— Господин доктор,— сказала секретарша, когда Гундлах вернулся после обеда,— господин директор Винтер просит вас зайти через десять минут. Он переслал вам кое-какие материалы, они у вас на столе...

— Что ему нужно?

Секретарша пожала плечами, никогда ни о чем не догадывалась.

Кажется, опять командировка «в пожарном порядке». За границу, в эту паршивую дыру Каир, например. Или за океан, в Индию или Черную Африку, где вечно что-нибудь стрясется... Ох, и надоело же. Если где-нибудь концерну «Рейнише Индустрибау АГ» грозили неприятности, то обычно туда посылали его, Ганса Гундлаха, владеющего тремя иностранными языками и умением вести переговоры, которое было, если разобраться, способностью скорее интуитивно, чем благодаря расчетам, войти в положение партнера. Иногда с ним ехал экономист, юрист, инженер, кто-нибудь из проектного бюро или специалист по кадровым вопросам. Сам он был четвертым по положению сотрудником отдела рекламы концерна, и его собственный сектор, работа по рекламе в третьем мире, отставлялась на какое-то время в сторону, но ничего не попишешь: «Гундлах все устроит».

Так кто поедет с ним вместе на этот раз? В чем задачи и цели командировки? Хорошо бы не Винтер. Ему за пятьдесят, он на двадцать лет старше и на двадцать килограммов тяжелее Гундлаха, двумя ступеньками выше по служебной лестнице... Гундлах однажды сопровождал его и до сих пор этим по горло сыт.

— Дело очень серьезное,— сразу сказал Винтер, едва Гундлах вошел в его кабинет, расположенный на этаже дирекции.— Все произошло вчера вечером, точнее, в двенадцать часов дня по местному времени. «Хай нун», как говорят американцы: ровно в полдень. В столице Сальвадора. Вы ведь знаете, мы ведем в этой стране работы по перестройке тамошних портов. Пропал наш сотрудник Дорпмюллер...

Винтер произнес последние слова, понизив голос, склонив голову набок и опустив глаза. Он, наверное, полагал, что так следует об этом сказать. Обретя спокойствие, заговорил сухо, по-деловому. Глаза у него маленькие, близко посаженные, на лбу две поперечные морщины «озабоченности и разочарования», которые делались глубже, когда приходилось отклонять чьи-то предложения. Опущенные уголки рта, тонкая, как лезвие ножа, верхняя губа — при всем желании его лицо нельзя было назвать привлекательным.

— От нас требуют полтора миллиона долларов...— пояснил Винтер.— Придется вам слетать туда. И отправиться, по возможности, сегодня.

Гундлах промолчал — поворот неожиданный... Но, поймав на себе испытующий взгляд Винтера, ответил слабой улыбкой, выражавшей, по его мнению, и уверенность в себе, и обязательность служащего фирмы. Он не мог не почувствовать в словах Винтера вызова, но сдержался. Взгляд у директора был как бы безличный, равнодушный и вместе с тем хитрый, подстерегающий... Сейчас Гундлаху казалось, будто Винтер думает: а вдруг он испугается? Но этого удовольствия он ему не доставит. Как-никак Винтеру требуются не пугливые, а толковые помощники, хотя он и любил стращать сотрудников, давая им почувствовать власть, пусть и небольшую, дарованную ему хозяевами концерна.

— Понял, господин директор. Я сейчас же закажу билет на ближайший рейс.

— Очень хорошо. Любая задержка приведет к непростительному риску... Две трети суммы, кстати сказать, вернется к нам. От страхового концерна.

— Но кому я должен передать деньги и как я их доставлю? В виде кредитного письма? Или будет выписан чек на наш банк в Сан-Сальвадоре? Или кто-то из наших людей располагает там такой суммой? То есть в какой форме...

— Ни в какой. Вы здесь ни при чем. Финансовая сторона вопроса проводится через американское детективное агентство. Они профессионалы... Вы установите с ними контакт на месте. Необходимые бумаги в папке, которую вам передала моя секретарша.

Гундлах погладил дорогую зеленоватую папку, но открыть целлофановую обложку не решился.

— Вы понимаете, что в этом деле следует соблюдать конфиденциальность,— услышал он слегка скрипучий голос Винтера.

— Да-да... Но в чем, собственно, моя задача, если финансовые операции поручены детективам?

— Если говорить откровенно, ваша поездка носит скорее протокольный характер. У нас там есть надежные люди, но, согласитесь, потерпевший имеет право на особое внимание руководства фирмы. Будет правильно, если его встретит личный представитель дирекции...

Равнодушие Винтера поражало. Крепко сбитый, массивный, он восседал за своим письменным столом подобно глыбе, воплощая стабильность концерна, проявлявшего активность во всем мире. Как Гундлаху не неприятно, что он и в собственных глазах и в глазах Дорпмюллера будет выглядеть нулем, передвигаемой по доске шахматной фигурой, он отдавал себе отчет, что глупо нервничать по этой причине. Подобные происшествия нормальному ходу дела не помеха. Ради Дорпмюллера предпринимаются необходимые шаги, и даже лучше будет, если все пройдет без эмоций, без любительщины — ледяное спокойствие профессионала тут уместнее.

— Если же возникнут неожиданные осложнения, мы рассчитываем на вас,— подытожил Винтер, поднимаясь, чтобы с заученной сердечностью провести последнюю «смазку».— Не забывайте, господин Гундлах, вы считаетесь одним из наших испытанных «миротворцев». Так что в данном случае на карту поставлена ваша репутация «мастера переговоров» и «пожарного-спасателя». Ну, будем надеяться, ничего экстраординарного ни от вас, ни от нас не потребуется. До свидания, удачного полета!

«Опять в пути»,— подумал Гундлах, когда турбореактивный ДС-10 поднялся над аэропортом «Рейн-Майн». Этим воздушным путешествиям он никогда особого значения не придавал: грохот, свист, тоска. В напарники ему никого не дали, оказалось, летит один. Когда он заметил, что для такой ситуации его знаний испанского недостаточно, начальство отмахнулось: пусть возьмет на месте переводчика. Миссия-то у него формальная, Гундлах летит в качестве «шефа по приему».

В его памяти Дорпмюллер остался очень подвижным и энергичным мужчиной лет шестидесяти, с почти лысым черепом и глазами навыкате. С ним они как-то встречались на плотине в одной из стран самой что ни на есть Черной Африки.

— Техники тут, увы, недостаточно,— примерно так выразился Дорпмюллер.— Нужны люди, которые остались бы здесь надолго. Чего нет, так это опыта продолжительной работы. Необходимы годы, чтобы прижиться тут, все понять. Наши шаги должны быть соразмеримы с окружающей жизнью. Обратите внимание, какие перемены вызваны строительством плотин, тем, что уровень воды поднялся!

Может быть, его слова запомнились Гундлаху потому, что выдавали заинтересованность и искреннее сочувствие Дорпмюллера к судьбе народа этой страны. Случилось так, что благословенная влага принесла с собой биларциоз, прескверное глистное заболевание. Оно пришло с залитых водой рисовых полей, из живописных озер и искусственных речных водохранилищ, в которых детишки плескались и наполняли свои калебасы, чтобы поливать огороды на другом, высоком, берегу реки... Дорпмюллер оказался человеком, которого мучили мысли об этих последствиях индустриализации. Боже, как часто твои удары достаются тем, кто их заслуживает меньше других...

А теперь остается от имени руководства фирмы пожать Дорпмюллеру руку и сопроводить его домой, где ему будет предоставлен полагающийся в подобных случаях внеочередной отпуск? Вместо настоящей задачи — пустяки, не требующие ни ума, ни сноровки.

Когда они пролетали над Бискайским заливом, подали обед. Меню ничем не отличалось от обычного.

— Желаете еще чего-нибудь? — спросила стюардесса, забирая поднос.

Она чем-то напомнила ему Франциску. Нет, Гундлах ничего больше не желал. Вечно эта нелепая спешка! Правда, скорость поначалу окрыляла и оглушала, как бы имитируя жажду немедленных действий, достижение поразительных результатов. Но со временем он начал все острее ощущать какую-то опустошенность, однообразие жизни. Вся эта нарочитая деловитость, сверхскорости — к чертям! За какое бы дело Гундлах ни брался, оно его самого не задевало, служило лишь продвижению по службе. Ему казалось, что между ним и окружающим миром вырастает холодная стеклянная стена, которую он иногда перестает воспринимать. В студенческие времена у них был для этого специальный термин: «отчуждение»... Но нет, их торопливость, их алчность объясняется скорее всего другим — осознанием того, что человеку дана всего лишь одна жизнь. И в убийственной гонке стремятся как можно больше втиснуть в эту жизнь, в немногие отпущенные годы; в этом-то, очевидно, все дело.

Он ненадолго задремал и проснулся от легкого прикосновения стюардессы к плечу. Темная-претемная ночь. Огни взлетного поля аэропорта «Панама-Токумен». Пружинящий толчок, вот самолет заканчивает пробег по взлетному полю, подают трап. Снаружи — немыслимая духота, свет прожекторов, струйки выхлопного газа автобусов. В прохладном зале аэропорта он узнал, что по техническим причинам транзитный рейс отменяется. Гундлах пробился к стойке воздушных такси, чтобы на последнюю тысячу километров — вряд ли расстояние до Сальвадора больше — зафрахтовать небольшой турбовинтовой самолет. В данном случае увеличение путевых расходов дома осуждать не станут. Та же мысль пришла в голову и одному господину из Японии. Сорок минут спустя они оба уже летели.

— Вы частый гость в Сальвадоре? — обратился Гундлах к своему соседу.

— Шесть раз в году.— Лицо господина в очках расплылось в улыбке.— Мы производим там текстиль и изделия из кожи. Кроме того, цепи противоскольжения из пластика.

— Ну и как идут дела?

— Увидите собственными глазами, поймете. Мне вы, возможно, не поверили бы.

Гундлах решил переменить тему, он знал, с какой неохотой многие деловые люди говорят о положении в странах, где у них есть предприятия. Итак, боссы японской текстильной промышленности дали работу женщинам Сальвадора — прежде чем их всех, до последнего человека, заменят роботы фирмы Кавасаки...

— А наша фирма,— сказал он,— построила порт в Акухульте, новое здание аэропорта, электростанцию на Рио-Лемпе.

— Мы намерены вскоре предложить вам цепи противоскольжения,— пообещал маленький японец.

Он щелкнул замком чемоданчика и, сияя, начал перелистывать рекламный материал, напечатанный на блестящей бумаге. У него был вид человека, который собрался завоевать для своих товаров новый рынок сбыта, забитый пока что всяким хламом.

— Сколько шоферов пролили кровь, пот или слезы из-за прежних цепей противоскольжения,— услышал Гундлах его негромкий, но настойчивый голос.— Поверьте, скоро это изменится... Но наш филиал в Сальвадоре производит, кроме них, защитные жилеты из того же материала — для полиции. Видите ли, прежние были слишком тяжелыми из-за металлической прокладки...

— Будем надеяться, что ваш жилет найдет применение.

— Пластик называется «кевлар». Дюпоновская лицензия... Каждый второй из шестисот пятидесяти тысяч полицейских в Соединенных Штатах имеет наш жилет. Есть человек триста, которым он, несомненно, спас жизнь. Судя по нашим тестам, он выдержит даже выстрел в упор из девятимиллиметрового «магнума», если это вам что-то говорит. В худшем случае остается кровоподтек...

Над Лаго де Никарагуа всходило солнце. Гундлаху подумалось, что он охотно заполучил бы и защитный жилет — на ближайшее время, и эту цепь — на потом.

— Садимся,— сказал господин из Осаки.— Взгляните вниз, какой чудесный открывается вид! Это залив Фонсека, к нему прилегают три страны. Вон тот городок на острове, впереди по курсу, Амапала, единственный настоящий порт Гондураса на Тихом океане.

Гундлах увидел в косых лучах восходящего солнца бухту в три рукава. Два продолговатых вулкана сторожили вход в бухту, самолет сделал поворот, и отчетливо стал виден второй кратер. Прозрачно-голубая водная гладь с серебристыми бликами, кое-где каменистые островки и утесы — там волны вспениваются. В некоторых местах — мелководье, различимое по светло-зеленой поверхности воды. По ту сторону залива над лесистой горной цепью вздымаются вулканы. Они, давно потухшие, произвели на Гундлаха тяжелое впечатление. Нетронутая природа, но от нее исходит какая-то неясная угроза... Его зазнобило; на первый случай он предпочел бы увидеть пейзажи не столь безрадостные. Почудилось, будто картины этой ему не забыть до конца дней.

Было раннее утро. Международный аэропорт «Илопаньо», единственный государственный аэродром в стране, не имеющий внутренних линий, пока спал. В стороне от взлетной полосы Гундлах увидел военные машины — легкие боевые вертолеты и французские реактивные истребители «мажистер» с закопченными от огня бортового оружия носами. Тем не менее все как будто дышит покоем и умиротворением, вот только радар вращается. Да сияет в лучах восходящего солнца здание из стекла и алюминия, аэровокзал — визитная карточка РИАГ.

Его поджидал Гертель, начальник транспортного отдела, молодой человек из штаба Дорпмюллера. Он был невысокого роста, одет с иголочки. В визе необходимости нет, объяснил Гертель, багаж проверяют редко, даже сертификата о прививке оспы не требуют. Штамп в паспорте гарантирует трехмесячное беспрепятственное пребывание в стране.

— Давно вы меня ждете?

— С половины шестого, господин доктор Гундлах. С девяти вечера до пяти утра у нас комендантский час.

Выйдя на автостоянку, он то и дело оглядывался, но говорить не переставал.

— Доктор Сейтц ждал вас вчера, рейсом «Иберии» из Мадрида, но вы, очевидно, на него не успели... В городе сейчас спокойно. В «Камино Реал» вам будет удобно, отель первоклассный.

— Поедем сначала в бюро.

Когда они выехали на четырехколейную автостраду, Гертель сказал:

— Тут всего километров пятнадцать. Правда, часто бывает контроль.— Он бросил взгляд в зеркало обзора.— Слева позади нас озеро Илопаньо, тоже бывший кратер вулкана, огромный, диаметром в четырнадцать километров.— Гертель откашлялся, чтобы избавиться от внезапной дрожи в голосе.— Если сейчас, в конце периода дождей, произойдет одно из двух ежегодных землетрясений, эпицентр его непременно будет в озере.

— Вас это озеро занимает? Почему вы все время оглядываетесь?

— Ах, вот что... Нет, мне просто показалось, будто к нам кто-то приклеился. Какой-то желтый «дацун».

— Не такие уж мы важные птицы.— Город был уже хорошо различим. Он, показавшийся Гундлаху с первого взгляда застроенным хаотически, тянулся вправо и вверх, прижимаясь к горе, оказавшейся опять-таки кратером вулкана.— Ну и как оно живется в городе с комендантским часом?

— Привыкаешь. Знаете, сальвадорцы быстро ко всему приспосабливаются. Получают в общем-то гроши, а танцуют себе на вулкане в полное удовольствие. Ходят, например, в ваш отель на «Роллердиско-Копакабана», или в «Шератон», там есть специальные субботние развлечения: ужин, танцы и шоу. Они ночуют в отеле, а утром завтракают с шампанским и так обходят комендантский час.

— Все это любопытно, но я хотел бы услышать от вас что-нибудь о Дорпмюллере.

— Простите, но об этом у вас будет разговор с господином Сейтцем.

Выйдя из машины, Гундлах заметил желтый «дацун» — он припарковался метрах в пятидесяти позади них,— но промолчал. РИАГ занимала целый этаж в высотном доме на элегантном бульваре де лос Эроес. Доктора Сейтца, шефа бюро Дорпмюллера и второго по положению человека в представительстве, еще не было.

Всего лишь начало восьмого. Секретарша Сейтца, едва появившись, не замедлила предложить Гундлаху чашку кофе. Фрау Биндинг — так звали секретаршу — рассказала, что на Дорпмюллера напали неподалеку от его дома в Эскалоне, несколько автомобилей перекрыли дорогу... Гундлах слушал ее вполуха. Детали особой роли не играют. Дорпмюллер в руках неизвестных людей, это главное.

Но вот наконец появился и сам доктор Сейтц, сухопарый, пожилой господин. Черты его желтоватого лица жесткие, походка неслышная. При всей вежливости он дал понять, что рассчитывал на приезд более высокопоставленного лица, нежели Гундлах. Он почитал служебную иерархию, и теперь это чувство в нем было оскорблено, оставался открытым вопрос подчиненности: кто из них кому подчинен, молодой посланец из концерна опытному чиновнику из отделения в Сальвадоре или наоборот? Обычно Гундлах в подобных случаях сразу начинал говорить свысока, пусть и в дружелюбном тоне. Но Сейтц эту ловушку обошел.

— Наберитесь терпения,— посоветовал он.— Мы не можем сделать ни одного шага, не поставив тем самым Дорпмюллера под удар. Дело ведет детективное бюро «Уорд, Уэбстер и Уиллоби». Это я рекомендовал руководству воспользоваться их услугами и получил соответствующие полномочия. Мы поддерживаем с бюро постоянную связь и, кроме того, получаем отчеты о проделанной работе.

— Ну и что сказано в последнем?

— По правде говоря, пока получен лишь один отчет.— Доктор Сейтц прикрыл двойную дверь в приемную и достал из сейфа несколько листков бумаги.— Пожалуйста, прочтите сами.

Под вычурным фирменным грифом (изящным шрифтом набран адрес главной конторы в Мехико, а сокращение УУУ — водный знак) филиал агентства по Центральной Америке сообщал о том, что вчера прислана магнитофонная кассета, якобы наговоренная Дорпмюллером, но качество записи не позволяет с точностью идентифицировать его голос. Далее следовала пустая болтовня. Подписали мистер Хилэри, региональный представитель фирмы УУУ по Сальвадору, и некий мистер Пинеро, специальный агент. Хотя непонятно, что это за должность...

— И это действительно все, господин Сейтц?

— Бог мой, а вы на что рассчитывали?

Гундлах понял, что осторожность Сейтца, явное желание сохранить в тайне подробности события, известного уже газетам и телевидению, вызваны скорее всего душевной тревогой. Исчезновение Дорпмюллера подействовало на Сейтца как шок: теперь весь груз ответственности на нем! И первое, что пришло ему в голову,— перепоручить все детективам...

— Можно ли послушать запись?

— Кассета у мистера Хилэри.

Это Гундлаху не понравилось.

— Почему?

— Ваши вопросы, господин Гундлах, свидетельствуют о том, что вы не в курсе того, как разрешаются подобные конфликты. Хотя это и простительно...— Сейтц приложил платок ко рту, потом распустил узел галстука.— Поинтересуйтесь в нашем посольстве... Кого угодно спросите — и американцев, и японцев, и французов, которые здесь работают. Их фирмы тоже сотрудничали с УУУ, причем к обоюдному удовлетворению...

— Не сомневаюсь, господин Сейтц. И все же действия агентства стоило бы проконтролировать.

На какую-то секунду Гундлаху почудилось, будто Сейтц сейчас вспыхнет по-настоящему. Но тот, хотя и накалился добела, все же ответил холодно и язвительно:

— Кажется, вы намерены любой ценой взять это дело на себя. Хотите продемонстрировать нашему руководству, какой вы умница и какие болваны мы, остальные. Но имейте в виду, склока, затеянная вами через час после приезда, может только повредить Дорпмюллеру. Что касается меня, то я выхожу из игры.

— Помилуйте,— сказал Гундлах.— Просто мы обязаны что-то предпринимать, если хотим добиться успеха, но вовсе не за счет Дорпмюллера, иначе об успехе и говорить нечего, это же ясно как божий день. Но я принимаю к сведению, что вы передаете это дело в руки ли УУУ или в мои — в данном случае роли не играет. Позвольте узнать адрес их бюро?

Сейтц сидел перед ним с видом человека, потерявшего дар речи и неспособного даже на вспышку ярости: выходит, порох его все-таки отсырел.

— Адрес вам даст фрау Биндинг,— сказал он и дрожащими руками развернул большой носовой платок. Наверное, у Сейтца привычка такая — после схватки утирать от пота все лицо разом.

Гундлах, конечно, блефовал. Он и не думал подозревать УУУ в нерасторопности. И все же он не мог отделаться от впечатления, что у этих УУУ рыльце в пушку вопреки всем расточаемым в их адрес похвалам.

В это ясное, солнечное утро Сан-Сальвадор, с его широкими аллеями, мраморными статуями, магазинами, ресторанами и потоком сверкающих лаком машин, казался городом чистым, ухоженным, очень симпатичным и деятельным. Гражданской войной и не пахнет. Пальмы с легким треском помахивают на ветру своими листьями-опахалами. На месте шофера сидит Гертель, он обращает внимание Гундлаха то на одну, то на другую достопримечательность. А тот размышляет о том, как бы ему — практически без всякого тыла — подстегнуть американских детективов, а в случае необходимости отказаться от их услуг и взяться за дело самому. Может быть, это и не входит в круг очерченных перед ним задач. Но разве Винтер не сказал: «В случае осложнений мы полагаемся на вас»?

Агентство находилось на Аламеда Рузвельт, улице более спокойной, но столь же красивой, как и бульвар де лос Эроес, рядом со швейцарским посольством и прямо над бюро бразильской авиакомпании «Вариг». Кабинет, куда охранник пропустил Гундлаха, проверив предварительно, нет ли у него при себе оружия, был обставлен с нескрываемой роскошью. Зато шефа филиала мистера Хилэри Гундлах представлял себе другим. Он рассчитывал увидеть подтянутого, деловитого янки, прошедшего огонь, воду и медные трубы, нечто среднее между биржевым маклером и проповедником секты, а его встретил человек солидный, даже вальяжный, с хорошими манерами, который сразу предложил ему перекусить, поскольку, как он выразился, по его сведениям, господин Гундлах позавтракать еще не успел. Несколько неприятно поражал его непроницаемый вид и открытое с виду, а в действительности маловыразительное лицо. Невозможно догадаться, о чем человек думает, американская школа самообладания, граничащего с самоотречением.

— Мы объяснили господину Сейтцу, что нам необходимы неопровержимые доказательства того, что Дорпмюллер жив,— сказал Хилари.— Лучше всего— обыкновенное фото, где он снят с сегодняшней газетой.

— Присланной кассеты недостаточно?

Хилэри, не говоря ни слова, включил кассетник. Какой-то свистящий и хрипящий звук, будто от испорченного кондиционера, перекрывал голос настолько сильно, что с трудом удалось понять обрывки нескольких фраз, в том числе и те, где Дорпмюллер (если это был он) подтверждал, что содержат его в неплохих условиях и что он уверен — как только похитители получат свои полтора миллиона, его отпустят...

— Господин Сейтц не решился с полной определенностью подтвердить, что на пленке голос Дорпмюллера. А это заставило нас заподозрить, что пленку нам подбросили третьи лица, которым известно, что произошло, и теперь они вознамерились получить выкуп, не имея в своих руках вашего человека.

Назидательный тон этого поучения был невыносим.

— Кто первым прослушал пленку, вы или господин Сейтц?

— Мы. Он предоставил это право нам, опасаясь, наверное, что может как-то повредить кассету. В принципе мы условились, что при контактах любого характера с похитителями наше присутствие необходимо.

— Он сам вам привез пленку?

— Нет, за кассетой ездил господин Пинеро, который ведет дело.

Сомнения Гундлаха усиливались. Похитители — неумелые дилетанты? Обычно на пленке посторонние звуки отсутствуют. Неужели они настолько глупы, что прислали никуда не годную пленку?

— Вы готовы передать выкуп в любой момент?

— Разумеется.

— Будьте столь любезны, покажите мне деньги.

Хилэри не ответил и с места не тронулся. Говорят, будто глаза — зеркало души человека, но глаза Хилэри оставались холодными, лицо непроницаемым — лицо игрока в покер.

Их взгляды встретились.

— Мы держим эти деньги в банке,— ответил наконец Хилэри,— в нашем сейфе. Там десять тысяч купюр по сто долларов и десять тысяч — по пятьдесят, как они и требовали. Уложены в две сумки. Желаете удостовериться?

— Позднее и, по возможности, у вас. Деньги должны быть под рукой в любую минуту. Полицию вы в известность поставили?

— Какую именно?

— Я вас не понимаю.

— Видите ли, в Сальвадоре есть восемь различных служб полиции и безопасности. С какой из них, по-вашему, нам имеет смысл установить связь?

— Я полагаю, вам лучше знать, с какой.

— Скажу откровенно, ваше предложение меня удивляет. Как правило, мы обходимся собственными силами. И между прочим, клиенты ставят это одним из условий.

Гундлах кивнул, как бы соглашаясь с ним. Провожая его к двери, Хилэри сказал:

— Может быть, хотите взять телохранителем одного из моих парней? Как господин Сейтц?

— Нет, большое спасибо.

— Как вам будет угодно, сэр. Но прошу учесть: нам стало известно, что от аэропорта за вами следовал желтый «дацун». Мы не знаем, чья это машина... До поры до времени все считают себя в безопасности.

Это прозвучало как скрытая угроза. По крайней мере так казалось Гундлаху, пока он спускался по лестнице. А когда сел в машину, решил, что это угрызения совести делают его столь впечатлительным,— все-таки он перехлестнул со своими намеками. Нет, показать зубы никогда не вредно. Необходимую жесткость следует проявлять в начале знакомства, как говорит Макиавелли.

— В отель?—спросил Гертель.

— Сначала в посольство. Извините меня, господин Гертель, но мне неловко использовать вас как шофера. У вас есть свои обязанности...

— Ничего, наш транспортный отдел без меня не рухнет...

Гундлах знал, что особой помощи от посольства ждать не приходится. Неустойчивое положение в Сальвадоре заставило посла Нойкирха вместе со своими политическими советниками покинуть страну и вернуться в Бонн. Интересы «бундесбюргеров» теперь защищали генеральный консул и временный поверенный в делах.

Его принял торговый советник Вальман, светловолосый приземистый господин с блестящими, как фарфор, глазками и расплывшимся от жира телом. Он сразу сказал, что помочь Дорпмюллеру посольство не в состоянии.

Гундлах кивнул, его удивил бы иной ответ. Он еще спросил Вальмана, нет ли у них сведений об агентстве УУУ, его репутации и степени благонадежности. Вальман что-то написал на листке бумаги и, церемонно извинившись, вышел.

— В отношении УУУ — ничего предосудительного,— сказал он, вскоре вернувшись.— Похоже, люди они дельные. Их агентство работает на всем континенте.

— Откуда у вас эти сведения?

— От одного из сотрудников американского посольства, с которым мы консультируемся по некоторым вопросам... Надеюсь, господин Гундлах, что сотрудничество с этими господами поможет вам. Пожелаю всяческих успехов!

Сев в машину, Гундлах сказал Гертелю:

— В отель!

«Камино Реал» — отель высшего класса, построенный в старо-испанском стиле, и, конечно, номера здесь стоят больших денег. Гундлах попрощался с Гертелем, поднялся к себе, принял душ. Ему необходимо было перевести дух и поесть в спокойной обстановке, чтобы вступить во второй раунд со свежими силами. Интерьер номера произвел на Гундлаха впечатление: массивная мебель из кедра, покрытого лаком, что отлично подчеркивало фактуру дерева и прекрасно гармонировало с цветом деревянных панелей на стенах номера. От мебели исходил приятный, еле уловимый аромат, куда более тонкий, чем от букета ярчайших цветов в кувшине на столе. Очевидно, Сейтц рассчитывал, что приедет крупная шишка, вот и заказал такой номер.

Внизу, в ресторане, Гундлах выпил перед первым блюдом бокал сухого мартини. Ему удалось переглянуться с брюнеткой, сидевшей через два стола от него и потягивавшей через соломинку коктейль. Он почувствовал, как на него подействовало вино: настроение понемногу исправлялось. К жаркому с молодым картофелем и бобами заказал полбутылки шампанского «Розе». На десерт взял фисташковое, зеленоватого цвета мороженое со свежей клубникой. Когда он оторвался от него, дамы за столом не оказалось. Вместо кофе заказал еще рюмку виски, подписал счет и поднялся, решив позвонить Гертелю.

В холле, у телефонных кабин, он столкнулся с этой брюнеткой в светлом платье, загорелой, элегантной и явно оживленной... И тут она проговорила:

— Уж не мне ли вы собрались позвонить?

У него перехватило дыхание, он весь словно наэлектризован — просто невероятно, что такое возможно!

— Надеюсь, моя комната вам понравится,— неуверенно проговорил он по-испански, слишком взволнованный, чтобы придумать что-то поостроумнее.

Она загадочно улыбнулась и пошла чуть впереди пружинящей походкой в своем облегающем платье — почти с него ростом, стройная, длинноногая, прекрасно сложенная женщина с кошачьими движениями. На вид ей лет около тридцати. Ее густые, темно-каштановые волосы, перехваченные на затылке лентой, падали на спину.

Открывая дверь номера, Гундлах понял, что мысли его путаются — выпитое в ресторане оказывало свое неумолимое действие. Его удивило, что она не села.

— Что будем пить? — спросил он, бросив взгляд на телефон.

— Вы выпили вполне достаточно. Мне велено передать вам следующее: в ваших собственных интересах, а главное, в интересах вашего земляка отказаться от услуг американцев.

Слова ее он услышал, но смысл их до него дошел секунд через пять-шесть. Все вокруг расплывалось, контуры казались размытыми, и отчетливо он видел только ее лицо, огонь в ее глазах. В этом взгляде было что-то мрачное, на какой-то миг ему почудилось, что перед ним вымогательница, задумавшая отнять у него деньги, предназначенные для выкупа Дорпмюллера. И еще в этом взгляде была дикая, неукротимая ярость, а может быть, и отчаяние. Так подсказывало ему внезапно обострившееся чувство.

— Почему это? — выдавил он себя.

— Это агентство тайно поддерживает связь с американским посольством. Они пытаются выведать наши явки. Оставьте их...

Она бросила на стол конверт и быстро — он даже не успел опомниться— вышла из комнаты. Гундлах упал в кресло, уставился в пространство. Потом вскрыл конверт. Из него выскользнула фотография Дорпмюллера, державшего в руках сегодняшний номер газеты «Диарио Латина».

— Необходимо как можно скорее отказаться от их услуг,— говорил Гундлах двадцать минут спустя в кабинете директора филиала РИАГ.— Я сразу понял, что это агентство с душком.

— Вот как, сразу поняли? — переспросил доктор Сейтц.

— Это лежит на поверхности. Уж больно они удачливы. К таким успехам никогда не придешь без попутного ветра в парусах. За ними стоит американское посольство, оно рекомендовало всем их фирму, пусть и косвенно. И продолжает поддерживать по сей день, господин Вальман вам подтвердит. Такие вещи безвозмездно не делаются. Похоже, что посольство передает сведения УУУ службе безопасности Сальвадора...

— С чего вы взяли?

— ...что имело последствия для городских партизан, потому что они эту связь обнаружили. Имеет это отрицательные последствия и для нас. Пусть американцы помогают здешнему правительству в его борьбе с левым подпольем, но не за наш же счет! В любом случае в деле спасения Дорпмюллера агентства УУУ для нас помеха!

Худое и желтое лицо Сейтца приблизилось к фотографии Дорпмюллера — цветному снимку, который похитители сняли «поляроидом». Требуется принять решение большой важности, от чего он с радостью отказался бы — это заметно и по выражению лица, и по напряженной позе.

— А каким путем снимок попал к вам? — спросил Сейтц.

— За нашей машиной следили от самого аэропорта. Они поняли, кто я: уполномоченный из концерна РИАГ.

— О ваших полномочиях мне ничего не известно.

— Как бы то ни было, договор с ними необходимо расторгнуть. Причем немедленно!

— Для такого шага требуется разрешение дирекции фирмы.

Сейтц разглядывал снимок на свет, вертел его так и этак, словно купюру, в подлинности которой сомневался. Он был во власти сомнений и не скрывал этого. Снимок — единственное доказательство, и Сейтц, похоже, размышлял, не могли ли его смонтировать. При сложившейся ситуации такое предположение было просто нелепо.

— У нас нет другого выхода, господин Сейтц. Мы должны быть готовы внести выкуп в любое время. Давайте позвоним в дирекцию или дадим телекс!

— Там десять часов вечера. Кого из директоров в такое время застанешь?

Пока фрау Биндинг дозванивалась до правления фирмы, Сейтц спросил у Гундлаха:

— Есть еще одна проблема. Кто, если не УУУ, передаст деньги?

— Готов взять эту миссию на себя.

Сейтц кивнул, словно его предположения подтвердились. Он не доверял не только фотографии, но и Гундлаху. Может быть, он, черт его побери, считал Гундлаха способным присвоить три миллиона марок и скрыться? Поразительно, но именно это он прочел во взгляде Сейтца. Какой ограниченный человек! Мыслит четко, но на сколь низком уровне! Конечно, нужно было раньше разглядеть, что Сейтц легко раним, и посчитаться с его тщеславием. Да, далеко не всегда прямой путь самый короткий.

Наконец их соединили с кем-то из правления. Дребезжащим от волнения голосом Сейтц излагал ход событий, причем настолько невнятно, что Гундлаха так и подмывало выхватить у него трубку. С трудом сдержался, но несколько секунд спустя пожалел об этом. Положив трубку, Сейтц в явном замешательстве объяснил:

— Директор Лупп ничего определенного не сказал. Дальнейшая линия нашего поведения будет определена на утреннем совещании. Через двенадцать часов мы узнаем об их решении.

— Может оказаться поздно. Разрешите, я переговорю с ним!

— Пожалуйста.

Сейтц отвернулся, а фрау Биндинг, словно вступив с ним в тайный сговор, заявила, что возобновить телефонный разговор не удастся. Директор Лупп якобы сказал, что уезжает, а кроме него, никого из правления нет. Кстати, в приемной дожидается господин Пинеро, он принес отчет агентства за день.

— Пригласите его.

Вошел молодой мужчина атлетического сложения. Лицо открытое, волевое, густые волосы коротко пострижены, белозубая улыбка. Гундлах не сразу вспомнил, на кого он похож. Ну конечно, на Кэри Гранта, кинозвезду из старых голливудских фильмов. Но жалкий клочок бумаги как бы вопиет о несопоставимости подобного сравнения. Если отвлечься от обычных бюрократических оборотов, отчет УУУ сводился к тому, что около одиннадцати часов утра похитители выясняли у Сейтца, в наличии ли деньги, а он по совету агентства потребовал очередного доказательства, что Дорпмюллер жив... Ну они его и предоставили.

— Снимок получен, мистер Пинеро,— голос Сейтца звучал не вполне уверенно,— но эти гангстеры, похоже, решили не принимать ваших посреднических услуг. Они заявили господину Гундлаху, что ваша фирма поддерживает контакт с американским посольством.

— Есть кое-что посерьезнее,— добавил Гундлах.— Они опасаются попасть в западню! У вас что, вышла недавно какая-нибудь накладка? Вы, наверное, пытались их одурачить?

— Обвинение серьезное, сэр,— Пинеро поднялся.— Не сопроводите ли вы меня к мистеру Хилэри, чтобы он с вами объяснился?

— Поезжайте, мистер Гундлах,— сказал Сейтц,— мы просто обязаны дать мистеру Хилэри возможность во всем разобраться.

Гундлах сел в машину Гертеля, и они следом за «фальконом» Пинеро поехали в сторону улицы Рузвельта.

— Похож на голливудского детектива,— сказал Гундлах.

— Вы его недооцениваете,— ответил Гертель.— Это классный специалист. Прежде он работал в «Контрол Риск лимитед», большом английском детективном бюро. Оно примыкает к компании «Ллойд» и предоставляет охрану для крупнейших промышленников и финансистов. Уорд, Уэбстер и Уиллоби переманили его оттуда — значит, основания были. У Пинеро черный пояс.

