Мы с Вадимом пришли в блиндаж, чтобы наблюдать за мусульманами-бошняками, окопавшимися напротив (по-русски правильнее их называть босняками, но сербы прозывали их бошняками и турчинами; так стали звать и мы). Это называлось – заступить на положай.

Погода не радовала. У нас на Севере, несомненно, в это время года еще хуже – холоднее и промозглее, да и снег по пояс. Здесь снега почти не было. Грязь и слякоть. К счастью, в блиндаже было сравнительно тепло.

После нескольких часов спокойного дежурства мне захотелось спать. Тишина убаюкивала.

Мы решили, что будем спать по очереди.

Боевые действия в Сараево были своеобразными, как, впрочем, все боевые действия в городах. А города так же отличаются друг от друга, как люди.

Со Сталинградом Сараево сравнивать было бы смешно, но жутковатой экзотики хватало. Представьте себе, вдоль одной половины улицы располагались сербские подразделения, а по другую сторону – мусульманские отряды. Причем иногда в совсем хаотичном порядке. Обе стороны периодически «поливали» друг друга из самого разного стрелкового оружия либо обстреливали из гранатометов и тромблонов. Тромблон – это приспособление типа гранаты на шомполе, которое выстреливается из ствола автомата. Меткости в стрельбе тромблонами достичь сложно, поэтому частенько они летели как Бог положит. Бывало, по полчаса с противником тромблонами перестреливались, не нанося серьезного вреда. А бывало, что и одиночный тромблон наносил тяжкий урон. Но в основном случайно. Находились умельцы, которые натренировались стрелять тромблонами с удивительной точностью, но таких гениев были единицы.

Лично я так и не сумел освоить достойным образом это оружие. Стрелять-то изредка стрелял, но почти всегда неудачно. Тромблоны летели куда угодно, но только не в цель. В редких для меня перестрелках с турчинами я предпочитал использовать, как и многие мои сотоварищи, испытанный, знакомый еще с уроков НВП (школьной начальной военной подготовки) автомат Калашникова.

Иногда в эти действия с пальбой влезали хорваты, которые периодически стреляли либо по нам, русским добровольцам, либо по бошнякам, либо по тем и другим. Или перестрелки проходили в обратном порядке – сербы и хорваты стреляли по мусульманам. В зависимости от того, против кого «дружили» в этот день.

Союзы с противниками иногда завязывались совершенно стихийно. Особенно часто это происходило, когда в противоположных лагерях оказывались давние знакомые, которые до войны дружили между собой, несмотря на различия в верованиях. До разделения республик эти различия как-то особо никого не напрягали. Кроме отдельных лиц. Зато сейчас старые знакомства то останавливали боевые действия, то, наоборот, обостряли их. И тогда серб и бошняк, а когда и хорват, объединялись, чтобы надрать третью сторону.

Гражданская война – это всегда бедлам, где трудно выделить правых и виноватых. Тут могли палить налево, где сидели одни враги, и направо, где сидели другие враги, которые являлись врагами первых врагов. Не говоря уж о том, что сплошь и рядом мусульмане и хорваты воевали и в сербских отрядах, как, впрочем, некоторые сербы служили в отрядах врага.

Самое страшное – это то, что в Сараево часто воевали друг против друга недавние соседи, сослуживцы, просто знакомые. И воевали там, где еще несколько лет назад мирно жили по соседству друг с другом. А теперь «лупили» по своим знакомцам и недавним соседям из автоматов, стреляли из гранатометов.

Мусульманский анклав был самым крупным в Сараево. Сербы больше жили по окрестным селам, но и в самом городе располагались целые кварталы, населенные в основном ими. Армия мусульман превосходила сербские отряды по численности раза в три-четыре. Но зато у сербов осталось гораздо больше оружия с социалистических времен, в основном советского производства. Да и воевали сербы, правда при поддержке добровольцев, лучше и смелее.

Однако этого, по ряду причин, в основном странного финансово-политического свойства, оказывалось мало. И к тому же пропагандистская машина США активно обвиняла сербов в жутких, чаще всего выдуманных преступлениях против боснийских мусульман. Зато военные преступления мусульман оставались незамеченными. Как, кстати, и хорватов.

У мусульман оружие было похожим, но западных образцов встречалось больше, особенно у прибывших из арабских стран наемников-моджахедов. А у хорватов западного оружия, особенно германского, имелось более всего. Немцы по привычке, оставшейся со Второй мировой войны, особенно активно снабжали и поддерживали хорватов. Американцы и их союзники поддерживали всех, кто был против сербов. Главное – добить союзника России в Европе.

Бронетехника и орудия в сараевских боях применялись редко. Внутри города это было и не особенно удобно, да и сербские начальники опасались активно задействовать танки и пушки, чтобы не разозлить американцев и их союзников.

Танков и пушек, впрочем, в этом регионе бывшей Югославии находилось немного, в основном минометы. А самолеты не разрешали использовать сербским войскам ООН, ОБСЕ и прочие структуры, за плечами которых стояло НАТО. Чуть что – и натовские самолеты могли начать бомбить расположение сербов, причем от этих бомбежек страдало и мирное население.

Конфликт затягивался, хотя сербы несколько раз, после успешных военных операций, могли его выиграть, но военачальники останавливали свои отряды под воздействием официального Белграда.

Президент Милошевич пытался установить контакт с США, предавая этнических сербов в других регионах бывшей Югославии.

В будущем попытки заигрывания с НАТО и США не спасли Милошевича от ареста, тюрьмы и неожиданной смерти до начала процесса. Он слишком много знал, о многом мог рассказать, поэтому так внезапно и скончался. Подобная участь, увы, ждала и остальных лидеров сербского сопротивления. Если бы они начали говорить, то пришлось бы признать, что сербов обвиняли незаслуженно. А так удалось подобное претворить и в Косово, обвинив опять во всем сербов и оттяпав у них кусок родной территории. Главной же целью было лишить Россию своего давнего союзника и сторонника на Балканах, а сама Россия ничего в противовес не совершила… Однако сейчас не время говорить об этом. Вернемся в Сараево…

Задремать не удалось. Славан отличался большим ростом и был вынужден сильно нагнуться, забираясь в наш блиндаж.

– Привет, рус! – басовито сказал он.

От его приветствия я вздрогнул, поднялся, словно готовый, если надо, хоть сейчас бежать в атаку. Хотя атака – это не то, чем я должен заниматься на войне.

До войны Славан работал тренером по волейболу. «Как тут воевать? – не раз грустно шутил он во время посиделок. – Среди врагов то и дело попадаются то мои воспитанники, то родители моих воспитанников. Раскланиваемся и разбегаемся в разные стороны!»

Славан принес две двухлитровые бутыли сливовицы. Небось собственного производства. Или его отца. Надо признать, что семейство Славана делало неплохую сливовицу, но не в таких же количествах!

Но трезвость – совсем не норма жизни на войне. Трезвенников на ней я не встречал. Или, по крайней мере, не припомню.

– Слушай, рус! – продолжил Славан. – Мне про тебя много нарассказывали. Все ценят тебя как доктора, но говорят, что ты и как боец крут! Дрался с десятью бойцами и всех вырубил!

Русский он знал очень даже неплохо и говорил правильно, практически без акцента.

Он когда-то немало поездил по Советскому Союзу, участвуя в строительстве различных объектов.

Когда разговор начинается с комплиментов, меня это настораживает. Тем более что вся моя крутость состояла в том, что я, будучи заядлым фехтовальщиком, пару раз показывал, как нужно работать с холодным оружием и подсобными предметами. Но было это не в реальной боевой обстановке. Я в основном занимался лечением раненых и больных, в том числе и местных жителей.

Но сегодня мне захотелось отдохнуть от врачевания, и я убежал на передовую, хотя понимаю безрассудность своего поступка. Какая-то авантюра затевается. Вскоре выяснилось, что я не ошибся.

Славан пришел не просто так. Он был взволнован и сильно расстроен. Но он не сразу начал с того, ради чего, собственно, пришел. Сначала разлил по трем стаканам сливовицу, затем, чуть подумав, налил и в четвертый стакан.

Заметив, что мы с Вадимом переглянулись, пояснил:

– Сейчас Большой Алик подойдет!

Аликом прозвали здоровенного добровольца из России. Он был осетином по национальности, участвовал в боевых действиях в Южной Осетии против Грузии, затем его занесло вместе с несколькими казаками, с которыми он крепко подружился, в Приднестровье. За смелость и бескорыстную дружбу браты-казаки записали его, пока приписным, в казачество в виде исключения. Несмотря на умение воевать и внешность громилы, Алика отличали добродушный нрав и компанейский характер. Сербы, да и враги, его называли русом. Он не возражал: раз приехал из России, значит, рус.

