ни дня не могла прожить без перепалок с соседями. Не любила она соседей. Зато в своем коте Штирлице души не чаяла. Жаль, не довелось ему пережить хозяйку: сдох, бедолага, едва дождавшись ее возвращения из больницы. После Штирлица были у Глафиры и другие коты, но к ним она не пылала особой любовью: все ей казалось, что дух Штирлица витает где-то рядом и не устает ревновать.

Соседи, отставной особист Федька Кукиш и жинка его Люська Моль, столь же ревностно пеклись о своем хозяйстве. Любили они свой сад-огород и ненавидели Глафириных котов, особливо Штирлица, который имел обыкновение у них из парника огурцы красть. Как ни укрывал Федька свои огурцы, Штирлиц все равно находил лазейку и нет чтобы один огурец целиком сожрать, так он, паразит, норовил откусить от каждого. Можно представить, что испытывали соседи, когда в очередной раз рушилась их мечта засолить собственных огурчиков себе на закусь… Вот вам и повод для войны!

Пророчила Глафира Петровна дочери неизбывную войну с соседями. Но Меланья будучи человеком неконфликтным старалась не лезть на рожон. Теперь же, когда матушка преставилась, получившая полдома в наследство Меланья решила поправить свое заметно пошатнувшееся материальное положение и пустить квартирантов. Помня матушкины увещевания, долго подбирала Меланья кандидатов в жильцы — чтобы и соседям угодить, и беды в доме избежать. Все боялась она, как бы не устроили там пожар, потоп, наркоманский притон или еще какой бордель — словом, перебирала все возможные варианты летального исхода сего предприятия. Сватали Меланье в квартиранты и порядочных таджиков, суливших «кароший падарка», и работящих молдаван-гастарбайтеров, и хлебосольных хохлов, обещавших салом платить за прожитье, и лихих джигитов, сотрясавших туго набитой мошной, — не повелась Меланья. Всем отказала. Наконец порекомендовали ей двух благообразных старушек-кошатниц, вообще ничего не суливших, — и она согласилась. Меланья не возражала против привезенных ими четырех кошаков и даже порадовалась наличию котобратии, коей предстояло охранять дом от свирепых грызунов.

Поначалу все шло своим чередом. Квартирантки исправно платили, и у Меланьи появилась возможность вспомнить давно забытый вкус абсента. Но потом случилось непредвиденное. Нет, в доме не было устроено ни пожара, ни потопа, ни даже борделя. Там не велась торговля оружием и наркотиками, не устраивались оргии и не проливалась на жертвенник кровь невинных младенцев — словом, все обошлось без криминала, которого так боялась Меланья. Все было гораздо хуже: любовь пожилых дам к кошкам вылилась на свежем воздухе в настоящую одержимость, масштабы которой даже наша прозорливая Меланья не в силах была предвидеть.

О Викторе Дмитриевиче Грэе, четвертом великом, было известно совсем немного. Но все-таки больше, чем об индонезийце, которого знали только по псевдониму Страйпи, — первом великом. Ни одна живая душа не могла сколько-нибудь определенно высказаться, на каком именно острове он обитает в данный момент. Третий, Тихон Рыжов, вечно был связан с каким-то мрачным криминалом и теперь лег на дно, вот уже четыре года как не высовывается: сложности с мафией, у которой крышевал его последний издатель. Англичанка Мэри Мур, вторая великая, вроде бы умерла год назад. Ни единого фото. При жизни она не отличалась общительностью, как, впрочем, и все члены Экстремального Прайда. Кроме, пожалуй, пятого великого, Эрика Шварца. Этот регулярно, раз в три месяца, давал интервью по телефону. Весьма обстоятельно, неторопливо, мог висеть на трубке час, а то и два. Сотни тысяч знали его по нашумевшему CD-диску «Царапина»: автор читает свои эссе, высунувшись до пояса из какой-то ржавой трубы; котельная, все булькает, осыпаются угольные кучи, Эрик Шварц в экстравагантном одеянии — черные костюм и рубашка, белые галстук и перчатки, веки вымазаны фосфоресцирующей краской… Хорош, одним словом. Так вот, за одно телефонное интервью с пятым великим кислотные журналы платили по ставкам наемников в зоне боевых действий.

Нет ни малейшей уверенности в том, что все пять антропонимов — подлинные.

Виктор Дмитриевич опубликовал первый рассказ в апреле 1989 года. Поэтому его и зовут четвертым великим. Страйпи выдал роман в январе 1989-го, Мэри дебютировала в феврале с романтической поэмой в стиле поствиртуализма, Рыжов — в марте 1989-го (фантастическая повесть), Шварц — в январе 1990-го: психоделическое эссе под органный концерт его же сочинения… Разумеется, на все это обратили внимание…

…Прошел, голубчик, мимо моего наблюдательного поста, скрылся в подъезде…

…на все это обратили внимание лет через пять, когда все пятеро оказались в числе литературных суперлидеров и объявили, что их объединяет членство в ассоциации-пентаграмме Экстремальный Прайд. Программа Прайда сводилась к одному слову: «безразличие»; основным его лозунгом стало простенькое правило: «не обращайте внимания». История мировой литературы не знает ни одной встречи хотя бы двух из пяти великих после 1992 года. Впрочем, нет никакой информации об их встречах и до этого. Просто примерно с середины 1992-го они уже купались в успехе, но упорно не желали выходить из добровольного подполья на милость осаждающих журналистов. С 1991-го они работали буквально под прицелом объектива, встреч бы не пропустили. Значит, их не было. В 1989–1992 или до того их знали меньше, намного меньше, могли и пропустить…

…В окне на втором этаже зажегся свет… Пора.

Что я знаю о Викторе Дмитриевиче? Все биографические данные до первой публикации в 1989-м — липовые. Родился в 1960 году в Полоцке, учился, поступил в московский вуз, окончил его, мелькал в том семинаре, в этом… В Полоцке, как выяснилось, он никогда не был. Открытие в городском музее книжности экспозиции, посвященной великому земляку В. Д. Грэю, скандально сорвалось. Вузовский диплом оказался подделкой. И тому подобное. Некая Марина Моисеевна Кантор по всем документам числилась его первой женой (1989 год). Через полгода брака Грэй овдовел, но скоро женился во второй раз, на Татьяне Тимофеевне Решетниковой (1990–1993 годы), каковая развелась с ним и уехала из Москвы к себе домой. А жила она под Козельском, совсем недалеко от Оптиной пустыни. Когда добрались до этого факта, пресса запестрела намеками на всяческую мистику. Оказалось, Решетникова там никогда не жила и не живет…

Все пятеро вроде бы считались последователями Карлоса Кастанеды. Вот и стирают следы своего пребывания в реальности. Но проверить это невозможно: кажется, Марию Мур однажды видели на семинаре в Лос-Анжелесе; больше ничего определенного. Воины икстланского пути не склонны афишировать внутренние дела своей церкви.

Я попытался закурить. Руки тряслись, столбик пламени далеко не сразу скрестился с сигаретой. Затянулся раз, другой, пошел в подъезд…

Подлинной считается одна его старая и не очень качественная фотография (приблизительно 1990-й год): высокий лоб, маленький капризный рот, волосы коротко пострижены по молодежной моде, которая впоследствии сделалась всеобщей. Еще одна фотография 1995 года — на курорте в Сестрорецке, издалека. Лица почти не видно. В 1992–1993 годах Грэя четырежды снимали на камеру, когда он встречался с издателями. Внимательно просмотрев эти пленки, я ушел потрясенный: похоже на то, что это два или три разных человека с минимальным сходством. С 1994-го он пользуется услугами литагентов, которым два доверенных лица Грэя передают рукописи и все необходимые бумаги. С 1996-го журналисты не знают, где он живет. В 1998-м Виктор Дмитриевич дважды устраивал пресс-конференции в Интернете и тем самым дал маленькую зацепку. Прежде всего я вышел на человека, продавшего номер телефона. Этот номер позволил выяснить адрес: через центральное адресное бюро, в обход всех установленных правил. Всего полторы сотни долларов, хотя для меня это порядочные деньги, особенно сейчас…

Я остановился перед дверью. Имеет полное право спустить на меня волкодава. Или просто молча вытурить. Рыжовская прислуга как-то раз научила считать ступеньки одного питерского энтузиаста. Охранник Шварца, кажется, сломал ребро назойливому папарацци. Звоню. Странное чувство: вот так запросто звоню настоящему живому Виктору Грэю…

Открывает. Через цепочку задает вопрос:

— Кто вы?

У меня заранее включен диктофон. Микрофон хорошенько припрятан.