— Как-то не заметил.

— Я не о том... «Черный пояс» — значит, у него пятый дан по каратэ. Шутки в сторону!

— Это он сам вам рассказал?

Гертель не ответил.

В кабинете Хилэри открыл дверцу стального сейфа и показал Гундлаху две сумки с деньгами.

— То, что вам сказали, пустые слова,— начал он.— Случается, конечно, что кто-то из нас заходит в посольство; но в конце концов мы — американские граждане, и нам время от времени необходимо уладить кое-какие дела, хотя бы личного характера. А в остальном мы действуем в рамках законности, превыше всего ставим интересы клиента.

— Здесь вся сумма?

— Желаете пересчитать?

— Разумеется. С помощью господина Гертеля я управлюсь быстро. После чего мы деньги забираем. Пожалуйста, составьте документ о передаче денег.

Каменное лицо Хилэри чуть-чуть оживилось.

— Это исключено. Нам необходимо письменное подтверждение дирекции вашей фирмы.

— Доктор Сейтц подтвердит все мои полномочия, мы действуем по поручению нашей дирекции, мы — её самые ответственные представители в этой стране. Наше слово — надежная гарантия для вас.

— Увы, нет. Поймите, сумма переведена нам концерном и только по указанию оттуда мы вправе передать ее третьему лицу.

— Нет, она снята со счета местного отделения РИАГ.

— Когда речь идет о суммах, которые...

Они некоторое время пререкались, пока Гундлах не сказал:

— Вы, я вижу, нарочно упрямитесь. И ставите тем самым под удар вашего клиента! В любой момент от нас могут потребовать деньги, а мы не сможем внести выкуп, так как вы цепляетесь за какие-то параграфы договора! Мистер Хилэри, вы вынуждаете меня тем самым обратиться за помощью к общественности.

— Как вы сказали, сэр?

Гундлах с силой хлопнул по столу пачкой денег.

— Я уйду! Но я сделаю заявление для печати, для радио и телевидения. Пусть все узнают, какую позицию вы заняли!

— Вы серьезно?

— Можете не сомневаться.

Они обменялись долгим взглядом, и Хилэри проговорил:

— Хорошо, возьмите эти деньги. Но не заблуждайтесь: такое дело новичкам и непрофессионалам не под силу. В этом городе с вас семь потов сойдет, пока вы избавитесь от этого подарка судьбы,— он указал на деньги.

— Вы снова предлагаете мне взять личного телохранителя?

— О, ни в коем случае. Мы подводим под этой историей черту. Будем надеяться, вы о своем шаге не пожалеете.

Поскольку все банки к этому времени закрылись, им пришлось провести ночь в помещении бюро — Гертель тоже остался сторожить сумки с деньгами. Оказалось, что его зовут Петером. Гундлах тоже представился: «Ганс» — и поинтересовался, как он чувствует себя на этой горе долларов.

— Столько денег сразу я ни разу не видел и не скоро увижу,— ответил Гертель.

Они еще немного поболтали на тему, что бы сделал вор, случись ему отнять у них эти деньги.

— Скорей всего он наймет яхту — и в Гондурас. Там идут с деньгами в «Роял бэнк оф Кэнада», получают кредитное письмо и летят в Монреаль,— пояснил Гертель.

Было рассмотрено еще несколько вариантов, пока Гундлах не сказал:

— Надежнее всего на первое время просто закопать деньги...

У него уже слипались глаза. Спать решили по очереди. Проснувшись около шести, Гундлах прошел в маленькую аппаратную, где был встроенный умывальник, чтобы освежиться. Там он нашел телекс из концерна, отправленный в 9.55 — учитывая разницу в семь часов, он прибыл более часа назад. Фирма запрещала предпринимать что-либо до получения особых директив. Телекс подписал Винтер, начальник отдела зарубежного монтажа РИАГ.

Худшего Гундлах ожидать не мог. «В случае осложнений мы рассчитываем на вас»,— сказал Винтер, а теперь открещивается. И письменного подтверждения нет!.. Понемногу возбуждение улеглось. А чего ждать от типов вроде Винтера? Мелок он, вот и все. Подобно директору Луппу Винтер трусит, прячется за чужие спины. Ему, Гундлаху, тоже нужно прикрытие, но ведь он в конце концов к руководству фирмы не принадлежит. Соберется, значит, дирекция на совещание — все зависит от того, что тем временем произойдет с Дорпмюллером,— и поделят за овальным столом ответственность таким образом, чтобы в конечном счете никто ни за что не отвечал.

Он скомкал телекс, сунул в карман — Сейтцу он его показывать не собирался. Нужно разобраться во всем самому. Чтобы отвлечься от дурных мыслей, заказал по телефону Дортмунд, Франциску. Там уже четверть одиннадцатого, скоро она уйдет из дома. Разговор предоставили неожиданно быстро, и, пока он говорил с Франциской, голос которой звучал совершенно отчетливо, хотя летел сюда через трансатлантический кабель или даже через спутник связи, он заметил, что от аппарата Сейтца тянутся какие-до дополнительные провода.

— Все идет по плану,— проговорил он, пораженный собственным открытием.— Не тревожься, Зисси.

— Ты хочешь меня успокоить, да? Вчера по радио опять передавали кое-что об этой стране... Какие-то столкновения в столице, разве ты не знаешь?

— Да нет же, все спокойно. Будь оно иначе, разве я мог бы вообще позвонить тебе?

— Обещай мне быть осторожным, хорошо? Знаешь, Ганс, мне страшно...

У него перехватило дыхание. Сама она далеко и в полной безопасности, а голос у нее дрожит. Они всегда ощущали особую привязанность друг к другу, когда он был далеко от нее. Ему почудилось даже, что она всхлипывает; значит, он все-таки нужен ей. А она — ему...

— Я скоро позвоню тебе...— И он положил трубку.

Люди с их чувствами часто становились для него деталями сопутствующих событий. Зисси нравилась ему, и даже очень — ее нежная теплая кожа, аромат ее волос, пылкость объятий. А в остальном — ни она его трудностей не понимала, ни он подхода к ее проблемам не находил. «Может, это еще изменится»,— подумал Гундлах с раскаянием, но как именно, представить себе не мог.

Движение на улицах сделалось более оживленным. По бульвару де лос Эроес, шурша шинами, проносились машины. Гертель опять прикорнул, устроившись на диване, и Гундлах попытался разобраться в телефоне Сейтца, но тут его познаний в специфике оргтехники оказалось недостаточно, и он отказался от своей мысли: того и гляди испортишь аппарат!

Некоторое время спустя раздался звонок — значит, он все-таки ничего не испортил.

— Готовы вы заплатить? — послышался в трубке женский голос, принадлежавший скорее всего даме из гостиницы, но утверждать это с уверенностью Гундлах не мог.

— Где и в какое время вы желаете получить деньги?

— Сегодня передача не состоится. Ждите моего звонка завтра в это время в «Камино Реал».— И тут же связь прервалась.

В восемь часов появился доктор Сейтц.

— Этого еще не хватало,— запричитал он.— Сиди теперь и стереги деньги. На окраинах города творится что-то необъяснимое, готовится грандиозная демонстрация, как я слышал. Похоже на то, что банки сегодня не откроются.

Гундлах несколько раз позвонил в банк сам, но никто не снимал трубку. Он записал адрес, чтобы отправиться туда.

— Поезжайте-ка лучше сперва в отель,— посоветовала фрау Биндинг, давая ему карту города.— Господа из банка предпочитают иметь дело с чисто выбритыми клиентами.

— Все правильно,— согласился Гундлах.— «Пусть мы идем ко дну, но выбриты мы чисто»,— процитировал он известное рекламное изречение.

Фрау Биндинг улыбнулась ему, и, хотя улыбку ее нельзя было назвать чарующей, она его приободрила.

В «Камино Реал» Гундлаха ждала записка. Ничего нового, кто-то позвонил в 5.58 и просил записать для него: «Сегодня передачи не будет. Ждите звонка завтра в то же время». Очевидно, сюда позвонили раньше, чем в бюро РИАГ Можно догадаться, что день встречи отложен из-за событий в городе. По пути в гостиницу Гундлах ничего тревожного не заметил, но общая напряженность ощущалась. На авениде Кускатлан витрины магазинов были закрыты жалюзи, а некоторые даже забиты досками. Значит, торговцев предупредили.

Гундлах позвонил в бюро и, прибегнув на всякий случай к завуалированным оборотам, сообщил обо всем Сейтцу.

—- Этого и следовало ожидать,— услышал он в ответ.

Впервые после прибытия в Сан-Сальвадор у Гундлаха оказалось свободное время. Приняв ванну и перекусив, он обратился к материалам из зеленой папки Винтера, но ничего существенного для себя не нашел. Он давно приучил себя работать с досье, в том числе с теми сухими разработками, которые составлялись дирекцией, если в них имелось что-то важное именно для него. Ситуация в стране в целом к порученному ему делу отношения не имела. А раз так, подумалось ему, незачем и вникать в подробности. Без пятнадцати двенадцать он вышел из отеля.

— Будьте, пожалуйста, осторожны,— предупредил его портье.— С окраин к центру направились три колонны демонстрантов. Говорят, их тысяч сто пятьдесят... Ничего подобного мы до сих пор не видели. Левые партии вроде бы объединились. Я слышал, они назвали это «маршем единства».

Гундлах немного побродил по главным улицам, центру шахматной доски, на которой завтра будет разыграна их партия. Готовящаяся демонстрация его заинтересовала. Странно, но именно потому, что в материалах Винтера о режиме в Сальвадоре говорилось расплывчато (употреблялись выражения вроде «хунта реформистов», «молодые офицеры», «военная молодежь»), он считал, что никаких демонстраций, кроме выступлений своих сторонников, военные не потерпят. А тут — сто пятьдесят тысяч...

Полицейских нигде не было видно, и Гундлах повернул обратно. За величественным зданием Национального дворца он обнаружил базар, на удивление малолюдный. И это — «чрево города»? Считанные базарные торговки перед корзинами с овощами и фруктами... Купил несколько пупусас — кукурузных лепешек с мясом и фасолью.

Только Гундлах успел проглотить последнюю лепешку, как увидел голову первой колонны демонстрантов и поспешил нырнуть в подъезд внушительного строения — возможно, это дом муниципалитета или Национальный театр,— отсюда и наблюдать удобно, и в случае чего скрыться легко. Шумные демонстранты заняли всю мостовую и почти весь тротуар, но шли в шеренгах, скандируя лозунги и размахивая флагами. Он не разобрал, что они кричали, но лозунги на плакатах понял. Демонстранты требовали «прекращения террора», «справедливой оплаты и выполнения обещаний» — таких, как «право на труд» для всех.

И прежде всего они требовали земли, земельной реформы — под звучным лозунгом «тьера о сангре», «земля или кровь», повторявшимся на множестве плакатов.

Демонстранты выглядели достаточно миролюбиво и вели себя дисциплинированно. Некоторая опасность исходила, может быть, от группы молодых людей в прозрачных капюшонах и полумасках. Они шли в голове колонны и по бокам, в охранении: их вид говорил о многом. Мимо подъезда они прошли легким, почти неслышным шагом, в руках несли вздувавшиеся пластиковые пакеты, вряд ли в них было съестное, скорее револьверы. Гундлах заговорил с одним фотокорреспондентом, который, пританцовывая, щелкал демонстрантов, и узнал, что это парни из отрядов охраны левых сил, они защищают демонстрацию от «нападения фашистов». Где же полиция? Обычно она появляется не позже чем толпа приблизится к правительственным зданиям. Судя по плану города, здесь таких зданий по крайней мере четыре: резиденция правительства в Национальном дворце, дворец архиепископа, главпочтамт и ратуша. Где-то совсем рядом здания министерств.

Над площадью прогремели радостные приветственные крики: все три колонны встретились и слились, как и предусматривалось. Кто-то совсем рядом воскликнул: «Теперь нас никому не удержать!» И вдруг ему показалось, что в десяти-пятнадцати метрах идет та самая женщина из отеля, которая, возможно, звонила ему сегодня утром. Он видел ее профиль какую-то секунду, но готов был поклясться, что это она. Гундлах сбежал по ступенькам и пошел с толпой. Где-то впереди мелькали темно-каштановые волосы, перехваченные на затылке лентой, высокая стройная фигура в том же светлом платье, что и вчера, но пробиться к ней было трудно. Да и что ему от нее нужно? Заговорить с ней, смутить, как вчера поступила она с ним? Объяснить, что готов на все, лишь бы «обмен» прошел завтра гладко?

Большинство демонстрантов — крестьяне, за поясами — мачете, их орудие труда, некоторые идут босиком. Парень, шедший несколько позади, нес повешенную на виселице куклу с надписью на груди: «Дядя Сэм». Гундлаху подумалось, что, если Хилэри или кто другой из детективного агентства увидели бы его в таком окружении, они написали бы, чего доброго, в своем донесении, что он участвовал в антиамериканской демонстрации. Между прочим, не исключено, что кто-то из фотокорреспондентов его и снял и бог весть где такой снимок потом окажется.

Вдруг ему стало не по себе. У него появилось предчувствие, будто он попал в «око тайфуна». Но вырваться из толпы сейчас практически невозможно, как ни печально, приходится плыть в ее течении. Жалко, конечно, этих бедолаг, этих нищих крестьян, но он не может ни помочь им, ни искренне сопереживать.

Осознав, что до этой женщины ему все равно не добраться, он попытался рвануться вправо, к ступеням высокого здания Национального дворца, перед которым под бело-голубыми флагами стояли статуи Колумба и Изабеллы Испанской, как бы охранявшие вход во дворец. И в ту же секунду с балконов, из-за балюстрады крыши, с разных домов, в том числе и с лесов перед собором, хлестнули пулеметные и автоматные очереди. Крики в толпе, потом люди стали разбегаться. Гундлах тоже бросился бежать — паника стала всеобщей, Он упал, споткнувшись об убитого, лежащего ничком на асфальте, поднялся и побежал дальше, прочь, прочь от пуль, шипящих, как рвущийся шелк, и с глухим стуком рикошетирующих от камней мостовой. Задыхаясь от страха, добежал до церкви, дверь которой уже взломали другие, и, весь в липком поту, протиснулся под ее хмурые сероватые своды.

Гундлах был свидетелем военного переворота в Сомали, видел сожженные фермы в Зимбабве, когда страна называлась еще Родезией, руины Бейрута, так что к острым ощущениям не стремился. Он хотел всего-навсего переговорить с той женщиной, но дело обернулось совсем худо. Церковь окружили солдаты и никого не выпускали до утра.

Было уже около половины шестого, когда внутреннее чувство подсказало ему, что, если он хочет успеть к утреннему звонку в отель, надо действовать, пусть и на собственный страх и риск. И как раз тут ему подвернулся тот самый репортер из толпы. Фамилия его была Маклин. Этот сравнительно молодой человек поражал своим изможденным видом. Оно и неудивительно, ведь, по его словам, он обслуживал три газеты разных направлений, а значит, был парнем вертким и предприимчивым. Маклин обнаружил, что из церкви есть ход в приходский дом, а там уж найдется телефон, и они смогут связаться с посольством. Вот только пустят ли часовые? Гундлах решил, что попробовать стоит.

Изнутри выйти удалось без особых трудов. Колоннада во внутреннем дворике церкви была «ничейной землей», скорее всего она простреливалась. Пригнувшись, они быстро пробежали между колоннами, и им опять повезло, ни одного выстрела не прозвучало. Дверь в приходский дом им открыли, но на лестнице преградили путь два солдата с автоматами американского производства в руках. Гундлах поднял руки, сплел их на затылке, а Маклин, помахивая белым носовым платком, крикнул: «Сомос периодистас эстранхеро!» — «Мы — иностранные журналисты!»

— А-а,— проговорил один из солдат, положив палец на спусковой крючок автомата.— Интересуетесь?

Из-под расстегнутой светло-зеленой куртки виднелась майка с надписью: «Лас-Вегас». Как понять его вопрос? Внешне оба солдата напоминали переодетых в военную форму мафиози.

— Нам необходимо вернуться в отель,— ответил ему Маклин.— Домой! Мы устали и хотим отдохнуть.

— Мы тоже устали,— сказал солдат.

Гундлах протянул ему пятидесяти-долларовую купюру. Их обыскали — нет ли оружия — и пропустили.

— Хорошо сработано,— похвалил Маклин.— Продолжайте в том же духе: я мелю языком, а вы платите. Эти оба из батальона «Сан-Карлос», а значит, люди полковника Махано.

Гундлах не стал уточнять, кто такой полковник Махано. Телефон они нашли на столике в коридоре; из соседней комнаты доносились голоса, дверь была приоткрыта, и Гундлах, набиравший номер телефона посольства, видел профиль священнослужителя в белом облачении с отложным кружевным воротником, который беседовал с монахинями.

— Это новый архиепископ! — прошептал Маклин.

В посольстве не снимали трубку, наконец кто-то ответил, назвавшись «секундо секретарио», вторым секретарем посольства. Гундлах объяснил, в какое положение попал.

— Весьма сожалею,— сказал второй секретарь.— Оставайтесь пока в приходском доме. По нашим сведениям, переговоры о прекращении огня уже ведутся. Как показывает опыт, к ночи все успокоится.

— Так долго я ждать не могу.

— В таком случае вам не стоило выходить из отеля.

Гундлах бросил трубку.

— Не желаете попытать счастья в вашем посольстве?

Маклин приложил палец к губам: разговор в соседней комнате велся на повышенных тонах, и он стенографировал. Гундлах тоже прислушался.

— Мы считаем, что в этом положении ваше преосвященство не поддерживает нас, что вы оставили нас своими заботами,— прозвучал чуть хрипловатый голос, заставивший Гундлаха вздрогнуть.

Он хотел было заглянуть в комнату, убедиться, верна ли его догадка, но Маклин удержал его: в коридор вошел офицер, за которым, стуча сапогами, последовало четверо или пятеро других.

— Полковник Махано! Я знал,— прошептал Маклин.

Махано остановился перед ними, спросил, кто они такие. Полковник был примерно одного с Гундлахом возраста, чуть-чуть ниже среднего роста, с коротко постриженными каштанового цвета волосами, стекла его очков затемнялись вверху, отчего во взгляде, пусть и невольно, появлялось выражение затаенной угрозы. Но когда Гундлах объяснил, какую фирму он представляет и цель своего приезда, он проявил участие.

— Я слышал об этом и желал бы, чтобы все закончилось благополучно,— проговорил Махано вполголоса.— Мы заинтересованы в работе вашей фирмы и высоко ее ценим,— закончил он с вежливой улыбкой, дружески коснувшись его плеча, словно желая приободрить и одновременно проститься.

В дверях комнаты его ждали те, ради которых он сюда явился: прежде всего, конечно, архиепископ, но и молодая женщина в светлом платье тоже. Гундлах уставился на нее. Ее глаза сузились — она тоже узнала его.

— Полковник,— проговорил он,— вы не могли бы мне помочь?

Гундлах увидел, какое внутреннее напряжение отразилось на лице женщины. Подумала, наверное, что он сейчас выдаст ее военным.

— Да, слушаю вас.

— Мне необходимо вернуться в отель! Похитители должны позвонить именно туда!

— Уладьте это,— приказал полковник молоденькому лейтенанту из своей свиты. И козырнул: — Найс ту хэв мет ю, был рад встрече с вами.

Гундлах попытался поймать взгляд вчерашней знакомой, но она уже повернулась к архиепископу, который, очевидно, собирался представить ее полковнику.

Они вышли из приходского дома, и их подозвали из «джипа». Маклин проворчал:

— К чему эта спешка? Что я теперь напишу? Я знаю только полдела.

— Радуйтесь, что сами живы и здоровы.

— Я живу в «Шератоне»,— сказал Маклин на прощанье.— Если понадоблюсь вам, всегда готов составить компанию. Вот мой телефон...

Гундлаху не хотелось больше встречаться с ним никогда в жизни, будто этот человек застал его за каким-то неприличным, недостойным порядочного человека занятием. Вернувшись в «Камино Реал», он решил, что примет ванну, поужинает и вычеркнет из памяти этот день. А женщина эта в конце концов ему обязана тем, что до сих пор на свободе!

Поздним вечером Гундлах сидел в своем номере перед телевизором и наблюдал, как его спаситель полковник Махано отвечает на вопросы телекомментаторов. Упоминалось о том, что восемьдесят человек убито и более двухсот ранено, что несколько десятков тысяч демонстрантов находятся на территории университетского городка, где их «охраняют» армейские части. Комментаторы в весьма учтивой форме задали вопрос о виновниках «беспорядков». Это дало возможность Махано предъявить им целую кипу снимков, на которые сразу нацелились телеобъективы, и сказать:

— Вот, господа, те люди, которые начали...

Это были фотографии парней в прозрачных капюшонах и полумасках, с пластиковыми пакетами в руках, которые шли во главе и по бокам колонн, а потом якобы первыми открыли огонь.

Гундлах выключил телевизор, пододвинул к себе досье Винтера. Его заинтересовала личность полковника. Выяснилось, что 15 октября 1979 года в Сальвадоре произошла «революция», поскольку в армии отменили генеральский чин. «Молодые офицеры», то есть двое полковников, как и принято в этих широтах, свергли несколько генералов, а себе этих званий не присвоили. Этот жест как бы давал основание говорить о «полевении и обновлении».

Махано же пробился к власти как лидер «военной молодежи», что, конечно, всего лишь дубликат термина «молодые офицеры», причем удалось ему это с помощью посольства США и госдепартамента. Он возглавил хунту из пяти человек, занявшую место генерала-диктатора; наряду с Махано в хунту вошел полковник Гутьерес, выученик Пентагона. Добившись этого, американские «ястребы» свое слово сказали, «просунув ногу в дверь». Дальше читать незачем. Совершенно очевидно, что следующие несколько месяцев выбили Махано из седла, если, конечно, у него и вообще-то были прежде сколько-нибудь благие намерения...

Именно об этом говорилось и в досье Винтера. Либеральных офицеров из окружения Махано либо оттеснили на задний план, либо просто-напросто купили. За первые же три месяца местная элита истратила на подкупы от 15 до 20 миллионов долларов. К маю 1980 года полковник Махано потерял уже почти всякое влияние на события, и его соперник Гутьерес сумел добиться всей полноты власти. До сентября бывшие сподвижники Махано были уволены со своих постов. Верным Махано оставался только один батальон, расквартированный в казармах «Сан-Карлос». Похоже, сама жизнь Махано висит на волоске — останется верным батальон или нет? Махано поручали теперь лишь вести переговоры с представителями демонстрантов или защищать на телевидении интересы того самого режима, который отбрасывал его прочь. Гундлах испытал даже что-то вроде сочувствия к Махано.

Рано утром, за окном было еще темно, его разбудил мелодичный звонок телефона. Он снял трубку.

— Вас ждут ровно в семь с обеими сумками у главного входа в «Институт тропиков»,— услышал Гундлах женский голос, более твердый, чем вчера. Прозвучали эти слова как приказ.— Справа в подъезде — телефон. Подойдите к нему и ждите дальнейших указаний! Поняли?

Все. Гундлах позвонил в отделение РИАГ и сказал всего одно слово:

— Начинается.

Достал карту города. «Институт исследований тропиков» находился на северо-западной окраине. К семи он успеет. Оделся, бриться не стал, взял перед гостиницей такси и поехал на бульвар де лос Эроес. «Бульвар героев», вот уж действительно так»,— подумал он.

На свою зрительную память Гундлах никогда не жаловался, увиденное он запоминал надолго, зато абсолютным слухом похвастаться не мог. Кто сейчас с ним говорил? Та самая? Или нет? Телефон часто искажает голос.

Сейтц принял его холодно.

— Директор Зеринг рвет и мечет,— проговорил он.— Уже две ночи мы сторожим деньги! Господин Зеринг подчеркнул, что страховая компания не одобряет действия без участия американских детективов. Никоим образом... — И добавил не без яда: — Вы, разумеется, отдаете себе отчет в том, что это значит.

Тут теряться в догадках не приходится. Зеринг был коммерческим директором фирмы. А страховая компания хотела получить четкие гарантии на непредвиденный случай. Обычная перестраховка!

— Ввиду значительности суммы,— начал Сейтц вполголоса,— целесообразно, чтобы вас сопровождала наша машина — на некотором расстоянии.

— Лучше не надо. Это может все испортить.

— Пожалуйста, как вам будет угодно.

Гундлах не сомневался, что Сейтц предложил это отнюдь не из озабоченности исходом дела; он сделает попросту пометку в бумагах, чтобы, в свою очередь, перестраховаться.

— «Институт тропиков»,— сказал Гертель, укладывая, как и позавчера, сумки в багажник.— Место выбрано идеально. С их точки зрения, конечно.

Гундлах с ним согласился. Они проехали мимо университетского городка, «Сьюдад университариа»; по бокам широкой мраморной лестницы главного здания стояли два танка. И вдруг вся эта история перестала ему нравиться, хотя он сам не сумел бы объяснить почему. Чем вызвано это неприятное чувство? Приказом подойти к телефону? Тут похитители, несомненно, допустили тактическую ошибку, потому что остается вполне достаточно времени, чтобы подключиться к этому телефону, и указать их дальнейший маршрут. А кто может подключиться? Он старался прогнать эти мысли. «Разнервничался я, вот и все. Разве они могут допустить, что мы станем блефовать, пока Дорпмюллер у них в руках?»

Совсем недалеко от здания института их остановил патруль, велел съехать на обочину. Гундлах вышел, как привык выходить дома, нарушив правила движения, достал свой паспорт и протянул солдатам, вежливо, но не теряя достоинства. У него есть при себе бумага из посольства. Беспокоиться не о чем!

Ему велели подойти к «джипу» начальника патруля, стоявшему в саду, посреди цветника — фиалки, гладиолусы, гортензии...

На крыле машины сидел лейтенант в комбинезоне и болтал ногами. Один из солдат дал ему пистолет, который вынул из перчаточного ящика, и он спросил Гундлаха:

— Зачем вы возите его с собой?

Это пистолет Гертеля. Какая нелепость! Но ничего страшного, тут многие имеют при себе оружие. Пистолет для самозащиты, объяснил Гундлах. Как об этом не думать, когда на прошлой неделе был похищен директор их местного филиала?

Лейтенант спрыгнул с «джипа» и через клумбу с маргаритками зашагал к машине Гертеля.

— Откройте багажник.

— Там деловые бумаги, лейтенант, секретная документация.

— Секретная? Не для нас, сеньор.

— Тогда соедините меня, пожалуйста, с полковником Махано.

— С чего вдруг? Стану я...

— Мы находимся под его личным покровительством.

Лейтенант задумался. То ли он слишком устал — он явно не выспался, сразу видно,— то ли решил избежать стычки с начальством, но он вернул Гундлаху документы и даже пистолет.

— Поехали, Петер!—сказал Гундлах.— И выбросьте вы, ради бога, эту штуковину.

Гертель дал газ так, что шины скрипели.

— Это парни из казармы «Сан-Карлос». Они далеко не из худших.— И прокашлялся, страх все еще сжимал его горло.— Я сразу понял, что здесь с нами ничего плохого не случится.

Гундлах ему не ответил. Поставив машину недалеко от главного входа, он увидел открытую кабину с телефоном двусторонней связи. Без двух минут семь. Они стали под плексигласовый козырек, вплотную к аппарату. На утреннем солнце их тени были до смешного длинными. И в этот момент Гундлах понял, что его так смутило совсем недавно и беспокоит до сих пор. Почти на каждом перекрестке полиция и военные, это вызвано вчерашними событиями. Не чрезмерно ли рискуют похитители? Ведь их тоже будут останавливать патрули, а у них ни специальных пропусков нет, ни покровительства полковника. Если они проявили благоразумие и отказались от встречи вчера, отчего же назначили ее на сегодня? Их легкомыслие — вот что сбивало его с толку.

Тут зазвонил телефон. Гундлах снял трубку и услышал повелительный голос:

— Поезжайте в парк Бальбоа, потом сворачивайте на юг, к озеру Илопанго, и выезжайте на дорогу номер пять. Не торопясь двигайтесь в сторону Илобаско. Когда вам помигает задними фарами «лендровер», остановитесь, откройте багажник, сядьте на свои места и держите головы низко опущенными, пока мы не заберем сумки. Все ясно?

— Абсолютно.

Гундлах повесил трубку. Гертель спрятал пистолет в багажник, чтобы избежать неприятностей при следующем контроле. Этот кружный путь просто смехотворен, но черт с ними, пусть проверяют.

— Шутки они шутят,— пробормотал недовольно Гертель.— Дорога номер пять прямиком ведет к нашей стройке у Рио-Лемпы.

— По территории, занятой повстанцами?

— Днем ее контролируют военные но и те, другие, совсем рядом.

Гундлах кивнул, ответ его удовлетворил. То, что похитители «играют на своем поле» и пытаются этим преимуществом воспользоваться, многое, в конце концов, объясняет. Проезжая через живописный и уютный парк Бальбоа, Гертель сказал:

— Знали бы вы, как хорошо здесь бывало по вечерам! Видите вот тот проход между скалами? Он называется «Пуэрта дель Дьябло» — «Врата дьявола». По преданию, индейцам как раз в этом месте явился дьявол.

Минут через пятнадцать у ресторана «Монтрей» их снова остановили. На сей раз патруль провинциальной полиции. Такой же контроль, как и недавно, только что пистолета у них не нашли. Сначала им предложили выйти из машины. На всякий случай Гертель выдернул ключ зажигания и положил в карман. Их отвели в сторону к толстому офицеру, который посоветовал не продолжать путь: ехать по дороге номер пять опасно, где-то совсем рядом «орудуют бандиты».

— Увы, нам придется ехать,— сказал Гертель.— Нам бы и самим не хотелось, капитан. Но на Рио-Лемпе работают наши люди.

Во время разговора между ними и машиной оказался только что подъехавший грузовик с полицейскими. Гундлах заторопился и чуть не выхватил документы из рук капитана.

— На бумагу из вашего посольства, сеньор, надо поставить печать,— сказал капитан.

— Печать? Зачем?

— Для подтверждения проверки. Это ускорит контроль на других дорогах.

Мысль Гундлаху понравилась, и он послал Гертеля к машине. Ожидая окончания процедуры с печатью, он не сводил глаз с грузовичка, который стоял перед ним. На дверце кабины — государственный герб, а вокруг него надпись: «Департаменто Сан-Сальвадор—Гуардиа Рурал». На треугольном гербе пять вулканов, восходящее солнце, красный фригийский колпак, как символ освобождения, и дата 15 сентября 1821 года. Все это запечатлелось в его памяти.

Взял бумагу с печатью, поблагодарил, положил в бумажник, и они рванулись с места, чтобы нагнать потерянное время. Но едва впереди показался второй поворот, как прямо на них вылетел белый «ситроен». Гертель с силой нажал на тормозную педаль, из-под колес брызнула по сторонам мелкая щебенка, запахло жженой резиной. В зеркале обзора они увидели, как «ситроен» исчез в облаке пыли, и еще, что крышка багажника приподнята. Гундлах вышел из машины, чувствуя, как от страха его слегка поташнивает: у здания «Института исследований тропиков» он сам закрыл багажник на ключ — это когда Гертель положил туда пистолет.

Он смотрел и глазам своим не верил: кроме запасного ската, монтировки и пистолета, в багажнике ничего нет!

Кровь с такой силой стучала в висках Гундлаха, что, казалось, вот-вот голова треснет. Лишь теперь он заметил на дне багажника два сероватых комка. Взял их в руки. Влажные, легко мнутся, масса клейкая, похожа на пластиковую взрывчатку, только без взрывателя, к счастью. Ею они, наверное, «склеили» багажник, а когда Гертель резко затормозил, крышка отскочила и комки упали на дно. Постепенно к нему возвращалась способность трезво размышлять и анализировать. Они повернули обратно и через пять-шесть минут оказались там, где их задержал патруль.

Никакого патруля там не было, полицейских и след простыл. Полицейские? Бандиты!

— Нам необходимо попасть сначала в посольство,— сказал Гундлах.

Три миллиона марок! Да, положение хуже не придумаешь. Надеяться, что фирма проявит понимание, не приходится. Конечно, для самой фирмы потеря трех миллионов все равно что комариный укус. При ее-то обороте! Но он не директор фирмы и не член наблюдательного совета.

Уже войдя в подъезд посольства, Гундлах вспомнил, что утром не успел побриться. Остановился, тщательно вытер носовым платком липкие после обращения со взрывчаткой пальцы. Вместе с Гертелем вошел в приемную, попросил доложить об их приходе торговому советнику Вальману.

— Веселенькие новости,— коротко вздохнул Вальман, выслушав его рассказ.— Чего-то в этом духе я и боялся. Три миллиона марок, господи помилуй! Вам, доктор Гундлах, решительно не везет в наших краях. Позавчера вы приехали посоветоваться, но совету моему не последовали. Вчера вы оказались замешаны в неприятную историю и просили нас помочь. А сегодня полагаете, будто я в состоянии вернуть утраченные вами три миллиона! Не слишком ли много вы от меня требуете? Вы, надеюсь, согласитесь, что, кроме ваших проблем, посольство призвано заниматься и другими делами?

— Я не последовал вашему совету по одной простой причине: похитители решительно отказались получать деньги через детективное агентство.

— Оставьте! Вы действовали торопливо, необдуманно, не прислушиваясь к голосу людей, которые живут тут уже три года, а не три дня... Этого же мнения придерживается и доктор Сейтц.

Гундлах поднялся.

— Хорошо. Дайте мне адрес, куда я должен заявить об ограблении... Сделать это необходимо в любом случае!

— Столь же необходимо, сколь и бесполезно, дорогой доктор...

— Разве ваша вера в правительство, при котором вы аккредитованы, уже сокрушена?

— Я этого не говорил.— Вальман тоже поднялся с фальшивой улыбкой на губах.— Поезжайте в свою фирму и ничего пока больше не предпринимайте. А я тем временем подумаю, чем вам помочь.

Сейтц был в курсе событий. Гундлах шлепнул перед ним на стол оба комка пластиковой взрывчатки и в качестве второго доказательства — бумагу из посольства. Сейтц с отвращением отвернулся от взрывчатки и принялся разглядывать печать — обращаться с бумагами для него куда привычнее.

— Вы приняли эту печать за служебную печать провинциальной полиции? Что? У вас не было времени проверить? Тогда посмотрите сейчас! Господин Гундлах, это печать похоронного бюро «Синай»!

— Так вот оно что! — вырвалось у Гертеля.— Это мафия!.. Это ее шуточки, ее почерк!..

— А вы бы попридержали язык за зубами. Эта катастрофа стала возможной не без ваших стараний! Разве вы не поддерживали господина Гундлаха во всех его действиях? На вашем месте любой другой испытывал бы раскаяние и угрызения совести. Чувство вины было бы куда уместнее...

Выяснилось вот что: вскоре после их отъезда из бюро фирмы похитители позвонили и сказали, как вчера: «Сегодня передачи не будет...» То же известие, выяснил Сейтц, ожидало Гундлаха в отеле. Сейтц послал вдогонку за ними свою машину, но ее несколько раз останавливали патрули, и к «Институту исследований тропиков» она подъехала слишком поздно.

Зажглась лампочка на селекторе, фрау Биндинг сообщила, что пришли мистер Хилэри и Пинеро из детективного агентства. Гундлах наклонился над селектором, будто он хозяин кабинета.

— Пригласите их.