На самом деле его звали не Алик, но это имя, как прозвище, накрепко приклеилось к нему.

Вскоре он действительно заявился к нам в блиндаж, с трудом протиснувшись через узкий вход.

От Славана, при почти одинаковом росте, он отличался значительно более массивной фигурой.

– Как дела? – поинтересовался он, оглядевшись.

– Как сажа бела! – в тон отозвался Вадим.

Мы выпили сливовицы, старательно крякнули. Закуски почти не было. Одну подвяленную грушу на всех закуской не назовешь, поэтому и пришлось закусывать «кряком», или, как еще говорят, «таком».

– Ладно, Славан, говори – чего пришел! – решил перейти к делу я, поглядывая на здоровенную бутыль. Пара стаканов сливовицы – и будет не до главной темы разговора.

– У меня сегодня младшего брата тяжело ранили, – вздохнув, принялся рассказывать Славан. В его глазах мелькнули слезы, слезы горя и злости. – Снайпер подстрелил! Неизвестно, выживет мой брат или нет. Но это не все. Сегодня снайперы подловили восьмерых горожан – трех насмерть, причем среди них одна беременная женщина, жена нашего ополченца, пятеро тяжело ранены, из них два старика. Как стало нам известно, в девятиэтажке напротив, которую мы с вашей русской подачи прозвали «китайской стеной», разместились три снайпера. Это рассказал перебежчик. Один из снайперов – средних лет американец из бывших «зеленых беретов», когда-то воевавших во Вьетнаме, захватывавших Гренаду и Панаму, то есть достаточно профессиональный убийца. Теперь он решил развлечься здесь. То ли бошняки пригласили, то ли усташи. Скорее, последние. Но точной информации нет. Приехал поразвлекаться! Наше командование вместо того, чтобы заняться уничтожением этих сволочей-снайперов, собирается заморозить на этом участке все наступательные действия!.. Испугались: а вдруг вся Америка за своего вояку обидится и начнет наводить свои спасательные порядки. Итак нам Белград активно нападать на мусульман не разрешает, чуть что – НАТО вас разбомбит, а то мы бы давно освободили Сараево от турчин! Предатели в правительстве родной Сербии лишь на Америку да Европу оглядываются! Вдруг тем наши успехи не понравятся! Как только начнем успешно наступать, так сразу раздаются окрики «назад»!

Он ненадолго замолчал, наполнил стаканы сливовицей.

Мы снова выпили. Славан продолжил:

– Одна надежда на вас, русов! Вам наши командиры по боку! Если вы и наплюете на рекомендации наших командиров, то никто не рискнет вас наказать! С русскими наши полицейские не любят связываться. Это наши давно уяснили. Себе дороже! Но мы обязаны решить проблему, несмотря ни на что! Усташей-снайперов надо ликвидировать! И я надеюсь именно на вас!

Славан говорил горячо. Тут он прав. Как-то в одном городке местные полицейские рискнули арестовать группу подвыпивших казаков-добровольцев, которые расслаблялись после боевых действий и поэтому вели себя излишне шумно.

Кончилось все тем, что арестованным надоело сидеть в старой тюрьме, они просто разобрали одну из стен и ушли. Снова арестовывать их никто не рискнул. А то тюрем не напасешься! И вообще с русскими предпочитали не связываться. Считали совершенно безбашенными.

Наши часто добровольно шли на самые опасные задания, а бывало, и сами искали экстрим, организовывая боевые, полные риска, акции.

Не всегда они заканчивались благополучно. Немало русских могил появилось за последние годы на сербских кладбищах. Но это не останавливало русских добровольцев.

Их часто преподносили, как уголовников, скрывающихся от правосудия, как наемников, прибывших заработать шальные деньги, как вояк, любящих убивать.

Западные СМИ старались вовсю.

Всякое встречалось, но основная масса приезжала воевать за идею славянского братства, за свои убеждения и считала воинское дело самым главным делом жизни. Идейные солдаты православного дела… Не без авантюризма – это надо признать…

Зная нашу тягу к риску, некоторые сербы пытались втянуть русских добровольцев в рискованные, а иногда и сомнительные мероприятия, в которые большинство их собратьев предпочитали не ввязываться. Наши бойцы обычно бросались в подобные акции очертя голову, если только эти действия не были связаны с «зачистками» вражеских территорий. Многие русские добровольцы ради риска и приезжали сюда. Им ничего другого и не надо было. Даже денег!

Вот и сейчас Славан пришел, чтобы втравить нас во что-то опасное и сомнительное, на что основная масса местных сербов вряд ли согласится.

Но я – доктор, моя задача – лечить людей. Даже здесь – это для меня главное. А тут меня пытаются затащить туда, где главным предметом станет автомат, а не скальпель или пинцет.

– Короче, Славан, что ты от нас хочешь? – не удержался я. – Чтобы мы пошли в атаку и уничтожили всех усташей с бошняками? То есть захватили все Сараево? – Я кожей чувствовал, что Славан еще тот провокатор. Конечно, я ему сочувствовал, но и понимал, чем все это может грозить. – И я что-то не понимаю – какие такие усташи? Причем здесь они? В самом Сараево хорватских войск нет! Сараево мусульманский город, а не хорватский! Причем здесь усташи? Они что, пока мы тут в блиндаже сидели, захватили Сараево, изгнали всех мусульман и теперь правят балом?

– Нет, конечно, но насчет статуса Сараева ты не прав, он не только мусульманский город, но и сербский! – заявил Славан. – Нас несколько меньше, чем бошняков, но не так уж намного! И мы не сдадимся!

– Давай без демонстративного патриотизма! Ты в сторону не уходи! При чем здесь усташи, объясни…

Ситуация для меня выглядела совсем непонятной.

– Все дело в том, что сволочной Франьо Туджман заинтересован в том, чтобы в Европе к нам еще хуже относились, хотя, казалось бы, хуже некуда. Поэтому усташи подготовили специальный отряд для того, чтобы еще сильнее стравливать между собой нас и бошняков. Вот они и засели в ближайших домах и совершают обстрелы и рейды то в нашу, то в мусульманскую сторону. Самых отъявленных отморозков в отряд набрали! Бошняков обстреляют из минометов, а потом в газетах западных пишут, что это сербы виноваты! А стрелять-то стараются по мирным жителям. И мы до сих пор не сумели им помешать!

– Откуда это все известно? – заинтересовался я.

Недооценил я Славана. Он, оказывается, имеет отношение к местным сербским спецслужбам.

– Поймали недавно одного хорватского шпиона, – пояснил Славан. – Поговорили с ним по-хорошему, он много чего интересного порассказывал. Усташей в этом отряде где-то около трех десятков. И это совсем не формирования ХВО, с теми нам приходилось и совместно мусульман гонять. Да и наши ездили в хорватские села, чтобы защищать поселян совместно с хорватами от атак бошняков. Это совсем другие хорваты – из наших ненавистников, им из ЦРУ или из чего-то подобного деньги доплачивают, чтобы у нас стреляли побольше, чтобы конфликт не затухал. Так что пакостят нам и мусульманам по полной программе. Да и своих не жалеют, чтобы злее были, а сторонников возможного скорого примирения с нами могут и убить. Они маневрируют по Сараево и окрестностям, но какая-то группа окопалась в девятиэтажке напротив. У одного из командиров к нам личные счеты. Прозвище Српска Смрт (Сербская Смерть). Но как выглядит эта Смерть, никто не знает! Если мне этот Смрт попадется, я ему покажу, что значит смерть на самом деле!

После того как усташи для войны с сербами создали так называемую интербригаду из тех, кто желал поохотиться на людей, поверить можно всему. Хорватские турфирмы за 3000 баксов продавали путевки желающим поохотиться на людей, то есть на сербов. Этим «туристам» разрешалось все: убивать, насиловать, снимать все это на фото и видео.