— Простите, вы, кажется, протекли на меня…

Отворил дверь. Левая рука у меня — в кармане плаща. Если Грэй меня выбросит, успею вытащить фотоаппарат и сделать хотя бы один снимок. Тоже порядочно стоит. Во дворе у меня была паршивая позиция, влобовую снимать я не мог… Обстановка у него простенькая: трехкомнатная квартира незатейливой брежневской планировки, обезлаченный паркет, вытертый линолеум на кухне, дешевая люстра к коридоре, старые обои. Чисто.

— Извините меня. Если вы не дадите мне интервью, мою жену убьют, — это, к сожалению, чистая правда.

— Вы сумасшедший? Уходите!

Присмотрелся к нему. Высокий, атлетически сложенный мужчина, выглядит как раз на свои сорок. Одет несколько необычно, дома — как на службе: однотонная дорогая рубашка, запонки, жилет, галстук, штаны явно от какого-то костюма. На себя прежнего, десятилетней давности (то самое фото 1990-го года), похож не больше, чем уголовник на фоторобот. Подбородок как будто увеличился в размерах. А рот — прежний. Очень фактурная черта: голубые глаза. Качественные такие, философические глаза, с этакой мыслью, если не сказать с идеей. Это может пойти в текст. Интонации в голосе выдают незлобивого человека.

— Еще раз искренне прошу простить меня. Она задолжала довольно много, и ее могут просто-напросто пристрелить, если мы не добудем деньги к сроку. А я, к несчастью, не имею других возможностей как следует заработать.

Он молча сложил руки на груди, присел на табуретку и уставился на мое лицо. Из кухни вышел кот, сел рядом с Грэем и тоже уставился на меня. Старый такой медлительный кот, серый, пушистый. Выцвели задорные полоски на его боках. Глаза серо-зеленые, блеклые, усталые и тоже философические. Одно ухо вывернуто наизнанку — то ли от рождения, то ли искалечено в славном бою, когда юность кипит в артериях. Обожаю котов. Деньги, жена и живой классик мировой литературы моментально вылетели у меня из головы. Опускаюсь на корточки:

— Здравствуйте, господин кот. Рад видеть вас в таком месте. Если вы не против, мы могли бы познакомиться. Меня зовут Андрей Маслов, я журналист. А вас?

Кот чихнул.

Грэй спрашивает его:

— Как ты думаешь, Мишель, что нам делать с этим проходимцем?

Кот повернул к нему морду и пискнул что-то коротенькое.

— О да. Ты совершенно прав. Впрочем, как всегда.

Потом живой классик обращается ко мне:

— Молодой человек, насколько велик ваш долг?

— Э-э… полторы тысячи долларов. Без малого.

— Не уверен, что за такие деньги могут убить, но, вероятно, я несколько отстал от жизни. Видите ли, я вам верю. Вы, кажется, не лжете. Подождите, пожалуйста, минутку.

Ушаркал куда-то в комнату. Наконец-то я могу свободно пообщаться с котом.

— Теперь я знаю ваше имя. Милостивый государь Мишель, в знак моего уважения, я хотел бы вас погладить. Вы позволите? — я осторожненько потянулся.

Коту эта идея, надо полагать, не пришлась по вкусу. Он округлил сонные глаза и поднял лапу. Нет, не замахнулся, а именно поднял, чуть-чуть оторвал ее от пола, ясно дав понять: давай-давай, тянись-тянись, получишь как следует. Я убрал руку и говорю:

— Воля ваша. Уже одно лицезрение вашего блестящего меха — большая честь для меня.

Грэй выходит:

— Прошу вас, оставьте в покое моего кота, он существо робкое и замкнутое. Вот вам полторы тысячи. Надеюсь, этого хватит, чтобы купить наше одиночество.

Я посмотрел на него, посмотрел на деньги, сказать нечего. Не встречал еще таких людей. Считать ли бесчестием такую помощь? Убьют — не убьют, но пальцы в обратную сторону вывернуть Наташеньке вполне могут… В голове моей вертятся разнообразные формулы благодарности, ни одна из которых не может считаться вполне адекватной.

— Когда я должен вернуть?

Хозяин и кот вновь переглянулись.

— В этом нет необходимости. Мы с Мишелем делаем покупку. Мы покупаем ваше отсутствие в нашей квартире.

— М-м. М-м-э?

— Да.

— Но я же не могу… Я не умею сказать, как много я вам обязан.

— Вот и молчите. Отправляйтесь домой молча. Лучшая, прямо скажу, форма благодарности. Тем более, что грязь с ваших ботинок уже начинает растекаться по полу.

Я посмотрел вниз. Действительно.

Кот повернулся ко мне задом и понуро побрел по коридору. Сел. Почесал вывернутое ухо. Тяжко, глубоко, старчески вздохнул. Я возился с замком. На характерный щелчок Мишель повернулся и издал протяжное завывание:

— М-м-я-я-а-у-у-а-у-у-а-а-а, — скучно ему, бедному, наверное.

— Подождите, — говорит Грэй, — вы ему понравились. А это большое дело. В последние годы я стараюсь ни с кем, кроме него, не общаться, так что мнение Мишеля значит для меня очень много. Давайте договоримся: деньги вы оставляете себе, а я все-таки поговорю с вами, только недолго. Снимайте ваши отвратительные грязные ботинки. Чай, кофе?

Я поколебался и через мгновение честно ответил:

— Кофе.

Мы пошли на кухню. Там я увидел явственные следы борьбы между упорядочивающей волей приходящей горничной и мужским взглядом на мир. Настругал мне сыру, открыл масленку, поставил тарелку с тостами. Кофе хороший, дорогой. Пока он возился, я припомнил одну маленькую приятную вещицу Грэя, вышла только что, в 1999-м, в сборнике «Магриб».

В мае 1999 года мы с женой гуляли по аллеям Кусковского парка. Серые фигуры античных богинь корчились в преддверии ненастья. Господский дом под камень оказался откровенно деревянным. Оранжерея едва тянула на одном крыле: во втором экспозицию временно закрыли. Ветер забирался под ребра холодными струями. В двухстах метрах от ограды одноногий человек в офицерской форме с боевыми наградами, опираясь на костыль, клянчил денежки.

Вдруг чуть прояснело. Выглянуло солнышко. Большой серый кот нагло вышагивал по газону. Вызывающая котья походка, точь-в-точь как у дикого кошачьего в саванне какой-нибудь, сообщала тупым: если и есть в этих местах полноправное существо, то как раз кот, а не кто-нибудь еще. Кот не торопился. Серый, полосатый, желтоглазый, не слишком пушистый, но и не голый. Белые усищи-вебриссищи во все стороны. Ходит-ходит. Ужасно самоуверенный, судя по морде. Хвост загнут книзу крючком, локаторы небрежно осуществляют всестороннее наблюдение. Чудесный кот.

Вот он опустился на песочек, перевернулся на спину и давай тереться спиной в лужице солнечного света. В одну сторону, в другую сторону, потом еще раз, еще и еще. Удоволенное тело гимнастически легко изгибается. Остановился. Выпучил на нас глаза. Оценил. Мы — пустое место. Вылизался широкими… чем? Лизками? Чем-то вроде лизков. Такие это были широкие лизки, что всякий здравомыслящий человек моментально понял бы: да сам черт не брат серому полосатому коту. Опять кот перевернулся на спину и предался забаве чесания спины.

Я вздохнул печально. Как замечательно, что хотя бы этому коту хорошо живется.

Мишель тут как тут. Принюхался к мисочке, но есть не стал, просто проверил наличие. Нагнулся к блюдцу с водой, принялся лакать. Поднял хвост трубой, показал мне шаровары. Удивительно, почуял кошатника, доверяет. Иначе непременно прикрыл бы хвостом свои котьи интимности. Такой уж у этого зверья обычай. Оторвался, запрыгнул на табуретку, а оттуда плавно перетек на подоконник, птичек смотреть. Как бы потерял интерес к происходящему, хотя одно ухо аккуратно проявляло ко мне внимание.

— А что вы из моего читали, господин Маслов?

Разговор о сочинениях интервьюируемого писателя — непременный атрибут моей работы. Сегодня выпала господину Маслову удача: мне нравится то, что пишет Грэй. Можно объясняться в любви, не кривя душой. Я перечислил. И добавил:

— «Полосатый кот» написан так, будто вы ностальгируете по молодости Мишеля…

Который как раз в этот момент сбил хвостом солонку. Такая птичка соблазнительная пролетела…

…В одной из комнат Грэй устроил настоящий компьютерный зал. Я, по чести сказать, кое-что понимаю в компьютерных делах, могу оценить, сколько стоит весь грэевский арсенал. Господи, какие гонорары у него должны быть!

Я включил второй, легальный диктофон и вынул блокнот. Виктор Дмитриевич меня предупредил: спрашивать только о воззрениях, ничего биографического он обсуждать не собирается. Первый традиционный вопрос: что он считает «визитной карточкой» своего творчества?