Надо сделать вид, будто все в порядке! Его карьера летит к чертям, все мосты спереди и сзади рушатся, но никто не должен этого замечать! Есть же какой-то путь к спасению! У него нервы крепкие. Достал из кармана пиджака пистолет, только мешавший ему, бросил на полированный стол Сейтца, к комкам взрывчатки. Его оружие — голова. И сейчас он готов заключить союз хоть с самим дьяволом: хуже, чем есть, уже не будет.

— Джентльмены, чем я могу быть вам полезен? — устало и сухо спросил Сейтц.

— Я принес итоговый отчет,— ответил Хилэри.— Мы всегда уделяем большое внимание фактической стороне дела, даже если у нас его отнимают по совершенно необъяснимым причинам. Вчера утром мы получили телеграмму из Германии. В ней сказано, что договор наш расторгается, и подтверждается, что деньги следует передать господину Гундлаху. Тем самым миссия наша исчерпана. Мы надеемся, что вам удалось передать деньги по адресу и что мы вскоре сможем поприветствовать здесь мистера Дорпмюллера, живого и невредимого.

Сейтц ничего не ответил, только зрачки его глаз расширились, как от боли.

— Почему вы уверены,— спросил Гундлах,— что передача денег уже состоялась?

— Мы отнюдь не уверены в этом, сэр. Просто наши телефоны до сих пор сдублированы, и мы поняли из ваших переговоров, что вы решили действовать самостоятельно. Мистер Пинеро как раз приехал со мной, чтобы разъединить контакт между нашими аппаратами,— это, так сказать, последний наш общий контакт.

— Стоп! Прошу ничего здесь не трогать! — Гундлах преградил путь Пинеро к телефону — в нем зародилось подозрение, от которого перехватило дыхание.— Вы что, подслушивали наши разговоры?

— Мы не подслушивали их, а прослушивали и записывали, как мы и договорились.

— Передав мне деньги, вы из дела вышли. И тем не менее продолжали прослушивать наши разговоры?

Гундлах заметил, что очень волнуется. Всего несколько минут назад он подумал было вступить в союз с детективным агентством как с меньшим из двух зол. А теперь в атаку его бросило чувство более сильное, чем рассудительность.

— Письменного уведомления мы не получили,— ответил Хилэри, не поведя бровью.— Прошу принять наш последний отчет.

Он наклонился и положил бумагу перед Сейтцем, явно не желая, чтобы первым их взял Гундлах.

В отличие от других материалов УУУ, состоявших из одной-двух страничек, это была довольно объемистая пачка листов, отпечатанных на машинке. Доктор Сейтц начал лихорадочно перебирать их, пока какое-то место не привлекло его пристального внимания.

— Что толку, господа, говорить о всяких мелочах!—сказал Гундлах.— Денег у нас нет! Все, что мы получили взамен,— два комка пластиковой взрывчатки, которые вы видите на столе, и печать из похоронного бюро «Синай» на бумаге из посольства, удостоверяющей мою личность.

— Искренне вам сочувствую,— проговорил Пинеро, которому все еще не удалось отсоединить кабель от телефона Сейтца.

— Вы сказали «Синай»? — спросил Хилари.— Кто с вами ездил?

— За рулем был господин Гертель.

— Так я и думал, сэр. Мы были бы плохими детективами, если бы не знали, что недавно вы, господин Гертель, побывали в «Синае». И тогда же в этом похоронном бюро пропала круглая печать, весьма причудливая, на первый взгляд напоминающая государственный герб.

— Только с гробами вместо вулканов,— ухмыльнулся Пинеро.— Что вам понадобилось в «Синае»?

— Я там никогда не был!

— Одну минуту,— вмешался Гундлах.— Я попросил бы вас перейти в приемную ненадолго. Эти обстоятельства нам хотелось бы уточнить в своем кругу.

— Понимаю,— согласился Хилэри.

Только за ними захлопнулась дверь, как доктор Сейтц застонал, будто у него начались колики в печени. Он сел, не выпуская машинописи из рук.

— Это чудовищно.— Губы его дрожали, в лице ни кровинки.— Как следует из отчета,— Сейтц говорил как бы через силу, делая паузы, чтобы перевести дыхание,— вы оба замышляли присвоить эти деньги. Позавчера ночью, когда вы их охраняли в моем кабинете, вы обсуждали, как их удобнее всего вывезти из страны.

— Извините, но это ошибка. Мы говорили не о себе, а о возможном воре.

— Перестаньте! Вы обсуждали, каким путем удобнее бежать, намеревались на яхте перебраться в Гондурас, а оттуда в Канаду. Здесь все записано. Желаете послушать?

— Мы просто убивали время,— сказал Гундлах.— Проиграли разные варианты, чтобы не уснуть. В записи, может быть, звучит все это странновато. Но если вы включите магнитофон, по тону разговора станет ясно, что это невинная болтовня.

— Вот как, невинная болтовня? Хорошенькую же тему вы себе выбрали, чтобы поболтать. Теперь я понимаю, почему вы настаивали на том, что поедете вдвоем, хотя я предложил вам машину сопровождения.

— Господин Сейтц,— сказал Гундлах,— этот отчет — гнусная клевета. Я пока не понимаю, с какой целью нам предъявляются подобные обвинения, но я это выясню! А вот что совершенно очевидно: они не только прослушивали ваш телефон, что было договорено, они вдобавок установили в вашем кабинете «клопов», звукозаписывающие устройства. Да, мы говорили с Гертелем, но вовсе не по телефону...

— Это ничего не меняет.

— А по-моему, меняет! В том числе и для вас тоже. Установлены звукозаписывающие устройства — это противозаконно! Все, о чем здесь говорится, становится известным агентству УУУ на аламеде Рузвельта. Подслушивание — неопровержимый факт. Вызовите специалиста по электронике, он вам найдет все микрофоны и мини-передатчики. Что, если УУУ занимаются промышленным шпионажем в пользу американских конкурентов РИАГ?

Гундлах был доволен собой, его слова прозвучали убедительно, любой согласится. Да и в правовых вопросах он оказался на голову выше Сейтца: мысль его работала быстро, четко, формулировки — ясные. Журналист по образованию, он по части логики давал фору многим правоведам.

— Я попросил бы вас мне не указывать,— проговорил Сейтц, судорожно пытаясь до конца сыграть роль судьи,— это было явно выше его сил.— Как ни жаль, но на вас падает подозрение в краже денег. До проверки всех обстоятельств дела вы от службы отстраняетесь! Господин Гертель, это относится и к вам.

На какое-то время воцарилось молчание. От перепалки они устали, и каждому требовалось оценить неожиданно возникшую ситуацию. Доктор Сейтц, безусловно, понимал, что принятие окончательного решения в данном случае не его прерогатива. Поэтому он набрал номер телефона посольства и попросил торгового советника Вальмана приехать в бюро фирмы. Вальман замещал посла и был сейчас высшим официальным лицом своей страны в Сальвадоре.

Воспрепятствовать этому Гундлах никак не мог. Тучи над головой сгущались, но мужество не оставило его. В конце концов он не виноват!

Через несколько минут после разговора с посольством на панели селектора зажглась желтая лампочка: значит, кто-то звонил из приемной. Забыв, что он отставлен от дел, Гундлах быстро поднял трубку,— поразительное дело! — подозрения его моментально подтвердились, у мистера Хилэри хватило наглости позвонить в свое агентство прямо из их приемной, чтобы узнать, что в настоящий момент происходит в кабинете. «Мистер Гундлах,— судя по акценту, говоривший явно был американцем,— утверждает, что мы занимаемся промышленным шпионажем, для этого и установили звукозаписывающие устройства, но мистер Сейтц, как мне кажется, не склонен с ним соглашаться. Сейтц отстранил его от работы, а затем пригласил мистера Вальмана, чтобы тот решил судьбу и Гундлаха и Гертеля».

Да, у этих мерзавцев есть чему поучиться! Коварство коварством, но какова работа! Выходит, они наняли для прослушивания человека, который не просто отлично владеет немецким языком, но способен быстро и четко анализировать услышанное... Сейтц попросил наконец детективов вернуться в кабинет и отдать пленку, без которой, как он подчеркнул, запись разговора не имеет юридической силы.

Хилэри — воплощение честности и порядочности — без промедления щелкнул замком чемоданчика. При этом он увидел пистолет, лежавший перед Сейтцем, и счел уместным заметить:

— A-а, парабеллум тридцать пятого калибра. Немного устарел, но надежен. Надеюсь, в нас стрелять не будут?

— У кого совесть чиста,— сказал Гундлах,— тому бояться нечего.

— А мы вообщето не из пугливых,— заметил Пинеро и нажал на кнопку магнитофона.

Гундлах услышал вопрос Гертеля, а потом собственный голос. И снова голос Гертеля: «Скорей всего он наймет яхту, и — в Гондурас! Там идут с деньгами в «Роял бэнк оф Кэнеда», получают кредитное письмо и летят в Монреаль». И опять его голос: «Надежнее всего на первое время просто закопать деньги...»

Потом Гертель что-то говорил о паспортах, которые здесь каждый может купить на черном рынке. Тогда можно все-таки воспользоваться аэропортом, особенно если взять воздушное такси, а в полете изменить курс... Гундлах слушал и ушам своим не верил. Нет, действительно невозможно принять такой разговор за шутку, за игру ума, так сказать. Все обсуждается вполне серьезно, без тени юмора! И качество пленки отличное, придраться не к чему. Если они даже и подчистили кое-что, теперь этого не докажешь. Боже мой, как все неудачно складывается!

Но зачем американцам это понадобилось, вот вопрос! Пленка продолжала крутиться, а Гундлах переводил взгляд с Хилэри на Пинеро и вдруг по какой-то неуловимой ухмылке Пинеро — уголки губ дрогнули, глаза блеснули — обо всем догадался! Они хотят продемонстрировать, что без них не обойтись. Они создают прецедент для всего делового мира Сальвадора! Желаете договориться с кем-то без помощи УУУ? Так знайте: не выйдет! Вот урок для всех иностранных фирм в стране. Ради этого он и принесен в жертву.

Поняв главное, Гундлах догадался и об остальном. Сначала они подслушали их с Гертелем разговор, а дальше решили действовать по плану: инсценировали фальшивый звонок, опередив похитителей, затем сообщили патрулю провинциальной полиции или кому-то другому, кто в эту форму переоделся, о маршруте, по которому повезут деньги. Впрочем, дело не в деталях, тут они могли выбрать наиболее удобный для себя вариант. Если все было примерно так, если это не его воображение, то американцы без зазрения совести поделили эти три миллиона с местным начальством, с боссами одной из служб безопасности, например. Организовав кражу денег, обогатились сами и хорошо «смазали» при этом аппарат режима, с которым втихомолку сотрудничали. Для деловых связей такая «смазка» всегда полезна. У него не было ни малейшего шанса передать деньги в руки похитителей Дорпмюллера. Он был дичью, а они охотниками. Свора гончих всегда загонит зайца.

Но Гундлах решил не облегчать им жизнь.

— Вы сделали эту запись позавчера вечером,— сказал он, когда пленка кончилась.— И лишь теперь привезли ее?

— Вчерашние беспорядки не позволили нам...

— Скажите лучше, куда вы девали деньги,— перебил его Пинеро.— Выкладывайте, приятель,— и мы возьмем свой отчет обратно!

— Поищите их у себя!

— Господин Гундлах,— сказал доктор Сейтц,— прошу вас замолчать.

Доложили о приезде Вальмана. Оба детектива поднялись.

— Мы весьма сожалеем,— сказал Хилэри Сейтцу.— Мы были бы рады передать вам итоговый отчет иного содержания, но Уорд, Уэбстер и Уиллоби всегда требовали от нас объективности. Приукрашивать мы не имеем права. Если на то пошло, мы не можем позволить себе потерять ни одного клиента.

— Но одного-то вы потеряли! — крикнул Гертель.— И вы, черт побери, знаете почему!

Хилэри оставался невозмутим. Что бы ни происходило, его лицо было непроницаемым, лицо игрока в покер. А Пинеро на прощание по-мальчишески улыбнулся, обнажив свои безукоризненные зубы.

— Боже ты мой, кто бы мог подумать...— сказал торговый советник Вальман, прослушав пленку.— Лучший для вас выход, господа, это во всем признаться и вернуть деньги! РИАГ в таком случае в суд подавать не станет, я полагаю. Как говорит пословица: «Простить — значит забыть», не так ли? Деньги у вас?

— Вы не имеете права ставить вопрос таким образом.

— Жаль, что вы продолжаете упорствовать.— Вальман весь кипел. Его злило, что полномочия его ограничены.

Что в его власти? Лишить их обоих на время паспортов? Что он и сделал, не замедлив.

— С этой минуты вы находитесь под домашним арестом,— сказал он, бросив взгляд на часы.— Возвращайтесь в отель и ждите дальнейших распоряжений! Говорить друг с другом можете сколько угодно, перехитрить нас вам не удастся... Но, возможно, вы одумаетесь. Если попытаетесь скрыться, будет объявлен ваш розыск. Ваши фотографии мы передадим во все посольства, так что далеко вам не уйти.

Гундлах встал, потянулся за пистолетом и сунул его в карман пиджака. Вооруженный арестант? Что ж, недурно.

— Зачем вам оружие? — спросил доктор Сейтц.

— Может быть, нам придется предпринять некоторые шаги, о характере которых я говорить не стану.

— Оставьте это, будьте же благоразумны!

— Если кто здесь и лишился рассудка, то не мы.

Сев в машину, Гертель обрадовался как ребенок:

— Ключ зажигания на месте, а это поважнее паспортов.

Они поехали в «Камино Реал».

— Раз уж мы друзья по несчастью, Петер, давайте перейдем на «ты»,— предложил Гундлах, и Гертель с чувством пожал ему руку.

По дороге они завернули в банк. Гундлах хотел снять со своего счета кое-какую наличность. Но его кредитная карточка оказалась уже аннулированной.

— Мне очень жаль, сеньор,— сказал ему служащий,— но только что в банк позвонили... Нам не велено выдавать вам больше денег. Карточку затребовал ваш поручитель РИАГ. Мне очень жаль, но таково предписание.

Быстро работают... Выходит, Сейтц не очень-то уверен, что они украли эти миллионы, иначе он не стал бы закрывать ему кредит в банке. Но это слабое утешение. Сейтц действует по всем правилам, предусмотренным на случай увольнения со службы. Действует чисто механически, как и положено аппаратчику. Удар следует за ударом, и этот вряд ли будет последним.

Ужин в «Камино Реал» был таким же изысканным, как и вчера, но Гундлах ел без всякого аппетита. Лишь теперь, сидя за накрытым белоснежной скатертью столом в уютном зале ресторана, он полностью осознал размеры происшедшей катастрофы. Несомненно, карьера его рухнула. Трех дней оказалось достаточно, чтобы погубить все, чего он добился за шесть лет. Это если не говорить о годах учебы. Доверия концерна ему никогда не вернуть. Хозяевам достаточно хоть на секунду усомниться в лояльности и благонадежности сотрудника фирмы, и никакие былые заслуги не помогут — его вышвырнут вон. И не просто вышвырнут из РИАГ, ему не найти места ни в ФРГ, ни вообще во всей Западной Европе, в Канаде и даже в Австралии!

Это конец. С опозданием в несколько часов он все-таки понял, что его не только положили на лопатки и не дают шансов подняться, все куда хуже — он опозорен на всю жизнь. И нет другого пути, как найти грабителей и вернуть деньги. Иначе остается действительно обзавестись фальшивым паспортом, скрыться где-нибудь, скорее всего в Штатах, и начинать с нуля.

Ему вспомнился полковник Махано. Может быть, его власти хватит на то, чтобы разрешить конфликт, имеющий скорее уголовный, чем политический, характер. Надо попытаться.

— В Национальный дворец,— сказал Гундлах утром, когда они с Гертелем выехали на площадь Барриоса.

Гертель поправил: резиденция Махано не в Национальном дворце со статуями Колумба и королевы Изабеллы у входа, а довольно далеко отсюда, в президентском дворце, рядом со старой испанской крепостью «Эль Сапоте». Он стал рассказывать о том, что связано с этим дворцом, но Гундлах слушал вполуха. Все его мысли были заняты одним: как добиться приема у полковника. Часовым у входа во дворец он предъявил бумагу из посольства с дурацкой печатью — как он и предполагал, никто не обратил на печать внимания, и их провели в «сала де эспера» — «комнату надежд» — приемную полковника. Едва они расположились тут, в приемной — стиль колониального барокко, на стенах портреты прежних властителей,— как здание дворца задрожало, послышался громовой раскат, за ним другой.

— Землетрясение или сверхзвуковые истребители? — спросил Гундлах.

— Нет, бомбы. А может быть, мины... Здесь сверхзвуковых самолетов нет,— пояснил адъютант.

Дворец тряхнуло еще пару раз. Гундлах молчал, размышляя над своим положением, пока их не пригласили к Махано. Итак, что скажет полковник?

— Как я понял, миссия ваша сорвалась? — спросил Махано после того, как Гундлах поблагодарил за оказанную накануне помощь и рассказал о новом несчастье.

Полковник сидел за роскошным столом — мебель в кабинете была стиля наполеоновских времен, из дорогого дерева с позолотой,— а по бокам от него стояли адъютант и другой офицер. Наверное, за этим столом сидел и предшественник Махано, свергнутый им генерал, который считал, что бастион этот неприступен. Гундлах подробно рассказал о том, как они столкнулись неподалеку от парка Бальбоа с полицейским патрулем.

— Я думаю, для вас не составит труда проверить, какой патруль находился в указанное время у парка Бальбоа,— заключил Гундлах.

Махано кивнул, приказав одному из офицеров связаться с главной квартирой полиции.

— Я глубоко сожалею о случившемся,— продолжал он.— Мы все выясним! Это не первый случай такого рода. События заставили нас резко увеличить численный состав сил безопасности, и на службу были приняты, к сожалению, люди случайные, от которых только и жди неприятностей.

— Георг Дорпмюллер во многих отношениях для фирмы человек незаменимый,— проговорил Гундлах.— То, что произошло, может заставить нас либо работать в Сальвадоре вполсилы, либо вообще свернуть все дела.

— Нет, ваша фирма должна остаться! И электростанцию необходимо достроить, и порт оборудовать... Ваш уход вызвал бы цепную реакцию среди иностранных фирм в такой момент, когда мы особенно нуждаемся в помощи Запада.

Махано по-прежнему производил впечатление человека властного и уверенного в себе, как тогда, в церкви Сан-Росарио. Но Гундлах видел, что он озабочен, видимо, опасается надвигающихся событий, понимая, что совладать с ними будет не в силах.

— Просто не знаю, от кого ждать бо́льших неприятностей — от герильэросов, партизан, правых экстремистов? Если общий язык не будет найден, придется стрелять. А тут либо победишь, либо погибнешь, третьего не дано. Мы и с церковью ищем контакта, как вы успели убедиться.

— Полковник, а что это за женщина была там вместе с монахинями?

— Почему вы спрашиваете? Она имеет отношение к вашему делу?

— Она произвела на меня очень сильное впечатление.

— Вы правы, это необыкновенная женщина... Видите ли, мы народ маленький, интеллигенция у нас немногочисленная, поневоле знаешь почти всех,— сказал Махано с деланной улыбкой.— Это Глэдис Ортега, она архитектор: раньше участвовала в движении христианской молодежи и училась вместе с моим братом. Мне кажется, она полевела. И оказывает некоторое влияние на архиепископа. Ее мужа недавно убили в горах, он был партизаном. Вот она и ожесточилась. Изо всех угроз это самая опасная — поляризация сил, дух насилия. Если нам не помогут извне, здесь разверзнется пропасть, начнется гражданская война...

Махано заговорил о некоторых не удовлетворяющих его аспектах позиции США, страны, где он получил военное образование и которой был обязан своим продвижением по службе. Но в этот момент вернулся адъютант, доложил:

— Шеф провинциальной полиции отрицает, что их патруль был у парка Бальбоа. В главной квартире тоже нет данных по этому происшествию. Они утверждают, что там никакого контрольного пункта и быть не могло. Какая-то таинственная история.

Все. Последняя надежда Гундлаха рухнула. Но как бы там ни было, ему не придется испытать унижений, связанных с хождениями по инстанциям. Если не помог Махано, номинальный глава государства, значит, не поможет уже никто.

— Мы будем держать это дело на контроле,— пообещал полковник.— К сожалению, наше финансовое положение не позволяет нам возместить вам убытки. Но за жизнь господина Дорпмюллера не тревожьтесь. Герильеросы опять обратятся к вам, это безусловно, и с вашим другом ничего не случится. Они заложников не убивают. Чем могу служить еще?

— Если можно, полковник, пусть составят документ, по которому всем инстанциям рекомендуется оказывать нам содействие в деле спасения Дорпмюллера.

Махано снял очки, те самые, затененные вверху, которые придавали его взгляду выражение пугающее и необъяснимое одновременно. Он потирал глаза, обдумывая ответ; он как бы сомневался в ценности документа с печатью ведомства президента и его собственной подписью.

— Разумеется,— сказал он негромко.— Вы, как и все цивилизованные люди, верите еще в силу документов...

Для Гертеля они приобрели костариканский, а для Гундлаха французский паспорта. Еще купили кобуру с ремнями — пистолет лучше держать под мышкой, здесь не любят, когда что-то оттопыривается из-под пиджака.

Вернувшись в отель, Гундлах быстро поднялся к себе на этаж и уже издали заметил, что дверь в его номер была приоткрыта. Он чуть помедлил и резким движением распахнул створки. Меньше всего он ожидал увидеть то, что увидел,— на диване лежал Пинеро, который при его появлении поднялся.

— Что с вами, мистер Гундлах? У вас такой угнетенный вид. Полковник Махано тоже не в силах помочь вам?

— Вы за мной следили?

— В этом не было никакой необходимости. Нам обо всем сообщил шеф полиции. Знаете что, Гундлах, вы мне нравитесь. Мне вообще по душе крепкие парни! И, честно признаюсь, я радовался, глядя на вас, когда вы отняли деньги у моего приятеля Хилэри. Но видите — он взял реванш.

Гундлах сел от него подальше, чтобы успеть в случае надобности выхватить пистолет. Визит Пинеро ничего хорошего не предвещал.

— Что вам угодно?

— Сказать, например, что мне по душе ваш деловой стиль. Вы человек стойкий и предприимчивый. Но беда ваша в том, что вы не разобрались в ситуации. Вы решили поохотиться там, где егери — мы. И поэтому подставить вам ногу труда не составило. Не огорчайтесь чрезмерно, Гундлах, и забудьте об этом! Бизнес есть бизнес. Против вас лично мы ничего не имеем.

Может быть, так оно и есть. Гундлах никогда не воспринимал удары судьбы обостренно. Вполне вероятно, что детективам до него самого дела нет, хотя он и обошелся с ними не слишком вежливо: нарушил границу запретной зоны, выбил их из седла. Все американцы верят в «принцип домино»: упадет один камень, рухнут и остальные.

— Вы сели в лужу, но мы не дадим пропасть такому человеку, как вы. Такие люди всегда нужны.

— Что же вы хотите?

— Там, во встроенном шкафу, ваши сумки. Мы хотим, чтобы вы передали деньги по назначению.

Гумдлах открыл дверцу шкафа и увидел сумки, полные денег. У него перехватило дыхание.

— Мистер Сейтц поостерегся бы дать вам вторично такую сумму. Мы не столь щепетильны, мы вам доверяем. Но скажу откровенно: настоящих денег в сумках мало. Только пачки сверху. И верхние купюры в остальных. Стоп, не касайтесь их руками, иначе на несколько дней ваши пальцы останутся темно-синими; мы, разумеется, обработали деньги специальным составом. Кроме того, стоит открыть сумку, как начинает работать мини-передатчик... Видите, я играю с открытыми картами.

Гундлах промолчал. Продумано все до мелочей, ничего не скажешь. Он представляет интерес, поскольку имеет контакт с похитителями. Вот и прислали к нему Пинеро с его будто приклеенной улыбкой... Он и сам вряд ли придумал бы что-то похитрее. Только на этот раз он на их удочку не клюнет. Ему пришла в голову неожиданная мысль.

— Меня беспокоит судьба заложника. Что ждет Дорпмюллера в случае неудачи?

— Мы схватим бандитов и освободим его. Такие операции нам уже дважды удавались, можете на нас положиться. Мы предлагаем вам на первый случай десять тысяч. Пять сразу, пять после операции.— Пинеро отсчитал пятьдесят стодолларовых купюр; вполне возможно, они из предназначавшейся для выкупа Дорпмюллера суммы.— Пять тысяч чистоганом, неплохо, а? Другие на нашем месте не предложили бы вам и пяти зубочисток.

— Вы действительно уверены в удачном исходе дела?

— Не сомневаюсь ни капли. Однако я все же предпочел бы, чтобы вы и после этого остались у нас. Тогда ваш талант... Поймите, надо положить конец хаосу в стране! Мы хотим перекрыть канал, по которому поступают к бандитам деньги. Помочь нам в таком деле честно и благородно.

— Не забудьте потом прислать мне на могилу красивый венок.

— Глупости! Ничего с вами не случится! Пока они откроют ваши сумки, вы будете в трех милях от них. Кроме того, мы вас прикроем.

Гундлах некоторое время размышлял, потом сказал:

— Хорошо. Я поеду на той же машине, что и обычно. С Гертелем за рулем. Надо, чтобы все выглядело как всегда. Так будет убедительнее.

— Пожалуй... Перемены в декорациях могут их насторожить.

— Господину Гертелю вам придется уплатить отдельно. Он мой друг и рискует наравне со мной. Ему причитается та же сумма, что и мне.

Задребезжали стекла, гостиница задрожала, как несколько часов назад дворец Махано. Погас свет.

— Бомбы?—спросил Гундлах.

— Нет, землетрясение. Оно бывает тут два раза в году, в начале и в конце сезона дождей. Говорят, это как-то связано с озером Илопанго...

Пинеро прошелся по комнате, щелкая зажигалкой. Его тень прыгала по стенам, словно хищный зверь метался.

— Сезон дождей официально закончился, мистер Гундлах. И теперь нас ждут шесть месяцев солнечной погоды. Ну, чем не хорошее предзнаменование для нас обоих?

Только успел Пинеро уйти, как призывно зазвучал звонок телефона. Звукотехникам ИТТ (ИТТ — «Интернейшнл телефон энд телеграф компании — крупнейший американский концерн), снабжавшей весь континент своими аппаратами, удалось подобрать звонок мелодичный и приятный, тебя словно бы просили снять трубку, чтобы сообщить хорошие новости, У аппарата был Сейтц. Вот так хорошие новости!

— Господин Гундлах, я три раза звонил вам и не застал! Напомню строжайшее предписание торгового советника Вальмана: из номера не выходить.

— Я был на приеме у президента.

— Что это значит? У какого президента?

— У президента республики.

— Что, что? Зачем?

— Чтобы сообщить о грабеже. Меня сопровождал господин Гертель. Было высказано глубокое сожаление по поводу случившегося, обещана помощь. Или вы всерьез решили, будто мы смирились с тем, что пытаются так опозорить наши имена? Ну а после возвращения из президентского дворца ко мне явился представитель фирмы Уорд, Уэбстер и Уиллоби...— Гундлах на секунду остановился, чтобы перевести дух. Сейтц тоже ошеломленно молчал.— Мне предложено поступить к ним на службу. Агентство заинтересовано в моем сотрудничестве; о подробностях пока умолчу. И знаете, я согласился.

— Но вы не имеете на это никакого права, пока не расторгнут ваш договор с РИАГ!

— Не вы ли послали телекс с предложением уволить меня? Не вы ли устроили так, что у меня отняли паспорт и кредитную карточку в придачу? И это после шести лет беспорочной и верной службы! Я глубоко разочарован. Не думаю, чтобы я заслуживал такое к себе отношение... Как не убежден, что вы намерены оплатить мой гостиничный счет. А раз я не собираюсь изменять своей привычке есть трижды в день, мне приходится присматривать себе другую работу.

— В течение ближайших часов вы не имеете права выходить из номера! Дирекция решит, как с вами быть. Буквально через пятнадцать минут начнется специальное совещание, на котором будут присутствовать господа Лупп, Винтер и Зеринг...

— Послушайте! Агентство предложило мне аванс в пять тысяч долларов. Это куда больше, чем я зарабатываю в месяц, хотя они делают вид, будто не сомневаются в моей причастности к краже миллионов. Укради их я, стоило ли зариться на такую мелочь? Подумайте об этом на досуге, а в правление сообщите, что я по-прежнему занят делом Дорпмюллера, но не в компании с вами! Спасибо за интерес к моей персоне, господин Сейтц. Пожелаю вам спокойной ночи.

Гундлах положил трубку. Перепалка несколько оживила его. Ну и показал же он этому Сейтцу! Он с удовольствием выложил бы все факты, но вдруг их разговор прослушивают? Пинеро долго пробыл в номере один, и он мог где-нибудь пристроить «клопа». По долгу службы, так сказать, а не из личной неприязни к Гундлаху.

Вечером из ближайшего кафетерия Гундлах позвонил Гертелю. Они встретились в небольшом ресторанчике на площади между «Камино Реал» и «Бруно-отель», где жил Гертель. Обьясняя, как обстоят дела, Гундлах передал ему пачку стодолларовых купюр. Гертель деньги взял, но было заметно, что он напуган,

— Лучше бы не надо, Ганс... Как только обман обнаружится, они нас пристрелят без всякой жалости, и Дорпмюллера тоже... Знаешь, что мне это напоминает? Две банды сражаются, а мы между ними с одним пистолетом на двоих.

— Что ж, похоже на правду. А пока, будь добр, принеси телефонную книгу, Петер. Если повезет, мы узнаем один телефон.

— Чей?

— Архитектора Глэдис Ортеги. Она живет легально, и, значит, найти ее можно.

Гертель взял со стойки бара невероятно растрепанную телефонную книгу. В этом городе с миллионным населением проживало несколько десятков человек по фамилии Ортега, и среди них «Ортега Мигель, архитектор», но женщины по имени Глэдис Ортега они не обнаружили. Гундлах подумал, что, возможно, Мигель Ортега — ее муж. Но Гертель покачал головой: в Латинской Америке замужняя женщина продолжает носить свою девичью фамилию, поэтому у супругов они разные, а дети получают как бы двойную фамилию, и отца и матери, что в третьем поколении опять меняется — по той же причине... Он нервничал и был поэтому столь многословным.

— Все равно попробуем.— Гундлах выписал номер телефона.— Знать-то они друг друга могут.

В половине девятого они вышли из ресторана и спустились по ступенькам, освещенным неоновым светом, в подвальчик. Бар назывался «Лагуна верде». Он был пуст, и хозяин ставил уже стулья на столики. Гундлах спросил американского виски, сел со стаканчиком к телефону, а Гертель включил за его спиной музыкальный автомат. Им повезло, снял трубку сам Мигель Ортега. Он действительно знал свою однофамилицу и коллегу, но не желал ни номера телефона сообщить, ни адреса назвать.

— С кем я говорю?

— Я архитектор из Страсбурга,— ответил Гундлах по-французски.

Местная интеллигенция из иностранных языков отдавала предпочтение именно французскому. Возникла пауза. Назвавшись французом, тем более из Эльзаса, где говорят с жестким акцентом, Гундлах мало чем рисковал: он говорил по-французски с элегантностью и знанием тонких нюансов.

— Вы приехали к нам как архитектор? — спросил наконец Ортега.

— Как турист, месье. Но я также член комиссии по гражданским правам...

Это оказалось доводом убедительным. Номера телефона Ортега так и не дал, спросил, как позвонить Гундлаху, и пообещал вскорости перезвонить.

— Прошу вас, не заставляйте меня долго ждать. По известным причинам я говорю не из отеля, а из бара, откуда мне скоро пора уходить. Вы понимаете...— Он положил трубку.

Оба посмотрели на часы. Без двадцати девять. Такси не вызовешь. Машина Гертеля стоит за углом, лучше сразу поехать в отель и переночевать там вместе.

Минут через пять зазвонил телефон. Голос был, несомненно, ее. Гундлах представился как Жан Рокемон, паспорт на это имя достал ему Гертель.

— Вы... прибыли из... Франции? — По-французски она говорила неуверенно, подыскивая слова.— О чем вы... хотели... со мной поговорить?

— По важному и отнюдь не личному делу. Не могли бы мы встретиться завтра, по возможности рано утром?

— Где вы остановились?

— В «Шератоне». Но я не уверен, что сегодня успею туда. Удобно вам в пять тридцать утра? Я ведь не знаю, далеко ли вам добираться до центра.

— В такое время у нас почти ночь, месье. Темно... Давайте встретимся без четверти шесть. В небольшом парке между «Шератоном» и базаром. Там есть фонтан с мраморной статуей Аполлона...

— Хорошо. Буду ждать вас на ближайшей скамейке. Извините, я вынужден прервать разговор, бар закрывают. До свидания!

Без восьми девять. На улице ни души.

— Успеть бы, Ганс! Лишь бы с машиной ничего не стряслось!

— Спокойно, спокойно. Не забывай о письме Махано.

— Жилет из «кевлара» меня устроил бы больше. Когда стреляют без предупреждения, бумага — плохая защита.

Они промчались по улицам на предельной скорости, нарушив правила движения, бросили машину у самого въезда на стоянку и ровно в девять вбежали в гостиницу.

— Ох, господа, господа,— сокрушенно проговорил портье.

Из холла Гундлах позвонил в «Шератон» и заказал на имя Жана Рокемона номер с видом на вулкан. Добавил, что из-за комендантского часа он сегодня не приедет, будет завтра в шесть утра.

— Не забывай о «клопах»,— объяснил свою торопливость Гундлах, когда они поднимались в лифте.— И отключись на время! Мы сразу ляжем. Нужно хорошенько выспаться после такого дня.

Гундлах почти не сомневался, что все пройдет отлично. Этот шаг, думал он, позволит и жизнь сохранить, и уважение к себе. Отныне он больше не пешка на шахматной доске. Теперь ход за ним, и какой ход!

Гертель заворочался на диване.

— Послушай, Ганс! А мы с тобой ничего, подходящая пара!

— Ну еще бы! Как Дон Кихот и Санчо Панса.

Без двух минут шесть у верхнего въезда в парк сверкнула машина. Гундлаху показалось, что это тот самый желтый «дацун», который преследовал их в день приезда. Машина не остановилась, проехала мимо и исчезла за деревьями — видимо, объезжают парк, желая убедиться, что нет западни. Потом они остановились. Гундлах слышал, как открыли и мягко закрыли дверцу.

По асфальтированной дорожке, пересекавшей парк по диагонали, застучали женские каблуки — так ходят длинноногие женщины, когда не торопятся. Глэдис Ортега обошла вокруг фонтана; сегодня на ней было не платье, а песочного цвета костюм, в руках сумочка и перчатки. Может быть, это правила конспирации заставляют ее столь тщательно следить за своей внешностью, но как она держится, как элегантна! Он поднялся ей навстречу.

Глэдис Ортега остановилась у статуи, словно окаменев.

— Вы?.. Что это значит?

Пришлось объяснять трюк, без помощи которого, как он выразился, им вряд ли удалось бы встретиться. Она явно испытывала замешательство, и это Гундлаху даже понравилось. При первой встрече превосходство было на ее стороне, теперь они поменялись ролями. Где ее былая неуязвимость! Она ранима, и тем симпатичнее ему как женщина. Она не только опоздала, ей свойственно ошибаться — приняла же одну статую за другую — на лету она тоже не все схватывает.