В основном это были немцы, американцы, голландцы и англичане. Не зря эта интербригада носила форму, так сильно напоминающую форму вермахта и СС. ОБСЕ, американские и натовские «миротворцы», а также всякие там «правозащитники» смотрели на подобные «шалости» сквозь пальцы. Ведь убивали всего лишь сербов…

Меня бесила подобная несправедливость. Она послужила одной из причин моего пребывания здесь. Не зря говорят, что все патриоты контуженые. Кто же добровольно полезет голову под пули подставлять? За какое-то не совсем определенное «славянское православное братство»? Но мы-то лезли! Правда, сейчас Славан пытался нас втравить во что-то совсем уж несусветное…

– Ты хочешь нас привлечь для целой войсковой операции? – спросил Вадим. – Или это нам самим все придется делать – нашей маленькой группой показать подлым усташским диверсантам, где раки зимуют? Пойти впятером и всех тридцать, или сколько их там, хорватских спецов перещелкать? А потом мы притащим их скальпы или, как теперь становится модным, уши…

– Нет, этого я от вас требовать не могу, хотя было бы неплохо, – попытался пошутить Славан. – Но я хочу, чтобы вы пошли со мной и покончили с этими проклятыми снайперами! Я хочу отомстить за брата! И хочу, чтобы перестали убивать моих сограждан!

– И как ты это себе представляешь? Мы пойдем в атаку на «китайскую стену» по простреливаемой улице. У бошняков или, судя по твоей информации, усташей там еще и пара пулеметов имеется! – Вадим, как и полагается бывшему офицеру-десантнику, давно изучил военную обстановку вокруг наших позиций. – Там девять этажей и двенадцать подъездов. Их стрелки, как полагается снайперам, постоянно меняют позиции, перебегая с этажа на этаж, из подъезда в подъезд. Плюс еще подвал и чердак, где они также могут затаиться! Это придется все обыскать! Тут целая чета[1] понадобится!

– Но дело-то богоугодное! – вмешался в разговор осетин Алик, считающий себя активным бойцом за православие. – Я бы рискнул!

– Как? У снайпера-янки наверняка есть прибор ночного видения! Эти америкашки без оборудования никуда не лезут! Могут быть такие приборы и у других снайперов, а то и у пулеметчиков! – Вадим продолжал сомневаться. – Мы здесь успели изучить тактику снайперов-босняков, а как поведут себя хорватские спецы, нам неизвестно! Их не арабы, а немцы и америкосы готовили!

– Я все продумал! – заявил Славан. – Сейчас по ночам сыро, и к утру поднимается туман. В течение часа почти ничего не видно, ни один прибор ночного видения в такой пелене не поможет! За это время мы доберемся до «китайской стены». Там мы сможем отловить всех снайперов. Постепенно прочешем все здание. Надо хотя бы одного взять в плен, а то по всей Европе и Америке средства массовой информации трезвонят про сербских снайперов, якобы стреляющих по мирному мусульманскому сараевскому населению…

– А что, сербских снайперов нет? – с невинным видом поинтересовался я. – Американцы любят об этом писать. Говорят, даже фильмы, состряпанные в Голливуде, показывают, как их спецы из США приезжают защищать несчастное мусульманское население от сербских злодеев-снайперов. Причем эти американские «рэмбо» валят коварных сербов пачками! Янки все под силу! А ты говоришь, нет снайперов!

– Скорее всего, есть, – пожал плечами Славан. – Но их значительно меньше, чем у усташей и воинов Аллаха. За всех не ручаюсь, сволочей везде хватает, но по мирным жителям они стрелять не должны. По врагам – да, но это ж в бою! А пока ни одного нашего снайпера не подстрелили! Раненые были, но убитых пока нет!

– Видишь, какие они крутые! А чего ты их не позвал с усташевскими снайперами бороться? Мы-то – не снайпероловы! Антиснайпингу не обучены. Нет, я, конечно, в Афганистане и Приднестровье с ними вынужденно боролся, но у меня мой взвод разведки был в распоряжении, а там тоже снайперы были, а тут я один. Доктор – хороший специалист, но не по ловле снайперов, а по медицине, а у Алика удар тяжелый, но со снайперами с помощью «рукопашки» не расправишься, – Вадим продолжал допекать Славана. – Или задействовали бы ваших крутых наиспециальных специальцев? Как там их зовут? «Црвены беретки», вроде бы?

– Во-первых, я никого из них не знаю, во-вторых, это не так-то просто, в-третьих, нам же надо кого-то и в плен взять! – терпеливо принялся объяснять Славан. – Да и наши вышестоящие продажные начальники не разрешат. Они и так нам даже толком атаковать не дают! А ты про снайперов и про спецов! Никого нам не выделят! Нет, на это никакой надежды нет!

После очередного стакана сливовицы Алик уже рвался ловить снайперов, так что приходилось его удерживать, Вадим почти перестал сомневаться, а я решил – будь что будет, пойду вместе со всеми. Чего только за компанию не сделаешь. Я и воевать в Сербию поехал за компанию, хотя за братьев-славян действительно стало обидно. Подвиги совершать я сейчас не рвался, но медикаментами перед предстоящим предприятием запастись было необходимо, за друзьями – искателями приключений придется присмотреть. Медицина – прежде всего, клятву Гиппократа забывать нельзя. Точнее клятву врача Советского Союза, которого теперь больше не существует, но я-то себя от обязательств врача не освободил. Здесь в Сараево, правда, приходилось сочетать таблетки с автоматом, бинты – с гранатой.

Хорошие врачи, разумеется, тут я скромничать не буду, всегда нужны, так что медицинской практикой меня сразу загрузили по полной программе. Но и от неожиданных нападений, перестрелок, различных диверсий и провокаций здесь на Балканах никто не застрахован, а пули не различают, доктор ты или вояка.

Все наши слышали историю про русского доктора Тептина, попавшего в мусульманский плен. Бошняки долго издевались над ним. Пытали зверски. А моджахеды это умеют. И он не выжил. И не имел на это шансов. Не дай Бог такую судьбу! Они ведь знали, что издеваются над доктором, который не воевал, а лечил раненых! После этого, прослышав о судьбе коллеги, я и стал заниматься не только лечением, но и участвовать в боевых операциях.

Думаю, мои казачьи предки одобрили бы мое решение. Я ими всегда гордился. Надеюсь, им за меня не будет стыдно.

– В доме мирные жители есть? – этот вопрос меня интересовал более всего.

Если кто-то остался в своей квартире, то это сильно ограничит свободу наших действий. Не хотел бы я стать причиной случайной гибели какого-нибудь гражданского, виновного лишь в том, что оказался не в том месте не в то время.

– Боюсь, что да! – подтвердил мои сомнения Славан. – Если бы их не было, то можно было бы этот дом обстрелять из танков или пушек, но этого делать нельзя. Там могут быть жители всех национальностей. И бошняки, и сербы, и хорваты, словене, македонцы, да мало ли кто еще?

– Этакий макет былой Югославии в миниатюре, – философски заметил я.

Истматом, диаматом нас старательно загружали во время учебы в институте. У меня, кстати, по всем философиям всегда были «пятерки».

– Как мы среди них будем снайперов отыскивать, если они винтовку в шкаф положат да в гражданскую форму переоденутся?

– Они нас там не боятся, поэтому всегда будут при оружии! Я имею в виду у статей и их приспешников! – с жаром заявил Славан. – Так что врагов мы всегда сможем заметить, главное – успеть среагировать!

– Сколько там может быть гражданских? – спросил я.

– От пятидесяти до ста, – ответил Славан. – Или даже больше!

– Авантюра все это! – покачал головой я. – Как мы там со всеми будем разбираться?

– Авантюра, – согласился Вадим.

– Авантюра, – подтвердил Алик.

Славан испуганно смотрел на нас, решив, что все его старания напрасны.

– А мы, братцы, разве не авантюристы? – продолжил я, глядя на помрачневшего Славана и понимая, какие мысли пришли сербу в голову.

– Авантюристы, – без возражений согласились Вадим и Алик.

– Попробуем? – спросил я соратников.

И чего это меня понесло? Ведь только что думал не ввязываться в это неперспективное дело.

– Попробуем, – серьезно сказал Вадим. – Покажем братьям-сербам, на что способны русские добровольцы! Повоюем за них, раз они сами этого делать не умеют!

Вадим больше всех из нас переживал, что Россия в этой войне не поддерживает Сербию. Правда, и сербское правительство ведет себя не лучшим образом. Нашим странам не слишком везет на правителей.

Славан, обрадованный нашим согласием, пропустил мимо ушей едкие замечания по поводу боевых качеств сербов.

– Сколько там осталось до твоего предутреннего тумана? Через сколько быть готовыми к вылазке? – спросил Вадим Славана.

– Часа два еще.

– Тогда наливай!

Славан поспешил выполнить просьбу.

На улице изредка раздавались единичные выстрелы, да пару раз протарахтел пулемет. Противоборствующие стороны развлекались.