— Безнравственность, — отвечает живой классик. — Вселенная управляется едиными законами. К их числу не относятся различение добра и зла, любви и ненависти, страсть к познанию истины и бесконечному прогрессу. Все это — относительно недавняя и не очень удачная выдумка людей. Звездам нет дела до того, что Вертер страдает. Деревьям в лесу наплевать на гибель Гамлета. Кит не станет печалится из-за старухи-процентщицы, убитой молодым террористом…

Явился кот. Встал метрах в двух от стула, на котором я сидел, и принялся с интересом меня рассматривать. Стервец выбрал то время, когда я не мог рассматривать его столь же пристально: пришлось бы отворачиваться от Грэя. Так что мне пришлось сидеть совершенно безответно. Наглый кот!

— Виктор Дмитриевич, роль изящной словесности в современном мире?

— Вы знаете, что такое точка сборки?

— Да. Если я правильно помню, в учении дона Хуана точкой сборки называют место на энергетическом коконе вокруг человека, отвечающее за восприятие мира.

— Соответственно, изменив ее положение, можно изменить восприятие Вселенной. Вообразите точку сборки не у одного человека, а у всего человечества. Это означает прежде всего: кое-что необходимо сдвинуть, коли есть желание научить миллиарды людей истинному видению мира. Сдвигать точку сборки человечества и есть главная цель всей литературы. Во всяком случае, таково мое мнение.

Кот забрался на стол, осторожно побродил в прикомпьютерных пластиковых джунглях, подобрался к факсу…

— Что вы понимаете под истинным видением, Виктор Дмитриевич?

Кот тронул подушечкой на лапе кнопку «старт», факс заскрипел и отправил кому-то вложенный в него листок. Мишель скрылся. Пока мы пережидали скрип, хитрый кот прятался под столом, изредка высовывая любопытную морду. Грэй не обратил на это ни малейшего внимания. А мне так даже понравилось.

— Истинное видение, господин Маслов? Мое, а вернее наше, Прайда, понимание совершенно не связано с тем значением, которое придавал истинному видению дон Хуан. Представьте себе, что эта комната — весь мир. И вы, люди, занимаете в нем определенное место…

— Мы, люди, а вы… э-э-э?

— Я абстрагируюсь от человеческого взгляда на бытие…

Кот опять забрался на стол, обошел монитор, подставку с рукописью и проник через расщелину между принтером и факсом на угол, как раз напротив меня. Широко, все зубы предъявив, зевнул речам Грэя. Ужасно наглый кот. Виктор Дмитриевич — ни полвзгляда.

— …так вот, людям свойственно видеть свое место во Вселенной либо в самом ее центре, как раз при пупе мироздания, развалясь в хозяйском кресле, либо, напротив, где-то на задворках, в позабытом углу, под батареей. В последнем случае тоже скромность паче гордости: последние когда-нибудь станут первыми. А что сказать о средних членах списка? Впрочем, не вижу каких-либо отчетливо выраженных вертикалей, иерархий. Даже и средних-то нет. Существуют лишь элементы целого. Можно оказаться выше и ниже, но так же можно расположиться правее и левее в этой комнате. Кто знает, что почетнее: быть потолочной штукатуркой или паркетной мастикой? Люди — это книжная полка. А возможно, диван. Или буква на переплете одной из книг. Или, еще лучше, чашка с кофе перед вашим носом. Подумайте, человечество как чашка с кофе… На ваш взгляд, лучше это потолочной штукатурки или книжной полки?

— Не знаю.

— Не хуже и не лучше. Поскольку нет критерия для таких понятий, как «лучше» и «хуже». Нелепо сравнивать… Так вот, чашка с кофе. И эта чашка на протяжении нескольких тысячелетий направляет огромные массы энергии на две вещи: увеличение в размере и решение вечных проблем кофе внутри себя самой. Как вы думаете, насколько гармонично будет выглядеть на этом столе чашка размером с ведро?

Я промолчал: чисто риторический вопрос. Кот пренебрежительно умывался. Усы у него какие длинные, не поломались и не выпали на старости лет…

— Чашка полагает, что отражение потолка в кофе и есть Вселенная. Но паркету, кактусу на подоконнике, вам, мне и Мишелю…

— Мр-р-р-у! — отозвался котик.

— …совершенно не интересны проблемы кофе в чашке. Между тем, трое из тех, кто перечислен мною, могут запросто разбить чашку… А двое имеют возможность подбросить туда сахарку. Так что истинное видение — это видение себя одним из предметов в комнате, притом, возможно, довольно хрупким предметом, который может быть разбит вмиг, безо всякой вины.

— Нам стоит научиться отращивать ножки.

— Ножки?

— Виктор Дмитриевич, чашка на ножках сумеет убежать в случае чего…

— Или украсть сахар на кухне!

Кот пристально смотрел на меня. Потянулся, потянулся носом к самому лицу. Целоваться лезет, так, наверное, надо его понимать. Я не выдержал:

— Уважаемый кот! Я был бы счастлив, если бы вы позволили мне почесать вас за ушком.

Коты, вообще говоря, не ухмыляются. Мимика у них не человеческая. Но этот ухмыльнулся. И отвечает мне:

— Ну что ж, извольте. Если вы сумеете сделать это достаточно хорошо, я дам вам настоящее интервью. Вы самое вежливое из всего того, что ко мне прорывалось за последние шесть лет. И вы так много моего читали, кое-что понимаете тонко… Интервью вы все равно не сможете опубликовать, покуда Прайд не получит распоряжения о легализации всех культуртрегеров… Но потом-то, потом! А пока пользуйтесь тем, что вам тут Витя наговорил, это чрезвычайно огрубленная, но правильная по сути версия… Давайте, принимайтесь за дело… Интенсивнее… Вот так, вот так… Шр-р-р… шр-р-р…

^{Любовь Бурлакова}

Кошка была королевских кровей. Он понял это сразу. А то, что в хлеву жила… Мало ли куда жизнь занесет?

Краснобородый Муж — охотник за королями, королевами и прочими августейшими особами — почесал бороду. Совсем даже не красную, а вполне себе черную с проседью. Королевскую кровь он всегда распознавал сразу и безошибочно. Поставь двух девок рядом, наряди, причеши одинаково, манерам надлежащим выучи, и все равно не спутает он истинную КРОВЬ! Но — то девки. Что с девкой делать — хоть августейшей, хоть не очень, — доблестный Муж знал хорошо. А как прикажете поступить с августейшей кошкой?

Муж присел на корточки, негромко позвал: «Кис-кис». Белоснежная киса — котенок совсем — обернулась. На удивленной мордочке красовалось темно-серое пятно. Впрочем, оно пушистую королевну совсем не портило. Муж протянул руку. Киса понюхала ее и… яростно ударила когтистой лапой. Несколько раз. После чего отскочила и презрительно воззрилась на Мужа. Тот, в свою очередь, удивленно уставился на царапину. И как с ней быть? С кошкой в смысле? С одной стороны, поступок ее вполне королевский, но с другой — неблагодарный какой-то. Помочь ведь хотел. Решил, что хлев — не совсем подходящее место для подобного создания, и уже почти смирился с тем, что создание придется унести с собой, а оно — царапаться!

Кошка, все еще наблюдающая за странным седеющим человеком, вдруг встопорщила усы и гневно зашипела.

— Ну и пропадай в хлеву! — бросил в ответ Краснобородый Муж и вышел прочь.

Луч с мерцающей искоркой на острие, похожий на крохотную комету, мчался сквозь ледяной космос в поисках энергии! Внутри сидел взъерошенный пилот и сердито молотил по пульту когтями, но все было тщетно! Топливо испарялось с устрашающей скоростью! Крохотный метеорит влетел в сопло. В тот самый миг, когда Ушастик, разбуженный дико взвывшей сиреной, предупреждавшей о несущемся на него облаке космической пыли, перемешанной астероидами, переключал силовой экран. Крохотная оплошность, поставившая его жизнь на весы. Вместо «усилить» он нажал «отключить»! И как результат мгновенное наказание — пробит накопитель энергии! За кораблем тянется мерцающий след распыляющегося за кормой топлива. Если он в самое короткое время не найдет планету, способную предоставить ему возможность починить накопитель, а главное найти топливо, он обречен!