— Вы напрасно боитесь меня. Разве я вас выдал в приходском доме? Сделать это там было бы проще простого... Я хочу предостеречь вас. Меня самого одурачили, и деньги, весь выкуп, украдены. А теперь они пожелали, чтобы я вдобавок ко всему сыграл роль подсадной утки.

— Кто «они»?

— Уорд, Уэбстер и Уиллоби. Господа Пинеро и Хилэри.

Гундлах объяснил ей, что произошло вчера.

— Мы не зря требовали, чтобы вы отказались от услуг агентства. Если вы говорите правду, пострадали вы как раз по этой причине. А теперь решили нас предупредить? Странный поворот событий.

— Дорпмюллер... Я беспокоюсь о нем... У меня нет денег, чтобы выкупить его. Но благодаря мне вы избежите кровавых жертв. Я считаю, что сказанное вам стоит дороже выкупа.

И все же Гундлах недооценил Глэдис Ортегу. Справившись с первым испугом, она мыслила опять четко, проявляла завидную непреклонность. И сразу перешла к нападению: это, по ее словам, в Гундлахе говорит уязвленное самолюбие, а может быть, и корысть. Все это она выложила резко и насмешливо.

Гундлах представил, каково было архиепископу выслушивать ее обвинения,— примерно как ему сейчас. Ее издевка, высокомерная и несправедливая, отозвалась в нем с такой болью, что у него вырвалось:

— Пожалуйста, возьмите меня вместо Дорпмюллера!

— Вас вместо Дорпмюллера?

— Именно так. Схватите меня, когда я приеду с деньгами. Сумки не трогайте.

— Сколько же за вас дадут? — сухо спросила она.

— Может быть, поменьше.

— Тогда это не предмет для разговора.

Они молча прошли по террасе, балюстрада которой была украшена «путти», парными детскими фигурками; эти дети скорее дрались, чем играли. «Любовь, смешанная с ненавистью, вот что у нас может получиться, если меня когда-нибудь потянет к ней»,— подумал Гундлах.

— Позвольте мне с вашим мнением не согласиться.— Это выражение он употреблял, когда заходил в тупик важный разговор.— Независимо от того, как фирма сейчас относится ко мне, моя добровольная жертва в пользу Дорпмюллера не оставит ей никакого выхода.

Движением руки Глэдис прервала Гундлаха, словно отметая все его доводы, и остановилась в раздумье.

— Вы просто хотите отомстить янки, я угадала?

— Да, — не задумываясь, ответил он.

Гундлах видел сейчас ее лицо, большие темные глаза и, прежде чем она ответила, понял, что попал в цель.

— Хорошо. Но меня многое смущает. Прошу вас, вернитесь в отель и ждите звонка. Мы свяжемся с вами, следуйте нашим указаниям неукоснительно... А пока спасибо.

Она подала на прощание Гундлаху руку и направилась к «дацуну». Когда дверца за ней захлопнулась, он понял свою ошибку. Незачем было предлагать себя в обмен на Дорпмюллера. Она не могла принять его слова на веру: а вдруг все это лишь маскировка какого-то коварного плана? Сейчас они, конечно, обсуждали, не провокатор ли он.

Машина исчезла. Гундлах вошел в гостиницу с поникшей головой. Как трудно разобраться в том, что творится вокруг! Идет настоящая подпольная война, и он оказался между лагерями воюющих! После второй встречи с этой женщиной он дал себе слово в чужую борьбу не вмешиваться... И вот это оказалось невозможным.

У самого отеля Гундлах заметил одну деталь, которую упустил час назад, выходя из «Камино Реал». Машину, оставленную им вчера вопреки правилам у самого въезда на стоянку, переставили на другое место. Поднявшись в номер, спросил Гертеля, не он ли ее перегнал. Оказалось, что нет, Гертель едва успел позавтракать. В чем же дело?

Запасные ключи есть в бюро РИАГ

Но наводить там справки опасно, того и гляди отнимут машину. Есть две возможности: либо это «ход» людей из желтого «дацуна», либо парней Пинеро. Гундлах остановился на Пинеро. Дойдя в своих размышлениях до этой точки, он ощутил, как забилось сердце. Показалось, что погружается в трясину и скоро уйдет в нее с головой. Возникло желание уложить чемоданы и бежать прочь из Сан-Сальвадора. Но тут зазвонил телефон. Голос Глэдис, довольно резкий:

— Вы готовы? Поезжайте в отель «Президент Хиатт». Попросите портье соединить с сеньором Дельгадо!

Она тут же положила трубку.

— Господин Дельгадо только что уехал,— сообщил ему портье.— Весьма сожалею, сеньор.

— Он ничего для меня не оставил? Моя фамилия Гундлах.

— Дельгадо ничего не оставил, но три минуты назад передо мной стоял господин, назвавшийся вашим другом, сэр. Вот его записка.

Портье нагнулся и достал откуда-то смятый листок бумаги. Текст был написан по-английски: «Мистер Гундлах, советую вам утром в воскресенье съездить в Сонсонате, это старинный, с четырехсотлетней историей, город километрах в сорока отсюда на запад. Стоит осмотреть собор, купол которого покрыт белым фарфором. Когда съедете с Панамериканской дороги, сбавьте скорость, возможно, я нагоню вас. Если же нет, найду вас в отеле «Режис» в Сонсонате. Партизан там нет. Искренне ваш Мануэл Дельгадо».

Гундлах сунул записку в карман, поблагодарил и ушел. Он чувствовал на своем лице дуновение холодного ветра. Пинеро опять опередил его!

— Поедем по Панамериканской,— подумав, сказал он Гертелю и сел в машину.

— Слава богу,— вздохнул с облегчением Гертель.— Я думал, снова по дороге номер пять...

Никто их не преследовал. Да и зачем? Кому надо, те знают, где они. Остановились у бензоколонки, заправились. Гундлах купил несколько бутылок кока-колы, открыл одну и протянул Гертелю.

— Дельгадо пишет, чтобы мы отсюда ехали помедленнее.

Гертель пил прямо из горлышка, ведя машину на малой скорости. Гундлаху снова сделалось не по себе: он явственно ощутил, что все больше превращается в мишень для обеих сторон. Это же ясно — на месте передачи денег партизаны устроят засаду. Их боевой группе будет легко справиться с псевдо-полицейскими Пинеро. У друзей мадам Ортеги было достаточно времени все подготовить.

— Между прочим, Дельгадо ошибается,— услышал он голос Гертеля.— Пониже озера Ицалько мы все-таки проедем через район, который контролируют повстанцы. Где вулканы, там и партизаны,— улыбнулся он.— И, заметь, мы опять едем в сторону одной из бывших строек нашей фирмы. За Сонсонате будет Акаютла, где мы переоборудовали порт, теперь он самый современный в стране...

Гундлах вяло улыбнулся. Он думал о другом... Что, если Пинеро догадался, какую игру они с Гертелем затеяли? Ведь кто-то переставил их машину на стоянке, кто-то предупредил их появление в отеле «Президент Хиатт»». Значит, этот кто-то прослушивал его телефонные переговоры.

У Гундлаха от этих мыслей пересохло во рту, он сунул руку под сиденье, куда положил бутылки кока-колы, и пальцы его коснулись чего-то липкого. Комок взрывчатки! Весом в полкило — точно такой же серой пластиковой взрывчатки, как тогда в багажнике. Из нее выступал короткий проводок. Пройдя пальцами вдоль проводка, Гундлах наткнулся на цилиндрическую капсулу величиной с наперсток. Взрыватель! Теперь все ясно — Пинеро их раскусил, игра окончена!

— Останови! — крикнул он. — Взрывчатка!

— Выбрось ее, — беспечно сказал Гертель, не заметивший взрывателя, потому что не спускал глаз с дороги.

Они подъезжали к мосту, и тут же их обогнал «шевроле»», в котором сидело человек пять.

Гундлах бросил свою находку в реку.

— Останови же, тебе говорю,— там может быть еще!..

Но Гертель не решился остановиться на мосту, опасностью он как-то не проникся. Гундлах перегнулся к нему, выхватил ключ зажигания, потянул за ручной тормоз. Мотор заглох как раз на выезде с моста.

— Не нервничай так,— сказал Гертель.

Позади них затормозил «рэнжровер»» английского производства, из окна высунулся шофер-сальвадорец.

— Что случилось? — крикнул он.— Вам помочь?

Гундлах вышел из машины, силясь сообразить, что происходит. «Рэнжровер» битком набит, в нем одни мужчины, как будто на рыбную ловлю собрались — на крыше удочки.

— Что-то с маслопроводом,— сказал он, желая выиграть время.— У вас масла не найдется?

— Нет, но можем взять на буксир. Бензоколонка недалеко отсюда...

На буксир? Гундлах понял, что его беспокоит еще: довольно продолжительное время нет никакого встречного движения, будто дорога впереди перекрыта. Господи! Только бы вытащить Гертеля из машины — и тут же обратно, пешком или на автобусе, в Сан-Сальвадор! И поставить крест на этой истории, выпутаться из нее, уцелеть!

В эту секунду перед ним, как показалось, прямо из реки вырос фонтан воды высотой в несколько метров, обдал брызгами мост. Гундлах услышал звук оглушительного взрыва, инстинктивно повернулся и ощутил резкую боль в спине под лопаткой. Их машина горела, и он побежал к ней. Значит, там действительно оказалась вторая мина! В коленях появилась необъяснимая слабость, ему лишь казалось, что он бежит, в действительности он с трудом сделал несколько шагов— на это ушли все силы,— он двигался как в страшном сне. Потом кто-то схватил его сзади, потащил обратно, подальше от обжигающих языков пламени, и втолкнул в «рэнжровер».

— Его нужно спасти...— Что-то горячее наполнило рот Гундлаха. Он сплюнул, провел рукой по губам — на ладони оказалась кровавая пена. «Рэнжровер» круто объехал полыхавшую машину и помчался прямиком по направлению к одному из вулканов.

— Что спасать? — еще услышал Гундлах чей-то гортанный голос.— Разве вы не видели; ноги вашего друга лежали на шоссе! Его разорвало на куски!

Гундлаха оперировали в полевом госпитале повстанцев. Здесь ощущался недостаток медикаментов, инструментария, но к ранам подобного характера успели привыкнуть и диагноз поставили сразу: глубокое повреждение плевры. Кусок жести проник в ткань на шесть-семь сантиметров, как ножом взрезал кровеносные сосуды, отчего возникло внутреннее кровотечение. Крови он потерял литра полтора. Но природная выносливость сослужила Гундлаху добрую службу: после операции он пролежал в постели всего десять дней.

Гундлаху впервые разрешили встать, он спросил себя, что его ждет? Страха он не испытывал, но не задавать себе таких вопросов не мог. Конечно, медицинская помощь оказана, но он — пленник. Прогуливаться ему позволили только вокруг покрытой дерном землянки под присмотром часового.

Его опекал доктор Диас. Однажды они прошлись к кратеру вулкана. Гундлах время от времени останавливался, чтобы перевести дыхание — под левой лопаткой кололо, тугая повязка сдавливала грудь,

— Что вы намерены делать мной? — спросил он.

Врач пожал плечами. Решать будут другие, у врача свои заботы. Они поговорили о медицине в условиях гражданской войны. Этот вопрос волновал доктора Диаса больше:

— В нашем лагере мы готовим санитаров, «бригадистов здоровья», как они называются. Младший медицинский персонал — проблема с самого начала борьбы. В больницах наши раненые подвергались постоянной опасности. Скольких из них прямо с больничных коек тащили в полицию! А когда мы ушли в горы, появилась другая проблема: как оказывать помощь больным крестьянам?

— А при чем тут крестьяне?

— В освобожденных зонах мы отвечаем за всех. Кто пошел бы за нами, если бы наше движение никому ничего не принесло? В больших районах есть госпитали и опорные санитарные пункты, которыми руководят бригадисты. В каждой деревне свой «комитет здоровья»...

На обратном пути им повстречалась группа повстанцев, молодых парней и девушек, вооруженных самым различным оружием, от французского спортивного карабина «22-комбо» и старого винчестера Томсона до современного АР-10. У одного парня болтался на бедре в кобуре парабеллум — такой же, как у Гертеля, и Гундлах впервые так остро почувствовал, что Гертеля больше нет. Будто наяву услышал его голос: «Послушай, Ганс! А мы с тобой ничего, подходящая пара!»

Санчо Пансу догнала месть Пинеро, а он, Дон Кихот—Гундлах, пока жив, мучается оттого, что в этой трагедии есть и частица его вины, угрызения совести теперь вскипают в нем, как пузыри на болоте. А еще гнев и жажда мщения. Кажется, он тогда в парке не солгал, ответив на вопрос Глэдис Ортеги — «да»... Отомстить этим негодяям, и, видит бог, он наконец-то смог бы заснуть спокойно.

Позднее доктор Диас принес Гундлаху газеты за последнюю неделю октября. В Сан-Сальвадоре выходило семь газет, четыре в столице, две в Сан-Мигеле и одна «Диарио де оссиденте», в Санта Ане, втором по величине городе страны и ее «кофейном сердце». Санта Ана находился в западном районе, занятом повстанцами, и газеты пришли, наверное, оттуда.

Среди прочих сообщений в «Диарио латино» Гундлах нашел информацию «о кровавом столкновении у озера Ицалько». «Эль мундо» поместила комментарий РИАГ и интервью доктора Сейтца о том, что он, будучи шефом бюро, пытался удержать Гундлаха и Гертеля, настаивая на их пребывании в отеле, и что поездка «либо носила частный характер, либо предпринята по поручению третьих лиц».

Два дня спустя Гундлах получил от Дорпмюллера письмо на английском языке. Почерк четкий, разборчивый. Как у многих инженеров старой школы, оно написано было чертежным шрифтом — может быть, в свое время Дорпмюллер начинал чертежником. Желая подчеркнуть подлинность письма, Дорпмюллер упоминал их встречу на той африканской плотине. Он писал: «Можете себе вообразить, как меня потрясла смерть Петера Гертеля и сколь высоко я ценю вашу самоотверженность... Мне только что сообщили, что послезавтра меня освободят. Если это произойдет, мне, я полагаю, удастся убедить дирекцию соответствующим образом позаботиться о вас. Интервью доктора Сейтца основывается на полном непонимании происходящего и значения иметь не может. Дорогой Ганс Гундлах, не чувствуйте себя одиноким и, главное, поправляйтесь! Желаю вам этого от всего сердца. Преданный вам Георг Дорпмюллер».

На обратной стороне листка приписка: «На собственном опыте я убедился, что повстанцы ведут себя благородно. Мне на них жаловаться не приходится... По моему мнению, через несколько лет здесь все будет в их руках — вся страна, как в Никарагуа. И они имеют на это полное право, точно так же, как там, в Никарагуа».

Известие об освобождении Дорпмюллера занимало мысли Гундлаха весь день и полночи. Он не очень понимал логику, которая руководила действиями повстанцев. Значит, они все-таки оставляют его у себя взамен Дорпмюллера. Но ведь РИАГ явно бросил Гундлаха на произвол судьбы! Повстанцы не могут этого не понимать. Что же ими движет?

Гундлах еще долго лежал без сна, снова вспомнив о Гертеле. Наверное, Гертель предвидел, чем может кончиться дело, но твердо встал на сторону Гундлаха. А он его погубил. Эта мысль была нестерпимой, и смириться с ней возможно лишь, постоянно себя одергивая и повторяя: «Во всем виноват Пинеро!» Он часто говорил себе эти слова, и все же они не успокаивали: Пинеро бандит, чего от него ждать, а он недооценил американца. Во второй раз, кстати сказать.

Гундлах признавался себе: втайне он рассчитывает на третий раунд. Что с ним будет, когда рана заживет? Что предпримут партизаны?

Его слегка лихорадило. Чтобы уменьшить боль, он лег на правый бок, как во время операции. И, прежде чем пришел сон, успел подумать, что неправильно ставит вопрос,— не в том дело, что предпримут партизаны? Важно, что ты сам намерен предпринять. Но этого он как раз и не знал.

Гундлах выздоравливал. Все чаще он невольно спрашивал себя: «Кто они, эти партизаны?» В группе, дислоцировавшейся в лесах повыше озера Ицалько, бойцов вряд ли наберется на полную роту. Почему же военные, знавшие, где она располагается, не нападают на нее?

Если верить «Радио насьональ», радиостанциям режима, то в борьбе «доблестной сальвадорской армии против подлых изменников, задумавших отдать страну на растерзание коммунистам», шестнадцати тысячам солдат противостояли три-четыре тысячи партизан. Гундлах знал, что в такой войне четырех и даже пятикратного превосходства в силах для победы недостаточно. У американской армии во Вьетнаме было десятикратное превосходство, но этого оказалось мало. Наступать на несколько освобожденных районов сразу армия не могла, тем более что необходимо было держать под контролем коммуникации, мосты, подъездные пути к городам. Правда, армии помогали полицейские части и правые экстремисты, но и партизанам было на кого опереться в городах и деревнях.

Среди партизан Гундлах видел самых разных людей. На одной из политических дискуссий, которые раз в неделю проводились в части, к его удивлению, выступил священник. Говорил он просто и доходчиво, и Гундлах хорошо понимал его испанский язык. Священник объяснял, что насильственный переворот — единственная возможность для народа добиться освобождения... Он был одним из учеников покойного архиепископа и представлял те силы в католической церкви, которые искали обновление в народе, не страшась никаких преследований.

— Что вас удивляет,— сказал доктор Диас.— Люди доведены до крайности, они хотят бороться, а не терпеть!

Доктор Диас, помолчав, с горечью заговорил о том, какое тяжелое время переживает страна. Мрачная картина открылась Гундлаху. Последний, свергнутый в прошлом году диктатор Ромеро, правил, опираясь на финансовых тузов, полицию и силы безопасности, как это было здесь принято с начала тридцатых годов. При Ромеро уровень безработицы достиг в Сальвадоре тридцати двух процентов, а в деревнях, в межсезонье,— шестидесяти. Народ голодал, положение крестьян стало просто ужасающим.

Полвека военных диктатур привели нацию к катастрофе. Крупным латифундистам (когда-то их было четырнадцать, а ныне около двухсот, этих «славных семейств») принадлежало больше половины всех обрабатываемых земель, причем лучших, конечно. Мелкие арендаторы и сельскохозяйственные рабочие влачили жалкое существование, только что с голода не умирали. Отчаявшись, крестьяне не раз поднимали восстания, которые безжалостно подавлялись.

Такая перенаселенная страна, где оплата труда ничтожна, а порядки драконовские, как магнитом притягивала промышленников из-за рубежа. Концерны США, Японии, Франции и ФРГ получали здесь прибыль более восьмидесяти центов на доллар вложений в год. Установленная законом минимальная оплата составляла два с половиной доллара в день; чтобы прокормить семью, нужно не меньше четырех...

— Пока что наша борьба носит в первую очередь военный характер,— закончил свой рассказ Диас.— Но одними военными действиями полной победы не добиться...

В пятницу, седьмого ноября, через три дня после выборов в США, пришли газеты с результатами голосования, известными уже по сообщениям радио. Корреспонденты на все лады комментировали приход к власти «команды Рейгана». Лишь где-то на последней полосе «Диарио де ой» упомянула, что на днях у гасиенды «Ла мармона» в департаменте Усуланан освобожден Дорпмюллер. Имени Гундлаха не называлось; комментария РИАГ не последовало.

— Непохоже, всетаки, что за меня собираются заплатить хоть какие-то деньги,— сказал Гундлах доктору Диасу.

Тот ответил не сразу.

— Не думайте пока об этом. Наберитесь терпения, осмотритесь... Представляю себе: оказавшись у нас, вы как бы попали на обратную сторону Луны.

— Спасибо. Я попробую.

— Вы выражаетесь как дипломат,— доктор подергал свою жиденькую бородку.— Очень хорошо, качество весьма ценное.

Через несколько дней в каком-то очередном разговоре доктор неожиданно спросил:

— К чему стремитесь вы, сеньор Гундлах? Чего требуете от жизни?

— Если вы ждете философского ответа, вынужден вас огорчить...

— Вы старше меня на десять лет, а разобраться в себе еще не успели. Это вы хотите сказать?

— Боюсь, что да, доктор. Грустная картина, верно?

— Грустная,— согласился Диас,— но, учитывая обстоятельства вашей биографии, причину можно назвать уважительной...

Гундлах не солгал. Ему действительно необходимо было разобраться в себе. Несколько разговоров с доктором Диасом совсем выбили Гундлаха из колеи. Все чаще задумывался он над прожитой жизнью. Чем жил он? К чему стремился? До сих пор к вещам обыденным: деньги, успех, карьера. Собственно, это были идеалы его круга: бесчисленных коллег и менеджеров, мечтающих любой ценой пробиться в «совет богов» — правление концерна. Но никому из них не доводилось попасть на обратную сторону Луны и увидеть то, что увидел Гундлах. Потребовалось ранение, удар чудовищной силы, чтобы он начал испытывать сочувствие к стремлениям других людей, жаждавших хлеба, мира, справедливости. В той своей первой жизни, лет двадцать назад, Гундлах имел шанс понять их, но он предпочел отказаться от такой возможности.

20 ноября Гундлаха после обеда пригласили в командирскую землянку. К своему удивлению, он увидел там Глэдис Ортегу, на встречу с которой потерял почти всякую надежду, хотя часто о ней вспоминал. Она поздоровалась с ним за руку. Их оставили наедине.

— Я рада, что вы живы,— сказала она просто и прямо.— Несмотря на все предосторожности, кто-то узнал о нашей встрече... Это враг подлый и неумолимый!

— Вы имеете в виду агентство?

— И тех, кто стоит над ним... Слава богу, эта история закончилась для вас благополучно.

— Она для меня еще не закончилась...

— Ах, ну да! Вы чувствуете себя оскорбленным. Кроме того, комфорт в нашем лагере оставляет желать лучшего...

— Речь совсем не о комфорте. Как бы вы чувствовали себя на моем месте? Вполне естественно, что меня волнует моя судьба!

— Мы ничего лично против вас не имеем.

— То же самое мне говорил Пинеро.

— Как вы можете сравнивать?! — Она сидела, подперев подбородок ладонями и опустив глаза, словно вести разговор ей было трудно.— Пинеро — жалкий прихвостень тех людей, которые владеют у нас всем. Мы боремся за справедливое дело. Мы воюем с теми, кто методично и безжалостно уничтожает наш народ. Ведь то, что они делают с нами, есть самый настоящий геноцид! Мы вынуждены бороться, нам навязали эту войну. А нас называют террористами, «длинной рукой Москвы»... Какая чушь!

Она так наморщила свое лицо с крупным ртом и высоким открытым лбом, что оно стало едва ли не отталкивающим.

— Я вас понимаю,— сказал Гундлах,— но поймите и меня. Легче бороться с винтовкой в руках, чем вот так сидеть и ждать своей участи.

Глэдис Ортега покачала головой.

— Нет, сеньор Гундлах. Этого нам от вас не нужно. Наши зарубежные друзья не раз высказывали желание сражаться на нашей стороне... Недавно с такой просьбой пришли два североамериканца, и мы с уважением отнеслись к их желанию, но мы им отказали. Это борьба наша, и по вполне очевидным причинам мы хотим вести ее сами. Рук, готовых взяться за оружие, много... Не хватает как раз оружия. И об этом я собираюсь с вами говорить.

— Чего же вы от меня хотите?

Сеньора Ортега помолчала несколько секунд, приоткрыв рот и обнажив влажные крупные зубы.

— Меня посылают за океан, в Западную Европу. Моя задача: добиться там понимания целей нашей борьбы и нашего нынешнего положения. Смена руководства в Штатах только обострит ситуацию. Мы должны предпринять встречные шаги. Многие из наших поедут в разные страны. У нас сложилось мнение, что вы могли бы сопровождать меня.

Гундлах опешил. Это было слишком неожиданно. Он с ней в такой поездке? Помимо деловой стороны, предложение заманчивое. Несмотря на свою подчеркнутую деловитость, женщина эта — чистой воды искушение.

— Сопровождать? — выдавил он из себя.— В качестве переводчика? Или специалиста по рекламе?

— В качестве человека, много здесь пережившего, не стесняющегося говорить правду и, как нам кажется, сочувствующего нашему делу. Что вы на меня уставились? Вы недовольны?

Гундлах порылся в карманах.

— Куда же я поеду с таким паспортом?

Его слова развеселили сеньору Ортегу. Она не улыбалась, но Гундлаха поразило, как быстро меняется у нее настроение.

Он положил перед ней французский паспорт, выданный на имя Жака Рокемона, родившегося 11 декабря 1944 года в Страсбурге. Как ни странно, этот документ уцелел в сумятице последних недель. Паспорт имел солидный вид, на соответствующих страницах — визы некоторых не вызывающих подозрения стран. Есть даже пометка, сделанная в Сан-Хосе, Коста-Рике. Но сальвадорской визы не было.

— Видите? Мы не сможем воспользоваться местным аэропортом.

— Это в наши планы вообще не входит. И мое лицо хорошо известно, и вас те, кому нужно, знают. Нам предстоит путешествие. Доктор Диас считает, что для него вы достаточно здоровы.

Она в общих чертах рассказала, как и куда они доберутся — по крайней мере, на первом этапе. Завтра же они отправятся в северную провинцию Галатенанго, а оттуда, через весь Гондурас, к Карибскому побережью. Пойдут нелегально, с помощью надежных друзей. Из бухты Аматик переправятся в Белиз, далее — с настоящей визой — в Мехико-Сити, главный сборный пункт сальвадорской эмиграции.

Сеньора Ортега сидела перед ним спокойная, красивая и неприступная, как некогда в гостиничном ресторане. Гундлах испытал ощущение подъема — наконец что-то сдвинулось с места. Идея вернуться в Европу все больше нравилась ему.

— И что конкретно мы будем делать? — спросил он, хотя она как будто уже объяснила это.

— Разъяснять! Пусть узнают правду о нас, а не только ту жвачку, что на европейский рынок поставляет хунта.

— Хорошо, что с такой миссией посылают именно вас...

Она пристально посмотрела на него.

— Поручение весьма ответственное, сложное. У правительств мы немногого добьемся, если нас вообще примут. Зато нас может поддержать левая и либеральная печать, а значит, значительная часть населения, молодежь...

Он с трудом вникал в суть ее слов. Он смотрел, как шевелятся ее губы, и чувствовал, что жизнь возвращается к нему. Время ожидания и бездействия миновало.

На местном автобусе — старая колымага, которую все почему-то называли «Ла баронеса»,— среди мешков с кокосовыми орехами и фасолью, домашнего скарба, корзин с козами и курами, они долго тряслись мимо плантаций сахарного тростника, потом миновали в предгорье городишко Ла Рена, состоящий в основном из военных казарм и торговых заведений, и сделали конечную остановку в приграничной деревне. Зашли в свежевыбеленное здание местного ресторанчика, напоминавшее скорее салун, Глэдис Ортега была готова к любому повороту событий: он, Гундлах, французский турист, изучающий местные обычаи, а она его переводчица. По ее мнению, версия убедительная. В ресторанчике подавали кукурузные лепешки и «уэвос а ла ранчера», яичницу с чилийским перцем слоем в палец толщиной — блюдо, от которого, как здесь говорили, сгорал желудок. Они поели.

Через границу перебрались на мулах, ведомые молчаливым и мрачным с виду проводником, а к полудню следующего дня оказались в Грасиас, что в переводе означает просто «спасибо», городке с небольшим взлетным полем. Узнав, что в Гондурасе около пятидесяти аэродромов и воздушные линии протянулись почти в любой уголок страны, Гундлах вздохнул с облегчением. Особенно его порадовало, что при оформлении билета никаких документов не спрашивали. Глэдис Ортега без всяких сложностей купила за девяносто лемпиаров, или сорок пять американских долларов, два билета в Пуэрто-Кортес.

Самолет устаревшей конструкции, тарахтя мотором, пробивался сквозь тучи. Над Пуэрто-Кортесом висела сплошная пелена дождя, его струи накрывали все Карибское море. Вышли из самолета — дождь льет и льет, город, кажется, утонул в дожде, город, оказавшийся скоплением крытых жестью деревянных домишек. Улицы превратились в русла мутных рек, несущих с собой черт знает какие отбросы. Невероятная духота, одежда так и липнет к телу. Тем не менее в этом городке наверняка нашлась бы гостиница с кондиционером, но мадам Ортега велела таксисту ехать через полотно узкоколейки в дрянной пансион «Париж», стоявший у самого моря. А там сняла всего одну комнату, будто понятия не имела о том, в какое положение такая погода ставит мужчину и женщину, оставшихся наедине.

Уставясь на единственную в номере латунную кровать, Гундлах слушал, как барабанит по гофрированной жести дождь. Двусмысленность ситуации его раздражала, и он негромко заметил Глэдис, что вполне одобряет ее бережливость, но у него хватит денег на то, чтобы подыскать жилище попристойнее.

— Но мы не будем здесь ночевать,— рассеянно ответила Глэдис Ортега.— Это просто место встречи, понимаете?

— С кем мы встречаемся?

— Ну, с тем, кто доставит нас в Пунта Горда.— Она расчесывала перед зеркалом мокрые волосы.— Это по ту сторону границы, в Белизе. А там мы будем передвигаться совершенно свободно.

— Мы?.. Рад, что вы до такой степени доверяете мне. А если я сбегу?

Она продолжала заниматься своей прической. Ответила не обернувшись:

— Не велика потеря. Да и не сбежите вы никуда!..

Странно, однако Гундлах остался удовлетворен ее словами.

Обед состоял из коричневой фасоли, сладкой картошки и творога, который пришлось запивать несколькими чашками кофе, иначе не проглотишь. Пока мадам Ортега разговаривала со связным, коренастым негром, у которого во рту недоставало двух резцов, Гундлах перелистывал телефонный справочник департамента. Не позвонить ли Зисси в Кёльн? Там сейчас двенадцать ночи, может быть, попытаться успокоить ее? Он с удовольствием так и сделал бы, но его пугала перспектива услышать ее испуганный голос, нервные вопросы. Конец его сомнениям положила Глэдис: звонить отсюда небезопасно.

Когда они вышли из пансиона, ливень закончился, тучи побежали на запад. Над самой бухтой за старым фортом вспыхнуло солнце, оно окрасило море и вернуло пальмам их лакированную зелень, а погрустневшим было домишкам — дружелюбную желтую или розовую окраску. Негр отнес их багаж к лодке, стоявшей недалеко от полотна узкоколейки, за перемычкой из оглаженных морскими приливами камней, обыкновенной лодке с подвесным мотором. Вычерпав воду со дна, он помог им устроиться и дернул за веревку мотора.

— Ну, набирайтесь терпения, сеньор Гундлах,— сказала Глэдис Ортега.— Отсюда морем пять часов ходу, какие- нибудь семьдесят миль.

Это были не самые легкие часы в жизни Гундлаха. Едва исчезла из виду береговая линия, его начала мучить качка, желудок болезненно сжимался, вызывая тошноту и слабость во всем теле. Лодка шла без света вдоль откатывающейся на восток полосы мертвой зыби, шла как бы под ее прикрытием. Иногда, качаясь подолгу на гребне волны, они сбивались с курса. Это ничего, успокаивала Глэдис Гундлаха, шкипер у них такой, что найдет нужное место с закрытыми глазами. Для сеньоры Ортеги существовал лишь один враг, силы природы вроде ветра, тумана, ливня или волн особенно ее не волновали.

Шкипер действительно попался опытный. По пенящимся волнам лодка вышла прямо к деревянным мосткам, увидеть которые издали было просто невозможно, поскольку они выступали в море метров на двадцать, находясь в тени неизвестного пока, скорее всего лесистого побережья. Шкипер быстро привязал лодку, помог им выбраться и подал багаж. Они пожелали ему счастливого возвращения.

На пирсе их никто не встретил, вокруг было пусто и безлюдно, в таможенном бараке свет погашен, лавки закрыты, ни такси, ни полицейских. Глэдис Ортега с сумкой через плечо энергично прошагала по улицам Пунта Горда и безошибочно отыскала домик, где нашлись вода, кукурузные лепешки и даже несколько консервных банок и гамаки с москитными сетками. Гундлах голода не испытывал, только желание лечь, вытянуть ноги и закрыть глаза. Ему еще долго казалось, будто гамак раскачивается в такт мертвой зыби, а в ушах стучал и стучал мотор; он несколько раз вскакивал среди ночи, пока усталость не взяла над ним верх.

Наутро маленький самолет компании «Майя-эрвей» за небольшую плату доставил их в бывшую столицу Белиз-сити. Чиновнику, удивленному отсутствием визы, объяснили, что на побережье они высадились с яхты, а в Пунта Горда оформить документы было некому. Понять английский, на котором говорил чиновник, оказалось делом непростым, но все же Гундлаху и Глэдис поставили в паспорте печати, позволявшее недельное пребывание в стране. Гундлах понял, почему имело смысл сделать этот крюк. Их тут принимали за отдыхающих, проводящих свой отпуск на островах или на Гловер-рифе, втором по величине коралловом рифе в мире, как явствовало из рекламного плаката.

Номера в отеле обошлись в двенадцать белизских, или шесть американских, долларов. По цене и комфорт. Здание, как и большинство остальных, стояло на сваях — иногда на город накатывали океанские волны. Гундлах принял душ, стукнув несколько раз кулаком по водопроводной трубе, отчего в ней что-то застонало, а потом полились жиденькие струйки воды. Стекол в окнах нет, они забиты наискосок дощечками. Зато по комнате свободно гуляет морской бриз и приятно освежает кожу.

В ресторане на веранде Гундлах нашел тенистое место, купил бутылку «Олд Парр-виски» и попросил принести побольше льда. Усевшись в тени со своим стаканчиком, он огляделся — жизнь здесь была пестрой. Вскоре к нему за столик села Глэдис Ортега, сразу неодобрительно отодвинув в сторону бутылку.

— Я не роскошествую,— сказал он — Виски здесь дешевое Выпейте со мной, окажите любезность.— Он сделал официанту знак принести второй стаканчик.

Глэдис покачала головой.

— По-моему, вас мучает безделье, оттого вы и решили выпить... И зря! Вы уже много помогли мне: благодаря вам мы легко прошли пограничный контроль.

— Спасибо на добром слове. Я действительно не люблю сидеть без дела. Надеюсь, в Европе мне придется работать больше.

Ее темные глаза смотрели на него из-под густых черных ресниц спокойно и решительно, слегка вьющиеся густые волосы обрамляли высокий чисты лоб.

— В Европе вы будете задавать тон,— сказала она.

— Вот как? О каком же тоне идет речь? Имейте в виду, кричать с трибун что-то вроде «Свобода или смерть» там бессмысленно. Пафос у нас нынче не в моде.

— Свобода или смерть — это альтернатива. Вам предстоит оперировать преимущественно цифрами! Нас, например, с минувшей осени стало втрое больше: от восьми до десяти тысяч бойцов. Гораздо больше, чем в свое время на Кубе или недавно в Никарагуа. Это убедительно?

Она заговорила быстро, глаза у нее зажглись. Сама того не заметив, выпила стаканчик виски, поставленный перед ней.

Она говорила о том, что у революционных войн свои законы, приводила примеры из истории, вспомнила Боливара и заключила:

— А главное, о чем мы должны сказать,— это о воле народа, который не хочет больше жить по-старому, который исполнен решимости покончить с ненавистными убийцами!

Этот взрыв эмоций ошеломил Гундлаха. Он никогда не придавал большого значения словам, но по себе чувствовал сейчас, что если слова исполнены большого смысла и горечи, они действуют. И еще он понял, что Глэдис Ортега — человек цельный, готовый всем пожертвовать ради того, в чем убежден.