Вадим с Аликом тоже раза два выходили на улицу и выпускали по автоматной очереди в сторону мусульманских позиций. Вадим уверял, что он таким образом проводит рекогносцировку, отмечая, откуда отвечают выстрелами враги. Может, это и имело какой-то смысл.

– Пулемет в «китайской стене» на чердаке, где второй – не знаю. Стреляет в нашу сторону только один. Этот пулемет, скорее всего, на чердаке и останется, – рассказывал Вадим. – С высоты простреливаются все окрестности. Зачем им менять местоположение? Это ж не снайперы в поисках добычи, которым положено маневрировать.

Мы стали собираться. У меня на вооружении был очень приличный немецкий пистолет «вальтер» да испытанный АК-47 с десятком запасных рожков.

К «вальтеру» было всего две запасные обоймы. К разгрузочному жилету я прикрепил три «лимонки».

У моих соратников были точно такие же автоматы, пистолеты различных марок и гранаты. У Вадима имелся отличный десантный нож со стреляющими лезвиями. У меня – кавказский кинжал, такой же кинжал когда-то носил мой дед – терский казак.

Как и полагается доктору, мне пришлось захватить медицинскую аптечку. Будем надеяться, что пользоваться ею мне сегодня не придется.

Время шло. Туман медленно заполнял улицу.

– Пора! – сказал Славан.

Противно ползти в холодном сыром тумане, когда ничего не видно. Главное в темноте, – огибая обгорелые остовы машин, различные обломки и рытвины, – не потерять направление. Нам предстояло преодолеть всего сотню или чуть больше метров, но ползком это быстро не проделаешь.

«Китайская стена» приближалась слишком медленно. Грузный Алик, которому труднее всего было ползти, тихонько матерился. Лучше бы бежать, минута-другая – и у цели, но это мы позволить себе не могли. Нельзя, чтобы нас заметили или услышали.

Пока все шло спокойно. Появилась надежда, что мы благополучно достигнем девятиэтажки. Скорей бы! До здания оставалось метров двадцать, как вдруг бабахнуло, тут же тихо застонал Алик, сдерживая крик. Сверху полоснул очередями хорватский пулемет. Или бошняковский? Стреляли наугад – на звук взрыва. Пули прочвакали где-то совсем рядом.

– Черт! – прошептал Вадим. – Алик ногой за «паштет» зацепился!

Алик действительно зацепился за «паштет» (противопехотную мину). Я подполз к раненому. Алик кусал губы, сдерживая крики и стоны, понимая, что, если его услышат, пулеметчики на чердаке не успокоятся, пока окончательно не разберутся с возможными лазутчиками. А пока, похоже, усташи решили, что это какая-то бродячая собака наскочила на мину.

Стрельба прекратилась. Я осторожно ощупал ногу Алика. Крепкие башмаки пусть и приобрели нетоварный вид, зато неплохо защитили ногу. И похоже, Алик лишь краем подошвы задел замаскированную в обломках асфальта мину. Но пальцы все-таки покорежило и переломало, ходить наш товарищ не мог. Утешало, что стопу не оторвало, да и пальцы, скорее всего, удастся сохранить, если вовремя оказать медицинскую помощь.

Главное – грамотно вправить. Нужно обезболить и поставить все на место, но это реально сделать в условиях перевязочной, а не ночью на асфальте. Раненого надо отправить в стационар.

– Терпи, не так все плохо, ногу тебе мои коллеги не оттяпают! – сказал я Алику, с тревогой ожидавшему моего приговора.

Ему вначале показалось, что стопу снесло напрочь. Всегда в таких случаях думаешь в первую очередь о самом плохом.

– Как же я ее не заметил? – выдавил он.

По поводу возможной инвалидности я его успокоил. Все излечимо. А обычным ранением осетина не напугаешь.

Однако для Алика и для нас ситуация была затруднительной. Алик выбыл из строя и нуждался в оперативной медицинской помощи, иначе он рисковал на всю жизнь остаться хромым. А этого я, как медик, допускать не хотел. И не имел права.

Подползли Вадим и Славан.

– Что будем делать?

– Надо тащить Алика обратно. Сам он может не добраться, – сообщил я друзьям.

– Как же так? – расстроился Славан.

Операция, которую он так старательно готовил, на которую так долго нас уговаривал, срывалась, еще толком и не начавшись.

Сначала мы решили, что Славан и я останемся, а Вадим, как более физически подготовленный, поможет Алику добраться до наших позиций. Но, как выяснилось, Алик оказался слишком тяжел даже для Вадима. Ему в одиночку никак не удавалось транспортировать здоровяка осетина. Надо было либо возвращаться всем, либо кому-то оставаться ждать в доме, а двум другим тащить раненого.

– Славан, помоги Вадиму, – сказал я, – я вас буду ждать в первом подъезде.

Это все моя дурная, упрямая натура! Если что-то начал, то пойду до конца, пока не завершу предприятие. Или не сверну себе шею.

– Ты что, один останешься? – поразились товарищи.

– Кто кроме Славана сможет нам найти еще напарников? Да и мне, как человеку с высшим образованием, несолидно ползать на брюхе взад-вперед! – попытался отшутиться я. – Только возвращайтесь побыстрее!

Утро стремительно приближалось, туман мог быстро рассеяться, поэтому спорить было некогда, и парни, пожелав мне удачи, потащили Алика в сторону сербских позиций. Я же подобрался к стене дома и, прижимаясь к холодному камню, достиг торца здания.

Подъезды находились с той стороны. Дом казался мертвым, но я знал, что там находятся враги. Скорей бы вернулись Вадим со Славаном. Если все нормально, то через тридцать-сорок минут их можно ждать обратно. Лишь бы туман не рассеялся! Какая тоска одному! И страшновато!

Вот и первый подъезд! Входная дверь висела на одной пружине. Тем лучше: открывать дверь в неизвестность гораздо опасней!

Ходить я с детства умел бесшумно. Когда-то, начитавшись книг про индейцев, я пытался подражать их умению ступать так, чтобы ветка не хрустнула, трава не зашуршала. Луком, сделанным из вереста (так у нас называли кусты можжевельника), я гордился так, как будто мне подарил его сам Винету – сын Инчучуна. Нас в компании было пять мальчишек и одна девчонка Ленка. Но с выбором имен мы опростоволосились. Однажды, собравшись на своем главном «индейском» дереве – здоровенной березе, на ветках которой проводили советы вождей, – мы обнаружили, что среди нас, пятерых, есть Ястребиный Глаз, Соколиный Глаз, Орлиный Глаз, затем еще один Соколиный Глаз, и лишь я вспомнил про майнридовского героя Оцеолу – вождя семинолов.

С Ленкой было проще – она взяла себе имя Золотая Лань. С этим никто и не спорил, конкурентов не имелось. А Соколиные Глаза чуть не подрались.

Мне, как самому начитанному, пришлось вспоминать героев из книг Фенимора Купера, Майн Рида, Густава Эмара и Лизелотты Вельскопф-Генрих. В те годы суперпопулярный Гойко Митич, кстати, югославский артист, блистал в индейских фильмах киностудии ДЕФА.

Чтобы никому не было обидно, первый Соколиный Глаз превратился в Текумзе, а второй – в Сидящего Бизона, вождя сиу, разбившего американские войска при Литл-Биг-Хорне. А Соколиным Глазом, позабыв про свою недавнюю Золотую Лань, стала Ленка.

Эх, воспоминания!.. Отличные, счастливые были времена! Тогда мне мечталось, чтобы и мой нос стал таким же орлиным, как у Оцеолы – вождя семинолов. Я тер переносицу, читая книги про Чингачгука и Белого Ягуара, чтобы добиться этого. До сих пор глупая привычка тереть переносицу осталась. Но теперь только когда начинаю нервничать…

На улице оставаться не стоило.

Поднялся по ступенькам крыльца, постоял с минуту, прислушиваясь. Тихо.

Может, в темноте притаился бошняк или усташ с автоматом, и они только и ждут моего появления? Нет, не слышно никого!

Я поднялся по лестнице, сел на ступеньки между первым и вторым этажами. Долго вслушивался. На улице изредка стреляли, где-то даже ухнул миномет. В самом подъезде ничего не происходило. Остался ли здесь кто-нибудь из жителей? По крайней мере, из-за дверей никаких звуков не раздавалось. В одиночку проверять квартиры желания не было.