Ушастик находился в поиске уже больше года, и до сих пор ему везло! Пилот оглянутся и вздохнул. С таким трудом накопленные капсулы ИИЦОМЭ стояли в два ряда. Словно хрустальные капли, они переливались всеми цветами радуги, но среди этого буйства красок не хватало одного — нежно-голубого. Внезапно кораблик дернулся! Отчаянно взвыла система безопасности, и луч, криво вильнув, устремился в прямо противоположном направлении, явно притянутый всплеском сильного энергетического выброса. Еле тлевшая после аварии шкала мигнула и замерцала, вспыхивая лучиком надежды! Прошло три часа космоотсчета. Внезапно огромные, желтые глаза пилота, казалось, впавшего в оцепенение, широко распахнулись и взгляд метнулся по панели. Издав горлом что-то вроде удовлетворенного рычания, он придвинулся к пульту. Когти исчезли! Плавно скользя лапами по пульту, пилот замурлыкал себе под нос песенку. Проверив все системы и подтвердив курс, он восхищенно замер, наблюдая, как наплывает, заполняя собой экран, потрясающая, удивительная планета!!! Вскоре скрытый силовым полем кораблик завис на орбите нового мира.

Притаившись в ветвях раскидистого дерева, скрытый листвой, на кривой, толстой ветке распластался мальчишка. С восхищением наблюдая за тем, как по ту сторону высокого забора играет его сверстник, он неосознанно шевелил губами, повторяя его команды чуть слышным шепотом. Его сосед, толстый Дени, стоя на дорожке, жал на кнопки, управляя игрушечным роботом в блестящих доспехах. Робот был новинкой, недавно выпущенной концерном по производству электронных игрушек, хозяином которой являлся дядя игравшего во дворе ребенка. Встроенный чип управлял игрушкой, заставляя её не только четко выполнять команды, но и отвечать на поставленные вопросы. Самообучающийся чип проходил негласную проверку…

Робот из серии ЗАЩИТНИК ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ шел нарасхват, несмотря на его баснословную цену. Но затаившемуся на ветвях мальчишке он казался недостижимой мечтой! После гибели отца мать разрывалась на двух работах и все равно еле-еле сводила концы с концами. Одну зарплату полностью поглощали платежи за дом, но ничто на свете не заставит мать отказаться от него. Ведь это была мечта отца!!! Иметь свой дом!

Женщина стояла у окна на втором этаже и покусывала губу, едва сдерживая слезы. Ей отлично был виден сын, прятавшийся на дереве, и то, на что он смотрел словно завороженный. Он прятался там уже несколько дней, но она не могла себе позволить купить сыну эту игрушку!!! Пока не могла!

Страховка, выплаченная за гибель мужа, почти полностью погасила долг по закладной на дом, но оставалось еще 6 месяцев! 6 месяцев адского напряжения и труда, а потом… она возьмет Сэми за руку, они пойдут в магазин игрушек и она купит ему этого замечательного робота! Она так решила! Женщина вытерла слезинку, скатившуюся по щеке, и тихонько отступила от окна. Пора собираться на работу.

Робот шагал по объездной дорожке, когда во двор влетела машина. Не успев среагировать, мальчишка, вместо того чтобы убрать робота с пути, нажал на кнопку, заставив робота вскинуть руку. — Стой! Дальше ты не пройде…

Удар сверкающего бампера отбросил игрушку метров на пять. Машина мягко покачнулась и встала. Из открывшейся дверцы на газон выпрыгнул громадный пес! В два прыжка зверь преодолел расстояние. Ухватив упавшего робота поперек, пес замотал здоровенной башкой, рыча и беснуясь.

— Дядя!! ДЕСОТО опять…

— А… пусть поиграет, он устал валяться целый день в кабинете. Заседание сегодня немного растянулось.

— Ууууу…

— Да не скули ты! Сколько тебе надо, десяток?! Завтра привезу…

— Ууух ты!

Мальчишка мгновенно закончил скулеж.

— А ты сейчас что привез?

— Ха! Узнаю свою кровь… А я что, должен?

— Ну дядяааа…

— Отстань… ндаа… что бы там ни говорили твои дед с бабкой (по отцовской линии), ты не их… нет! Ты нашей, моей породы!

— О ГАРОЛЬД… ты приехал… ах как же вовремя… но как же ты чувствуешь…

— Почувствуешь тут, ты мне весь телефон оборвала!

Мужчина оглянулся на подходящую к нему женщину, театрально распахнувшую руки для объятия, и хохотнул…

— ТЫ… довела до истерики мою секретаршу! А она у меня пуленеробиваемая!!! Нет, сестрица… ты просто талант… допекать людей!

— Ах Гарольд, ну что ты все драматизируешь… а ЭТУ… если она такая нежная, уволь её.

Женщина капризно пожала плечами, подойдя ближе, встряхнула руками и подставила щеку для поцелуя.

— Ладно, «кошка», выкладывай, на что в этот раз тебе не хватает…

Женщина вновь картинно всплеснула руками, демонстрируя оскорблённую невинность.

— Гарооольд… а просто понять, что я… что мы…

Женщина неопределенно мотнула головой в сторону сына, раздирающего на пару с псом дорогого робота…

— …мы соскучились, ты не в силах?

Мужчина хмыкнул и откровенно расхохотался.

— Кого ты хочешь обмануть, ЛИЗ?!! Ты сама-то веришь в ту чушь, что только что ляпнула? Да мы же виделись два дня назад! И мой кошелек это еще не забыл! Хоть ты и соскучилась… по нему! Нет, сестрица, ты могла вешать все эти пассы на уши своему мужу, и он дурак покупался… как пацан! Я тобой всегда восхищался, Лиз!!! В душе… а когда ты смогла еще и окрутить золотого ЭДИ… я был в полном восторге! Но… не забывай, мы с тобой в одном доме сколько лет прожили? Ты для меня, как вон то окошко… прозрачная!!!

— Гарольд… Гарольд… здесь же ребенок, ну зачем рассказывать ему про наше детство? Пусть и у нас останутся тайны…

— Тайны… хм… тайны… у тебя одна тайна! Новый способ или новая история, как вытрясти поскорее мой кошелек, да так, чтобы я не особо расстроился… хм… тайна… тоже мне… результат всегда один! Я приеду домой, просплюсь и буду репу чесать, как это я опять попался, и так каждый РАЗ!!! Ума не приложу, как ты меня разводишь, а ведь я не дурак…

— Конечно, нет!

Женщина довольно прищурилась и замурлыкала… словно кошка…

— Ты умница, ты удивительный и очень умный, а еще ты любишь нас… и поэтому ты самый, самый добрый из всех братьев..

— Запела… надо было у матери спросить, пока она жива была, в её роду сирен не водилось?

Женщина прикусила губу и первой пошла в дом, пряча победную улыбку, а мужчина оглянулся на собаку и мальчишку, почти разорвавших игрушку пополам.

— Эй, ДЕНИ… брось этот мусор, иди сюда…

— Я его лучше соседу подарю… ха… ха.

Мальчишка побежал к забору и со смехом запустил искореженного робота через изгородь.

Изломанный робот упал прямо на дорожку и внезапно заскрежетал… Защитн… …ик Земли…

Дени подбежал к дяде. Наученный матерью, стоически вытерпел его родственное похлопывание, затем уцепился за руку и потащил гостя в дом. Пес растянулся на крыльце в тени. Внезапно он вскинул голову и посмотрел прямо на дерево. Мимо головы Семи что-то пролетело и, хрипло мякнув, шлепнулось на траву. Пес вскочил на лапы, а Семи прыгнул вниз, успев опередить несущегося пса на несколько мгновений. Упав, мальчишка зажмурился и всем телом прикрыл котенка, неизвестно как оказавшегося на дереве и так некстати свалившегося с него! Громадные клыки были всего в сантиметре от сжавшегося в комок мальчишки, когда резкая команда остановила зверя.

Мужчина, входивший в дом, оглянулся на рык собаки и бросился назад. Подбежав, он поднял мальчишку с земли за шиворот и, брызгая слюной, заорал:

— Не дождетесь!!! Я и так оплатил ваш чертов дом! Хватит с меня одной подставы!!!

С улицы уже бежала мать мальчишки. Увидев, как сын упал с дерева, она метнулась к нему на помощь.

Бросившись к толстяку, она с неожиданной силой выдернула из его рук мальчишку, заставив его на миг заткнуться от удивления. Прижала на мгновенье к себе, а затем, не обращая на вопли толстяка ни малейшего внимания, быстро пробежалась по сыну руками, словно не доверяя глазам.

— Ты цел, цел?

От облегчения у неё заструились из глаз слезы, и она вновь на миг прижала мальчишку к себе…

— Трогательно очень! Только тебе не удастся содрать с меня еще одну страховку!!!

— О чем ты говоришь…

Женщина наконец пришла в себя от испуга и взглянула на толстяка.

— Какая страховка! Твой чертов пес едва не загрыз моего мальчика…

— А и загрыз бы, не велика потеря! Таких нищих огрызков вокруг — плюнуть негде!