— Вы бываете прямолинейны,— сказал он,— но трудно не уважать вас. Я преклоняюсь перед вами за то, что вы сохраняете такую веру в свое дело, Глэдис... Вы позволите мне так вас называть?

— Пожалуйста, если хотите.

— Меня зовут Ганс.

— Хорошо, будем друзьями.

Она чокнулась с его стаканчиком и с сомнением посмотрела на Гундлаха: куда их эта дружба заведет?

За какие-то полтора часа самолет перенес их из сонного Белиза в огромный двенадцати-миллионный город. Рев лайнеров в аэропорту имени Бенито Хуареса, толпы пассажиров в здании аэровокзала, гудящая автострада — все это оглушило Гундлаха. Глаза слезились, он был почему-то подавлен, его вдруг охватило беспокойство.

Мехико был им хорошо знаком. Особенно Глэдис Ортеге, учившейся здесь в университете; Гундлаху пришлось в свое время вести здесь переговоры с местными властями о строительстве цементного завода.

В аэровокзале их встретил Альфредо, представитель эмигрантского комитета, заказавший номера в одном из бесчисленных отелей и доставивший гостей туда на собственной машине. Гундлах сидел на заднем сиденье; с ним вежливо поздоровались, но и только. Зеленовато-голубое здание отеля «Лос аркос» возвышалось над аркадой в одной из боковых улиц. Когда они вышли из автомобиля. Глэдис тихо сказала Гундлаху:

— Здешние власти настроены благожелательно к народам континента, которые сражаются за свободу, но сам Мехико кишит нашими врагами. Они есть и в представительствах хунты, и в американском посольстве, и мало ли еще где. Пожалуйста, соблюдайте осторожность, будьте готовы к неожиданностям..,

Неожиданности не заставили серя ждать. В ванной комнате своего номера Глэдис обнаружила какой-то журнал, издававшийся на английском. А так как по-английски она понимала плохо, решила показать его Гундлаху — тем более там что-то подчеркнуто.

Журнал был американский: «Риск интермейшнл». Описывались в нем опасности, подстерегающие людей. Гундлах читал, а она ждала, что он скажет. Ему сразу бросился в глаза анонс ««Агентства Уорда, Уэбстера и Уиллоби, Мехико-сити, Инсургентов 809, отделения по Латинской Америке». Бюро предлагало свои услуги тем «кто нуждается в охране, испытывая непосредственное опасение за свою жизнь». Агентство обещало «защитить таких граждан с помощью надежных детективов». Причем не только самих «граждан», но и их близких и даже домашних животных и драгоценности — их тоже можно охранять круглые сутки. Далее: агентство приводило примеры своих успешных действий на двойном континенте. Действия эти всегда определяются одной целью — спасти жизнь человеку, вернуть его цивилизованному обществу. Эти слова были подчеркнуты. Возможно, только по той причине, что стояли последними в тексте.

У Гундлаха пересохло в горле, пришлось сглотнуть слюну, прежде чем он заговорил. Нет, это не случайное совпадение. Это объявление войны. Агентство давало понять, что Гундлаху от него не ускользнуть.

— Это скорее всего предназначалось мне. Но по ошибке журнал положили в вашем номере.

— Откуда они могли узнать?..

Он увидел ее потемневшие от злости глаза и приложил палец к губам. Все повторялось. Им угрожают, за ними следят, подслушивают. Не надо здесь ни о чем говорить. Глэдис поняла. Они вышли в холл, спросили дежурную по этажу и горничную, кто оставил журнал в ванной? Но обе уверяли, что видят журнал впервые в жизни.

Внизу их ждал Альфредо.

— Необходимо выяснить, что все это значит,— сказал он.— А пока вам лучше переехать в другой отель.

— Поможет ли это? — усомнилась Глэдис.

— Нашли здесь, найдут и там,— сказал Гундлах.

— Мы выясним, откуда стало известно место вашего пребывания,— еще раз сказал Альфредо, пристально разглядывая Гундлаха.— А пока займемся делом. Вечером, я думаю, вы сумеете выступить в доме профсоюзов на авениде Хуареса как свидетели преступлений в Сальвадоре. Намечено как раз заседание «Постоянного трибунала народов», который ведет счет преступлениям властей.

По дороге Альфредо — молодой адвокат, энергичный и неуступчивый, прекрасно владеющий французским,— задал Гундлаху несколько вопросов, показавшихся тому неприятными. Неподалеку от Дворца изящных искусств к ним присоединился Даниэль, высокий, мрачного вида эмигрант. Они называли друг друга только по именам. Настоящие это имена или клички, как знать.

Разговор между ними в машине велся по-испански, но очень быстро. Гундлах не сразу сообразил, что они говорят о нем и, кажется, подозревают его: «внедрен» — это он услышал явственно и решил вмешаться.

— Ваши предположения смехотворны,— сказал он.— Если бы меня столь хитроумно захотели внедрить к вам — не забывайте, при этом погиб человек! — разве стали бы меня ставить под удар?

— Мы не знаем, что зашифровано в тексте журнала,— возразил Даниэль,— это агентство — всего лишь форма прикрытия, месье. И нас интересует: кто ее информатор?

— Разумеется, проще всего предположить, что информатор я...

— Мы постараемся это выяснить. Если это вы, месье, что ж... Вам ничего не грозит. Но тогда мы вправе требовать от вас, чтобы вы шли своей дорогой!

Что помешало Гундлаху остановить машину и уйти? Его гордость или обжигающий взгляд Глэдис? Уйдет он — это будет равносильно признанию его вины. И все же, не будь Глэдис, он, видит бог, махнул бы на все рукой!

— Ладно! Хватит молоть чепуху,— резко сказала Глэдис.— Пора подыскивать новое жилье, вот и займитесь этим.

Гундлах понял, за кем здесь последнее слово.

Они пообедали в ресторанчике напротив церкви Тела Господня, переоборудованной в музей Народного искусства.

— Не обижайтесь на них,— попросила она Гундлаха.— Они столько пережили всякого...

Глэдис вдруг заговорила о другом — взялась объяснять, как четыре архитектора исказили за долгое время строительства Дворца изящных искусств первоначальный замысел. Этому зданию всего пятьдесят лет, и в нем хранятся выдающиеся произведения мексиканских скульпторов и художников, здесь же огромных размеров концертный зал и Национальный театр с двадцатитонным стеклянным занавесом. Само здание дворца настолько тяжелое и громоздкое, что ушло на четыре метра в глубь мягкого грунта... Гундлах понял, что она просто хочет отвлечь его мысли от неприятной стычки.

Вечером они перебрались в пансион «Ла ронда». На улице Глэдис зазнобило — пора покупать пальто, тем более что вот-вот они окажутся в Европе... Что ее действительно беспокоит: прохладный воздух, подброшенный журнал или предстоящее выступление? В доме профсоюзов, перед тем как войти в небольшой зал, где заседал «Постоянный трибунал», она надела очки с затененными стеклами, закрывавшие пол-лица. На невысоком подиуме сидели две женщины и трое мужчин, олицетворявшие суд, и секретарь, который вел протокол. Включили магнитофон.

К свидетельскому пульту пригласили индейца, крестьянина из горной Гватемалы. Он с трудом подыскивал слова и часто повторялся, рассказывая о гибели своей деревни. По-испански он говорил просто, слов знал немного, и Гундлах отлично все понимал. В деревню, где жил этот индеец, явилась военная полиция, чтобы арестовать «Комитет по восстановлению». Они без разбора стреляли по сторонам, хватали что под руку попадется, убивали скотину, поджигали дома. Они сказали, что убьют всех жителей деревни. Крестьяне успели убежать и спрятаться: сначала в ущельях, а теперь — в лесах. Питаются одной травой, а там ведь есть и грудные дети... Чем их кормить? У матерей нет молока...

— Военные пробыли у нас неделю. Они убили человек шестьдесят,— говорил он, не повышая голоса,— даже в церкви все перевернули, искали оружие. Нашли где-то старинное ружье, совсем с ума посходили... Перекрыли все дороги. Ни «скорую помощь», ни санитаров, ни даже пожарной команды из Сан-Маркоса к нам не пропустили. Мертвых они закопали. Когда трупы начали смердить, они заявили, что людей убили партизаны. Но это ложь.

Выступило еще несколько свидетелей, дополнивших рассказ о резне, их перебивали журналисты: требовались цифры, даты, транскрипции на разных языках названий деревень и провинций. Искренность выступавших никаких сомнений не вызывала, и именно это потрясало. Иногда в зале наступала страшная тишина. Глэдис, сидевшая рядом с Гундлахом, вся сжалась, словно раздавленная услышанным.

«Какая бездна падения! — думал Гундлах.— Это ведь все равно что в кошмарные времена средневековья, инквизиции, Тридцатилетней войны в Германии, и причиной тому всегда были и есть люди, конвульсивно цепляющиеся за свои привилегии и власть».

Он заставил себя собраться, сконцентрироваться. Председательствующий трибунала, швейцарский юрист, как объяснил Альфредо, перешел к вопросу о Сальвадоре. В основном выступали свидетельницы: профсоюзные активистки, учительницы, жены арестованных и пропавших без вести. Они говорили о себе, представляясь залу, называли свои имена. Лишь террор режима заставил этих людей прийти к радикальным взглядам, привел их в подпольные группы, отряды борцов.

Поднялся сидевший справа перед ними журналист — судя по акценту, американец — и задал вопрос. Возможно, свое имя и орган печати он называл еще до прихода. В отличие от других репортеров руками он не размахивал, но зато набычился и делал головой движения вперед, словно желая пробить стену.

— Что вы скажете по поводу убийства брата диктатора?

Женщина, стоявшая на сцене, ответила не сразу. Она назвалась врачом, говорила умно и убедительно, но к этому вопросу была, по-видимому, не готова.

— Иногда случается,— ответила она,— когда партизаны стреляют в особо изощренных убийц и палачей. Таким был брат диктатора, например...

— Это все, что вы можете сказать?

— Однажды партизаны сожгли весь урожай кофе одного из латифундистов.

— Спасибо, что вы упомянули об этом...— Журналист сел и пригладил свои рыжеватые волосы. Неясно, был ли он человеком предубежденным или просто имел привычку задавать свои вопросы в резкой форме. Но Глэдис Ортега не выдержала, вскочила с места.

— Спросите ее лучше о кровавой бане, устроенной перед собором,— воскликнула она взволнованно.

Репортер повернулся к ней, склонив голову набок. Вид у него при этом был удивленный.

— Поезжайте в Сальвадор, сеньор, пойдите в кварталы, где живет беднота! — Ее голос, низкий и звучный, стал резким.— Ранним утром, к моменту отмены комендантского часа, вы, не исключено, наткнетесь на туловище разрубленного пополам юноши, а ноги его будут лежать на другом перекрестке... Разрубить человека пополам ударом мачете — это для жандармерии акт героизма. Я видела собственными глазами голову профсоюзной активистки, привязанную за волосы к забору соседнего дома. А тело ее лежало в сточной канаве. Убийцы и не пытались скрыть, кто они...

В зале немая тишина. Альфредо попытался было усадить Глэдис, но она отбросила его руку:

— Оппозиция в Сальвадоре — это сопротивление всех слоев населения, кроме помещиков-латифундистов, «избранных семей Сальвадора». Оно ими самими вызвано и против них направлено!

Эмоциональный взрыв исчерпал, кажется, все силы Глэдис, и она двинулась к выходу. Альфредо пытался вернуть ее в зал, говоря что-то о выдержке и дисциплине, но она ответила, тяжело дыша:

— С меня хватит! Не требуйте сейчас большего, простите, но я не могу...

По дороге домой Гундлах взял ее руку в свою и почувствовал, как она дрожит. Нет, в этом городе она куда менее уверена в себе, чем была по дороге сюда.

Ночью зазвонил телефон. Сперва Гундлах подумал, что ему почудилось. Но чуть погодя телефон зазвонил снова.

— Это Пинеро. Ну, как идут ваши дела?

Удар пришелся впору. У Гундлаха упало сердце, он воспринимал все как-то нереально, и тем не менее разговор состоялся, пусть и не осознанный им до конца. Пинеро или кто-то другой, назвавшийся его именем, сказал без особой обиды, скорее даже по-приятельски, что глаз с него не спускают, потому что с него кое-что причитается, а Гундлах, в свою очередь, сказал, что и их счета пока не оплачены.

В предрассветных сумерках, окончательно проснувшись, Гундлах опять подумал, что все это ему просто-напросто приснилось. Но Глэдис сказала, что ей тоже звонили, пожелали успехов в Европе, намекнув, что ее будут с нетерпением ждать в Мадриде. Мадрид был действительно первым этапом на их пути... Ее не покидала мысль о возможной ловушке, в которую они не то уже попали, не то вот-вот попадут. В бюро «Мексикана де авиасьон» на углу бульваров Бальдераса и Хуареса они встретились с Даниэлем, настоятельно советовавшим выбрать кружной путь — через Гавану.

Даниэль, левый социалист, член политико-дипломатической комиссии Сопротивления, предложил им свои услуги: ему будет удобнее, чем им, перезаказать билеты и получить визы в кубинском посольстве. А они тем временем прошлись по магазинам. Глэдис нравились вещи солидные, за последней модой она не гналась, предпочитая одеваться со вкусом, но не броско. Она купила себе туфли, костюм цвета морской волны и плащ реглан с подстежкой и погончиками.

Прогуливаясь с Глэдис по Пасео де ла Реформа, широкой магистрали с деревьями в четыре ряда вдоль тротуаров, бесконечным потоком машин и множеством памятников, Гундлах понемногу пришел в себя. Ему вообще нравилось ходить по магазинам с красивыми женщинами и наблюдать, как они выбирают покупки. Когда же она заговорила о Гаване, он предпочел скрыть, что особого энтузиазма не испытывает. Для него Куба оставалась страной, близкой к Восточному блоку. Мало ли что может с ним произойти, тем более что он путешествует под чужим именем!

На следующий день Даниэль пригласил их к себе, в свою маленькую квартиру в доме, расположенном совсем рядом с ареной, где проводились корриды. Ехать пришлось на метро, которое построили двенадцать с небольшим лет назад, к открытию Олимпийских игр: три линии подземки — современной и вовсе не такой шумной, как на Западе. Каждая станция метро напоминала музей: там были выставлены экспонаты времен царства ацтеков, строители наткнулись на них, прокладывая эти три линии. Судя по карте города, они проехали как раз под тем кварталом, где размещалась контора фирмы Уорда, Уэбстера и Уиллоби. Больше никаких сигналов не последовало, и Гундлах окончательно счел ночные звонки плодом собственной фантазии, игрой расстроенных нервов. Журнал случайно забыл кто-то из гостей, а уборщицы могли этого не заметить.

За кофе они обсуждали положение в Сальвадоре — временное прекращение военных действий, затишье перед бурей. Американский посол Роберт Уайт сказал: «Продолжать и сейчас спорить о реформах — это все равно что в ночь гибели «Титаника» препираться о том, как расставить шезлонги на верхней палубе!» Он побуждал хунту действовать хитро, и она для начала вывела из правительства бывшего ставленника Уайта полковника Махано. Еще до Нового года предполагалось посадить в президентское кресло Наполеона Дуарте.

Кто он такой? Это объяснила Глэдис: пятидесятипятилетний инженер, один из организаторов христианско-демократической партии. В 1972 году Дуарте даже одержал победу на президентских выборах. Изгнанный почти сразу из страны военными, через семь лет все же вернулся и стал служить тем, кто некогда вышвырнул его. Незадолго до своей гибели архиепископ Ромеро назвал сторонников Дуарте «предателями»...

Гундлах узнал, что создан главный штаб Сопротивления — его гражданское руководство и военная организация, называемая ФМЛН, Фронт национального освобождения имени Фарабундо Марти. Возглавил штаб миллионер Энрике Альварес Кордова, белая ворона среди двухсот богатых семейств. В первом «гражданском» кабинете, сформированном хунтой, Альварес получил портфель министра сельского хозяйства, но вскоре вышел из правительства, потому что аграрная реформа превратилась просто в вооруженный поход против крестьян. Примерно в это же время хунту, состоявшую из пяти человек, покинул социал-демократ профессор Унго. Он тоже перешел в лагерь оппозиции, стал членом ее политического руководства. «Развитие нашей страны не может более идти по прежнему пути»,— говорил он, объясняя свой шаг.

— А по какому пути оно пойдет? — спросил Гундлах.

Альфредо уклонился от прямого ответа, и Гундлах понял, что тут ему все еще не доверяют. Даниэль тоже почти не разговаривал с ним. Вечер оставил у Гундлаха тягостное впечатление.

На другой день, сидя в полупустом самолете компании «Кубана де авиасьон», Глэдис снова попросила его не сердиться и стала рассказывать о том, как победила революция в Никарагуа.

— Я понимаю, полной аналогии быть не может. Мы отдаем себе отчет в том, что борьба будет долгой, но мы победим все равно,— заключила она.

Самолет приземлялся; они заполнили карточки туристов, которыми снабдил их Даниэль. Вот и аэропорт имени Хосе Марти. Выйдя на воздух, они прошли в помещение таможенного досмотра, где их встретили двое: сотрудник Института дружбы народов и седовласый сальвадорец, который по-отечески обнял Глэдис и пожал руку Гундлаху.

По дороге в гостиницу представитель института ни на секунду не закрывал рта, стараясь рассказать обо всем, мимо чего они проезжали. Когда они свернули у сахарного завода, Гундлах ощутил резкую боль под лопаткой. Он коротко, осторожно вдохнул несколько раз — боль прошла, но он опасался, что это не просто случайный сигнал на месте недавней раны. Величественно, как в кино, проплывала мимо Гавана. Сначала пестрота домиков и строений городских окраин с их тропически пышной растительностью; широченная лестница перед зданием университета; небоскреб в стиле «арт-деко» — «декоративного искусства», как выразилась Глэдис. Она все живо впитывала в себя, а он прислушивался к себе, опасаясь нового приступа боли.

Гостиница «Ривьера». Семнадцатиэтажное здание с просторными длинными холлами и ресторанами в бельэтаже, построенные в конце пятидесятых годов. По словам провожатых, одна из лучших гостиниц Гаваны. Гундлах чувствовал себя разбитым, усталым, и отдохнуть в удобном номере — как раз то, чего ему не хватало. Он принял ванну, постоял потом еще под освежающим душем, прилег на широкий удобный диван, С тех пор как он покинул Сан-Сальвадор, он уже забыл, что такое отдых. Через некоторое время зазвонил телефон. Обернув вокруг бедер широкое махровое полотенце, подошел, снял трубку. Голос Глэдис показался ему сдавленным, чужим.

— Ганс, простите, что беспокою вас, но произошли ужасные события: в Сан-Сальвадоре похищен Энрике Альварес и пять других руководителей Фронта. Они были на совещании в здании юридической консультации архиепископа... Кто? Я не знаю! Бандиты! Или военные! Это все равно! Нам сообщил об этом Гильермо Унго, ему удалось в последний момент скрыться...— В трубке щелкнуло, Глэдис бросила ее, не договорив...

Гундлах снова стал под душ, потом вытерся досуха. Тяжелый удар, двух мнений быть не может! Он пошел к Глэдис, но в номере ее не оказалось. Либо она звонила из другого места и забыла об этом сказать, либо оказалась не в силах подождать хотя бы две минуты. На столе он обнаружил смятую телеграмму-«молнию» из Мехико. Всего несколько слов. «Настоятельно советуем продолжить путешествие самостоятельно. Привет. Даниэль».

Они заказали на 1 декабря два билета на самолет «Иберии» в Мадрид. О телеграмме не было сказано ни слова. Гундлах решил пройтись по набережной, подышать свежим воздухом. Присел на невысокий парапет, лицом к морю, задумался. Его смущало, и он это ясно чувствовал, что Глэдис Ортега не видит в нем мужчину. Может быть, она хранит верность погибшему мужу? И все-таки обидно. Хотя, если вдуматься, кто он такой? Переводчик? Сопровождающий? М-да... И вот еще что беспокоит: не подвело бы здоровье.

Он поднялся в номер и засел за работу. Надо изучить все это: директивы, адреса, вырезки из газет и журналов по отдельным странам, заметки о ситуации в этих странах, о партийной системе в них и комитетах солидарности с Сальвадором — всеми материалами их снабдили в Мехико. Разбирая бумаги, Гундлах тяжело вздыхал. Многое в схеме их действий, которую рекомендовала комиссия, ему не нравилось.

Похоже, Глэдис с этими материалами еще не ознакомилась. А из них следовало, между прочим, что в июне западногерманский ХДС «очень сердечно» принял правительственную делегацию Сальвадора. Гостей, министра внутренних дел и шесть высокопоставленных офицеров познакомили в Западном Берлине с опытом «немецкой полиции по подавлению политических демонстраций и выступлений». Режиму был обещан кредит в 22 миллиона. Расходы по поездке взял на себя «Фонд Конрада Аденауэра», положивший на личный счет Дуарте полмиллиона марок. Когда же в сентябре в Бонн приехал профессор Унго, заправилы ХДС приняли его с ледяной вежливостью и ни в чем не поддержали. Они упрекали сальвадорских социал-демократов за антиамериканские волнения в Центральной Америке. Разве на этих господ можно рассчитывать!

Поначалу Гундлах представлял себе все куда проще. Он надеялся на собственный опыт рекламной работы. Какая разница, что рекламировать: строительство аэропорта или планы нового правительства? В основе своей подход тут один! Но рекламная кампания требует средств: на помещение статей во влиятельных газетах, проведение «круглых столов» на телевидении. Кроме того, сколько же всякой всячины придется запомнить! К полуночи его прошиб пот, он спрятал бумаги и отправился спать.

На другой день после полудня они встретились у гостиничного бассейна. Выйдя из воды, Глэдис не стала растираться полотенцем, а вытянулась на лежаке, при этом ее темно-каштановые волосы едва не касались кафельного пола. С горечью она сказала Гундлаху, что о судьбе шести похищенных ничего не известно, хунта, как обычно, делает вид, будто она ни при чем...

Гундлах стоял рядом и молчал. Он не мог сейчас думать о деле — Глэдис притягивала его все сильней. Даже звук ее голоса и даже речь. Одного ее присутствия достаточно, чтобы сердце стучало чаще. А раз так, он не покинет ее...

Это случилось в первый вечер их пребывания в Европе, в Мадриде. Гундлах считал потом, что во многом виноват сам.

Они приземлились в сумерках на аэродроме «Барахас» — на северо-востоке Мадрида — с некоторым опозданием и не успели на лиссабонский рейс. Где дожидаться следующего самолета? В зале для транзитных пассажиров? Или в ближайшей гостинице? К Глэдис подошли двое ее земляков, начали уговаривать: в северном предместье столицы Шамартине состоится митинг протеста против убийства шестерых руководителей фронта, трупы двенадцать часов назад найдены на окраине Сан-Сальвадора... Глэдис, потрясенная до глубины души, согласилась, хотя перелет дался ей с превеликим трудом.

В машине ехали, поеживаясь от вечерней прохлады. Гундлах ничего в Мадриде, кроме аэропорта, не видел, не удалось ему толком разглядеть что-либо и на сей раз. Он не понимал, зачем их везут на этот митинг. Даже если удастся посеять семена симпатии к Сопротивлению, на сбор урожая времени не остается — они летят в Лиссабон буквально через несколько часов.

Сальвадорцы говорили Глэдис о том, что происходит в Испании: ситуация неясная, взрывоопасная. Страна никак не обретет равновесия: в «Паласио де кристаль» у парка Ретиро сам министр культуры открыл первую выставку о гражданской войне, той ужасной войне, которая с далеких тридцатых годов расколола нацию на два лагеря — и длится это по сей день. В «Хрустальном дворце» флаги правительства Народного фронта мирно уживаются с флагами Франко, на фотографиях можно увидеть и самолеты фашистского легиона «Кондор», и марширующие интернациональные бригады, звуки гимна фаланги «Кара аль соль» сменяются «Интернационалом».

Шамартин оказался районом крупной буржуазии, зал кинотеатра был большим, но очень уютным, кремового цвета кресла, когда ты на них садился, опускались до нужного уровня. Первые ряды, примерно треть зала, заполнили хорошо одетые господа, задние ряды пустовали. Гундлах сел рядом с Глэдис. Перед публикой такого сорта не имеет смысла говорить, как на Кубе, о частных проблемах революции. Другое дело — показать, с какой жестокостью режим преследует даже своих умеренных противников. Путь к сердцам этих людей можно найти, только взывая к их сочувствию, порядочности и рыцарским чувствам... Организаторы встречи рассуждали, очевидно, сходным образом, однако неожиданно все смешалось.

Едва они сели, как сзади послышалось какое-то замечание, которое Гундлах не понял, но Глэдис вскочила как ужаленная и выбежала на сцену. Ненадолго возник беспорядок, но тут же зал замолк, ожидая, что скажет эта красивая женщина в элегантном костюме цвета морской волны.

— Я расскажу вам об одной судьбе,— так, подавив клокотавшую в ней ярость, начала Глэдис.— Некоторым из сидящих в зале полезно будет услышать мой рассказ. Может быть, он поможет им разобраться в ряде вещей...

Я расскажу вам о Беатрис Ланде. Она из организации студентов-демократов. После убийства архиепископа Ромеро ее схватили во время демонстрации протеста, стали допрашивать, требовали назвать имена зачинщиков. Она этого не знала и знать не могла, потому что демонстрацию никто не организовывал, она была стихийной. Беатрис молчала, и тогда в комнату ввели ее арестованного жениха и изнасиловали девушку у него на глазах. Жених начал говорить бог знает что — в общем, то, что от него хотели услышать, но этого оказалось недостаточно, чтобы такой ценой купить ее свободу. Несколько часов Беатрис лежала на «жаровне». Что это такое? Это металлические пружины кровати, которые находятся под током, сила которого изменяется, когда начинают вертеть ручку полевого телефона. Ее, нагую, привязали за руки и за ноги, мучили током, довели до сердечного удара... Я забыла упомянуть, что глаза ее заклеили лейкопластырем: мучители желали остаться неизвестными. Но двоих она узнала по голосам...

Глэдис говорила все торопливее и тише. Зал вежливо, но недоуменно молчал. О пытках и допросах многие знали из газет — непонятно вообще, чего они ждали от этой встречи. Историю, которую рассказывала Глэдис, Гундлах слышал впервые. Он видел, как тяжело ей дается речь. Под конец у Глэдис пропал голос, она в испуге схватилась за горло, а Гундлах вскочил, чтобы поддержать ее. Но она вновь овладела собой и хрипло продолжила:

— Как бы там ни было, Беатрис вынесла все пытки и вышла оттуда живой. А одиннадцать человек, схваченных в тот день, замучили там до смерти. Было объявлено, что они пропали без вести... Должно ли вас удивить, если я скажу, что одного из опознанных ею палачей в мае застрелили прямо на улице? Кто возьмется защищать его? — Она обвела взглядом зал и повторила: — Кто?

Зал по-прежнему молчал.

— Вот он, оголтелый фашизм без прикрас! — уже почти совсем беззвучно крикнула она и пошла на место.

Когда митинг закончился, их усадили в машину. Глэдис отодвинулась от Гундлаха, вжавшись в самый угол, и, казалось, целиком ушла в свои мысли. Он глядел в окошко на пролетающие мимо кварталы и, даже не оборачиваясь, чувствовал, как ей тяжело. Дело не только в необъяснимой для него скованности, которую, видимо, она испытывала, поднимаясь на сцену. Есть у нее какая-то травма, полузатянувшаяся или полузабытая рана, которую она предпочла бы вычеркнуть из своей памяти навсегда.

В гостинице она долго не могла успокоиться. В ее глазах затаилась боль, то самое необъяснимое выражение решимости и страха, даже обреченности, которое так поразило его во время первой встречи в «Камино реаль». Наверное, Беатрис Ланда была ее близкой подругой...

Эта же мысль пришла на ум Гумдлаху, когда около полуночи он проснулся от гула сверхзвукового лайнера. Заснуть он уже не мог — лежал и думал, и чем больше он думал, тем более страшной вставала правда, которую утаила Глэдис. Нет, не о судьбе другой женщины говорила она там в зале, а о своей собственной! Вот почему ушел в партизаны ее муж и нашел свою смерть в бою.

Гундлах долго ворочался с боку на бок, не в силах заснуть. Теперь ему многое стало понятней. Да, конечно, Глэдис тщательно следит за своей внешностью, одевается со вкусом. Но разве она не уклоняется от любого жеста и не отвергает всякое прикосновение, за которым может скрываться ухаживание мужчины, требующее ответа? Никогда прежде ему не приходилось путешествовать с женщиной, в глазах которой он как мужчина бы бы абсолютным нулем...

Что ж, нужно верить в то, что все будет хорошо! Лишь бы им здесь, в Европе, от Мадрида до Стокгольма, улыбнулась судьба.

Они улетели в Лиссабон лишь на другой день. В сетках на спинках передних сидений торчали утренние газеты. В одной из них Глэдис нашла информацию о встрече в кинотеатре. «Собор в Сан-Сальвадоре называют «усыпальницей неизвестных партизан»,— писала другая газета.— Никто не знает, сколько убитых похоронено перед алтарем, никому не известны их имена. Но тот, кто был погребен там в прошлую среду, не был ни партизаном, ни человеком неизвестным: Энрике Альварес Кордова, миллионер и шеф коалиционного союза оппозиции «Френте Демократико Революсионарио» (ФДР), а также пять других партийных и профсоюзных руководителей. Неделю назад их схватили в здании юридической консультации епископата и убили. Представитель посольства США в Сан-Сальвадоре признал: есть «данные», что за убийцами стоит правительственная хунта».

Во время короткого перелета в Португалию Гундлах пытался представить себе, что их там ждет. Прогноз неутешительный. Предстоят президентские выборы. В будущее воскресенье борьба нынешнего премьер-министра Са Карнейро за власть достигнет своего апогея.

Спустя какие-то семь лет после апрельской революции 1974 года Португалия резко скатывалась вправо. Премьер сгонял крестьян с обобществленных земель, собирался установить 55-часовую рабочую неделю — сам Салазар не доходил до этого,— а после выборов планировал даже изменить конституцию и перевести банки и страховые компании в частный сектор, вернуть прежним хозяевам...

Гундлах понимал, что этот свирепый ветер дует и им в лицо. Но того, что случилось, ни ожидать, ни предсказать было нельзя. Буквально за пятнадцать минут до их приземления в аэропорту «Портела де Сакавем» на северной окраине Лиссабона самолет Са Карнейро, метавшегося в предвыборной горячке по стране, разбился. Гибель премьер-министра — это взрыв такой силы, который заглушает все остальные.

Такси довезло их до гостиницы «Дипломатико» на улице Кастильо. Комфорт полнейший, а цена за номер просто смехотворная: в Португалии инфляция, и один эскудо идет за два цента. Еще будучи в Мадриде, Гундлах договорился по телефону о нескольких деловых встречах, но когда набрал те же номера, хрупкое здание планов рассыпалось, как карточный домик. Все многословно извинялись, обещая вернуться к этому разговору на будущей неделе, и даже «Република», газета социалистов, перенесла день встречи: что делать — выборы президента и сенсационная смерть премьера, так что их приезд останется никем не замеченным. Кого волнуют сейчас события в далекой маленькой стране? Каждый седьмой португалец без работы, инфляция скачет галопом, они попали в беднейшую из европейских стран, озабоченную собственными бедами, в самый неподходящий момент. Кого они рассчитывали привлечь на свою сторону и на что, собственно, надеялись?

Глэдис настаивала на немедленном отъезде, настроение ее безнадежно испортилось. А Гундлах советовал сделать передышку. Ничего нельзя делать впопыхах. Зачем мчаться сломя голову из одной страны в другую?

Воздух здесь более сухой, приятней, чем в Мадриде. Они прогуливались по парку Эдуарда VII, поднялись к колоннаде, с чудовищной помпезностью воздвигнутой в эру Салазара. Внизу под ними прямо к центру города устремился бульвар Освобождения, продолженный между холмами.

— А вон там,— спросила Глэдис,— это что, Африка?

Гундлах смотрел с улыбкой на ее открытое лицо: в нем как в зеркале отражается любое движение души. Глэдис рассмешила его, перепутав устье Техо с Гибралтарским проливом. Но его радовало, что новые впечатления улучшают ее самочувствие.

Он остановил такси, чтобы повозить ее по городу, развлечь, познакомить с площадями и памятниками Лиссабона (сам он бывал здесь раз десять), зайти в собор святого Георгия, возвышающийся над переулками старых кварталов, Бенемскую башню с ее мавританскими колоннами и балкончиками в индийском стиле. Но зарядил мелкий, нудный дождик, Лиссабон как-то разом потерял свои краски, и лишь в музее Гульбекяна ему удалось расшевелить Глэдис. Ей понравилось и само здание музея — стекло и бетон, позабавило завещание нефтяного миллиардера, его благодарность Португалии за приют и умеренные налоги. В галерее новых мастеров Глэдис, застенчиво улыбнувшись, призналась, что в юности мечтала стать художницей. Старый друг семьи давал ей уроки и по-отечески поддерживал.

Часам к пяти у обоих разыгрался аппетит. Посидели в закусочной на улице Россио. После устриц и крабов подали удивительно вкусную чернильную рыбу. Гундлах подливал ей вина. Чувствовал, что они стали ближе друг другу. Вино действовало на него даже сильнее, чем на Глэдис. Его тянуло к ней, тянуло неумолимо, а она то приближается, то отдаляется, говорит о чем-то безразличном, их не касающемся.

Неожиданно он сказал Глэдис, что сам когда-то был левым, сотрудничал в газете. Это вызвало ее удивление и даже недоверие.

— Ваша газета обанкротилась, и вы переменили свои убеждения? — спросила она.— Сдались, приспособились? Как же так? А что же делать тогда нам, в нашей ситуации?

Он попробовал оправдаться:

— По сравнению с положением в Сальвадоре мы живем, словно в вате. Или в тюремной камере, стены которой обиты мягкой обивкой. Иной раз устаешь биться о них головой. Но кусок металла в спину заставил меня многое вспомнить. Ну и отчасти вы, Глэдис...

Она бросила на Гундлаха взгляд, от которого у него перехватило дыхание. Понимая, что он хотел сказать, она старалась тактично уйти от прямого ответа, не обижая его:

— Бросьте, Ганс... Скажите лучше, почему вы согласились поехать сюда со мной?

Он на секунду задумался.

— Видите ли, это для меня как бы третий старт в жизни... И если мы привезем с собой два или три миллиона, фальстартом это не будет.

— Дай-то бог...

Гундлах услышал в голосе Глэдис нотки сомнения. Значит, снова порвалась нить, связывающая их...

К десерту они не притронулись, сладкого больше не хотелось. Гундлах расплатился, и они вышли из закусочной. На бульваре Россио моросил дождь, вечерние огни утонули во мгле. Спустились в метро, проехали три станции. Настроение у Гундлаха испортилось. Глэдис поняла это и попыталась развеселить его шуткой. Они словно поменялись ролями: совсем недавно, в парке, не открывала рта она, а теперь сцепил зубы он. Да, очевидно, приезд в Португалию — ошибка. И время уходит, и деньги.

Что это не совсем так, Гундлах понял в отеле, когда портье передал им конверт с грифом: «Португальское радио и телевидение». Зарубежный отдел приглашал завтра в одиннадцать утра на «круглый стол». Ого! Видимо, дело все-таки пошло! И Лиссабон сразу стал для него городов приятным и гостеприимным.