Тяжело, тревожно… Но делать нечего. Я принялся ждать друзей. Посмотрел на часы. Прошло пятнадцать минут. Надеюсь, ожидание не затянется. А то я начну страдать от различных фобий! И так уже начинаю. Кажется…

…В голову лезла всякая чепуха. Какие-то гнилые голливудские «ужастики» из воспоминаний прошлого упорно вторгались в мое сознание. И это при том, что окружающая действительность была гораздо страшнее, чем самая жуткая голливудская поделка. Видел я, как выглядят в сербских селах последствия усташских зачисток. Бр-р-р! Мое медицинское сознание и то с трудом справлялось с подобными кровавыми картинами. Вспоминать об этом не хотелось.

В темноте, в полумертвом подъезде находиться было жутковато. Даже, откровенно сказать, просто жутко.

Я вспомнил, как, будучи студентом-медиком, устроился работать в видеосалон. Точнее, этот видеосалон мы организовали втроем – я, Серега Хакимов и Саня Чижиков. У меня было разрешение на прокат фильмов и неограниченный доступ к видеокассетам, у Сереги Хакимова имелся здоровенный «видак» «Электроника-320» (если номер не путаю), у Сани Чижикова – тяжеленный цветной телевизор советского производства, но не простой, а с декодером. Смотри видеофильмы сколько хочешь! В то время любой «видак» являлся роскошью. Тогда импортный видеомагнитофон можно было обменять на машину, пусть и не самую новую. Работали мы при молодежном центре обкома комсомола. В моей трудовой книжке сделали запись, что я являюсь оператором видеотеки. И понеслось! Первые фильмы – «Терминатор», «Горец», «кунфуистские» боевики с Брюсом Ли и Джеки Чаном, «Эммануэль», а также, конечно, «ужастики» – в первую очередь такие, как «Кошмар на улице Вязов» и «Пятница, 13». Крутили мы видеофильмы в одной из общаг моего любимого мединститута. Заканчивался последний сеанс где-то около двух часов ночи. После чего я отправлялся домой в привокзальный район. Дорога шла мимо кладбища.

Хорошо помню, какие неприятные чувства испытывал, когда возвращаться приходилось после просмотра какого-либо «ужастика», например «Пятницы, 13». С тех пор и не люблю смотреть фильмы ужасов.

А тут, пока сидел в темноте на ступеньках лестницы в подъезде, сразу кучу жуткостей из кино вспомнил, да кое-что досочинила моя богатая фантазия. Глупо – я тут на войне, кругом стреляют и убивают, а в голову лезут киношные кошмары, которые пугают больше, чем страшная реальность.

…Вновь вспомнился тот видеобизнес. Как-то я шел с выручкой домой. Был примерно третий час ночи. На Севере в конце мая ночи белые, поэтому понять, что сейчас ночь, можно было лишь благодаря часам и отсутствию людей на улице.

Показалась машина. Не обращая внимания на нее, я ускорил шаг, просто торопясь домой. Неожиданно машина остановилась рядом со мной.

– Давай подвезем! – раздался голос.

В машине ехало четверо здоровых парней.

Мои пальцы в кармане крепко стиснули маленькие ножницы. «Просто так не дамся!» – подумал я. Однако и шансов на успешное сопротивление почти не имелось.

– Садись давай побыстрей! – усмехнулся приглашавший здоровяк, видя мои сомнения.

Бежать было некуда. Улица пустынна. До подворотен далеко, а по дороге от машины не убежишь. Решившись, я с независимым видом сел в машину, продолжая стискивать маникюрные ножницы в кармане. А дальше… А дальше ничего не произошло.

Они просто довезли меня до улицы, где я жил. Я просто сказал «спасибо» и отправился домой.

До сих пор не знаю, что побудило тех мужиков на подобный поступок. Выглядели они явно криминально. А может, просто решили помочь одинокому ночному путнику? Мы отвыкли ждать от людей чего-либо хорошего просто так. И ждем самого худшего. Но иногда все совсем не так плохо, как ожидается. Главное, что страхи не всегда оправданы.

Сейчас этот случай мне вспомнился, как пример того, что не все так страшно ночью, как кажется.

И все еще будет хорошо.

На улице в это время загрохотало. Застрочили сразу чуть ли не с десяток пулеметов. Так по крайней мере казалось. С обеих сторон заухали утробно минометы, принялись рваться гранаты и тромблоны. Это было в стороне от дома. Но связано это с моими товарищами или нет, сказать трудно. По-любому мне это во вред.

Пальба перебудила всех. И, следовательно, взбудоражены снайперы и пулеметчики в доме, где я сейчас нахожусь. А туман редеет.

Теперь только самоубийца рискнул бы пересечь площадь. Мне теперь точно не вернуться. И, кажется, до следующей ночи никуда не деться.

Никто ко мне на помощь не шел. И я начал отчетливо понимать, какую глупость совершил, не вернувшись вместе со всеми в расположение своего отряда.

Я чувствовал, что совсем один, и помощи до следующей ночи мне не дождаться. Просто не удастся дожить до следующей ночи. Не дадут.

– Вот дьявольщина! Черт! Черт! Черт!

Хотелось завыть, но этим делу не поможешь. Да и чертыхания лучше прекратить.

Мне сейчас лучше попросить помощи у Бога, чем поминать всуе дьявола, который затащил меня бог весть куда! А теперь попробуй выкарабкайся! Придется из неврологов в проктологи переквалифицироваться, чтобы спастись!

По счастью, у меня, как у всякого порядочного медика, всегда имелся при себе запас спирта. Настоящего медицинского, не разбодяженного всякой гадостью. Дрожь сотрясала мое тело, словно я голяком сидел не на ступеньках подъезда, а на льду.

Необходимо успокоиться, а то паника меня погубит!

Я глотнул граммов тридцать неразбавленного спирта. Горло перехватило.

Я судорожно хватал ртом воздух. Но зато паника действительно на время отступила. Нужно собраться с мыслями, оценить ситуацию и решить, что делать.

О сдаче в плен не могло быть речи. Хорваты запихали бы меня в тюрьму и вволю поиздевались бы или просто пристрелили или прирезали.

Это дало бы очередную пищу для европейско-американского сообщества поорать о воюющих в Сербии русских наемниках. Еще хуже, если попадешься к бошнякам, особенно к тем, кто по крови не сербы, а моджахеды, прибывшие сюда из Афганистана, Палестины, Египта или какой-либо подобной страны. Арабские наемники пугали своим поведением даже своих соратников. Они могли сделать все что угодно – содрать кожу, отрезать голову, кастрировать. Даже подумать жутко!

И вообще, сдаваться как-то уж совсем противно и стыдно! Я с детства помню одну фразу, крепко вошедшую в мое сознание: «Русские не сдаются!» И я сдаваться не собирался!

Затем я подумал о том, как бы получше зашхериться и дождаться следующей ночи, когда подойдет подкрепление или удастся уползти обратно во время предутреннего тумана. Но это надо ждать целые сутки без еды и без питья! Но скорее именно так и придется поступить! Самый разумный поступок из всех пока еще возможных. Сейчас, по крайней мере, так кажется.

Есть еще вариант. Чтобы совсем не скиснуть от тоски и постоянного ожидания опасности, почему бы потихоньку не начать исследовать квартиры.

В пустой квартире к тому же безопаснее, чем на лестничной площадке.

Посмотрим, что в жилищах. Глядишь, что-нибудь интересное удастся обнаружить. В этом доме, как рассказывал Славан, могут все еще жить сербы, которые не успели никуда сбежать. Надеюсь, если найду их, помогут. Еды и воды постараюсь добыть у них.

Туман на улице совсем рассеялся. Выглянуло раннее солнце. Я встал, решив для начала обследовать квартиры на первом этаже. Хотя, скорее всего, там никого нет. Слишком уж мертвая тишина царила в этом лестничном пролете. Да и на первых этажах опаснее всего находиться, так что вряд ли кто из жильцов остался на первом этаже дома.

Было 5.37 утра, как показывали мои чудом уцелевшие часы, когда я подошел к двери в квартиру под номером 1. Несколько минут стоял прислушиваясь. Я не боец СОБРа или ОМОНа, дверь ногами вышибать не могу, головой тем более. Нет, не потому, что здоровья не хватит, просто я шума поднимать не могу. Последствия могут оказаться слишком непредсказуемыми. И еще потому, что не знаю, где могут находиться враги, где просто гражданские лица, а где, что тоже вероятно, потенциальные друзья.

Я толкнул дверь. Она оказалась незакрытой.

Осторожно, стараясь не делать шума, я змеей скользнул внутрь квартиры. Палец на спусковом крючке напрягся, готовый заставить плеваться смертоносным огнем автомат в любую секунду и при малейшей опасности.