Толстяк и правда плюнул и едва не попал на спину ребенка, но женщина резко прянула в сторону и плевок упал на траву!

— Да как ты смеешь…

Она задохнулась, а из глаз вновь покатились слезы…

— Ведь Дон погиб из-за тебя… ведь ты же пьяный въехал… и лестницу сбил…

Толстяк презрительно усмехнулся. Склонился и «почти шипя» сквозь зубы спросил:

— И что… ты смогла доказать это? Или сейчас можешь…

Он резко выпрямился и вскинул руку, указывая на калитку.

— Убирайся вон с моей земли! Или я вызову полицию и предъявлю иск! Ты нарочно подставила сына, чтобы содрать еще денег… Какая ты мать?! Ты…

Женщина круто развернулась и пошла к калитке, её спина была неестественно выпрямлена, но шла она твердо, крепко прижимая рукой к себе сына.

Толстяк повернулся к сестре, стоящей за его спиной, и прорычал:

— Завтра же… нет! Сегодня! Приедут и установят новый забор!!! Бетонный! И дерево спилят к чертовой матери! Чтобы даже листочка не упало… с той стороны!!!

У своей калитки женщина, приподняв подбородок сына, спросила, глядя в его глаза:

— Ушибся? Сильно?

— Прости, мам… Я не нарочно… вот!

Мальчишка разжал ладони, и женщина улыбнулась. Сын прижимал к груди рыжего, словно апельсин, котенка. С яркими полосками на мордахе и такими огромными глазами, что она невольно вновь шмыгнула носом, таким трогательным и хрупким казался этот крохотный комочек. На голове котенка что-то блеснуло, и женщина протянула руку, но шерстка была шелковой на ощупь. От её прикосновения котенок запел на удивление громким басом, и она улыбнулась.

— Паутинка наверное…

— Что, мам?

— Да нет, показалось, словно проволочка серебряная на головке мелькнула. Это от слез, от радости, что ты цел и невредим.

— У меня ведь никого кроме тебя нет!!! НИКОГО!!! ПОМНИ ОБ ЭТОМ!!! Я очень, очень тебя люблю, СЭМИ…

— И я тебя, мам… но ты иди… иди, а то и так уже опаздываешь.

Мальчишка смущено шмыгнул носом, стараясь не показать, как его тронули слова матери.

— Иди, мам, я никуда не пойду и на дерево не полезу… Слово Обещаю!

Глаза женщины на миг застыли, и, круто развернувшись, она быстро пошла, почти побежала по дорожке, пряча от сына слезы, потоком заструившиеся из глаз. Мальчишка даже не осознал, что вновь подлил масла в огонь. Этим выражением любил клясться его погибший отец!

«Слово Обещаю!»

Сэм пошел к дому, пиная упавшие листья, но внезапно остановился: поперек дорожки лежал изломанный робот. На миг мальчишка замер, не веря глазам. Подхватив игрушку, он невольно оглянулся на забор, минуту колебался, а затем быстро скрылся в доме. Вихрем взлетел на мансарду и бережно положил котенка на кровать.

— Сейчас я дам тебе поесть… потерпи.

Мальчишка лихо слетел, скатился по перилам и замер, окидывая взглядом крохотную кухоньку. На столе стояла тарелочка, прикрытая салфеткой. Откинув её в сторону, мальчишка по-взрослому вздохнул. Две крохотные котлетки! Мать опять оставила ему свою порцию. А ведь он видел, что в сковороде оставалась всего одна, когда они сели обедать. Он быстро проглотил свой обед и выскочил из-за стола, а мать все сидела и ковыряла макароны… Значит, опять будет врать, что не смогла съесть, потому что от мяса тяжело желудку… а от пустых макарон ей прямо легко!!!

Мальчишка сидел на кровати, крошил несчастную котлету мелкими крошками и рассказывал котенку про свою мать, про нелепую, трагическую гибель отца под колесами пьяного соседа. Мальчишка рассказывал и плакал, не стесняясь и не боясь, что кто-то засмеётся.

Котенок внимательно слушал и даже вздыхал, не забывая осторожно снимать с ладошки мальчика крошки котлеты.

— Ешь, Рыжик…

Мальчишка громко шмыгнул носом…

— Ешь… мне для тебя ничего не жалко… и маме не жалко, если бы она была здесь, то отдала бы котлетку тебе сама!

Котенок снял последнюю крошку и громко замурлыкал, благодаря за ужин. Все так же мурлыкая, он внимательно и осмысленно осматривался по сторонам, иногда задерживая взгляд на той или иной вещи. Над головой котенка, словно паутинки, колыхались две серебристые нити…

Мальчишка возился с роботом, пытаясь его починить, и продолжал разговаривать с котенком, слыша за спиной его густое, басистое мурлыкание. Наконец, горестно вздохнув, Сэми повернулся и подошел к кровати. Протянул руку и нежно погладил сонно жмурящегося котенка между ушей. От серебристой паутинки на голове которого… не осталось и следа.

— Давай спать, Рыжик!

Бережно устроил котенка на сгибе локтя, потерся об него носом и через мгновенье уснул под его нежное мурлыканье. Мальчик спал. Ушастик выбрался из детских объятий и осмотрелся, затем нажал на кнопку пояса и глубоко вздохнул. Через мгновенье его окутала серебристая дымка кокона, а еще через минуту в комнате стоял и потягивался громадный рыжий тигр с серебристыми рожками антенн над ушами. От удовольствия Ушастик замурлыкал и, спохватившись, быстро провел над головой мальчишки мохнатой лапой. Тонкая струйка ароматного дыма растаяла вместе с вздохом. Ребенок повернулся набок и уютно засопел, чему-то улыбаясь во сне. Пора было уходить, но Ушастик все стоял и смотрел на детеныша, рисковавшего жизнью ради него! Ушастик успел прочесть мысли несущегося пса, и это он остановил клыки за миг до того, как они могли коснуться ребенка. Парализованный импульсом пес замер! Когда мальчик уходил вместе с матерью, Ушастик снял блокаду и пес рухнул там, где стоял, но люди, занятые собой, не обратили на поведение пса ни малейшего внимания, лишь спустя пару дней толстяк будет хвастать, что его пес идеален, и поставит на него крупную сумму, ввязавшись в спор и… конечно же, проиграет, но это будет потом, а сейчас… Мохнатые лапы подняли изломанного робота. Затем зверь с игрушкой просто исчез. Телепорт, встроенный в пояс, легко перенес Ушастика на завод игрушек.

Сэми потянулся и открыл глаза, ему снился такой чудесный, волшебный сон. Он был в гостях у инопланетянина, похожего на громадного, но очень доброго тигра… который в подарок за спасение Рыжика подарил ему самого настоящего, новенького робота!

Сэми улыбнулся, повернулся, вставая, и замер… не в силах поверить глазам. На столе стоял новый, без единой царапинки робот из сна! И на его груди горели буквы «СЭМИ от Рыжика — мне для тебя ничего не жалко!» и совсем, совсем крохотными буковками. — «До встречи, юный ЗАЩИТНИК ЗЕМЛИ!»

Луч с ярко мерцающей искоркой на острие, похожий на крохотную комету, переливался. Его баки были до краев наполнены самой дорогой, самой чистой энергией, энергией ЛЮБВИ! Ушастик возвращался домой, его поиск был ЗАВЕРШЕН!

Феня никогда не любил собраний. Чего, спрашивается, собираться? Есть Совет, есть городовой в конце концов! Зачем же понапрасну беспокоить порядочных домовых, у которых своих, домашних дел по горло?

Феня был домовым деятельным, серьезным и очень уважаемым, несмотря на свой не слишком почтенный возраст. А все потому, что он любил свою работу и делал ее основательно, не ленясь. С самого утра Феня успел совершить обход всех уголков вверенного ему дома, обновил, где требовалось, обереги, почистил межстенные пустоты от скверны, заставил Ваську обнюхать подозрительный закуток — в общем, сделал все то, что добропорядочному домовому следует делать ежедневно.

Утомившись, Феня приготовил себе чайку и теперь, попивая душистый напиток, мысленно настраивался на капитальное обследование электрической проводки на предмет заведения в ней наведенных или статических ионных сглазов. Дело это сложное, хлопотное, но нужное. Иначе не миновать сбоя электропитания, а то и пожара, причиной которого может стать запорченная проводка!

Но приступить к задуманному он так и не успел — молоденький перевертыш Мышаил, названный так, потому что умел пока оборачиваться только серой мышью, доставил Фене приглашение на общегородской сход домовых.

«Приглашаем Февронтия (оному не болеть чихом припадочным и чесоткой падучей ни вчера, ни сегодня, ни завтра и так до следующего пожелания) на Собрание вечернее, внеочередное, важности особой!» Время, форма одежды, ля-ля-ля, тра-ля-ля — прохвосты! Бездельники! Ничего сами решить не могут, по каждой мелочи без надобности занятых домовых гоняют на свои Советы. Тьфу!