На другой день они не торопясь прогулялись до телестудии, которая была совсем рядом с Музеем античного искусства. Коридоры телевидения давно никто не подметал, комнаты у редакций крохотные, вид какой-то провинциальный. Им объяснили, что беседу запишут на пленку и в свое время (следовательно, уже после их отъезда) дадут в эфир. Их собеседник — журналист из «Ю. С. ньюс энд Уорлд рипорт». В Португалии, дескать, любят жаркие дебаты. Глэдис волновалась: этот еженедельник — рупор американского министерства обороны! Но главный редактор, верткий красавчик по фамилии Фуртадо, вел, должно быть, какую-то свою игру. Ну и пусть — они выскажутся, этого будет достаточно. Только бы Фуртадо все правильно перевел с английского на португальский.

Фамилия оппонента была Бим. Когда Глэдис и Гундлах вошли в студию, тот уже сидел на стуле перед гримером, который успел взбить рыжеватые, мокрые от дождя волосы американца и накладывал теперь тон на лицо. Бим повернулся, и Гундлах вспомнил, где они встречались. Ведь это тот же человек, сухие и нацеленные вопросы которого так смутили Глэдис в Мехико.

— Вас и за океаном встречаешь, и на Европейском континенте,— усмехнулся Гундлах.— Похоже, в вашей стране вы единственный специалист по Сальвадору.

— Почему же, есть и другие.

— Не сомневаюсь.

Они уселись за овальный столик, вспыхнули прожектора; Фуртадо с видом человека непредубежденного сказал несколько вступительных слов. Ему, мол, трудно судить, что привело Сальвадор на грань гражданской войны: то ли внутренние противоречия, то ли влияния мирового коммунизма...

— То ли Вашингтон с его Белым домом, государственным департаментом и зловещим Пентагоном,— продолжила эту мысль Глэдис.

— От своего могучего американского соседа сальвадорцы получают прежде всего экономическую помощь,— перебил ее Фуртадо.

— Помощь наполовину состоит сейчас из поставок оружия для хунты,— сказала она.— Как вам известно, Рональд Рейган намерен поддерживать только те страны «третьего мира», которые следуют за ним. Даже если это фашистские диктатуры. Деньги даются тем, кто держит свои народы в нищете и страхе!

— Но есть еще «русская угроза»,— как бы побуждая Глэдис одуматься, проговорил Фуртадо.— С ней необходимо считаться!

— Бросьте! Страны «третьего мира» — это вам не пешки на шахматной доске международной политики!

Бим пока был в тени. Он внимательно прислушивался к разговору, делал какие-то заметки, склонив набок припудренное лицо. Соединенные Штаты, высказался он наконец с видом человека терпимого, стремятся к компромиссу и приветствуют социальные реформы... Голос у него был высокий, но он старался говорить проникновенно, изборожденное морщинами лицо постоянно меняло выражение: он то склонял голову набок, то словно шел вперед лбом, то выпячивал подбородок, как бы подчеркивая значимость сказанного.

Гукдлах ухмыльнулся: Бим работает головой по-боксерски. Этот парень явно лицедействует: ему, в сущности, совершенно безразлично, о чем говорить, он забыл, когда во что-то верил. «Свободный мир», «новые границы» Кеннеди, «великое общество» Джонсона, «борьба за права человека» Картера — для него все едино, одна ложь не лучше и не хуже другой. Делать деньги, вкусно есть и сладко пить в старушке Европе, писать понемногу и искать приключений с женщинами — вот и все, ради чего он живет. Но ремесло свое он знает неплохо и, прикрытый Фуртадо, фехтует здесь куда увереннее, чем недавно в Мехико. И ему удалось здорово загнать Глэдис в угол: она разнервничалась, у виска появились капельки пота.

— Вам сейчас не позавидуешь, — уверял Глэдис Бим.— Вы рассчитываете на понимание и поддержку со стороны португальской буржуазии, а она сегодня озабочена событиями в собственной стране. Всевозможные политические бури и штормы здесь только-только ушли в прошлое. Я верю в искренность лично ваших намерений, мадам Ортега. Но ваш «фронт» умело распределяет роли. Еще в июне и в июле ведущие коммунисты вашей страны объездили страны Восточного блока, от Праги до Ханоя, чтобы получить материальную помощь и оружие, и повсюду им было что-нибудь обещано. Почему? Да это проще простого! Как только наступает относительная стабилизация, позиции коммунизма ослабляются, стоит же разразиться вооруженному конфликту, как шансы его сразу резко повышаются. Действия радикалов на руку только коммунистам.

— Вы несете вздор, в который сами не верите! — вмешался Гундлах.— Но будь оно даже так, то кто все-таки виноват, что дело зашло столь далеко? Не ваша ли собственная администрация? Это она вооружила хунту и подстегивала ее, чтобы та перешла к военным действиям,

— С какой стати вы это утверждаете?

— Отвечу. Я живой свидетель того, что произошло перед собором в Сан-Сальвадоре.

— Мое правительство осуждает подобные действия...

— Грош цена такому осуждению, мистер Бим! Вашингтон снова вступил на путь эскалации, военных осложнений. Пожалуйста, не перебивайте меня! В лагерях в зоне Панамского канала создаются склады оружия для обеспечения воздушного моста из США. Установлена связь с вооруженными силами правоэкстремистскими вооруженными группами в Гватемале и Гондурасе... Одну минуту! Диктатуры таких стран, как Аргентина, Уругвай и Чили, тоже снабжают хунту оружием и занимаются специальной подготовкой диверсантов и наемников. Со времени десанта в Санта-Доминго ваша страна никогда еще не вкладывала столько средств, чтобы подавить национально освободительное движение в одной из стран Латинской Америки. Лишь за этот год — почти сто миллионов долларов!..

Нет, не зря Гундлах внимательно изучал сальвадорские материалы. Он чувствовал себя спокойно и уверенно. Бим пригнулся, улыбка с лица исчезла, голос стал пронзительным. Гундлах не дослушивал его аргументов до конца, а сразу наносил ответный удар.

Он этих аргументов даже не опровергал, приводил против каждого три своих, бил со всего размаха. Он им даст жару! Ему известно куда больше фактов, чем написано в бумажонке, которая дрожит в руке Бима, и он их все выложит! Переведя дух, Гундлах сделал паузу на несколько секунд, и тут же включилась Глэдис:

— И вы еще говорите о компромиссах! Аграрная реформа преследовала одну-единственную цель: сжать страну в железных тисках, загнать крестьян в казармы. Да, им пообещали создать кооперативы, военщина провела даже выборы председателей этих крестьянских объединений —чтобы на следующий день их расстрелять! Как некогда во Вьетнаме, крестьян сгоняют в «военные поселения». А тех, кто не хочет, косят пулеметными очередями с вертолетов!..

Все, враг повержен. Перепуганный Фуртадо сказал несколько слов в заключение, но выручить своего подопечного был не в состоянии. Сняв грим, еще потные, вышли из студии под дождь, которого почти не замечали. Гундлах остановил такси:

— Кажется, мы послали американца в нокдаун, а? — Он подумал и добавил: — Хорошо, что не в нокаут, а то передачу не пропустят в эфир.

— А я вчера подумала, что у тебя это не всерьез.,.

У него мурашки по коже побежали. Она назвала его на «ты». Это у нее вырвалось, но мысленно она давно с ним на «ты»... Шипя шинами, такси катило по мокрым оживленным улицам, он пододвинулся поближе к ней, и Глэдис, будто только этого и ждала, положила голову ему на плечо, умиротворенная и расслабленная. У него закружилась голова, но вслух он сказал лишь:

— В Париже климат будет для нас еще благоприятнее. Сама жена шефа оппозиции на нашей стороне и возглавляет комитет солидарности. Вот где мы зазвоним во все колокола!

— Сначала в Цюрих, откроем там счет в банке.

— Как скажешь. Босс у нас ты.

Глэдис невесело рассмеялась.

— К чему эта иерархия? Руководит тот, кто способен убеждать и одновременно к мнению других прислушиваться. Понимаешь, необходимо и то и другое — и дисциплина, и способность мыслить и действовать самостоятельно.

Гундлаху вспомнилось, что когда-то давно, лет двенадцать назад, он уже слышал такие слова.

Глэдис повеселела — и Гундлах приободрился. За Пиренеями облачный покров растаял; они оставили внизу позади Тулузу и Центральный массив, мрачный, пепельно-серый. За Женевским озером — Альпы. Складчатые, заснеженные, ничего не разглядишь, но для Глэдис все внове, все ее восхищает. Как славно путешествовать вместе с ней, когда окрыляют надежды! Трехтурбинный «Боинг-727» португальской ТАГ приземлился минута в минуту в аэропорту Клотен, если верить рекламе, это географический центр Европы. Гундлаху приходилось здесь бывать неоднократно, он чувствовал себя как дома. За пять франков, раз в семь дешевле, чем им обошлось бы такси, автобус доставил их к городскому агентству авиакомпании «Свиссэр».

Улицы Цюриха сверкают в предновогоднем наряде. Они на Банхорс-штрассе, уже подготовившейся к рождественским праздникам. За обнаженными деревьями — стекло и блеск, улица словно приглашала их сделать две тысячи шагов во всю ее длину, чтобы убедиться в трудолюбии и зажиточности швейцарцев. Магазины, лавки парфюмеров, отделанные полированным мрамором, входы в банки, знаменитый «Гранд-отель» Дольдера, кафе Шпрюнгли и Кранцлера, в витринах магазинчиков южные плоды, изделия из кожи, деликатесы, бриллиантовые колье. Почти никаких следов ноябрьских беспорядков, когда молодежь обливала нечистотами фасады домов, била стекла и вываливала на проезжую часть урны с мусором...

Все началось как будто удачно. Профессор Драйшиллинг, правовед, возглавлявший трибунал в Мехико, созванивался с разными нужными людьми.

Наметилось крупное мероприятие: встреча в актовом зале федерального Технического института, традиционного организатора дискуссий.

До здания института они доехали из центра на трамвае. Вагоны здесь непривычно светлые, бело-голубые. Гундлах вооружился, что называется, до зубов — в портфеле у него лежала пачка открыток с десятками пометок для памяти на каждой из них. Перед критически настроенными слушателями следует выступать сдержанно, корректно и доказательно — горячиться, как в Лиссабоне, здесь не годится. Западноевропейские страны в вопросе о Сальвадоре неохотно следовали призывному звуку трубы из Вашингтона, а если и подчинялись ей, то лишь под давлением. Все понимали, что кровожадные государственные структуры за океаном обречены. Нет, это не человеколюбие проснулось вдруг в западных политиках — простой расчет. НАТО и Северная Европа имели свои интересы в южном полушарии и не хотели, чтобы им был нанесен ущерб — речь идет о миллиардных доходах! Министр иностранных дел Бонна любил подчеркивать: «Наша линия в странах Центральной Америки не может заключаться в поддержке изживших себя систем».

Трамвай свернул за угол и остановился перед громадиной из стекла и бетона — зданием банка. Здесь с понедельника по пятницу с четверти восьмого утра до половины пятого дня можно открыть счет с кодовым номером, если вы согласны для первого случая предъявить свои документы и положить на счет не менее 40 000 франков...

Они выходят из трамвая, и тут Гундлах снова чувствует страшную боль в спине.

Как в Гаване, только еще более резкую, словно кто-то воткнул ему под левую лопатку нож. Он хватается за Глэдис, та поддерживает его. Через несколько секунд чувство нестерпимой боли и страха отступает, остается лишь противная дрожь. Он идет ко входу в институт, с трудом переставляя ноги. Глэдис предлагает вернуться в гостиницу, профессор Драйшиллинг довезет их на своей машине. Гундлах не соглашается. Ничего, как-нибудь обойдется, кто же будет переводить?.. Нельзя все сваливать на Драйшиллинга, тот и без того много для них сделал.

Актовый зал в институте — амфитеатр. Публики достаточно, больше половины зала; внизу стоит длинный стол, четверо или пятеро в президиуме — перед микрофонами, телевидение отсутствует, это хорошо, не то его мог бы узнать на экране кто-нибудь из здешних знакомых. Рукопожатия. Профессор представляет Глэдис и его. Гундлаху трудно определить, кто сидит в зале — студенты тут в основном или преподаватели, аудитория расплывается у него перед глазами. Входят двое опоздавших, и один из них, рыжеволосый, напоминает внешне мистера Бима из Мехико и Лиссабона. Гундлах глазам своим не верит, но нет, все верно, это мистер Бим собственной персоной, вежливо наклоняет голову, здороваясь.

Дискуссию открывает профессор Драйшиллинг. Сосед говорит Гундлаху, что приехали люди с радио, будут записывать выступления на пленку. Переводит все-таки Драйшиллинг, но перевод его слишком медлителен и неточен, не передает звучащей в словах Глэдис страсти и энергии. От частого повторения слова потеряли свой горький привкус, остроту. Скосил глаза на Бима; тот делает вид, будто вовсе не обращает на него внимания. Склонив голову набок, внимательно прислушивается, записывает что-то.

Но вот Бим наконец-то ввязывается в дискуссию и, увы, делает это очень профессионально. Его доводы гораздо продуманнее, чем тогда в Лиссабоне. И хитрее. Вот, например, Билл пытается оправдать нарушение прав человека в Сальвадоре, с невинным видом называя пытки «продолжением иберийских традиций».

Нет, каков подлец! Перед глазами Гундлаха плывут круги, ему словно длинную иглу под лопатку воткнули. Но он все же говорит:

— Вы называете «иберийской традицией» то, к чему, по свидетельству сенатской комиссии США, американская армия тысячи раз прибегала во Вьетнаме? Нам эта ваша формулировка представляется оскорбительной.

Бим пространно поясняет свою мысль. И опять-таки аргументированно. Все чаще приходится отбиваться ему, Гундлаху. Он отодвинул в сторону пачку открыток с выписками и резко возражает Биму. Но сразу опровергнуть его не удается. Бима усердно поддерживает пришедший вместе с ним напарник. Он начинает говорить о скрытой подрывной деятельности Москвы, об Эфиопии, Анголе, Афганистане, обвиняет Кубу в «прямом вмешательстве во внутренние дела Никарагуа и Сальвадора». Куба-де поставляет в эти страны оружие.

— Если Кастро опять попытается выступить в роли проводника идей Москвы, моей стране придется реагировать на это.

— И что же вы намерены предпринять? Блокировать Кубу? Или высадить там сразу десант?

— Ни один разумный человек о подобных мерах не помышляет.

— Это верно в том смысле, что те, кто об этом помышляет, неразумны. И в Сальвадоре у вас не разум взял верх, раз вы вооружаете хунту.

— Нам брошен вызов, мы пытаемся остановить коммунистическую экспансию.

А вот это звучит уже неубедительно. Тезис набил оскомину. Публика протестует, но силы вдруг оставляют Гундлаха. Его знобит, руки будто окоченели, он ощущает это с такой же остротой, как боль в затылке. Сражаться приходится в одиночку. Глэдис трудно уследить за ходом спора — Драйшиллинг переводит ей с пятого на десятое. Не успевает без привычки... Подобно всем опытным полемистам, Гундлах умело уклоняется от главной темы, когда видит, что противник раскрылся и можно нанести удар в незащищенное место. Он сам не может вспомнить потом, по какому поводу он вдруг обрушился на политическую линию Соединенных Штатов в целом, называл ее безрассудной и взрывоопасной.

— Вы стремитесь добиться, чтобы русские убрали свои ракеты, которые могут достичь только Европы, и вовсе не собираетесь демонтировать собственные, установленные там. Это и слепому видно,— говорит он, утирая залитое потом лицо.

— Мы говорим об оружии для Сальвадора! — кричит Бим.

— А я хочу перейти от разговора об оружии для маленьких стран к оружию больших! В арсеналах находятся ныне тысячи единиц тактического и стратегического ядерного оружия с невообразимой для сознания нормального человека разрушительной силой в миллион бомб, сброшенных на Хиросиму.

Никто и ничто не в силах удержаь его, он отбрасывает в сторону возражения, даже самые острые, он вбивает их обратно в глотку им обоим.

— Ваша ракета,— восклицает он, словно речь идет о личной собственности Бима,— это оружие нового типа, сверхоружие, как вы сами пишете в вашем журнале. Вы пишете еще, что это оружие не оставит противнику никаких шансов на ответный удар. «Победа возможна», утверждаете вы.

— Не мы, а журнал «Форейн полиси».

— Влиятельнейшие люди вашей страны всерьез полагают, что атомную войну можно выиграть. И следующий ваш шаг запрограммирован заранее: превратить страны Западной Европы в полигон и стартовую площадку для своих ракет!

Ответа он не разобрал, голова раскалывается от боли. Игла под лопаткой продолжает ввинчиваться. Гундлах заканчивает:

— Кто считает атомную войну допустимой, тот безумен, общественно опасен, и место ему — в больнице для умалишенных, господа! Лишь когда мы все поймем, что гонка вооружений представляет собой риск в тысячу раз больший, нежели разоружение, у нас появится надежда. Ваш журнал понесет убытки, если боссы военной промышленности перестанут щедро оплачивать рекламные развороты, мистер Бим? Мы понимаем ваше волнение. Но миллион марок, девятьсот миллиардов швейцарских франков, ежегодных затрат на вооружение во всем мире, где целые страны испытывают самый настоящий голод, перед лицом энергетического кризиса, грозных экономических и экологических проблем, перед лицом общечеловеческих проблем — это волнует нас больше. Это самая мрачная трагедия, полнейший абсурд нашего века!

Публика поддерживает его, она даже неистовствует, кто-то подбегает к столу президиума, хватает микрофон:

— Способен ли кто-нибудь из нас представить, что опасность может еще возрасти? И тем не менее это так! На вооружение тратят в двадцать два раза больше, чем «третий мир» получает в виде экономической помощи!

Бил стучит кулаком по столу:

— Это некорректно! Вы не имеете права обвинять за это нас!

— Когда речь идет о вопросах жизни или смерти,— наносит очередной удар Гундлах,— требовать корректности по отношению лично к себе просто неуместно!

В зале поднимается шум. Гундлах теряет почти всякую способность воспринимать что-либо еще. Он чувствует себя на редкость скверно. Заключительная речь Драйшиллинга тоже еле доходит до него. Голос профессора доносится как бы издалека, Гундлах улавливает только главное:

— Проявим же нашу солидарность с народом Сальвадора, который борется во имя своего будущего! — призывает присутствующих профессор Драйшиллинг.— Только так мы подтвердим свою добрую волю!

Бим и его напарник покинули зал. Все, конец. Гундлах, весь дрожа, глубоко вдыхает воздух — он выстоял! С этими двумя он справился. Его обступают фотокорреспонденты, значит, эхо в прессе завтра будет!

К нему подходит Драйшиллинг.

— Вы задели за живое всех! Никто ничего подобного не ожидал. Подумать только!.. Энергии у вас на целую атомную электростанцию хватит!

— Да, но временами реактор выходит из-под контроля. Мне искренне жаль, профессор!

Глэдис пристально смотрит на Гундлаха и тихо говорит:

— Спасибо.

Профессор подвозит Глэдис и Гундлаха к отелю, где на прощанье пожимает им руки. Гундлах чувствует себя опустошенным, он идет рядом с Глэдис, не в состоянии ни о чем думать, отвечает ей односложно. Все кажется ему каким-то нереальным. Вместе с ключом портье протягивает ему большой конверт с журналом, скорее всего рекламным. Ему сейчас не до чтения. Заказывает в номер виски со льдом — самое время взбодриться.

— И два стакана,— произносит по-французски Глэдис.

Ага, она встревожилась, думает, что ему совсем худо.

Приходит официант, приносит треугольную бутылку шотландского виски «Грэнт Ройял». Когда наливаешь его в стакан, он обволакивает кубики льда как янтарь. Глэдис поднимает тост за его победу. Но никакого торжества он не испытывает. Лишь страшную усталость. Она храбрится, пьет с ним наравне. Почему? Непонятно... Он не в состоянии больше ни о чем думать, чувствует себя вконец разбитым.

Глэдис подливает содовой в свой стакан. На губах ее неожиданно появляется улыбка — невольная, неосознанная. Но его начинает клонить в сон, разговор иссякает. Глэдис поднимается, желает ему спокойной ночи.

Гундлах берет в руки конверт. Фамилии отправителя на нем нет. Вынимает журнал, это «Интернационале верревю», орган экспортеров оружия; закладка на развороте с рекламой. Странно. Некая английская фирма, именующая себя «Коммерс интернейшнл», предлагает самое разнообразное оружие и военное снаряжение. Противопехотные мины, ракетные установки, 106-миллиметровые безоткатные орудия, сдвоенные зенитные установки, танки, снаряды и патроны любого типа и в любом количестве. Все это можно свободно заказать в Брюсселе на бульваре д'Ар... Ерунда какая-то. Зачем ему все это? И тут он обнаруживает маленькую записку, приклеенную в нижнем углу правой страницы. «Для вашего сведения! Не забывайте о строгом паспортном контроле в Западной Германии».

Он вздрагивает. Так вот оно что: опять хитро замаскированная угроза! Они выследили его, им известно, что паспорт у него фальшивый. Придется отказаться от поездки в Бонн. И в Париж тоже. Они и здесь постоянно держат его на мушке. Ладно! Гундлах швыряет журнал в корзину для бумаг, опрокидывает еще стаканчик виски, ощущает непреодолимое желание заснуть. Пропади они все пропадом!

Слышит какой-то щелчок, как будто открыли дверь. Разве он не запер? Гундлах включает свет и видит стоящую посреди комнаты Глэдис в ее пальто с погончиками. Он ошеломлен. Глэдис не произносит ни слова, выключает свет, Гундлах слышит неясный шорох, и вот она уже скользнула к нему под одеяло.

— Я просто хочу побыть с тобой, Ганс. Ты меня понимаешь?

— Да, Глэдис. Я понимаю.

Каким долгим стал обратный путь! Вторник, 13 января 1981 года, последний день их путешествия. Во время промежуточной посадки в столице Коста-Рики Сан-Хосе Гундлаху вспомнилось, что над этой страной он уже однажды пролетал в воздушном такси вместе с тем японцем, который продавал не то цепи противоскольжения, не то защитные жилеты. С тех пор прошло всего три месяца, а в его жизни все перевернулось вверх дном.

Он снял ладонь Глэдис со своей руки, нажал на кнопку и откинул кресло; в ушах стоял свист и рев всех самолетов, на которых им приходилось летать в последнее время, но он был спокоен и расслаблен в полной уверенности, что самое трудное позади. Правда, осталось еще проехать километров сто на юго-запад от Тегусигальпы, добраться до границы. Физически он чувствовал себя много лучше, чем в конце ноября перед отъездом из Сальвадора.

Сколько им удалось сделать вопреки всем препонам! Они вправе гордиться! Глэдис многому у него научилась. И умению вести беседу пружиняще-любезно, и способности атаковать, если требуется, не жалея сил. А он перенял у Глэдис ее безграничную убежденность и веру в победу. Как дипломат она, бесспорно, была наполовину сотворена им. В Риме, Вене, Брюсселе, Амстердаме, Копенгагене, Осло и Стокгольме он помогал ей словом и делом. Ее мастерство оратора и полемиста росло буквально с каждым днем, теперь она просто в блестящей форме... Гундлах закрыл глаза, вызывая в памяти картины минувших дней.

Может быть, он задремал, но вдруг ему почудилось, будто по бортовому радио передали, что всех просят пристегнуться и погасить сигареты, самолет вскоре произведет посадку в аэропорту Сан-Сальвадора Илопаньо,

Гундлах не на шутку обеспокоен. Самолет снижается, в иллюминатор уже хорошо видна мерцающая на солнце рябь озера. У него все внутри дрожит. Возможно ли?.. В оцепенении смотрит он на причудливые очертания посадочного поля, в лицо из сопла под потолком дует сильная струя свежего воздуха, да, они садятся. Невероятно! Они выбрали южный маршрут, сев в аэропорту «Панама-Токумен» на рейсовый самолет «Мехиканы», который с запада на восток облетал одну столицу Центральной Америки за другой, минуя только Сан-Сальвадор — из-за боев, шедших в пригородах столицы третий день, аэродром Илопаньо для гражданских самолетов закрыт. Им объяснили, что взлетно-посадочные полосы там повреждены, а теперь сажают? Это конец — Илопаньо находится в руках хунты!

Но у Глэдис его страхи вызывают смех. С чего он взял? Да, самолет идет на посадку. Где? В Манагуа! Пусть приглядится получше: вон огромное Никарагуанское озеро, разве его спутаешь с Илопаньо? Все в порядке... Его сердце снова бьется ровно. Глэдис с виду совершенно спокойна, но он догадывается, что внутренне она тоже смущена — эта ошибка как бы наглядно продемонстрировала, сколь узка дорожка, по которой они оба идут. Что до него, он выбрал бы северный маршрут, пусть и связанный с трудностями транзита через Белиз: сначала на моторной лодке в Гондурас, потом нелегальный переход границы. Но эмигрантский комитет в Панаме посчитал этот их путь более надежным.

«Ну, будем надеяться. Совершенно безопасных вариантов для нас сейчас нет».

Самолет заправляли горючим, им предложили выйти. В зале для транзитных пассажиров Гундлах купил газеты — местные и зарубежные. Бросились в глаза заголовки: «Партизаны перешли в наступление в одиннадцати провинциях Сальвадора из четырнадцати», «ВВС хунты ослаблены ударом артиллерии по Илопаньо», «Армейские части забаррикадированы в казармах», «Всеобщая забастовка в промышленных районах Сан-Сальвадора».

Большинство этих сообщений ему известно, но он все же перечитывает их: полковник Адольфо Махано, отстраненный в декабре от власти, скрылся в подполье. У него еще есть сторонники. Командующий гарнизона Санта-Аны, второго по величине города страны, убит двумя штабными офицерами. Солдаты подожгли свои казармы и пробиваются к отрядам повстанцев. В городах воздвигаются баррикады. Взорван ряд мостов, нет никакого сообщения между Санта-Аной и портом Ла Уньон, где тоже идут бои. В северной провинции Морасан на сторону повстанцев перешел подполковник Наваррет. Известный до сих пор как человек крайне консервативных взглядов, он со своим спецбатальоном, прошедшим выучку у американских инструкторов, присоединился к партизанам, когда они штурмовали Сан-Франсиско-Готеру, столицу провинции. По радиостанции фронта «Венсеремос» Наваррет обратился с призывом к армии: «Друзья, ваши командиры потеряли всякое моральное право отдавать вам приказы. Не подчиняйтесь больше этой преступной клике, ей место на свалке истории...

Звучит внушительно. Гундлах зачитывает заметку Глэдис. Та его воодушевления не разделяет. Она считает: благоразумие этих господ замешено на том, что им хочется в последний момент оказаться на стороне победителей. Что ж, ей виднее...

Пассажиров снова пригласили в самолет. Они прошли по удручающей полуденной жаре. Гундлах снова обратился к газетам. Пресса Никарагуа проявляла сдержанность, но торжество и энтузиазм угадывались: наступлению партизанских отрядов уделялось больше места, чем в газетах Панамы, но подчеркивалось, что это — если вспомнить о собственном опыте — вряд ли можно счесть решающей битвой.

— Скоро мы будем в Тегусе.

Глэдис назвала столицу Гондураса ее сокращенным именем, как все местные жители, и действительно, минут через двадцать после старта самолет пошел на посадку. Гундлах снова почувствовал тревогу.

Он мысленно повторил, что им предстоит в ближайшие часы: прямо из аэропорта — в шикарную гостиницу «Гондурас-Майя», это для конспирации, там берут напрокат машину, едут по «Межокеанскому шоссе» на юг, потом сворачивают на Панамериканскую дорогу и до Ла Горен, городка у границы Сальвадора. Протяженность границы более 300 километров. В стороне от шоссе она почти не охраняется, а сразу за ней —территория, освобожденная повстанцами, партизанские районы.

Толчок, скрип резины, самолет, покачиваясь, покатил по бетонной дорожке. Снова становится душно, пассажиры, толкаясь, торопятся к выходу. Гундлах берет ручной багаж. Пока к борту подгоняют трап, в самолете тишина, тревога его неизвестно почему еще более возросла. Он убеждает себя, что надо радоваться: как-никак они оправдали надежды, поручение выполнили (правда, точной суммы, которую перевели в Сальвадор с их номерного счета в Швейцарии, он не знал), что немало способствует нынешнему ходу событий! А если рассчитывать позицию на несколько ходов вперед? Все видится как-то неясно, размыто, Тегусигальпа, расположенная на высоте тысячи метров над уровнем океана, встретила их весело полощущимися на ветру флагами. Климат здесь как на курорте — мягкий, воздух напоен солнцем; несмотря на запах керосина, можно уловить аромат цветов и смолистый дух сосен, идущий со склонов окрестных холмов; линия горизонта обозначена зеленой цепью гор.

— Мадам,— обратился к Глэдис чиновник у барьера в таможне,— не соблаговолите ли вы снять солнцезащитные очки?

Глэдис снимает их раздражающе долго, второй чиновник берет тем временем паспорт Гундлаха.

— Как долго вы намерены пробыть в стране?

— Три-четыре дня нам хватит, чтобы развлечься и посетить Копан,— произносит она несколько в нос, с французским акцентом.— В крайнем случае — неделю.

— Вы путешествуете вдвоем?

— Я переводчица месье Рокемона.

«Ее небрежный тон нарочит,— думает Гундлах,— человек с чутьем ее живо раскусит...» Паспорта уносят, и это еще больше обеспокоило Гундлаха. Да что это с ним?! Они с Глэдис чуть ли не в двадцатый раз пересекают границу, после Цюриха в паспорте проставлено пятнадцать печатей, и никогда ничего худого не случалось, все обойдется и здесь. Но почему же их не пропускают? За спинами собирается очередь не прошедших досмотра пассажиров. Глэдис и Гундлаха приглашают пройти в другое помещение, вежливо проводят сквозь вертушку в кабинет за дверью с матовыми стеклами. Навстречу поднимается офицер, корректный и подтянутый, пограничник или таможенник. Перед ним на письменном столе документы, на стене — писанный маслом портрет президента, какого-то генерала.

— Что-нибудь не в порядке? — спрашивает по-английски Гундлах.

— Ваша цель, мистер Рокемон, знакомство с руинами Копана?

Гундлах откашливается.

— Если вы не возражаете.

— О, я ничего против не имею.

Офицер перелистывает странички паспорта Гундлаха. Вносят их багаж.

— Разве мы нарушили таможенные предписания?

— Вовсе нет, меня не это беспокоит... Мною получен официальный документ из Сан-Сальвадора. Требуют вашей выдачи, и я обязан подчиниться. Есть ордер на арест вас обоих, весьма сожалею.

— Но по какому праву? — Голос отказывается служить Гундлаху.

— Вас обвиняют в похищении денег и убийстве. В подобных случаях мы не вправе отказывать.

— Я хотел бы связаться со своим посольством.

— С каким? С французским или немецким?

Он молчит, ноги у него становятся ватными. В дверь вваливается несколько солдат, Гундлаху заламывают руки за спину, связывают большие пальцы.

Откуда-то издалека слышит он крик Глэдис:

— Это недоразумение... Я член политико-дипломатической комиссии... По ее поручению...

Но Гундлах понимает: все пропало! Для него — все! Пошевелиться он не в состоянии, в висках стучит и стучит — это конец, конец! Сделав немыслимое усилие, он поворачивается к стоящей перед застекленной дверью Глэдис, видит слезы на ее лице и произносит сдавленным голосом:

— Не плачь! Переживем и это!

Он сказал это по-немецки, Глэдис немецкого не знала и не поняла; когда их обоих выводят, Гундлах повторил эти слова по-французски, и Глэдис кивнула. Но разве он сам верил в то, что сказал?

Все пошло под откос. Рычащая металлическая коробка без окон пахнет мазутом, потом человеческих тел и кожей от обивки сидений, пахнет войной и кровью. Их обоих привезли на самый конец взлетного поля, где стояли военные машины, пятнистые, коричневато-зеленые. Около трех часов дня запихнули в этот самый вертолет, где, кроме них, находились восемь парашютистов-десантников и два пилота. С Глэдис и словом не перебросишься: между ними — трое солдат, а напротив, у стенки, рядом с приоткрытой дверью, еще пятеро. Да и что сказать? Когда он чуть наклонялся вперед, ему был виден ее профиль.

Несущий винт свистел, от грохота шестисотсильного мотора раскалывалась голова. Одна-единственная мысль преследовала Гундлаха: вот так и попадают в руки врага... Хунта, которой их передадут в самое ближайшее время, переживает отчаянные дни, это противник ожесточившийся, раненый дикий зверь... Сколько еще ждать? До Сан-Сальвадора никак не может быть больше двухсот километров — если по воздуху. Когда вертолет начал спускаться, часы на руке соседа слева показывали без двадцати пять.

Ротор перестал вибрировать, что-то щелкнуло, и он замер; дверцу рванули и открыли до отказа. Гундлаха вытолкнули наружу под слепящие лучи солнца, подвели к одному из «джипов», втиснули на заднее сиденье. Глэдис — к другому, тоже затолкали между двумя солдатами. Повезли в сторону оливково-зеленых кирпичных бараков, мимо реактивных истребителей, уткнувшихся носами в бетон, мимо сгоревших вертолетов и распотрошенных французских «мажистеров» на трех «ногах». Вдали виднеется здание аэровокзала, красивое здание, гордость РИАГ А везде мешки с песком, патрули. Военный сектор огорожен забором с колючей проволокой в два или три ряда, сторожевые вышки, прожекторы — отсюда никому не вырваться... Ему вспомнилось, как он приземлился в Илопаньо минувшей осенью, когда его встретил Петер Гертель, корректный и услужливый. Никаких формальностей доктора Гундлаха здесь не ожидает, его принимают как важную персону. В известной степени это и сегодня так, разве стали бы они иначе тащить его сюда на вертолете? Или это просто единственно возможный путь, потому что партизаны перерезали наземные дороги?

Тут у солдат другая форма одежды — они в пропотевших куртках цвета хаки, чинов не различишь. В бараке он услышал жужжанье электрических пишущих машинок. На двери табличка «МААГ», пустой кабинет, жалюзи, верхний свет, из-за угла доносятся обрывки фраз... Это американцы! Здесь что, штаб американских военных советников? Вошел мужчина в гражданском костюме, щуплый, но весь как на шарнирах, голова сплюснута, глаза бегают, движения точно у дикой кошки — опасный тип.

— Мистер Гундлах, если не ошибаюсь?

Подошел к Гундлаху и разрезал шнур, которым были связаны большие пальцы.

— Мы пойдем к шефу. Один совет для начала: не играйте с нами в прятки. У нас много разных дел, кроме вашего. А о вас нам известно все.

Шеф — судя по погонам на рубашке, майор американских ВВС — сидел на винтовом стуле перед письменным столом, на котором, кроме двух телефонов и пепельницы, ничего не было. Подтянутый офицер с узким удлиненным лицом, седеющие волосы подстрижены довольно коротко, из-под стекол очков в коричневой металлической оправе на Гундлаха смотрят умные, проницательные глаза. Челюсть тяжеловатая, цвет костлявого лица нездоровый, словно он до приезда в Сальвадор редко выходил из кабинета на свежий воздух.

— Садитесь!

— Майор, где моя сопровождающая?

— Рядом. Нам есть еще о чем с ней побеседовать. Синьора Ортега замешана во многих преступлениях. Да и вы здесь оказались не без вины!

Гундлаха взяли в оборот, вопросы посыпались с обеих сторон, причем спрашивали все время о разных предметах. Проинформированы они всесторонне, все этапы их пути с Глэдис известны, и интерес представляли только детали, например, как удалось перебраться через Белиз. И еще хотели узнать, что им понадобилось на Кубе.

— Это было проверкой,— нашелся Гундлах.— Парадоксально, но эмигранты опасались, что меня к ним внедрили...