Но квартира оказалась пустой. Похоже, ее крепко выпотрошили мародеры. На стенах пробоины от пуль, обои висят клочьями, мебель перевернута, подушки диванов вспороты, осколки посуды и изуродованный холодильник, разбитый музыкальный центр – таким предстало это жилище моему взору. Я поискал бутылки с водой или, на худой конец, с какой-нибудь гадкой колой.

К ней я отношусь брезгливо, но сейчас и она бы сошла. На квас, который мне нравился больше всего, здесь все равно рассчитывать не приходилось. Но поиски ни к чему не привели, тут и до меня все хорошо обыскали.

«Интересно, а кто были хозяева этой квартиры – сербы, хорваты, мусульмане или кто еще? – подумал я. – Живы ли они сейчас?» Тут взгляд мой упал на чудом уцелевшую фотографию на стене, вокруг нее все было изрыто пулями. С фотографии на меня смотрела обычная семья: отец, мать, два сына и дочь.

«Как и у меня, – вздохнул я, – только у них, скорее всего, самая младшая дочь, а у нас в семье самый младший – я!»

Они весело смотрели с фотографии куда-то вдаль. Кто они были, я так и не понял. Отметил лишь, что девчонка очень даже симпатичная, с длинными вьющимися волосами, большими глазами, опушенными длинными ресницами. Взгляд боевой, задорный. Мне всегда нравились такие смелые девушки.

Я осторожно выглянул в окно. Уже совсем рассвело. Были видны сербские позиции и тот блиндаж, в котором еще несколько часов назад я пил сливовицу вместе с друзьями. Смогу ли вернуться обратно? Где сейчас Вадим и Славан? Надеюсь, что Алик уже в госпитале. Главное, чтобы они придумали, как добраться до меня.

Я внимательно рассматривал улицу. Асфальт саперы, как бошняков, так и наши, то есть сербские, активно шпиговали противопехотными минами. Конечно, днем заметить такую «паштетину» не составляет труда, если ушами не хлопать, но вот ночью…

Почему Вадим и Славан не предупредили о предстоящем минировании? Впрочем, понятно: не знали. Но почему и сербские саперы тоже активно шпигуют оборонительные линии минами? Им про меня не сказали? Как это Вадим и Славан допустили? А если они погибли? Тогда мне совсем неоткуда ждать помощи! И что же делать?

Как говорили спартанцы, попав в окружение: «Мы окружены со всех сторон! И нам ничего не остается, как только пойти и убить Ксеркса!» Так придется поступить и мне. Только вместо Ксеркса у меня хорватские снайперы и пулеметчики плюс возможные вояки бошняков!

Я могу добраться до своих только днем, но днем меня увидят и подстрелят либо снайперы, либо пулеметчики. Есть только один способ решения всех этих проблем. Ничего не остается, как пойти и убить снайперов и пулеметчиков! После того как я все это осознал, страх отступил.

Сколько их может быть? Три снайпера, пулеметов, кажется, два, а обычно при пулемете два человека. Есть ли автоматчики или кто-то еще? Могут оказаться и враги среди обычных граждан, находящихся в квартирах…

Что меня ожидает? Столкновение с врагом лицом к лицу? Мне придется убивать? И не так, как обычно происходит в современном бою, когда рукопашная схватка – редкое явление. В основном это перестрелка на расстоянии, когда ты не видишь глаз врага, его смерть от случайной пули, от осколка гранаты или снаряда, – все это происходит далеко от тебя. И ты не можешь быть уверенным, что это именно твоя пуля или осколок от твоей гранаты сразил врага. При таком бое нет сильной нагрузки на психику. Совсем другое дело – поединок один на один. Поединок насмерть.

Многие поколения моих предков воевали. Казак без воинской службы не казак. И убивать врагов в боях им приходилось часто. Но я, как врач, спасал чьи-то жизни, а не отнимал их. Причем я лечил не только своих пациентов, а здесь, в Сербии, своих соратников, но и раненых врагов. Долг врача обязывал. Тем более что на этой трижды проклятой войне трудно было отличить противников: внешне сербы, хорваты и мусульмане выглядели почти одинаково. Отличались они вероисповеданием. Католик – значит, хорват, верит в Аллаха – значит, мусульманин, православный – это точно серб.

Вот как «разорвало» несчастную Югославию! Не хочу, чтобы и с Россией случилось то же. Допустить этого нельзя, поэтому и приехал сюда.

Глупый патриотизм! Так, по крайней мере, о подобных поступках многие «дерьмократы» говорят, да в газетах пишут.

Надеюсь, вспомнят потомки, как мы здесь Россию спасали. Если бы мы здесь усташей остановили, показали силу славянских народов, то и НАТО поскромней бы себя вело! И в Чечне и Ингушетии поспокойней было.

Глупая Европа, которая ведется на происки американских политиканов, еще пожалеет об этом рассаднике мусульманского сепаратизма. Признаюсь, что к обычным мусульманам я отношусь совершенно спокойно. Но речь идет об экстремистах, которые религией лишь прикрываются.

Нас пока православное братство спасает.

Все это вопросы самоидентификации, то есть души. Я, как потомок терских казаков, которые в жены брали чеченок, черкешенок, кабардинок, турчанок, тоже чем-то напоминаю лицо кавказской национальности. Кабардинцы меня уверяли, что я наверняка являюсь представителем их национальности.

Я, впрочем, не спорил. Кто ж его знает? Кабардинская кровь у меня тоже могла быть, но все-таки я был казаком, а следовательно, русским. По духу-то уж точно.

Вспомнилось, как пару лет назад я, Федор и Валера – мои друзья, с которыми я неоднократно участвовал в различных исторических реконструкциях и ролевых фестивалях, сидели на кухне в одной из московских квартир. Обсуждали события, интриги, сражения очередной ролевой полигонной игры по межфеодальным разборкам Руси XIII века.

Потом разговор перешел к настоящим войнам. Тогда Валера, всегда тяготевший к патриотическим идеям, вспомнил двух парней из московских ролевиков, которые погибли, штурмуя Останкинскую телебашню во время печальных событий октября 1993 года, потом заявил, что после Приднестровья есть еще одна война, где может проявить себя настоящий русский патриот, – это война на Балканах, и что сражаться за наших братьев-сербов – это великая честь. И он, если подвернется возможность, обязательно туда отправится. Вот тогда и я задумался: а хватит ли у меня духа поехать воевать за сербов, то есть принять участие в реальной войне? И когда такой случай подвернулся, то все пошло по накатанной дорожке: чемодан – вокзал – Балканы. Вот уже второй год, как я езжу сюда.

Всегда, когда страшно, ищешь утешения в высоком.

Мысль, что бьешься за идею, успокаивает, подбадривает, придает смысл жизни. Нам, русским интеллигентам, без смысла жизни нельзя. Мы начинаем депрессировать, паниковать, кидаться во все тяжкие. Я сам такой. Иначе бы сюда не занесло.

Сидеть бы мне сейчас у себя в больнице, спокойно лечить больных, благо, что это дело очень достойное. Однако ж мне этого мало.

Сначала повоевать надо за братьев-славян, а потом, если уцелею, можно вернуться к более спокойной жизни. Хотя, если судить по тому, что сейчас вокруг меня происходит, неизвестно, куда дорожка выведет. Да и выведет ли вообще?

У меня уже был случай, когда пришлось схватиться в рукопашной с усташами. Но тогда точными ударами я привел врагов в бессознательное состояние, никого не убивая. А как придется поступить здесь?

Жалеть врага – себе дороже! И цена этой жалости – моя жизнь. А она мне дорога, хотя иногда и рискую ею по-глупому.

Сейчас бы напиться, так, чтобы не думать, ни о чем не переживать! Не зря в Великую Отечественную давали «наркомовские» сто грамм. Пьяному море по колено!

Но не так-то просто сейчас подняться на чердак, где засели хорватские пулеметчики. Но отступать нельзя. Мы же и отправлялись сюда, чтобы обезвреживать врагов – снайперов и пулеметчиков.

Я поежился, достал спирт из НЗ и сделал глоток.

Обжигающая жидкость заставила встрепенуться, переключиться с меланхолических философствований на подготовку к действиям.

Закончив осмотр пустых квартир на первом этаже, я принялся очень медленно, вслушиваясь в окружающее, подниматься вверх по лестнице.

Было тихо, если не считать редких выстрелов на улице. На лестничных площадках все еще царил полумрак.