Настроение у Фени испортилось, и профилактический осмотр электропроводки он отложил на завтра, а от этого настроение стало еще хуже.

Городские советы домовых появились вместе с городовыми, которые эти советы и организовывали. А самих городовых придумали не так уж давно — лет эдак двести назад. Раньше-то, поди, никаких сходок обязательных к посещению не устраивали, разве что по великим праздникам. Так ведь и надобности в том не было. А теперь на тебе — придумали городовых на наши головы…

Феня прекрасно помнил, как голопузым домовенком елозил у мамы на коленях на самом первом совете, который устроил какой-то заезжий прогрессивный то ли тролль, то ли еще кто-то из этих, из заморских.

Собрал, значит, этот пень заморский всех местных домовых и начал говорить слова всякие юморные. Цивилизация, говорит, надвигается (куда и на кого, никто, конечно, не понял, но уважение к себе гость внушил с первых слов — умный, поди!). Глобализация, мол, есть процесс естественный и неумолимый, а посему и нам, существам магическим, надобно соответствовать.

Вот тогда-то и решили, что дабы «координировать» действия нужен в каждом поселении свой глава домовых! В селе — селянник, в городе, стало быть — городовой. А для мирового сотрудничества из всей нечисти даже странника выбрали (по стране всей, значит, «координатора», с заморскими «цивилизованными» пнями мхатыми переговорщика). Правда, где того выбирали и кто выбирал, этого ни Феня, ни другие из его знакомых не знали, потому как их там не было.

Привыкли, конечно, со временем. Почувствовали пользу.

Незнамо как там, на «международном уровне», а в городе стало лучше, проще. Потому как городового выбирали из самых уважаемых, опытных и головастых домовых. И городовые эти были в курсе всех дел по городу, фиксировали появление всяческой новой напасти — ведьм неучтенных, полтергейстов назревших, гурров да лешаков залетных-не-местных. А от того и каждому отдельному охранителю дома персонального стало проще жить, меньше злобы приходилось выводить, меньше стало мусора всякого магического.

На Фениной памяти местный городовой сменялся один раз. Первый — еще тот, которого с самого начала выбрали, — лет пятьдесят как на покой ушел. Теперь должность эту занимал почтенный, пожилой уже домовой Киря. Хороший городовой, слова плохого про него никто не говорил, дело свое знал крепко и вполне, по Фениному мнению, мог бы обойтись без советов прочих домовых.

К тому же Феня с Кирей дружил. Киря хорошо знал и родителей Фениных, и его самого сызмальства учил всяким премудростям. Вроде наставника в общем был.

Я пришел сюда, чтобы купить швейцарский складной нож. Ну, знаете — такой универсальный, с фирменным крестиком на рукоятке, с кучей лезвий, фонариком, телефоном, штопором, Интернетом, средством от комаров, электрошокером и зубочисткой в придачу. Дело даже не в том, что такая штуковина удобна в любой непредвиденной ситуации.

Просто я с детства мечтал о собственном перочинном ножике — именно таком, с кучей лезвий, отвертками, пилой, ножницами — да мало ли каких удивительных тайн скрывается в удобной пузатой рукоятке! Разумеется, тогда, давным-давно, не научились еще прятать в заветную рукоять чудеса микроэлетроники. Да и мне, мальчишке, не нужно было всего этого. Фантазия дополняла недостающее, и в мечтах виделось, как я, оказавшись в одиночку на необитаемом острове с одним-единственным волшебным ножом, лихо покоряю природу — как Робинзон, строю свою маленькую цивилизацию. Обладание такой штуковиной подымало авторитет в глазах мальчишек на неимоверную высоту. Это было настоящее сокровище.

Теперь я мог позволить себе любую модель из тех, что предлагала старинная и уважаемая фирма. Только вот острота желания давно пропала, оставив в душе налет грусти и легкого разочарования. Я стоял перед обширным фирменным стендом, ошарашенно разглядывая бесконечные ряды ножей, среди которых не было одинаковых. Лезвия раскрыты манящими, сверкающими веерами, глаза разбегаются от шокирующего разнообразия. Даже туман в голове сгустился.

Единственное, что меня смутило, — это отдельно стоящий стенд, в нише которого расселся роскошный усатый кот, лоснящийся от собственной родословной. Над котом мерцала переливающаяся голограмма:

— А почему он «складной»? — поинтересовался я у продавца.

Кот был как кот, флегматичный и толстый. Только со странным, массивным ошейником, в котором мелко помигивали зеленые светодиоды.

Продавец, усатый, сам неуловимо похожий на кота, довольно поглядел на стенд, погладил обширный живот и сказал:

— Очень! Очень рад, что вы заинтересовались нашей продукцией. Однако в данном случае мы продаем, собственно, не кота, как такового. Кот — всего лишь… э-э-э… Так сказать, расходный материал.

— Чего? — недоуменно пробормотал я.

Продавец подмигнул мне и ловко, одним движением снял ошейник с пушистой шеи. Зверь немедленно зевнул и рухнул, обмякнув, на стойку, потянулся, растопырив жутковатые когти.

— «Кошачий ошейник технократический», — заявил продавец, значительно покачивая передо мной толстым пластиковым кольцом, — сокращенно — «КОТ». Подчиняет волю животного электронному процессору, превращая его в многофункциональное устройство. Считайте это продолжением нашего традиционного модельного ряда.

Он обвел рукой стенды.

— Только теперь нет необходимости носить нож в кармане. Более того — нет нужды тратить усилия на активацию функций. По вашей команде КОТ проделает все необходимые манипуляции и будет всюду следовать за вами в ожидании команды. КОТ удобно складывается и помещается в кармане, — ошейник издал пару приятных щелчков, превратившись в пластиковый брусок с фирменным крестиком на боку. — До следующего применения.

— Как-то странно… — пробормотал я. — Никогда о таком не слышал.

— Не удивительно, — продавец печально покачал головой. — Современные технологии настолько разнообразны, что даже реклама не поспевает за предложениями компаний. К тому же… Хм… Не всем, скажем, нравятся коты. Кто-то предпочитает собак или морских свинок. Но технология пока что совместима только с котами.

— А можно посмотреть… В действии? — с некоторым сомнением произнес я.

— С удовольствием! — легко воскликнул продавец и повернулся к стойке, на которой развалилась пушистая бесформенная масса.

— Где тут у него шея? Хм… Ага, вот!

Щелк!

Я аж шарахнулся от неожиданности: беззаботно дремавший зверь вдруг вскочил, как ужаленный, уселся и уставился на продавца умным взглядом.

— Кот активирован! — сказал он.

То есть я готов поклясться, что сказал! Меня даже пот прошиб. Но я быстро сообразил, что голос идет из ошейника — зверь лишь синхронно открывает пасть.

— Расскажи о себе, — предложил продавец.

— Спецификации или в общих чертах? — поинтересовался кот.

— В общих.

— Хорошо. Итак, я универсальное биоэлектронное устройство, предназначенное для несения хозяйственно-эстетических функций, а также для развлечения владельца. По вашему желанию я реализую все функции, встроенные в ошейник. В частности, организую видеосвязь с нужным абонентом, выполню поиск информации в Сети, применю любое из имеющихся в комплекте тридцати лезвий. С моей помощью по одной лишь голосовой команде вы сможете открыть консервную банку или бутылку вина, закрутить винт, применить пилу или напильник, починить электропроводку, произвести настройку бытовой электроники. Я возьму на себя большинство домашних забот, при этом скрасив долгие вечера традиционными кошачьими играми с клубком шерсти (который сам же по вашему желанию, и изготовлю). Вы можете наслаждаться моим уютным урчанием и навсегда забыть о кошачьем туалете в связи с имеющимися у меня бытовыми навыками. Я самостоятельно позабочусь о прививках и всех необходимых ветеринарных справках. Возможны различные режимы работы, а также предустановки: «кот-Баюн», «кот-Котофеич» «кот, который гуляет сам по себе», «кот-сказочник», «черный кот», «бойцовый кот», «Кот в сапогах» и ряд других универсальных программ.

— С ума сойти… — проговорил я.

— Да, впечатляет на первых порах, — кивнул продавец. — Но, по сути, этот мало чем отличается от котов-роботов, которые продаются в магазинах игрушек. В тех даже больше функций, и они не гадят.

— Да, но это… Живой кот!