Майор погасил сигарету в пепельнице и взял желтоватыми от никотина пальцами следующую.

— Парадоксально, говорите?

Не сводя с Гундлаха пристального взгляда, майор велел принести кофе. Вентилятор под потолком, урча, боролся с табачным дымом.

— Майор, я не шпион, и мне нечего от вас скрывать. Да, я работал на фронт Освобождения, и это вам не по вкусу...

— Я-то не против, пусть каждый делает что считает нужным... Но у хунты другой взгляд на эти вещи.

Гундлах начал испытывать к майору чувство смутной благодарности. Но, похоже, они чего-то хотят от него. Иначе для чего кофе, продолжение разговора после допроса?

Тот, в гражданском, сказал:

— Не исключено, нам удастся кое-что сделать для вас. При одном условии: если вы заявите перед представителями печати, что получили на Кубе деньги, на которые и закупали в Европе оружие. Например, в Брюсселе!

Гундлаху снова стало страшно. Всего несколько минут назад он вообразил, будто имеет дело с людьми порядочными или хотя бы мыслящими рационально. Но, видимо, майор тоже испытывает давление откуда-то сверху. Он явно озабочен, эта озабоченность повисла в кабинете как туча и ощущается почти материально. Может быть, ему в чем-то необходимо оправдаться перед начальством? Необходимо отличиться, нужен успех, и он хочет, чтобы Гундлах помог ему в этом. Так или иначе, но помог.

— Поймите, у вас свои проблемы, у нас — свои,— говорит майор,— и поэтому лучше всего нам найти общий язык. Поразмыслите хорошенько обо всем ночью. Я уверен, мы договоримся.

Стемнело. Гундлах подумал, что сейчас его посадят под замок. Да, так над чем же предложено поразмыслить? Пресс-конференция перед журналистами... Сам он готов наплести хоть тьму небылиц — потом можно будет от них публично отказаться! Но Глэдис? Она воспримет это как предательство и скорее даст разорвать себя на куски, чем нанесет ущерб делу своей революции. Таким образом, ловушка захлопывается для обоих. Подлость этого шантажа в том, что ему отрезали все пути отступления — если он не отступится от Глэдис, а об этом не может быть и речи, это исключается. Он всегда склонял голову перед силой, собственную жизнь никогда на карту не ставил. Голову склонял, но не больше! Он отходил в сторону, чтобы попытать счастья в другой раз. Но Глэдис на такой шаг не согласится, а без нее все теряет смысл.

— Шефу вы приглянулись,— сказал в конце коридора тот, в штатском.— Но есть еще один разговор.

Прошли мимо каких-то дверей, о щель пробивался свет — очевидно, там полно народу. Гундлаха подтолкнули к следующей двери, здесь, должно быть, находится карт-кабинет: все стены завешаны картами, на письменном столе громоздится пачка лоций. А в стороне от стола у телетайпа стоит не кто иной, как Пинеро, в распахнутой на груди рубахе.

— Хай! — встретил он Гундлаха боевым приветствием индейцев. Вид у Пинеро такой, будто между ними ничего не произошло. Все та же добродушная белозубая улыбка...— Что, мистер Гундлах, само приземление на Илопаньо как-то освежает, правда? Мы вас уже заждались.

Пинеро прошелся по кабинету, остановился у карты.

— Итак,— продолжил он,— мы тут мучаемся над тем, чтобы не дать вооружиться этим бандитам из фронта Освобождения, а вы собирали деньги на оружие для них. И с помощью этого оружия нам нанесен сильнейший удар!

— Ну и что дальше?

Пинеро сел на край стола, о чем-то раздумывая.

— Вам придется принять участие еще в одном деле, кроме того, о котором говорил майор. Ваша дама в эту игру играть не пожелала, напрасно я уговаривал ее чуть не на коленях... Но вам придется.

— Что будет с ней?

— Это зависит от вас. Мне ее искренне жаль! Было, наверное, занятно прокатиться с ней по Европе? В ней есть какая-то искренность чувств, естественность... Не вешайте нос, Гундлах, когда все закончится, мы вам ее вернем. Мы люди не бессердечные, человеческие страсти признаем и права на счастье ни у кого не отнимаем. Дело, о котором я говорю, займет дня три. А после этого ваша дама сердца будет вашей и днем и ночью.

К чему он клонит? Гундлах заставил себя не думать о Глэдис. Он внимательно прислушивался к словам Пинеро, стараясь проникнуть в их подспудный смысл. Пинеро говорил чуть монотонно, однако четко и связно: группа американских советников работает, не считаясь со временем, без перерывов на второй завтрак и обед. Бои местного значения у вулканов близ Сан-Сальвадора шли уже давно, но события последних дней всех застали врасплох. Никто не мог предвидеть, что повстанцы способны нанести регулярным войскам удары такой мощи. Армия удерживает за собой казармы и большинство городов, по крайней мере, днем, когда солдат сопровождают танки и бронетранспортеры. У партизан нет артиллерии, у них одни «базуки», ручные гранатометы, и это не позволяет им штурмовать укрепления. Военные действия зашли в тупик, такое положение шахматисты называют «патом».

Но скоро все изменится! Если верить Пинеро, перелома ждать недолго. Ситуацией они уже овладели. Противник проявил хитрость, выбрав для наступления последнюю неделю правления администрации Картера,— посчитали, что Вашингтон будет стеснен в действиях. Но эти расчеты не оправдались, военная помощь режиму хунты идет полным ходом. Скоро хунте удастся выйти из клинча, и тогда в Сальвадоре будет применена тактика, оправдавшая себя в Колумбии. Сначала партизан окружают, потом сбрасывают в центр кольца десант «рейнджеров», и те в свойственной им манере рассекают отряды партизан и взрывают «котел» изнутри. Пинеро обвел по карте очертания пяти или шести таких «котлов», их расщелкают по очереди, как только войска получат подкрепление и перегруппируются.

— Всыпали нам здорово и попотеть заставили!—сказал Пинеро.— Но те, кто заварил эту кашу, пусть теперь уповают на бога!

Загвоздка, по словам Пинеро, в одном: никак не удается определить, откуда противник получает военное снаряжение. Ничего похожего на «тропу Хо Ши Мина» в Сальвадоре как будто нет. Две соседние страны стараются перекрыть сухопутные границы; у Гондураса, правда, не хватает сил. Ну и остается еще прибрежная полоса протяженностью в 200 миль! Нужны непреложные факты, что оружие поступает к повстанцам морем. Сегодня утром истребитель-бомбардировщик обнаружил восточнее Байя Хикилиско большую шхуну, обстрелял ее, но перестарался — затопил вместо того чтобы заставить пристать к берегу. Ничего, кроме пары щепок, найти не удалось!.. Гундлах начал догадываться, что к чему. Необходимы доказательства того, что тут орудуют агенты Москвы и Кастро, а как это докажешь? Что предъявить представителям мировой печати?

— Да пошлите вы туда водолазов, или там слишком глубоко?

— Не слишком, но с высоты ничего не различишь, я над этим квадратом пролетал. Взять за точку отсчета место, где выбросило щепки? Нет резона. Течение там раздваивается, идет полтора узла как на запад, так и на восток...

— Ну, появится какая-нибудь другая шхуна или яхта.

— Жди ее! Нет, мы должны сделать это сами. Что вы уставились на меня, Гундлах? Итак, шхуна появится — и на ней будете вы. Вы нам привезете это оружие, и не позднее чем послезавтра.

Гундлах сглотнул слюну, от неожиданности он потерял дар речи. То есть что же получается? Они требуют, чтобы он доставил в Сальвадор транспорт с оружием, так сказать, «наследил»! И в его согласии они уверены заранее — ведь заложницей у них остается Глэдис. Но где же он возьмет на борт оружие, кто «отправитель»?

— Разумеется, Никарагуа.

Ага, теперь понятно! За неимением доказательств они решили такой «факт» изобрести. Провокация чистой воды!..

— Оружие из Никарагуа?

— Вы ведь еще сегодня были там! — Пинеро поднялся и обошел вокруг Гундлаха пружинящей тигриной походкой, весь во власти своей идеи.— Вы сделаете все вполне официально: обратитесь прямо к правительству, представитесь уполномоченным фронта Освобождения, как привыкли это делать в Европе. Для господ из Манагуа вы не инкогнито, ваше имя частенько упоминалось в печати, круиз с синьорой Ортегой сделал вас человеком известным. Объясните, что собираетесь доставить это оружие повстанцам в восточной провинции Ла Уньон, — дела у них, дескать, идут совсем туго. Такая просьба этих господ расшевелит, она — призыв к их революционной совести...

Гундлах посмотрел на карту. Восточная оконечность Никарагуа в каких-то 17 морских милях от побережья провинции Ла Уньон. Да, через бухту Фонсека до берегов Сальвадора рукой подать! Совсем недавно, казалось бы, он пролетал над ней в воздушном такси...

— И вы хотите, чтобы я был на борту?

— Конечно. Это обязательное условие.

— Оно мне не нравится! Я не люблю служить мишенью для охочих пострелять летчиков.

— Не считайте нас дураками. Мы ведь собираемся выпустить вас потом на пресс-конференции. Вы обретете для нас свою настоящую цену лишь после высадки на сальвадорском берегу. Сами посудите, где нам взять второго такого, как вы? Вашу безопасность я гарантирую.

— Вы лично? Это утешает. Аргумент убедительный...

— К чему столько сарказма? Боже мой, да вы просто болезненно подозрительны! Разве мы не отнеслись к вам куда лучше, чем вы могли рассчитывать? Разве с головы вашей дамы упал хоть один волос? Потому что мы связываем с вами далеко идущие планы. Впереди десятки встреч с журналистами и интервью, вы отправитесь в турне. Меня бы только порадовало, если вы напишете книгу о своем опыте там, на их стороне! А мы уж позаботимся, чтобы книга стала бестселлером, выпустим ее на двенадцати языках, предварительно напечатав в самых известных журналах.

Заманчивая картина, но в нее никак не вписывается Глэдис — и, значит, они не учли главного. Они считают отношения между ним и Глэдис банальной интрижкой, на которой можно поставить крест ради большой выгоды. Им не понять, сколь прочными узами они с Глэдис связаны...

— Есть несколько пожеланий с моей стороны. Пока вы не отправите меня отсюда, я хочу увидеться с нею. Иначе я и с места не сдвинусь. И как только я вернусь сюда на шхуне, вы немедленно переправите ее в Манагуа.

— Помягче, помягче...

— В день моего возвращения в Сальвадор вы ее освободите. Это требование умеренное.

— В вашем положении я бы остерегся что-то требовать.

— Мы с вами компаньоны, Пинеро. Выгода должна быть обоюдной. До звонка синьоры Ортеги из Манагуа я перед журналистами и рта не раскрою.

— Лучше бы вам не открывать его сейчас.

Некоторое время они еще торговались, пока у Пинеро наконец не лопнуло терпение. Он набрал по телефону какой-то двузначный номер и передал ему трубку.

— Где ты? — У Гундлаха, услышавшего голос Глэдис, запершило в горле.— Что у тебя, Глэдис? Все в порядке?

— Да, Ганс. Я пока еще на аэродроме... Они дают нам поговорить? Почему?

— По моему желанию. Ты в одном из зеленых кирпичных бараков? Кто там с тобой?

— Женщина, американка. А до нее приходил некто, который хотел меня принудить выступить публично с лживыми заявлениями... Тебя заставляют уговорить меня?..

— Нет, Глэдис. Держись, не поддавайся!

— Довольно! — прикрикнул Пинеро.— Говорите только о личных делах.

— Ганс, будь осторожен! Пожалуйста, не иди у них на поводу.

— Не тревожься. Через три дня мы отсюда выберемся.

— Но куда?..

— В Манагуа. Положись на меня.

Пинеро стукнул ладонью по рычажку аппарата.

— Ну, это уж слишком!

— Пока что вы были моим должником!— Гундлах расстегнул рубаху, распахнул ее и показал Пинеро спину.— Видите шрам под лопаткой? Ваш сувенир. И мы еще не квиты!

Вот, значит, как повернулось дело. За трюк с оружием ему развязывали руки, давали свободу маневра и возможность спасти Глэдис. А она требует, чтобы он не шел на поводу. Но кому-то действовать необходимо, в противном случае они погибнут оба. Его ценность в глазах Пинеро — единственный оставшийся у них козырь, это он понял сразу. Поставщик оружия. Кому и сыграть такую роль, как не ему после того, что случилось с момента вылета из Мехико? Что ж, он попробует ее сыграть достойно! И да поможет ему бог.

Портье сообщил, что номер освободится через час. Гундлах пошел в ресторан. Итак, он возвращается с пустыми руками. Но сначала необходимо позвонить Пинеро... У двери он вздрогнул: кто-то обратился к нему, назвав настоящим именем — «мистер Гундлах!». В Европе к нему тоже, случалось, обращались так его старые знакомые, и всякий раз он чувствовал себя при этом неважно.

— Маклин,— назвал себя худощавый субьект с бегающим взглядом.— «Сомос периодистас эстранхеро».— «Мы— иностранные журналисты» — припоминаете?

Гундлах с трудом узнал английского журналиста, вместе с которым ему три месяца назад удалось выбраться из церкви Эль Росарио. Воспоминание не из приятных... Сели за столик. Просмотрели меню, достаточно скромное. Маклин сказал, что народ в Никарагуа недоедает, даже «фоижолес», красной фасоли, не хватает, но настроение здесь приподнятое, эйфория победы странным образом продолжается... Им принесли воду со льдом.

— Вы ни разу не позвонили мне. А телефон я вам оставил: отель «Шератон», помните?

— Так сложились обстоятельства.

— Это мне известно.— Маклин слегка прикрыл веками широко расставленные бегающие глаза — у него, как у рыбы, они были размыто-серыми — он словно подстерегал Гундлаха.— Господин Дорпмюллер рассказал мне, как вы пожертвовали собой ради него.

— Когда вы видели Дорпмюллера?

— Неделю назад. А потом началась эта катавасия. Я еле успел унести ноги.

Ваше фирма согласилась внести за вас выкуп, но партизаны такого требования не ставили. Он искренне сокрушался по этому поводу, не раз и не два входил в контакт с партизанами, но, видимо, ничего не добился... И вдруг я встречаю вас здесь, на свободе! Вам удалось совершить побег?

— Послушайте, друг мой, прежде чем продолжить разговор, я хотел бы узнать, что привело сюда вас?

— Что и всегда: поискать закулисные материалы. Эта страна, мне кажется, замешана в сальвадорские события...

Маклин умолк — принесли обед. Он торопливо резал на куски рыбу, объясняя попутно, что называется эта рыба «гуаноте» и водится в озере Манагуа, где, между прочим, есть и акулы, единственные в мире пресноводные акулы — некогда озеро Манагуа было тихоокеанской бухтой. Когда он проглатывал кусок рыбы, кадык на его жилистой шее ходил вверх-вниз.

— Вмешательство Вашингтона в эту историю несомненно,— продолжал он рассуждать за десертом.— У американских военных есть навязчивая идея затеять очередную серьезную драку. Консервативной Америке нужна в конце концов победа над красной революцией, нужно поставить точку на целой цепи унижения после Вьетнама. И Сальвадор такую возможность предоставляет, стоит только раструбить, будто к власти рвутся коммунисты. А как оно выглядит с другой стороны? Впутались ли Москва и Гавана в сальвадорские дела? Помогают они партизанам? Здесь дьявольски трудно до чего-нибудь докопаться! Я побывал во всех трех портах на Тихоокеанском побережье, но там никакого движения в сторону Сальвадора.

У Гундлаха внезапно появилось ощущение, что Маклин ему пригодится.

— Послушайте,— продолжал между тем англичанин,— поднимемся-ка в мою комнату, я вам кое-что покажу!

Уже в лифте Гундлах услышал знакомый живительный зуд в крови, повеселел даже — а что, если это удача? В номере Маклин достал из чемодана бутылку виски «Уайт хоре», попросил коридорную принести лед, но Гундлаху удалось справиться с искушением крепко выпить и хоть на время забыть обо всех неприятностях.

— Ах, вот что вы хотели мне показать?

Маклин загадочно улыбнулся и незаметными с виду движениями фокусника раскатил перед Гундлахом карту, изданную гидрографическим отделом лондонского адмиралтейства. На ней в масштабе 1:145 000 изображен залив Фонсека; мелководье дано светло-голубым, побережье — бежево-серым. На юго-востоке бухта приобретала воронкообразный вид — это в нее после крутого изгиба с территории Никарагуа впадала река шириной в половину морской мили. Река судоходная, а берега ее, как показано на карте, покрыты густыми лесами. Глубиной она на разных участках от шести до двадцати двух метров.

— Это Эстеро Реал,— сказал Маклин, как бы не придавая этому факту особого значения,— в переводе «Мощное устье». По реке сплавляют лес, да и контрабандой балуются издавна, как мне удалось установить. Лодка с осадкой в десять футов спокойно может здесь пройти. И если требуется попасть в Сальвадор, удобнее всего воспользоваться маршрутом через Гондурас. Сперва в Сан-Лоренсо, оттуда в Пуэрто Амапалу на Исла Тигре, а уж от этого острова до Ла Уньона — видите, он левее,— совсем близко. В Гондурасе сдаются напрокат и шхуны, и спортивные яхты, и катера, можно воспользоваться услугами контрабандистов — они только и ждут, на чем заработать!

— Вы что же, бывали там?

— Конечно. Я нанял лодку и все объездил. Она до сих пор еще в моем распоряжении. В трех часах езды отсюда на машине, примерно в семнадцати милях выше устья, на левом берегу... Если вы в ней нуждаетесь, могу уступить. Но с одним условием: вы рассказываете мне все, что с вами произошло, и передаете права на публикацию вашей истории.

— С чего вы взяли, что мне нужна лодка?

Маклин коротко рассмеялся, его заблестели.

— Может, вам нужна и не лодка, но уж шанс выбраться отсюда — обязательно! Причем лучше без пограничного или аэродромного контроля. Все ваше поведение, начиная с явного испуга при нашей сегодняшней встрече, говорит об этом. Прекрасно приготовленной рыбы вы не оценили, сидели в ресторане как на углях!

Он осторожно, тоненькой струйкой налил виски на дно стакана, потом принюхался к запаху, опустив нос прямо в стакан, и смочил гортань, закрыв от наслаждения глаза, словно ничто другое его больше не интересовало.

— Ну что ж,— сказал наконец Гундлах,— вы правы: я хочу убраться отсюда. И если вы мне поможете, я действительно кое о чем вам расскажу. А пока разрешите воспользоваться вашим телефоном.

— Сколько угодно. А я спущусь посмотрю, что там с моей машиной.

— Весьма любезно с вашей стороны. Помните, как вы в доме архиепископа сказали: «Я мелю языком, а вы платите»?

— В данном случае пусть будет наоборот,— засмеялся Маклин и закрыл за собой дверь.

Без двадцати три.

— Прошу заказать разговор с Сальвадором,— проговорил Гундлах в трубку.— Мне нужен аэропорт Илопаньо, номер четыре девять восемь, а код...

— Спасибо, код мы знаем. Положите, пожалуйста, трубку, сэр, я попытаюсь вас соединить.

Гундлах сел на диван, оттянул пальцами ворот рубахи. Два часа сорок две минуты. По крайней мере, их обрадует пунктуальность. Расстегнул рубаху. Сам того не замечая, начал обмахиваться открытой записной книжкой. Если все пойдет, как он рассчитывает, первый звонок окажется и последним. Он, правда, нарушил правила игры. Джексон запретил звонить из отеля, но он ведь не из своего номера звонит.

Без четверти три. Гундлах вытянулся на диване, расслабился, испытывая все возрастающее беспокойство. Сколько разных мыслей! Слишком много от предстоящего разговора зависело — в сущности, все! Восстановил в памяти несложные кодовые обозначения: ручное стрелковое оружие — «табак», ракеты — «хлопок», боеприпасы — «грейпфруты». Запоминается легко; наивно, как у индейцев. Если он заговорит о «кофе» — придут две лодки, а если о «лесосплаве» — больше двух. На первый взгляд перечень этих товаров согласуется с экспортным списком Никарагуа. Случись кому услышать такой разговор, он подумает, что это обычная торговая сделка... Звонок! Он прижал трубку к уху и сразу понял: у аппарата Пинеро. Пусть тот и говорит по-испански, но тембр голоса его, да и назвался он сеньором Акостой — так условлено.

— Камо ва ла косас? — спросил Пинеро почти без акцента.— Как дела?

— Модико, аста аора,— ответил Гундлах бодро, но как бы приглушая это чувство.— Пока похвастаться особенно нечем. Было бы лучше, если бы я приехал вместе с женой. Она всегда помогала мне при заключении таких сделок.

— За кого вы нас принимаете? Шутите, что ли? — проговорил Пинеро.

— При сложившихся обстоятельствах я не могу развернуться и восстановить былые деловые связи,— холодно объяснил Гундлах.— Без нее почти ничего не выходит, Рамирес. Ее отсутствие вызвало вполне понятное удивление.

Последовавшую за этими словами паузу он предусмотрел заранее, теперь ее следовало выдержать, что ему и удалось.

— Вы всерьез считаете, что без нее ничего заполучить не удастся?

— Вот именно, ни табака, ни цитрусовых...— Он не уверен, правильно ли воспользовался кодом, и добавил:— Не говоря уже о прочем... Страна голодает, и это отражается на экспорте.

В голосе Пинеро появились жестокие нотки.

— Ваша жена расстроится. Послушайте, дружище, боюсь, это будет для нее ударом.

— Подождите, Рамирес, кое-что для вас у меня все-таки есть. Найдены возможности транспортировки. Когда спешишь, одно пустое судно лучше, чем ничего.

— Попрошу подробнее!

— То, что вам требуется, вы в конце концов получите и в Гондурасе, верно? Товары там те же самые, от табака до хлопка, и цены приблизительно одинаковые. Если я завтра приведу отсюда в Сан-Лоренсо судно подходящего водоизмещения, вы свои очки наберете, или я ошибаюсь? Подумайте, а пока передайте трубку Глэдис.

Молчание продлилось считанные секунды, и по голосу Пинеро Гундлах догадался, что того осенило:

— Ладно, на худой конец, сойдет и это,— и с треском положил трубку на стол: разозлился, что вынужден уступить. В мембране что-то щелкнуло, и он услышал голос Глэдис:

— Это ты, Ганс? Откуда ты говоришь?

Нет, притворяться он не станет, обманывать ее он не вправе. Да и смысла в этом ровным счетом никакого.

— Глэдис, я в Манагуа.

— Но... что ты там делаешь?

— Ну, ты же знаешь, заключаю контракты...— Гундлах запутался.— Я тебе после все объясню.

— В Манагуа,— повторила она глухо, потерянно.— Как ты туда попал?

Гундлах услышал в трубке неразборчивые голоса, какое-то шипение. Он бегал с трубкой в руке по номеру, насколько это позволяла длина раскручивающегося провода, как собака на привязи,— и чувствовал себя соответствующе. Каждой своей клеточкой Гундлах ощущал боль и тревогу за Глэдис, а помочь ей ничем не мог. На том конце провода происходило нечто невообразимое.

Наконец он услышал ее сдавленный голос:

— Это правда, Ганс? Ты работаешь на них? Скажи, что это неправда...

— Конечно, неправда...— только и сумел прошептать он.

И тотчас заговорил Пинеро.

— Весьма сожалею,— сказал он, переводя дыхание,— у вашей супруги нервные припадки, только по этой причине она остается дома. Не тревожьтесь, у нее сейчас врач, он надеется на быстрое выздоровление. Ей нужен полный покой.

— Слушайте меня внимательно. Тотчас же по прибытии я хочу видеть Глэдис — не позднее чем завтра в это же время.

— Но она не готова к путешествию...

— Тем не менее вы привезете мою жену в Сан-Лоренсо! А врач... Пусть он ее сопровождает. Вы поняли: я должен поговорить с ней, и не по телефону, когда нас все время прерывают, а завтра же в порту, причем с глазу на глаз!

Ненадолго воцарилось полное молчание, потом Пинеро произнес:

— Посмотрим, что мне удастся для вас сделать.

— Если ее не окажется на месте, я плюну на всю вашу лавочку!

Гундлах нажал на рычажок телефона. Мысленно он еще видел перед собой побагровевшую от злости физиономию Пинеро, потом перед глазами появилось лицо Глэдис — печальное, растерянное, несчастное. Что сказать ей завтра в Сан-Лоренсо? Выхода пока нет. Путь, который он избрал, выглядит скользким. Но все, что он делает, это лишь ради нее! Ведь сам-то он на свободе.

Неожиданно ему пришла в голову одна мысль. Схватил в руки записную книжку, нашел телефон сан-сальвадорского филиала РИАГ. Если Георг Дорпмюллер беседовал неделю назад с Маклином, он, очевидно, уже приступил к работе. Может быть, удастся застать его в бюро на бульваре де лос Эроес? Заказав телефонистке разговор с Сан-Сальвадором, телефон 442120, Гундлах на удивление быстро услышал в трубке голос фрау Биндинг.

— Попрошу господина Дорпмюллера,— сказал он по-немецки.

У Люси Биндинг вырвался короткий радостный вскрик, она сразу узнала Гундлаха. Будь обстоятельства иными, ему бы это польстило.

— Сейчас, сейчас позову. Господин доктор Сейтц в Кёльне, но директор как будто уже приехал,— затараторила она.

И вот уже у аппарата сам Дорпмюллер.

— Доктор Гундлах, возможно ли?— радостно пророкотал он в трубку, по привычке всех уроженцев Рейнской области растягивая гласные.— Где я только вас не искал! Откуда вы говорите, черт побери!

— Из Манагуа. Я в двухстах милях на юго-восток от вас. Чувствую себя хорошо, спасибо... У меня очень мало времени. И, простите, есть просьба: не могли бы вы связаться с людьми, у которых были в октябре?

— Связаться с кем?

— С теми, у кого гостили прошлой осенью и у кого впоследствии наводили обо мне справки. Смогли бы вы передать им важные сведения? Передадите? Сделайте это для меня.

Ответа Дорпмюллера он не разобрал, в трубке трещало, словно кто-то нарочно рубил слова топором наотмашь. Гундлах несколько раз повторил свою просьбу, разнервничался, начал заговариваться. Его пугала мысль, что, если он сейчас положит трубку, разговора не возобновят, а тогда ему Глэдис не спасти. Но вот треск прекратился, послышался высокий, как голос боевой трубы, баритон Дорпмюллера:

— Что мне им передать?

— Только одно: Глэдис Ортега нуждается в их помощи завтра в полдень в Сан-Лоренсо.

— Сан-Лоренсо, провинция Сан-Висенте, в пятидесяти километрах отсюда?

— Нет. Сан-Лоренсо в Гондурасе!

— Ах, вот оно что, эта маленькая гавань...

— У Эстеро Сан-Лоренсо, Фонсека.

— Хорошо, я понял. Глэдис Ортега нужна будет там помощь завтра около полудня. А где в Сан-Лоренсо?

— Точного адреса я не знаю. Где-то в гавани. Они найдут...

— Господин Гундлах, это будет непросто. Но я обещаю вам приложить максимальные усилия... Ситуация такова, что проникнуть в восточный район шансов мало. Любым способом... На телефонную связь рассчитывать не приходится.

— Заранее вам благодарен.

Они выбрались из города на «джипе» минут в двадцать четвертого и к пяти вечера достигли Леона, второго по величине города страны, знаменитого самым большим в Центральной Америке собором. Целые кварталы в центре города лежат в руинах, о глинобитных домишках бедняцких районов и говорить нечего. Все это последствия бомбардировок с воздуха и обстрелов тяжелой артиллерии Национальной гвардии — перед агонией Сомоса в слепой ярости мстил всем!

Оставив позади плантации хлопчатника и сахарного тростника, они перед заходом солнца оказались в Гинондеге. Дальше шоссе раздваивалось. Налево, в двадцати двух километрах, находился Коринто, единственный глубоководный порт на западном побережье. Направо лежал Пуэрто-Морасан, речной порт на Эстеро Реале, туда же вела и железнодорожная колея.

— Где ваша лодка? В Пуэрто-Морасане?

— Чуть повыше по течению. Глупо было бы держать ее у всех на виду...

«Джип» нырнул в темень леса. Дорога сразу ухудшилась, превратилась в неширокую тропинку; колеса «джипа» так и свистели по опавшим листьям. На свет фар слетались стрекозы и тучи москитов. Дурманящий запах лесных цветов. Крик ночных птиц, не прекращающееся ни на секунду стрекотанье цикад. Свет фар выхватывал из темноты стволы деревьев с осклизлой от постоянной влажности корой.

— Значит, идем до Сан-Лоренсо? — спросил Маклин.

— С чего вы взяли?

— Вы так орали по телефону, что не услышать было трудно... Дайте шкиперу триста долларов. Такой у него тариф. Отсюда до Сан-Лоренсо шестьдесят миль, а лодка пойдет со скоростью узлов в двенадцать... Но идти она будет только до тех пор, пока вы будете наговаривать на магнитофон свою историю,

— До Сан-Лоренсо вы запишите ее от точки до точки.

Лодку они нашли в спрятавшейся за холмом неприметной бухте. Шкипер, крепко сбитый мулат по имени Хосе Фернандес, объяснил, что сняться с якоря имеет смысл с началом отлива. Лодка была длиной в двенадцать метров, вмещала двенадцать человек или две-три тонны груза. Называлась она «Рубен Дарио» в честь знаменитого поэта Никарагуа, прах которого захоронен в соборе Леона... Крутые плечи Фернандеса плотно обтягивала полосатая фуфайка.

В каюте стоял транзисторный приемник, сейчас передавали новости из Манагуа. Гундлах услышал, как комментатор говорил о боях на юго-востоке Сальвадора, в провинции Усулутан: в самом разгаре сражение за стратегически важный мост через Рио Лемпу — «Пуэнте де Оро»,— захват которого позволит повстанцам взять под контроль всю прибрежную полосу. В восточной провинции Ла Уньон они ведут наступление на семь населенных пунктов. Объявленная во вторник массовая забастовка охватила семьдесят процентов предприятий средств сообщения, местного и дальнего.

Маклин выключил радио, достал магнитофон, проверил исправность микрофона. Англичанину не терпелось услышать рассказ. Гундлах начал с того самого осеннего дня, когда Винтер послал его в Сан-Сальвадор. Ему вспомнились слова Винтера: «Если же возникнут неожиданные осложнения, мы рассчитываем на вас».

— Правильно рассчитывали,— поддел Гундлаха Маклин.— У Дорпмюллера давно все в порядке, зато на вас, похоже, кто-то здорово напирает, а?

Когда Гундлах дошел в своем рассказе до похищения денег, Фернандес позвал их ужинать. Он приготовил яичницу-болтунью с черной фасолью и острым чилийским соусом. Они ели на палубе, укрывшись от москитов густой сеткой; за стеной черных деревьев всходила луна, в лесу порыкивали обезьяны-ревуны, в ушах звенело и гудело от полчищ бесчисленных комаров, мух, жуков и бабочек, влекомых огнем фонаря на корме; они били крылышками и порхали у самой сетки.

— Чего не хватает, так это куска хорошо прожаренного мяса,— пожаловался Маклин.— Жаль мне эти тропические леса! Рубят их, сжигают, забывая, что пепел и зола способны удобрять землю не больше двух лет. Получается, что этот пепел — единственное, что старушка природа произвела здесь за века. Уровень грунтовых вод понижается, земля рассохнется, и что останется? Миллионы тонн сырья для цементной промышленности?

К полуночи у Гундлаха от усталости слипались глаза. Он дошел в своем рассказе до того момента, когда взорвалась машина и погиб Гертель, когда закончилась его вторая жизнь и началась третья, у партизан. Маклин отправился в каюту за новой кассетой. Этот англичанин из тех парней, которые чувствуют запах жареного еще до того, как разожгут костер. Гундлах решил рассказать все как есть: пусть выйдет на свет божий, и если завтра ему суждено погибнуть, правда об этих событиях не должна умереть вместе с ним. Но как бы не струсил Маклин, он ведь тоже сейчас вовлечен в эту историю! Последнюю точку придется ставить уже в Сан-Лоренсо.

Шкипер попросил помочь оттолкнуться от берега. Отдали концы, затарахтел мотор, но Фернандес тут же заглушил его и поставил на короткой мачте вспомогательный парус. Здесь, в достаточном отдалении от высокого берега, их подгонял ровный кормовой юго-восточный ветер, лодка бежала достаточно быстро, узла три в час. Фернандес надеялся проскочить под носом сторожевого судна до рассвета — хорошо бы луна при этом спряталась за тучи!

Гундлах заснул почти сразу, а когда проснулся, было уже половина седьмого. Сияя солнечными брызгами, зарождался новый день. Гундлах глубоко вдыхал чистый солоноватый воздух, собираясь с силами. Тогда, в октябре, когда он впервые пролетал над заливом, тот показался ему безжизненным и враждебным уголком нетронутой природы, от которого исходит какая-то неясная угроза. А теперь, в столь же ранний час? Весь залив как бы прикрыт пронзительной голубизны небесным колоколом. Примерно в десяти морских милях отсюда — цепочка никарагуанских вулканов. Склоны самого высокого из них, Косекины, покрыты густой зеленью. Запах просмоленной лодки и холодной морской воды, казалось, вернул Гундлаху способность мыслить трезво и расчетливо. Снова появилось желание сражаться до конца. Маклин тоже вышел на палубу; едва они позавтракали, как Гундлах продолжил свой рассказ. Если Дорпмюллеру не удастся разыскать партизан или они не смогут прийти на помощь вовремя, на Маклина можно положиться вполне — для него такой материал составляет большую ценность, и своего он не упустит! Угроза разоблачения аферы в лондонской печати остановит Пинеро, заставит отказаться от крайних мер, а это и есть тот самый рычаг, с помощью которого Гундлах сумеет освободить Глэдис.

Однако настроение Маклина постепенно менялось к худшему. После того как Гундлах рассказал об аресте в Тегусигальпе и допросе на Илопаньо, он никаких вопросов больше не задавал, только молча покручивал ручки магнитофона. А когда Гундлах описал свое возвращение в Манагуа, объяснил суть порученного ему дела и пересказал разговор с шефом полиции, Маклин выключил магнитофон, подошел к поручням и молча уставился на пенящийся след за кормой.

— Кончились кассеты? — спросил Гундлах.— Или вам что-то не по вкусу в моем рассказе?

— Да нет, кассеты есть... Но вы говорили про оружие. Где же оно?

— Мой приятель Пинеро в Сан-Лоренсо даст мне то, чего я не получил в Манагуа.

— Что же вы раньше молчали?! — Маклин чуть не подавился.

— Я рассказывал все по порядку. Если хотите, часа через полтора вы вместе со мной можете повести в Сальвадор лодку с тремя тоннами оружия и боеприпасов для фронта Освобождения. Представляете? Вы — единственный в мире репортер, знакомый со всей подготовкой, готовый лично свидетельствовать...

— Да вы просто спятили! Кто мне даст открыть рот?! Вы представляете, как парни пошиба Пинеро обращаются с людьми, сующими нос в их дела?

— Но за вами же стоит Флит-стрит! И вообще, мы приходим в Сан-Лоренсо примерно в десять утра, времени оглядеться у нас будет достаточно

— Ну нет, — по-птичьи быстро переставляя ноги, Маклин побежал к шкиперу и стал уламывать Фернандеса немедленно изменить курс и, минуя песчаные отмели, кратчайшим путем выйти в гавань Пуэрто-Амапала. Нос его заострился, и губы побелели, он заявил, что там сойдет на берег и больше на лодку не вернется! Он не трус, но в чужих играх участвовать не желает; в Амапале наймет воздушное такси — они стоят на крохотном аэродроме острова Тигре — и вернется в «Интеркомтиненталь».