Сейчас бы оказаться дома в России, забраться в мягкую постель и уснуть. И больше никуда и никогда не ездить! Сколько можно своей головой рисковать, даже без надежды на благодарность. Подниматься наверх совсем не хотелось. Так бы и остался сидеть на ступеньках. Забыть бы обо всем! Но нельзя – это обратная сторона паники, и она тоже может привести к гибели.

Я тряхнул головой, отгоняя подступающую дремоту, взял поудобнее автомат и продолжил подъем.

Лифт в этом доме тоже имелся, но даже если бы он работал, что почти невероятно, подниматься на нем было бы рискованно.

Хотя откуда тут быть исправному лифту? Здесь и электричества нет, как и в большей части города. Дом-то находится на самой передовой.

Сюда лифтеры заниматься ремонтом не побегут, не говоря уж об электриках.

За дверями некоторых квартир слышались какие-то приглушенные шумы, голоса. Хотя я ни в чем не был уверен. Скорее всего, все это мне лишь казалось. Но я все-таки отметил квартиры, которые показались мне подозрительными.

Вот и девятый этаж. На чердак вела стальная лестница.

Чердачный люк был открыт. Темный квадрат четко выделялся на потолке.

Я осмотрелся. Перекрестившись, встал на лестницу, добрался до темного четырехугольника в потолке, принялся вслушиваться в темноту. Но опасность возникла совсем не оттуда. Послышался скрежет дверного замка, и дверь одной из квартир на площадке девятого этажа распахнулась. Из нее вышли два хорватских гвардейца в своей черной усташской форме. Небритые, коренастые, пыхающие вонючими сигаретами. Один что-то громко рассказывал другому, тот слушал и похохатывал.

Я успел влезть на чердак и лег, благодаря Бога, что на чердаке никого поблизости не оказалось. Пулемет находился где-то дальше и время от времени давал короткие очереди.

Пулеметчиков оказалось не двое, а четверо: удобно устроившись в одной из квартир, они сменяли друг друга, чтобы постоянно контролировать улицу. Сейчас один из усташей, покинувших квартиру, стал подниматься по железной лестнице. Его тяжелые кованые башмаки гулко звенели по ступенькам. Клац! Клац! Все ближе и ближе!

Я приготовился. Когда голова усташа в темном берете возникла в проеме, я нанес удар прикладом автомата. Второй усташ, остававшийся внизу, заорал, видя, как падает тело напарника.

Я на удачу выпустил по нему очередь из автомата, но, видимо, не попал: снизу тоже стали стрелять. Пули впивались в крышу, на меня сыпалась штукатурка и какой-то мусор. Приходилось спешить. Если пулеметчики на чердаке сообразят, в чем дело, и начнут чесать из пулемета по мне, то придется совсем плохо.

Я выдернул чеку из «лимонки» и скинул осколочную гранату вниз. Граната рванула, после чего наступила тишина. Мертвая тишина. Замолчал и строчивший по улице пулемет. Поняли ли они, что произошло? Похоже, что не совсем. Судя по их крикам, они решили, что по чердаку сербы ударили из гранатомета. Думаю, что им непросто было предположить, что враг каким-то образом оказался у них в тылу.

Чердак был в птичьем помете, здесь валялось много всякого мусора, тряпок, старой обшарпанной мебели, ржавых кастрюль, битых бутылок. Я пополз в сторону пулемета. В полумраке я плохо видел, где находились пулеметчики.

Один из них громко крикнул, надеясь на ответ. Я залег за валяющейся здесь тумбочкой, сдерживая дыхание и боясь, что меня выдаст громкий стук сердца. По крайней мере в моих ушах гремели африканские тамтамы, казалось, что они звучат на километр вокруг.

Усташ добрался на корточках до открытого люка. Глянул вниз. То, что он увидел, заставило его вскрикнуть. Больше ждать я не мог. Силуэт усташа у люка был четко виден, промахнуться в такой ситуации да с такого расстояния нельзя. АК-47 в моих руках задергался, посылая смертоносный свинец.

Оставшийся у чердачного окна пулеметчик развернул пулемет в мою сторону. Хорошо, что рядом была кирпичная переборка, за которую я и откатился. Пулемет стрелял долго. Пулеметчик, не видя меня, полосовал очередями чердачный полумрак в слепой надежде, что пуля нужную цель найдет. Пулеметная лента кончилась, и он принялся перезаряжать. Я, воспользовавшись этим, разрядил магазин в сторону пулеметчика, после чего снова укрылся за кирпичной кладкой, вытащил и перевернул автоматный рожок, снова воткнул его в чрево автомата. Автомат был вновь готов к бою.

Пулемет вновь «ожил». Он строчил и строчил не переставая. От кирпича летели во все стороны осколки. Звук полосующих все вокруг пуль нервировал.

Я достал гранату. Только вот как ее кинуть подальше в этих чердачных условиях? Метатель гранат из меня никудышный. Еще в школе учитель физкультуры издевался надо мной. Кидал я слабо, где-то на «троечку», но зато у меня было другое, очень нужное в боевой обстановке качество: я кидал очень точно в цель любой предмет, хоть нож, хоть копье, топор или камень. Мое увлечение русскими единоборствами и историческим фехтованием сказывалось. Не зря турниры выигрывал! Недостаток дальности компенсировал точностью.

Вот только здесь эти навыки вряд ли пригодятся. До пулеметчика метров шестьдесят-семьдесят, а кинуть «лимонку» у меня получится здесь в лучшем случае метров на тридцать.

Подствольника у моего автомата, к сожалению, нет, и тромблонами я не запасся. Надо что-то срочно решать.

Вспомнил про такое интересное изобретение древних людей, как праща. Попробуем! Вытащил ремень из брюк, сделал петлю, заложил в нее «лимонку». Раскрутил и метнул. Точнее, попытался метнуть. Граната неловкой пташкой выскочила и упала метрах в пяти от меня!

Я лег, зарывшись в чердачный мусор. Рвануло! Меня с головы до ног засыпало мусором и сухим птичьим пометом. Нос забило густой пылью. Я громко чихнул, потом надсадно закашлялся. К счастью, ни один осколок меня не зацепил.

Пулеметчик после взрыва моей гранаты на время затих, видимо, пытаясь понять, что же все-таки произошло. Взрыв-то прогремел в моей стороне.

Я тоже лежал, выжидая, как себя поведет пулеметчик. Желание экспериментировать с гранатами совсем пропало. Выходит, что праща – это не мой вид оружия.

Ситуация возникла патовая. Патронов у меня пока хватало (девять автоматных рожков). Граната осталась одна. Обнадеживала мысль, что у пулеметчика с патронами, видимо, дела обстоят похуже. У усташей, наверное, здесь целый склад пулеметных лент, но, скорее всего, он находится в квартире, где они отдыхали. Какой смысл все патроны на чердак тащить? Доставляли по мере необходимости.

А в квартире наверняка есть и выпивка, и еда! Впрочем, надо сначала выжить, только тогда это все может пригодиться. В сложившейся ситуации мне повезло, что оставшийся в живых усташ оказался законченным наркоманом. Его кумарило, и с каждой минутой все больше и больше, он с превеликим удовольствием бы ширнулся, но «герыч» со шприцами, видимо, находился в квартире внизу, и ему хотелось спуститься с чердака и вколоть дозу. А я мешал. И тут усташ не выдержал, торопливо высадил все патроны из пулемета в мою сторону, взял автомат и побежал, стреляя на ходу.

Тут у него кончились патроны. Он торопливо стал менять рожок английского «скорпиона». Он был от меня метрах в двадцати. И я не промахнулся!

Правда, нервы сдали, и я высадил все патроны. Даже когда автоматный рожок опустел, пытался жать и жать на спусковой крючок.

Перевел дух. Осмотревшись, я стал спускаться с чердака, чтобы обследовать квартиру. «Не дай бог, если в квартире затаился кто-нибудь еще!» – мелькнула пугающая мысль. Спускаться было страшно и противно. Два убитых мною усташа лежали на лестничной площадке в лужах крови, посеченные осколками гранаты. Стараясь не смотреть в их мертвые лица, я прошел в квартиру, из которой они не так давно вышли.

Квартира оказалась пуста. Здесь я обнаружил большую коробку с морфием, промедолом, а также набор одноразовых шприцов. Кругом грязь, окурки, пустые бутылки, стреляные гильзы.

На столе стояли закупоренная бутылка дешевого шотландского виски, две банки кока-колы. Пулеметных лент действительно оказалось в избытке.