Я еще не говорил, что помимо ножа в детстве у меня была другая мечта? Мечта заполучить собственного кота — живого, с усищами, хвостом и когтями, теплого и своенравного, чтобы урчал на диване и гонялся за радиоуправляемой машинкой! Нужно ли говорить, что и кот остался там же, где и заветный нож, — в детских мечтах…

— Я, пожалуй, возьму, — пробормотал я, указывая на кота. — Заверните, пожалуйста…

— Этот не продается, — строго сказал продавец. — Демонстрационный образец. Обратитесь в любой зоомагазин. Или подберите на улице в конце концов. У нас вы приобретаете только «КОТ». А кот — отдельно.

…Я долго стоял в дверях магазина, прижимая к груди коробку с покупкой. Я все еще не мог придти в себя. Однако быстро сообразил, что купил всего лишь тот самый складной нож. Чтобы он превратился в мяукающее чудо, необходимо найти «расходный материал», как выразился продавец. Я прикинул в уме, где находится ближайший зоомагазин. Даже представил себе, каким должен быть мой многофункциональный кот — серовато-синий, английской породы… Или же благородно-коричневый сиамец с синими глазами и черным пятном на морде, напоминающим позабытый советский «знак качества». Я представил, как это послушное и умное создание наполнит мой дом уютом и порядком, и мысленно поздравил себя с удачным приобретением…

И тут мой взгляд поймал нечто, происходящее на другой стороне улицы. Вообще-то ничего особенного. Просто в темную расщелину между двумя мусорными контейнерами, воровато озираясь, нырнул уличный бродячий котяра.

Я часто становлюсь жертвой собственного нетерпения. Вот и тогда я вдруг остро захотел немедленно опробовать покупку — ведь зоомагазин далеко, а прямо перед глазами — жизнелюбивый полосатый подопытный.

Надо сказать, развитие высоких технологий никак не повлияло на плодовитость кошек в нашем городе. Плевать они хотели на испорченную экологию и завывания защитников животных — пока есть улицы, будут и уличные коты.

Я крадучись перебежал улицу и стал подбираться к цели. Наверное, я представлял собой жутковатое и смешное зрелище — с болезненным, шарящим взглядом, с раскрытым ошейником в отведенной руке. Ни дать ни взять — Дуремар, охотящийся за пиявками.

Наконец взгляд выхватил то, что нужно: толстый полосатый зад с вертикально торчащим хвостом крутился между баками. Я стал медленно приближаться, стараясь не спугнуть добычу.

Куда там! Хвостатый зад исчез в проеме. Взамен, однако, появилась не менее обширная и столь же полосатая морда. С разодранного уха свисали мусорные лохмотья.

— Кис-кис-кис! — фальшиво заблеял я и неловко присел на корточки. — Иди сюда, киса!

Котяра замер, чувствуя неладное. У него, вроде, даже морда вытянулась.

Не дав жертве опомниться, я бросился вперед. Кот мгновенно включил «заднюю». Обняв помойный бак, я отчаянно шарил в темной глубине междубачья. Я еще сам не осознал, что включился в опасную ловлю «на живца».

— А-а-а! — заорал я, ощутив ладонью впившиеся зубы.

— Пш-ш!!! М-мао-о-о! — раздалось из глубины, когда я ухватил зверя за шкирку и, рыча, потащил к себе.

Было во всем этом что-то отчаянно-первобытное. На какие-то мгновения я, пожалуй, даже потерял человеческий облик. Ведь я бился с настоящим диким хищником — повелителем близлежащих помоек. Прохожие опасливо обходили место схватки.

— Ой! — ахнула какая-то старушка, не вовремя подошедшая к бакам с черным пакетом.

— Вот именно! — прорычал я, извлекая на свет орущий, мечущийся, ощетинившийся когтями полосатый ком.

Старуху как ветром сдуло. Наверное, я предстал перед ней не в лучшем свете. Но мне, признаться, было не до нее.

Кот орал, вовсю работал когтями, клацал зубами и шипел красной пастью, как компактный огнедышащий дракон. Когда мне ценой неимоверных усилий удалось наконец защелкнуть на нем проклятый ошейник, я услышал отчаянный вопль хрипловатым басом:

— Помогите, граждане! Убивают!

Но в следующую секунду орущая и царапающаяся масса обмякла, повисла у меня в руке и произнесла с укоризной:

— КОТ активирован. Эх, прощай свобода…

Я осторожно усадил зверя на асфальт. Руки дрожали, я все еще пребывал в ошеломлении. А потому первое, что нашелся сказать:

— Вот же дурень… Руку мне изодрал! Теперь прививку от бешенства делать…

— Сам виноват, — важно заявил кот. — Нечего совать руки куда не следует!

Я покосился на кота. Тот, вроде, сидел спокойно и с обреченным видом поглядывал в сторону помойки.

— Слушаться будешь? Кусаться не станешь? — осторожно спросил я.

— Какое там — кусаться! — тоскливо сказал кот. — Драйвера не позволяют. Разве что в режиме «бойцовый кот». Но чтобы его активировать, надо еще разрешение в милиции получить. Я же — как холодное оружие!

Он принялся облизываться. Замер и деликатно поинтересовался:

— Пардон, ничего если я при вас — под хвостом?

— Валяй… — рассеянно кивнул я.

Кот бежал впереди, я молчаливо шел следом. Я уже и забыл, что хотел всего лишь опробовать чертов ошейник. Устройство и впрямь работало отменно, заставляя кота болтать без умолку:

— Так-так… Где, говоришь, живешь? М-да… Райончик-то не очень, не очень. И квартира однокомнатная? Хм… Не особо развернешься! Не удивительно, что до сих пор не женат. Хочешь, пошарю по сайтам знакомств, подберу симпатичную кошечку?

— Спасибо, не надо… — пробормотал я и остановился. — А куда мы идем? Мне ж в зоомагазин надо!

— Зачем? — подозрительно поинтересовался кот и вдруг стал отчаянно чесать себя за ухом. — Хотя да, средство от блох не помешает… Э! Не собираешься ли ты купить мне замену?!

Я почувствовал, что краснею. Кот подошел ближе, заглянул мне в глаза, фыркнул:

— Породистого захотел! Ну-ну…

Было в этих словах что-то такое, от чего мне стало стыдно.

— Нет, что ты… — пробормотал я. — Я просто…

— Ну и правильно! — заорал кот. — Эти чистоплюи из магазина не стоят своих денег! Унылые зануды! Ну а со мной ты поймешь, что сделал правильный выбор!

— Да-да… — неуверенно пробормотал я. — Ладно, пошли домой!

— Конечно! — воскликнул кот. — Домой! Я буду включать для тебя телевизор, варить кофе, мыть посуду и приносить тапочки! Я научу тебя играть в преферанс и расскажу кучу историй из своей базы данных! Да что там говорить — со мной не пропадешь! Да… Только давай заскочим по пути в одно место…

— Это еще куда?

— Пойдем-пойдем — это быстро…

Я не успел ничего сообразить, как мой многофункциональный кот уже взял на себя инициативу и потащил меня куда-то незнакомыми переулками. Он бодро семенил впереди, время от времени оглядываясь и с удовольствием болтая:

— Обрати внимание: в этом доме родился и вырос известный детский писатель Иван Аркадьевич Голопупенко. По его рассказам снято несколько фильмов и один весьма паршивый сериал… А вот в этом доме в две тысячи пятнадцатом произошел взрыв бытового газа. К счастью, ни одного кота не пострадало. А эта улица…

Кот обрушивал на меня тонны бесполезной информации, подавляя мое и без того угнетенное сознание. Умом я понимал, что в действительности со мной говорит не зверь, а электронное устройство у него на шее, соединенное к тому же со всезнающей «всемирной паутиной». Но отчего-то этот усатый бродяга вел себя совершенно не так, как достойный стендовый «образец».

Заслушавшись, я влез ногой в лужу, поскользнулся и чуть не упал. Мы забрели в какие-то заброшенные промышленные дебри на окраине.

— Послушай, э-э, любезный, как звать-то тебя? — поинтересовался я, отряхивая штанину.

— Ну, ты хозяин — тебе и имя давать, — отозвался кот. — Впрочем, если не возражаешь, я хотел бы носить серьезное и значительное имя, отвечающее моим жизненным приоритетам и социальному статусу.

— Надо же, — усмехнулся я. — И как же тебя тогда величать?

— Калигула, — скромно сказал кот, разглядывая когти на передней лапе.

— Чего?!

— Не подумай ничего такого, — сказал кот. — Я, конечно, склонен к некоторой разнузданности, но отнюдь не к узурпации власти. Просто мне это необходимо для повышения самооценки. Я могу процитировать выдержку из статьи известного психолога…

— Не надо! — быстро сказал я. — Калигула так Калигула.

Мы продолжили путь и через пару минут оказались на обширном пустыре перед развалинами старых цехов со следами недавно расчищенной свалки. И здесь всюду, вдоль стен, на травянистых бугорках, на кучах битого кирпича и просто в пыли, лежали кошки.