Гундлах не возражал, и вскоре они увидели зарешеченную красную башню маяка, возвышавшегося над зарослями кустарника.

— Я даю вам право на публикацию только после того, как вы услышите от меня конец этой истории,— сказал Гундлах.

— А если мы с вами больше не встретимся?..

— Тогда... Тогда выкладывайте все, что знаете. Но не раньше чем через пять дней. Даете слово?

— Хорошо. Через пять дней... Легко запомнить: двадцатого января, день вступления в должность нового президента Соединенных Штатов. Преподнесем ему подарочек...

В половине девятого они подошли к деревянному причалу, выступавшему в море метров на сто пятьдесят, и встали между лихтером и спортивной яхтой.

Амапала — городишко с населением в четыре тысячи человек на северо-западе острова. Красивая, уютная бухта; здесь, по словам Фернандеса, можно пострелять уток или заняться подводной охотой. В городке есть своя гостиница «Морасан», со столицей — телексная связь, чистота в Амапале поддерживается образцовая. Оживленное сообщение с Сан-Лоренсо, Ла Бреей и — а обычные времена — с Ла Уньоном. Для туристов — рай! С побережья Сальвадора — это в каких-то девяти милях отсюда — доносился звук автоматных очередей; изредка слышалась глухая отрыжка правительственного 106-миллиметрового миномета.

— Ну, что вы вбили себе в голову? — спросил Маклин, пожимая на прощанье Гундлаху руку. Он смотрел на Гундлаха серьезно, даже с некоторой жалостью.— Одумайтесь! Разве можно так рисковать? Даже из-за женщины?

— Охотно верю вам, что нельзя. Смотрите сохраните кассеты.

— Я положу их в банковский сейф. Можете не сомневаться, это дело моей совести.

— Радует, что вы не забыли о таком понятии.

Первым, кого увидел Гундлах, сойдя на берег в Сан-Лоренсо, был полицейский в светло-зеленой форменной рубашке с короткими рукавами и сильно пропотевшими подмышками. Он стоял прямо перед деревянными мостками. Внимательно изучил паспорт Гундлаха и, конечно, обнаружил, что нет отметки о выезде из Никарагуа. Даже при краткосрочном выезде из страны требуется виза, которую выдает «Офисина Сентраль де Миграсьон» в Манагуа. Или он бежал по политическим мотивам? Гундлах мотает головой: нет, это просто незапланированная туристская поездка; вкладывает в паспорт десятидолларовую купюру, снова передает полицейскому. Тот принимает благосклонно, желает Гундлаху приятно провести время в Сан-Лоренсо. «Хэв э найс стэй!» — «Желаю приятно провести время!»

Гундлах садится за столик на веранде «Коста-Асуль», заказывает банку пива. Двенадцать часов дня. Похоже, он прибыл первым. Ресторанчик напоминает салун из американских вестернов: все из дерева — и ступеньки лестницы, и резные колонны, и перегородки. Ему помнилась такая же веранда в Белизе, где они в ноябре беседовали с Глэдис. Маленький самолет поднимается над островом. Берет курс на Никарагуа. «Хорошо, если Маклин успел на него»,— думает Гундлах.

Перед ним на столике стоит забытый Маклином транзисторный приемник. Комментатор радио Манагуа говорит: «...министр с гневом опровергает распространяемые западными агентствами печати слухи, будто Никарагуа поддерживает оружием и добровольцами фронт Освобождения Сальвадора. Истинная причина империалистического бойкота — не вымышленное вмешательство Никарагуа в сальвадорские события, а очевидное желание воспрепятствовать дальнейшей консолидации сандинистской революции».

Гундлах выключает радио, поднимает голову — и сердце его замирает. Вот они! Идут! Причем не со стороны гавани, a от базара или от казарм. Идут вчетвером: Глэдис, Пинеро, Джексон и неизвесгный ему громила, не то телохранитель, не то пилот. Да, скорее всего, они прилетели на самолете, может быть, на вчерашнем четырехместном «кессна». Пальцы Гундлаха сжали перильца веранды; первым его увидел Джексон, толкнул Пинеро в бок — и вот уже все направились прямо к веранде. Глэдис! Она все в том же белом платье, держится уверенно... На мужчинах легкие пиджаки; под левой рукой из-под тонкого материала у каждого выпирают кобуры — янки предпочитают револьверы большого калибра.

Никакого приветствия, будто они и не расставались. Пинеро садится за его столик, остальные подальше, на ветерке. Размеренно, тоном делового человека Пинеро произносит:

— Видите, мы выполнили, что обещали. Теперь ваш черед. Где ваша лодка? Сколько с вас запросил шкипер?

Гундлах ожидал худшего — угроз, упреков; от деловитости Пинеро на сердце повеяло холодом.

— Вы должны купить его лодку плюс дать надбавку за риск.

— Он ничем не рискует: люди в Ла Уньоне обо всем проинформированы. Если он пристанет к берегу западнее Пунта-Горды, его и пальцем не тронут.

— Лодку-то у него отнимут. Вы же хотите предъявить ее журналистам! Его вы тоже «предъявите»?

— Нет, удовольствуемся вами.

Пинеро покусывает губу.

— Ладно, с этим человеком — его зовут Фернандес, не правда ли? — я разберусь лично. А теперь давайте идите к вашей даме. И объясните ей хорошенько, на каком свете она живет. Если акция не состоится...

Пинеро встает и неторопливо направляется к стойке бара. На какую-то долю секунды у Гундлаха мелькнула мысль: «Откуда им известна фамилия шкипера?..» Но к чему сейчас такая подробность? Куда важнее вот что: они позволили Глэдис поговорить с ним, можно объясниться, договориться!..

Он сидит перед Глэдис, начинает говорить по-французски. Джексон, уставившийся на них, не вмешивается; ему что, безразлично, о чем они будут говорить?

— Почему ты сделал это?— нащупывает Глэдис нить разговора. Внешне она пока спокойна и невозмутима.

— Ради нас обоих. Я пытаюсь действовать...

Она кивает, словно ее предположение подтвердилось.

— Ты как-то сказал: даже падая с большой высоты, надо приземлиться на ноги. Это ты имеешь в виду?

— Я пытаюсь что-то делать, Глэдис, пойми...

— Я понимаю. От нас сейчас требуется одно: быть стойкими...— Не в силах продолжать дольше по-французски — слов не хватает! — она переходит на испанский, не обращая внимания на Джексона и остальных: — Иного пути нет! Что они тебе обещали?

— Главное, что не тронут тебя.

— Я это знаю. Ведь ты уже был в Никарагуа. Но я не хочу, чтобы из-за меня ты стал предателем.

— Подожди, подожди, Глэдис!

Маловразумительный диалог.

Гундлах не знает, как объяснить ей свой план. Он начинает все сначала, пытается дать понять, что еще не все потеряно... Берет под столом ее руку в свои, она не отнимает, но ладонь у нее холодная и вялая, будто неживая... Гундлах наклоняется к ней, хочет погладить завиток волос на виске — что ему сейчас чужие глаза!

— Ганс, дорогой, давай простимся сейчас, пока мы любим друг друга... Любим... И уважаем... И нам нечего стыдиться...

— Не тревожься, Глэдис. Тебе никогда не придется стыдиться за меня! — И быстро, свистящим шепотом, добавляет, склонившись к самому уху Глэдис, как бы для поцелуя: — Если я не смогу достать оружия нашим, враг его не получит!

Глэдис смотрит на него широко раскрытыми глазами, не в силах произнести ни звука и тяжело дыша. Дрожа всем телом, она вскакивает со стула и бросается ему на шею. Это произошло совершенно неожиданно, и никто не успел им помешать. Их отрывают друг от друга, насильно усаживают Глэдис за другой столик. Глэдис вырывается, но Джексон больно вывернул ей руку, и она кричит:

— Сражайся, как в Цюрихе, Ганс! До последнего!..

Джексон попытался закрыть ей рот ладонью, но Глэдис вонзила в нее зубы, и он отдернул руку. Гундлах хочет броситься ей на помощь, но громила с расплющенным носом и густыми тусклыми волосами выхватывает револьвер, тычет ему под ребро. Он не может сойти с места, он в их руках, они оба в их руках.

Неподалеку от ресторанчика остановился «джип», никто не слышал, как он подъехал. Двое в такой же светло-зеленой форме, что и полицейский у причала, стуча по асфальту коваными ботинками, поднимаются на веранду, третий прилег на руле.

— Кто здесь шумел? Что за крики?— спрашивает старший патрульный. — Мы в Сан-Лоренсо такого не потерпим...

Он потребовал предъявить документы: у Глэдис паспорта не оказалось, он у Пинеро, который спустился к лодке Фернандеса посмотреть, как удобнее подогнать грузовик с оружием. Глэдис арестовывают — ее отвезут в участок, чтобы допросить: на кого-то, очень похожего на нее внешне, выписан ордер на арест.

— Этот ордер устарел,— вмешался Джексон.— Справьтесь в Тегусе... Вы что, арестовываете по одному ордеру дважды?

Он предъявляет свое удостоверение в пластиковой обложке, но впечатления оно не производит — такие документы здесь никому не известны.

— Занимайтесь своими делами, мистер,— говорит полицейский, доставая пистолет.

— Смит! В машину, поезжайте с ними, живо! — приказывает Джексон громиле со сплющенным носом.— Позвоните в бюро в Тегусе и возвращайтесь вместе с ней!

Когда «джип» со Смитом на радиаторе и Глэдис, сидящей между двумя полицейскими, скрывается из вида, Гундлах вспоминает, что не сказал, как он позаботился о том, чтобы вся эта афера всплыла. Ни слова о Маклине и магнитофонных записях — о них он даже мельком не вспомнил! И так ли это важно? Сегодня утром казалось — очень! А теперь?

В десять минут третьего на веранде «Коста-Асуль» появился вспотевший и усталый Пинеро, потребовал у портье номер с душем. Гундлах был встревожен: Смит с Глэдис почему-то до сих пор не вернулись. Пока Джексон докладывал о случившемся, Пинеро поцеживал ледяное пиво. Выслушав, он небрежно махнул рукой: ладно, мол, все образуется. На берегу ему пришлось наорать на Фернандеса и припугнуть его — слишком тот взвинтил цену. За рейсы в районы боевых действий страховая компания ответственности не несет, на кого же тогда рассчитывать, твердил шкипер. А вообще-то он готов рискнуть, считая, видимо, что кое-что заработает: не зря же лодка его потребовалась этому янки, перед которым заискивали местные власти. В лодку загрузили деревянные ящики и коробки из твердого прочного картона; пятитонный грузовик подвез их прямо к лодке, и никто из полицейских на пристани не вмешался. Но поместились не все ящики. Только лодка осела на десять дюймов, как шкипер запретил дальнейшую погрузку. Тем более — складывать ящики на палубе. Начнут еще сбиваться на один борт и перевернут лодку!

Раздраженно прорычав все это опешившему Джексону, Пинеро набрал номер телефона шефа полиции. Тому ничего об арестованной женщине не было известно, он сослался на военных. Таможня, полицейское управление и гарнизон Сан-Лоренсо находились совсем рядом, но службы эти, по выражению шефа полиции, «гармонировали плохо». Патруль на «джипе» прибыл сюда скорее всего из Чолутеки, столицы провинции, если вообще не из Тегусигальпы, у них в Сан-Лоренсо полицейского «джипа» нет. Выяснилось, что и там ничего о «джипе» не знали.

Гундлах уже успел сообразить, что здесь могло произойти, но поверить до конца боялся. Вскоре Пинеро доложили: «Какой-то «джип» видели на Межокеанском шоссе, в восьмидесяти километрах отсюда». По времени тот «джип» никак не мог уйти так далеко — абсолютно исключается! Потом еще доложили: «Замечен другой «джип», уже на Панамериканском шоссе, мчится на предельной скорости к пограничной реке Рио Гоаскоран, в нем два или три солдата и лысый штатский!» О женщине в «джипе» ни слова.

— Остановите его! — заорал в трубку Джексон.

— Зачем? — Пинеро смахнул с губ пивную пену.— Это не наш. Бабы там нет, а Смит — с каких это пор он лысый?

— Об этом мало кто знает,— объяснил Джексон, зажимая трубку между ухом и плечом,— но Смит носит парик.

— Что он носит?

— Парик, сэр. Хорошо сработанный такой, что, если не знаешь, никогда не угадаешь. Но если его снесло... от быстрой езды... или еще почему... значит, руки у него связаны...— Он посмотрел на Гундлаха и умолк.

— Понятно,— обернулся к Гундлаху побагровевший Пинеро.— Значит, он похищен! Вместе с вашей дамой! А вы что-то не особенно даже удивлены, а?

— Я поражен,— сказал Гундлах.— Если все и впрямь так, как вы говорите, я нахожу этому только одно объяснение: партизаны подслушали наш вчерашний разговор по телефону, мы ведь не раз упоминали Сан-Лоренсо.

— Мы? Это вы упоминали! И мне ясно почему. Но теперь, Гундлах, вам будет не до шуток!

По последним данным, брошенный «джип» видели при дороге между Гоаскораном и Каридадом. Это пограничные города, и похитители могли тем временем перейти с Глэдис Ортегой и Смитом неглубокое устье речушки и оказаться в Сальвадоре.

— Имейте в виду, Гундлах, я все понял,— предупредил Пинеро, когда они спускались по набережной к лодке.— Больше мы вас ни на минуту без присмотра не оставим. Чтобы вам что-нибудь не померещилось в море и вы случайно не перепугали курс, с вами пойдет Джексон, и, если вы дорожите своей головой, Джексона не раздражайте! С кольтом тридцать восьмого калибра он обращается как фокусник. К тому же я все время тоже буду с вами.— Пинеро указал на маленький «уокитоки» , висевший у него через плечо; точно такой же был и у Джексона. Он добавил на прощанье еще пару ободряющих фраз в этом же духе и хлопнул Гундлаха по плечу: — Ладно, пока! До встречи на пресс-конференции в Сан-Сальвадоре. Попутного ветра!

Без пяти три Фернандес отдал концы, мотор застучал, и лодка пошла вниз по течению. Когда Сан-Лоренсо скрылся из виду, Джексон вытащил антенну из своего «уокитоки».

— «Рыба» вызывает «Паука», «Рыба» вызывает «Паука»,— забормотал он. Гундлах удивился: отчего эти прожженные прохвосты пользуются столь незамысловатым кодом? — Прошли восточную оконечность речного острова, на карте он безымянный...

Оказалось, что из перегруженного «Рубена Дарио» никак не выжать больше восьми узлов. Ветра нет, и лодка медленно скользила по водной глади. Слева по борту уже виден песчаный пляж болотистого острова Ратон. Двадцать минут пятого. Гундлах зашел в каюту, разложил на ящиках забытую Маклином карту. Если взять курс на песчаную отмель не за маяком Пунта-Чикирин, а несколько раньше, есть шанс выйти на партизан. Вулканы — район партизанский. Армия удерживает только прибрежную полосу от Ла Уньона до Пунта-Чикирин.

Гундлах заставил себя подняться на палубу. Без пяти пять. Так что же делать? Гундлах пока не мог найти окончательного решения. Если эта попытка окажется удачной, он наконец рассчитается с Пинеро за все! Но как избавиться от Джексона? Тот ниже ростом и легче его, однако парень он тренированный, один на один ему с Джексоном ни за что не справиться. Гундлаху вспомнились слова Глэдис: «Сражайся, как в Цюрихе, Ганс! До последнего!» Да, вот именно! Биться до конца! В Лиссабоне и Цюрихе он одерживал победы, но то были победы его мозга, его головы. А здесь? Он же не наемный убийца вроде Джексона. Нет, один на один ничего не выйдет. Но почему обязательно один на один?

Посмотрел в сторону Джексона. Тот — «Рыба» вызывает «Паука»...— опять передавал Пинеро координаты. Подошел к Фернандесу, спросил:

— Сколько он вам за это заплатил?

— Кучу денег... Пять тысяч долларов! Я доволен.

Пять тысяч. Точь-в-точь как когда-то в «Камино Реал». Пять тысяч долларов. Либо это лимит Пинеро, либо такова ставка в крайних случаях.

— Разве ваша лодка не дороже стоит?

— Конечно, вдвое. А почему вы спросили?

— Потому что ее у вас отнимут, Фернандес. Она им нужна как вещественное доказательство контрабанды оружия из Никарагуа. А мы оба, если повезет, конечно, предстанем перед судом по обвинению в сообщничестве с партизанами.

Шкипер непонимающе уставился на него:

— Но почему?

— Вы же видите: ваша лодка все равно что бочка с пороком. Это оружие, якобы предназначенное для партизан, завтра утром перехватят американцы.

— Эй, вы о чем там болтаете, а? — крикнул Джексон.— А ну разойдитесь! И держите теперь курс строго на восток, Фернандес!

— С этим грузом мне через отмели не проскочить, сеньор! Посмотрите-ка на буруны!

Джексон заткнул антенну в «уокитоки» и медленно, широко расставляя ноги и не спуская глаз с Гундлаха и Фернандеса, направился в их сторону. Вид у него был устрашающий.

— Он дорожит своей лодкой,— сказал Гундлах.— Вы дали ему ровно пол-цены.

— Ах вот оно что! — Джексон остановился перед ними, сузив глаза, и снова вытащил антенну.— ««Рыба» вызывает «Паука»! «Рыба» вызывает «Паука»... У нас есть проблемы. Вопреки моему приказу «Рыба» берет курс на Фараллоны...

Остального Гундлах не разобрал; Джексон стоял у левого борта между ящиками, съехавшими сюда, в восьми шагах от них с Фернандесом, и что-то кричал, захлебываясь от злости. Для Пинеро это сигнал тревоги: под Фараллонами явно подразумевается Никарагуа...

— Послушай,— сказал Гундлах мулату.— Этот янки на нас клевещет! Теперь добра не жди!..

Шкипер круто переложил руль, Джексон упал на колени. Волна с силой ударила в борт лодки, от носа к корме побежала пена. Джексон поднялся на ноги, теперь вместо «уокитоки» у него в руках был револьвер.

Фернандес пригнулся. Вид револьвера оказался доходчивей любых слов. Он понял: речь идет о жизни и смерти. Повернул перегруженную лодку носом против волны, и тут же на палубу обрушились потоки воды. Джексон, которого окатило с головы до ног, стоял вполоборота к ним, схватившись за поручни. Так ему прицельного выстрела не сделать. И все-таки он выстрелил, оторвав правую руку от поручней. Стекло рубки разлетелось на мелкие осколки. Это была его последняя ошибка.

— Возьми вон ту штуку! —услышал Гундлах крик Фернандеса, который тут же повел лодку на следующий бурун.

Всего несколько секунд потребовалось Гундлаху, чтобы понять мысль шкипера. Лодочный крюк! Он вырвал крюк из зажима на рубке и, как только Джексон оказался метрах в четырех, метнул его в американца, будто копье. Джексон выронил револьвер и схватился за голову. Но тут очередной поток воды сбил американца с ног и смыл в море. Фернандес даже застонал от страха, он уже глубоко сожалел о содеянном...

Обстановка изменилась. Они находились всего в четырех милях восточнее Исла Меангуэра, небольшого островка почти в центре залива, в его затененной части — солнце только что зашло за верхушки деревьев. Если верить карте Пинеро, там сумела укрепиться небольшая группа партизан. Они полным ходом пошли к островку. Вдруг Гундлах услышал какой-то писк и треск из-под рассыпавшихся на корме картонных коробок. Протиснулся туда, нагнулся и увидел длинную гибкую антенну «уокитоки». Аппарат лежал в воде, но работал исправно.

— «Рыба»! «Рыба»! Что у вас такое? Почему не выходите на связь? — услышал Гундлах голос Пинеро, и у него почему-то задрожали ноги. Он включил передающее устройство и сказал:

— «Паук», «Паук»! «Рыбу» пришлось выбросить, она протухла.

— Это вы, Гундлах? — донеслось из приемника.— Где Джексон?

— Мы его выбросили за борт. Плывет теперь к Исла Тигре.

— Что это значит? Вы что, спятили?

— Он начал стрелять в нас, нервы, наверное, не выдержали... По этой самой причине нам пришлссь с ним расстаться.

— Если он утонет, ты мне за это заплатишь, Гундлах.— Голос Пинеро сорвался на фальцет.

— Нет, тогда мы будем всего лишь квиты. Это тебе пока что за Гертеля!

Двадцать минут спустя они услышали рокот самолета. Он вынырнул из-за вулкана Кончагуа. Эх, хоть какой-ни-будь берег, под который можно нырнуть! Но слишком поздно — пилот их обнаружил! «Мажистер» с ревом спикировал на лодку. Море за кормой вскипело от пулеметной очереди Гундлах упал ничком на палубу, пытаясь найти укрытие за ящиками и совсем забыв о том, что в них патроны Что-то ударило его в левое бедро... Но вот шум и рев постепенно затихли, «мажистер» удаляется. Гундлах осторожно поднимает голову. Лодка пока что держится на плаву, хотя в пробоины от пуль с бульканьем входит вода И даже мотор работает! Его зазнобило; пахнет паленым деревом, и от этого запаха Гундлаха начинает поташнивать. Просто чудо, что они спаслись! Как это ни одна пуля не попала в ящики со взрывчаткой или патронами? Да, но левая нога совсем онемела и не слушается. Приподнялся на руках, чтобы сесть, и тут его пронзила жгучая боль...

В следующий момент днище лодки заскрежетало по песку и гальке. Гундлах на какое-то время потерял сознание, а когда открыл глаза, обнаружилось, что он лежит в высокой траве. Почва здесь твердая, вулканическая. Шкипер перевязывает ногу; распорол штанину, толстым слоем намотал на рану бинты, попытался из ветки сделать что-то вроде шины. Значит, рана не сквозная, перебита кость... Ничего, осенью рана была посерьезнее. Шкипер говорит, что пробоин много, но их, наверное, удастся заделать еще до отлива. Если хорошенько разобраться, они дешево отделались. В основном пулеметные очереди ушли в воду...

Всходит луна, слышно, как всплескивает прибывающая вода, стрекочут цикады. Гундлах отбивается от москитов и замечает, что Фернандес обложил его грудой каких-то вещей и коробками. Приподнявшись на локтях, увидел помигивающие через неравные промежутки времени огни двух маяков у Пуэрто-Аманалы, это в шести морских милях на северо-восток отсюда. В бедре саднящая боль, его морозит, время от времени даже зубы клацают, но сознание ясное.

Фернандес сказал, что островок необитаем, значит, здесь нет никаких партизан. Но до главного острова, где они укрепились, всего пол-кабельтова, а это, если на сей раз память Гундлаху не изменяет, сто восемьдесят пять метров, десятая часть морской мили.

— Передай партизанам, чтобы они меня забрали отсюда.

Шкипер кивает, делает ему укол в руку. Потом еще один. Ампул достаточно, Пинеро позаботился обо всем. Постепенно боль в бедре ослабевает, терпеть можно. Ночь теплая, лунная. Приятная, можно сказать, ночь, если бы он не был ранен и не был у черта на рогах, в самой восточной точке территории Сальвадора. Но уверенность в удачном исходе дела его не оставляет.

Сегодня он был в полном порядке, это факт! А у янки все полетело к чертям. Четвертая жизнь Гундлаха, бывшего якобы у них на содержании, лопнула как мыльный пузырь. Сколько она длилась? Всего пару часов, которые он провел в Манагуа, когда пытался обмануть шефа полиции. Положим, не очень-то старался, и все-таки... Зато какой блестящий нашелся выход! Глэдис на свободе!.. Оружия и лодки янки не видать как своих ушей!.. И все последующие шаги тоже ясны. Он присоединится к партизанам, подлечит рану, а потом уж найдет способ перебраться на континент к Глэдис. А потом? Может быть, появится возможность попасть в другое немецкое государство и опубликовать там свои свидетельства очевидца... Во всяком случае, обратного пути нет и не будет.

Заснуть не удается. Фернандес уже давно отчалил от островка, теперь надо только ждать. Проклятый озноб... Пальцы рук окоченели, ощущение такое, будто у него пониженная температура, полный упадок сил. Это что, туман над морем? И вдруг он начинает понимать, что не все идет, как хотелось бы. Почему не возвращается Фернандес? Почему нет партизан с главного острова, ведь до него каких-то двести метров? Почему они медлят? Пусть он их не очень интересует, но ведь ящики-то с оружием и боеприпасами им нужны! Или у них нет лодки?.. Лодка есть у Фернандеса... И вдруг с обостренной горячечной прозорливостью Гундлах догадывается, почему никто не спешит ему на помощь. Там, на главном острове, никто о его существовании и не знает. Фернандес подлатал лодку — и прямиком возвращается домой. Когда шкипер обкладывал его всеми этими ящиками и коробками с оружием и провиантом, когда принес свои одеяла, собрал автомат и не забыл оставить «уокитоки», он тем самым как бы оправдывался перед самим собой за то, что оставляет раненого без помощи. Странно, однако Гундлах сейчас почти не держал на него зла. Что их связывало, если вдуматься, кроме этой минутной борьбы с Джексоном? Фернандес понял, что впутался в очень серьезные дела, за которые можно не сносить головы. Ему-то за что расплачиваться?!

Гундлах решил доползти до западной оконечности островка, чтобы выстрелами в воздух привлечь к себе внимание или хотя бы разложить костер, но в это время в небе раздалось жужжанье вертолета. Ясно: ищут именно его, и никого другого; он не удивился бы, выйди сейчас из кабины Георг Дорпмюллер собственной персоной. Ведь в распоряжении сальвадорского филиала РИАГ имеются целых два вертолета...

Неожиданно заработал брошенный «уокитоки»:

— «Рыба», «Рыба», ответь нам, мы тебя видим...

Голос не Дорпмюллера, а Пинеро. Значит, вновь предстоит борьба. Ничего — теперь они должны понять, что лучше его отпустить подобру-поздорову. Он скажет им сейчас про пленки, находящиеся у Маклина... На такой скандал они не пойдут! Гундлах выходит на связь:

— Алло, «Паук»! Сожалею, но что-то забарахлил передатчик... Слушаю вас.

От ветра, поднятого винтом, ветки кустарника пригибаются чуть не до земли. Вертолет рыча приземляется шагах в восьмидесяти-ста, из него выпрыгивают несколько человек.

— Брось оружие! — раздается приказ из приемника, и Гундлах впервые вспоминает об автомате.

Это обыкновенный УПИ, знакомый ему со времен службы в бундесвере. Гундлах перекатывается на живот, берет оружие в руки. Оно цельнометаллическое, с коротким прикладом и сменными магазинами, в которых не то тридцать два, не то сорок патронов. Фернандес патронов не пожалел, положил рядом восемь магазинов. Гундлах слышит, как десантники ползут через кустарник.

— Гундлах, куда пропал твой шкипер?

— Смылся. Вашего налета для него за глаза хватило.

— Это не по нашему заданию... Приказываю немедленно бросить оружие!

— Послушай, Пинеро. Я должен предупредить, что, если ты меня сейчас тронешь, тебе не поздоровится! Имей в виду: я наговорил всю эту историю на магнитофон одному журналисту, которого давно след простыл. Если вы обойдетесь со мной по-честному, я еще смогу его удержать. Но если до понедельника я с ним не созвонюсь, материал будет опубликован. Понял? В день вступления президента Рейгана в должность кота выпустят из мешка!

— Ах ты свинья! Ну, терпение мое лопнуло! — Голос Пинеро задрожал от ярости.— Немедленно брось автомат, ляг и сцепи пальцы на затылке! А то с тобой будет то же, что и с твоей дамой! Она уже на «жаровне», и с ней там беседуют по-свойски.

Сердце Гундлаха остановилось:

— Она... у вас? Ты врешь, Пинеро!

— Брось автомат, пока не поздно, или мы тебя так поджарим, что от тебя одно воспоминание останется!

Но Гундлах уже не слушает его и даже боли в ноге больше не ощущает. Все рухнуло! Он жадно, словно утопающий, хватает ртом воздух. Думать он больше ни о чем не в состоянии. Переводит УПИ на продолжительный огонь и строчит по кустарнику, примерно на уровне колена. Сладковатый запах пороха — первый магазин уже расстрелян. Он меняет его, целится в плексиглас вертолета, единственное, что отсюда хорошо видно. Сталь в его руке нагревается; повлажневшими пальцами Гундлах вставляет третий магазин, потом четвертый, в лицо летят ошметки листьев и щепки, из кустов начинают стрелять в ответ. И вдруг все меркнет у него перед глазами...

В ту пятницу, 16 января 1981 года, капитану Пинеро удалось поспать каких-то четыре часа — с восходом солнца он уже был на аэродроме. Занял свое место в вертолете, где его дожидались два летчика ВМС США и двенадцать «рейнджеров» — сальвадорцев. Предстояло обеспечить прием лодки и груза в контролируемом партизанами районе. Пинеро приказал взять курс на юго-восточное побережье: в косых лучах восходящего солнца следы на песчаных пляжах видны хорошо. Они пересекли Рио Лемпу в ее нижнем течении и полетели по направлению к Баийе Хикилиско, этой огромной бухте со множеством плоских болотистых островков, поросших ризофором. У Пинеро болела голова, он был взвинчен. Никаких следов лодки не обнаружили. Пришлось вернуться. Но дома Пинеро доконало сообщение пилота «мажистера», якобы затопившего в сумерках у Меангуэриты неопознанный объект. Стало ясно, что летчик говорил о лодке Гундлаха. Оставалось надеяться, что летчик, как водится, прихвастнул и что, по крайней мере, обломки лодки обнаружить им удастся. Вызвал по рации штаб ВВС, говорил резко: ведь обо всем условились, зачем было топить эту лодку?! Но в штабе ему так же резко ответили: вопреки договоренности лодка чересчур приблизилась к Меангуэре.

Час от часу не легче. О Джексоне, как и о Смите с Ортегой, ни слуху ни духу. За все это Пинеро получил нагоняй от майора Фицроя. Тот занес их в список пропавших без вести, и теперь предстояло информировать родных — удовольствие ниже среднего. А в довершение всего около десяти утра к ним прибывает высокий гость, некто Джон Глассмэн, чиновник госдепартамента, посланец Уильяма Боулера, помощника государственного секретаря по внутриамериканским вопросам. Глассмэну поручено уточнить все данные об оружии, которым повстанцы снабжаются из-за рубежа, а также о способах поставки его с Кубы и из Никарагуа. Государственный департамент, объяснил Фицрой, намерен издать «Белую книгу», доказывающую коммунистическое вмешательство в дела Сальвадора. Лишь после того как это вмешательство будет подтверждено фактами, можно на дипломатическом уровне объяснить и оправдать увеличение помощи хунте, откомандирование военных советников и, если потребуется, воинских подразделений. Слушая майора, Пинеро чуть не застонал — до того все неудачно складывается. Где он возьмет эти доказательства, если в руках даже их тени нет?!

...Они подлетали к мысу Пунта Эль-Паро с его зарешеченным маяком и бурунами перед рифом, а Пинеро все еще переживал утренний разговор. Лучше, чем кто-либо другой, знал он, какими способами доставляется в Сальвадор оружие! Идет оно, как это ни парадоксально, в основном из Штатов. Существует целая мафия, поставляющая оружие на центрально-американский рынок. К примеру, те два грузовика, перехваченные в Гондурасе! Утверждалось, что они из Никарагуа, на самом же деле — из Коста-Рики. А снабжение по воздуху! Поздней осенью повстанцам доставили две с половиной тонны оружия самолетом. Два других самолета до цели не долетели: один разбился при посадке в партизанском районе, другой заставили сесть истребители хунты... Эти самолеты принадлежали частной фирме воздушных такси: хозяина ее арестовали, и допросов он не пережил.

Пролетели над каменистым южным побережьем Меангуэры. Пинеро увидел прямо перед ней одинокий утес со скудной растительностью. Но никаких следов лодки. Наверное, действительно затонула. Глубина здесь от шести до тридцати футов, придется вызвать водолазов. Лишь через несколько минут прямо под вертолетом он обнаружил груду ящиков, а среди них раненого мужчину и лежащий рядом автомат. В мужчине он без труда узнал Гундлаха.

Что же делать с ним? Вообще-то он нужен живой, и лучше бы силу не применять. Еще вчера Фицрой укорил: Гундлах, дескать, мог бы оказаться им очень полезным, найди он, Пинеро, к нему подход. А время, время у него было? Конечно, если быть совершенно объективным, то нельзя не признать, что поставил перед Гундлахом почти невыполнимую задачу. Да, рациональное зерно в этой операции есть: Никарагуа — опасная заразная бацилла. Никарагуанцев связывают с сальвадорцами и гондурасцами самые разные узы — семейные, дружеские, языковые. Их объединяет общая ненависть к янки, внутренний дух сопротивления — почему бы не разворошить это осиное гнездо? Идея была хороша, недостаточной оказалась подготовка: чересчур поспешно действовали. А в результате Гундлах приехал один, без Ортеги, и наверняка это насторожило тех, в Манагуа. При сложившихся обстоятельствах уже то, что он раздобыл где-то лодку, — достижение! Лодка из Никарагуа, да еще с таким громким именем, как «Рубен Дарио»», чем не находка!

Пинеро связался с Гундлахом по «уокитоки», тот откликнулся, объяснил, что шкипер бросил его. Пять тысяч псу под хвост! Ладно, черт с ними, с деньгами. Гундлаха надо взять. Пинеро спрыгивает на землю и с «уокитоки» в руках подгоняет «рейнджеров». Пожалуй, этот немец окажет сопротивление. Пинеро еще раз приказывает ему бросить оружие. Но о чем это говорит Гундлах? Какие-то невразумительные угрозы: мол, что-то он там наговорил на пленку и, если его тронут, свою бомбу взорвет! Кажется, эта последняя капля переполнила чашу терпения Пинеро. Уже не понимая сам, что делает, Пинеро кричит в микрофон роковые слова о «жаровне»... Все! Теперь Гундлах живым не дастся — ведь ему известно, что Ортега уже побывала однажды в руках службы безопасности, не может он этого не знать... И точно — в ответ автоматная очередь! Пинеро бросился на землю, пули просвистели над головой, срезали ветки кустарника. Лежа в грязи, Пинеро понял, что зашел слишком далеко — ложь о поимке Ортеги Гундлаха доконала. Фицрою придется искать другого «свидетеля»!

Пока что Гундлах стреляет один, но вот «рейнджеры» повели ответный огонь. Разве остановишь? Бессмысленно даже пытаться! Тем более что по «уокитоки» он связан с Гундлахом, а не с ними... Да, вот как будто и все. Пинеро сообщают об исходе операции: двое из его людей задеты. Второму пилоту оторвало полуха, есть повреждения и в кабине; кто-то из «рейнджеров» ранен в живот — это смертельно. Больше всех досталось немцу. Сколько же свинца они в него вбили! Наверное, уже в убитого вогнали целый магазин. Пинеро велит перевернуть Гундлаха на спину, лицо — сплошная кровавая маска, его никто не опознает! Достали из нагрудного кармана куртки паспорт — насквозь пропитавшийся кровью никчемный клочок бумаги...

Пинеро отворачивается, тут уже ничего не сделаешь. Приказывает принести из вертолета пластиковый мешок. Придется эти останки предъявить майору. Может быть, их отправят в цинковом гробу в посольство, где лежит подлинный паспорт этого Гундлаха. Может быть, его хоть там как-нибудь опознают. Во всем должен быть порядок... Но это уже их дело.