— Вот и пришли… — сказал Калигула, с прищуром оглядывая пространство пустыря. — Мне тут надо кое с кем перетереть пару вопросов… Посиди пока, покури, а?

— Ладно, — сказал я, послушно доставая сигареты.

Кота как будто подменили: он весь напрягся, поджал уши и пружинисто засеменил в сторону здоровенного черного котищи, развалившегося под весенним солнышком.

Я помотал головой, усмехнулся: подумалось вдруг, что мяукающее «многофункциональное устройство» неожиданно взяло в оборот меня самого. Это было и смешно, и странно, и любопытно. Этот полосатый Калигула начинал мне нравиться, несмотря на свою излишнюю инициативность. А может, напротив — как раз поэтому? Кошки мне нравятся именно по причине непредсказуемости своего характера — в отличие от собак они не слуги человека. Они с ним наравне. А некоторые считают, что хитроумные сознания нас просто используют. Что ж, очень на то похоже.

Из-за кучи мусора донесся замогильный вой: коты соревновались в тошнотворности голоса. Противный вой перешел в истеричное мявканье, послышалась приглушенная возня. Я услыхал знакомый голос:

— Ах, ты меня за ухо, подлая морда?! А электрическим разрядом в брюхо не желаешь?!

Отчаянный вопль разнесся по пустырю. Черный бандит несся пьяным зигзагом, шерсть торчала на нем дыбом. Коты испуганно прыснули во все стороны.

Я задумчиво курил, ожидая, чем дело кончится. Через некоторое время из-за кучи неспешно засеменила маленькая белая кошечка. С другой стороны появился Калигула собственной персоной. Он приближался ко мне неторопливо, с совершенно безрадостным видом — если так можно сказать о лишенной человеческой мимики морде.

— М-да… — задумчиво протянул он, глядя в серую кирпичную стену. — Всесилие, исполнение желаний… И никакого счастья.

Тогда я не понял, что имел в виду Калигула и насколько схожи оказались наши с ним чувства — человека и простого уличного кота.

А Калигула поселился у меня в доме и принялся за исполнение функций, обещанных фирмой. Ловкий, покладистый, он взял на себя роль дворецкого и секретаря. Более того — отличного собеседника, партнера в преферанс и шахматы. Казалось бы, я исполнил свою мечту с лихвой, получив не просто кота — друга.

Только вот я стал замечать, что в огромных желтых глазах Калигулы больше нет той трогательной подкупающей беззаботности, которая так забавляет нас в котах. Иногда он казался мне похожим на мудрого, изрядно пожившего и разочаровавшегося во всем человека.

Я пытался заговорить с ним об этом, но кот отшучивался и ловко переводил разговор на другую тему. Нет слов — он был чудесным многофункциональным устройством, способным мгновенно прогнать печаль, развлечь, помочь советом.

Единственное, с чем он не мог справиться, — со странной занозой, застрявшей где-то в глубинах мой совести. Наверное, это было глупо. Ведь Калигула — всего лишь кот, «расходный материал» высокотехнологичного ошейника. Если мне взбредет в голову — я могу легко заменить одного кота на другого, и тот, новый, может быть еще лучше, пушистее и полосатее. Ведь в шахматы со мной играет не несчастное животное, а всезнающая холодная электроника. И разговоры я веду не со сказочным Котом в сапогах, а всего лишь с имитацией. А кто его знает — что творится в маленькой пушистой душе зверя?..

Однажды ночью, когда Калигула тихо спал, свернувшись у меня в ногах, я осторожно снял с него ошейник…

На утро меня разбудило настойчивое мяукание из прихожей. Зевая, я вышел в коридор.

— Чего, Калигула? — спросил я.

И вдруг похолодел, поняв, что тот не ответит.

Кот топтался у двери, переминаясь с лапы на лапу. Наступил мне на ногу, ткнулся носом, потерся ухом. В глазах его не было уже привычного, противоестественного интеллекта. Просто кот — полосатый, лоснящийся от сытости, но с теми же порванными в драках ушами. Там, за дверью, его ждали весна и дикий мир, в котором нет месту ошейникам.

— Гулять хочешь? — спросил я.

В голосе моем была надежда. Я очень хотел, чтобы Калигула плюнул на все и остался — в сытости, тепле и, как я думал, в хорошей компании. Но понимал: что-то зовет его — на вольные и опасные просторы улиц и пустырей. Там его мир. Какое право у меня лишать зверя его маленького счастья?

Я с трудом подавил искушение нацепить обратно умный ошейник. Открыл дверь. Калигула выскочил на лестничную площадку. И умчался вниз по ступенькам.

Не оглядываясь.

И вот я бессмысленно смотрю на этот проклятый ошейник с мигающими светодиодами, а в душе — новая, незнакомая раньше тоска.

И все, о чем я могу сейчас думать, — вернется ли домой этот своенравный комок шерсти?

И не потому, что ему приказала строгая электроника.

А просто потому, что так ему хочется.

Серия «Петраэдр» была создана в 1995 году поэтом и издателем Александром Смиром. Название серии придумал поэт Александр Горнон. На сегодняшний день она насчитывает 20 книг.

Серия не привязана ни к какому конкретному издательству, писательскому союзу, литературному объединению.

Отличительной чертой серии является принципиальное отсутствие серийного оформления. Каждая книга внешним видом и своим содержанием является произведением искусства. В книгах много иллюстраций. В проекте художники являются правомочными авторами сборников наравне с писателями и поэтами.

Серия «Петраэдр» постоянно совершенствуется, принимая в себя новые веяния, изыски оформления, новых интересных авторов. И если самые первые книги «Петраэдр» делались на ризографе, а состав участвующих авторов ограничивался коллективом единомышленников, сегодня объявление о начале сбора рукописей помещается в Интернете, а география авторов расширилась, включив в себя не только другие города, но и разные страны.

И вот теперь, спустя 15 лет с издания первого сборника серии «¨4», весной 2010 года была учреждена литературная премия «Петраэдр» — премия малых форм, которую получили четыре замечательных литератора: Андрей Балабуха — номинация «Критическое эссе года», Андрей Саломатов — «Рассказ года», О’Санчес — «Афоризм года», Андрей Головин — «Стихотворение года».

Мы не знаем, какие новые перипетии поджидают серию «Петраэдр», но уверены, что она не остановится в своем развитии и не повернет назад.

Литературная премия «Петраэдр» учреждена в 2010 году поэтом и издателем Александром Смиром и является единственной в нашей стране, присуждаемой исключительно за произведения малой и сверхмалой формы — отдельные стихотворения, короткие рассказы, критические мини-эссе и афоризмы. Кроме того, предусмотрена специальная премия жюри, которая либо может быть присуждена автору, произведение которого не подпадает под вышеперечисленные категории, но является во всех отношениях достойным оной, либо как дополнение к существующим категориям.

Она включает в себя лауреатский диплом, разработанный художником Анатолем Кудрявцевым, к которому прилагается некоторое денежное наполнение, и вручается от имени оргкомитета премии «Петраэдр».

На соискание премии может быть выдвинуто произведение любого автора, пишущего на русском языке, проживающего в России или за ее пределами, изданное в год, предшествующий вручению.

Правом выдвижения соискателей на премию обладают:

• авторы серии «Петраэдр» (за время существования этой серии, основанной в 1995 году, в ней приняли участие больше двух сотен авторов, что делает их более чем репрезентативной группой номинаторов);

• лауреаты «Петраэдр» предшествующих лет.

Для выдвижения необходимо предоставить тексты в двух экземплярах, а также сведения об авторе.

Выдвижение начинается 1 января и заканчивается 4 марта.

Состав жюри формируется оргкомитетом премии. Жюри начинает свою работу 5 марта и заканчивает 10 апреля.

В перспективе жюри будет формироваться исключительно из лауреатов премии «Петраэдр» прежних лет. Однако в первые два-три года, пока число лауреатов еще незначительно, в его состав будут входить наиболее авторитетные авторы серии «Петраэдр».

Численный состав жюри может меняться год от года, колеблясь от пяти до девяти человек. Ежегодно производится ротация, в ходе которой состав жюри меняется приблизительно наполовину, что обеспечивает одновременно и приток свежей крови (то есть вкусов и мнений), и сохранение традиций.

Специальная премия жюри. Присуждается автору, произведение которого не подпадает под категории премии, но является во всех отношениях достойным присуждения, либо дополняет уже существующие номинации.

Жюри рассматривает все выдвигаемые номинационные произведения, шорт-лист не обнародуется, номинационные списки являются тайной жюри и оглашению не подлежат.

Балий — волшебник, маг, колдун.

Балует — колдует, накладывает чары. (см. Балий).