Я собрал трофеи: три автомата Калашникова, популярного у всех противоборствующих сторон (здесь они были китайского, югославского, румынского производства), пять осколочных гранат натовского образца, четыре пистолета: «люггер», ТТ, ПМ и «вальтер». В моем распоряжении оказался и продуктовый набор, состоящий из десятка банок говяжьей тушенки, такого же количества пачек галет, а также, к моей радости, обнаружилось два десятка цилиндрических жестянок с концентрированным апельсиновым соком.

Я приготовил себе коктейль, смешав виски с соком. Выпил залпом, после чего обошел оставшиеся две квартиры на этаже. Там нужным трофеем оказались две канистры с водой. Пить-то ее, наверное, нельзя (черт знает, откуда она), но вполне можно использовать для умывания и оттирания грязи на моей форме.

Мне казалось, что я вечность нахожусь в этом треклятом доме.

Посмотрел на часы. Они показывали пятнадцать минут десятого утра. То есть все началось не более пяти с небольшим часов назад. Время замерло, остановилось.

Как бы подать знак своим? Не высовываться же из окна и не махать руками в надежде, что кто-то заметит на противоположной стороне улицы? Если не сообразят сразу, то могут и пальнуть. Еще пули от соратников не хватало!

Но из этого злосчастного подъезда надо выбираться. Наверняка к этим усташам-пулеметчикам кто-нибудь заявится, смена какая-нибудь или проверка. Сколько их будет?

Я решил, что надо спешно перебираться в другой подъезд, лучше через чердак.

Перебегать по тротуару из одного подъезда в другой – это было бы верхом глупости.

Но не все так безнадежно.

После выигранного боя я чувствовал себя увереннее. Глядишь, и выкарабкаюсь из этой передряги.

Из трофеев я взял один автомат, пистолеты и гранаты.

По натуре я человек не агрессивный. Предпочитаю, подобно восточным мудрецам, находить способы благополучно избегнуть схватки.

Но не всегда это срабатывает.

Так, в период развала Советского Союза я, еще совсем молодой доктор, попал на учебу в Запорожский ГИДУВ (Государственный институт дальнейшего усовершенствования врачей). А так как после поездок на исторические фестивали и турниры по историческому фехтованию у меня появилось много хороших товарищей и друзей, часть которых проживала в Харькове, то каждые выходные я отправлялся туда. Всего-то четыре часа пути.

Мои коллеги, прибывшие на специализацию, будучи в большинстве своем жителями Украины, в выходные разъезжались по домам. Мне же до моего Севера – тысячи километров. А сидеть в общежитии в одиночестве не хотелось.

И вот в один из дней я купил билеты до Харькова, но не слишком удачно: поезд прибывал достаточно поздно.

Игорь, которому я сообщил о приезде, предложил было встретить, но мне было неудобно поздно вечером дергать парня из дома, поэтому я отказался от помощи. Позднее выяснилось, что эта излишняя скромность привела к серьезным проблемам.

Лучше бы он меня встретил. Не нарвался бы на совсем не нужные мне приключения. Случилось так, что в поезде, проходившем через Харьков, меня узнали. Мужик, который ехал в одном со мной вагоне, видел меня по телевизору.

– Слушай, парень, а это не ты с компанией рыцарей недавно в Харьковском парке мечами махал? – напрямую спросил он.

– Было дело, – кивнул я.

– У-у! – завелся он, – здорово! Мне очень понравилось! Я всегда от рыцарей тащился! Когда-то кучу всяких романов перечитал!

– А ты знаешь, – теперь мне захотелось сказать нечто значительное, – что «рыцарь» – слово русское. На Западе рыцарей не было. У них были риттеры и кнайты. Это наши, то есть запорожские и донские, казаки использовали слово «рыцарь или «лыцарь», а еще наши братья-славяне называли воинов рыкарями.

– Да ну? – удивился он.

Так слово за слово мы разговорились, выпили за украинско-российское братство. Предательское заседание глав республик в Беловежской Пуще состоялось вот только что, и мы еще никак не могли уразуметь, что уже живем разных государствах. Мы, как и многие молодые люди на всей территории Советского Союза, тогда уже переставшего существовать, этого не заметили и до конца не поняли. Не поняли, что нас отделили, растащили в разные государства. И потом будут делать все, чтобы отучить нас дружить, общаться.

Еще и поссорить захотят. Вот только Харьков все равно для нас, русских, своим останется, как и мы для него. Дружили и дружить будем.

Впрочем, когда мы общались в тот день в поезде, еще не было ни Верховной Рады, ни Государственной Думы. У нас был еще не расстрелянный из танков Верховный Совет.

Но дружбу расстрелять сложней. Это пусть они, олигархи и чинуши, между собой разбираются. Мы не власть предержащие, не нахватавшие «бабок» и незаконно приватизированных предприятий, нам делить нечего. Впрочем, все это я понял гораздо позднее. А тогда, в поезде, мы просто болтали.

Потом пошли в вагон-ресторан. Выглядел он, надо сказать, совсем убого. Как говорится, в худшем «совковом» варианте. А от выбора блюд оставалось только взгрустнуть. Его просто не было, этого выбора. Засохший псевдоплов да «Кубанская» водка очень уж подозрительного вида. После этой водки мне стало нехорошо. Паленой оказалась!

Когда доехали до Харькова, я немного оклемался, мог самостоятельно идти.

Боялся только, что милиция тормознет. Оказалось, что опасаться нужно было не милиции. Мне нужно было добраться до улицы маршала Бажанова.

Улица, по которой я шел, называлась Сумской. Ко мне подошли трое молодых людей в кожаных куртках. Все они отличались короткими стрижками и тупыми круглыми рожами. После дружеского общения в поезде я пребывал в веселом настроении, поэтому, нисколько не напрягаясь, продолжал идти вперед, не понимая, что ситуация меняется в очень неприятную сторону. Эти трое меня сопровождали до поворота в темный проулок.

Там один из них извлек нож, другой какую-то банку (я раньше баллончиков со слезоточивым газом не видел), после чего они предложили поделиться содержимым кошелька и сумки. А я все еще всерьез происходящее не воспринимал.

Да и кто может наехать на меня, у которого за плечами куча выигранных поединков?! Еще совсем недавно на турнире под Москвой я показал, что мастерски умею владеть мечом, копьем и кинжалом, то есть любыми видами холодного оружия. Но самоуверенность – плохой попутчик, потом слишком часто приходится жалеть об этом.

– Не надо, ребята! – добродушно улыбнулся я, считая, что серьезная опасность со стороны этих молодых чмошников мне угрожать не может.

Я достал из кармана перочинный ножик, из тех, что делают зэки на зоне, – в виде ботинка с кнопочкой. Мне его родной дядька когда-то подарил. При нажатии на кнопочку выскакивало короткое, но острое лезвие. Я нажал на кнопочку, лезвие выскочило, но, наверное, из-за малых его размеров парней это не впечатлило.

Один из них принялся поливать меня едкой жидкостью из баллончика.

Глаза жутко защипало, но я выдержал. Не зря говорят, что «слезоточка» на пьяных действует с большим замедлением.

Я устоял на ногах и яростно бросился на противников, отбил удар ножа, сам ткнул своим ножичком во вражескую руку. Парень громко взвыл.

Дальнейшие события схватки выпали из моего сознания. Я очнулся у фруктового садика со своим маленьким ножом в руке.

Подъехавшие менты скрутили мне руки, надели наручники. Недавние мои противники убежали.

Потом я оказался в камере. Утром за мной пришли и повели то ли к следователю, то ли к дежурному. Помню только звание – майор.

– Повезло тебе! – сказал майор. – За этими субчиками уже семь разбойных нападений числится. Так что у тебя вполне законная самооборона. Они до этого шестерых граждан ограбили и покалечили, да вот на тебя нарвались. Ты уж извини, что наши ребята тебя повязали и в наручники обрядили. Не сразу разобрались. Да и ты хорош: не трезв, с окровавленным ножом и сам весь в крови! Ну и среагировали на тебя, а не на них!

– Ладно. – Обрадованный, что все прояснилось, я готов был прощать всех и вся. Лишь бы поскорее добраться до друзей и привести себя в порядок. Лицо зудело. «Слезоточка» все же хорошо раздраконила мне кожу на лице.

– У нас тут вообще презабавные случаи случаются последнее время. Наобзаводились люди баллончиками со «слезоточкой» и «паралитиком», вот и используют где попало. Тут одна дамочка как-то вечером испугалась идущих сзади, развернулась, заорала да и пшикнула из баллончика с «паралитиком», а сторону у кнопки перепутала. Самострел получился. Очнулась, когда напугавшие ее стали по щекам хлопать. Хорошо, что они не бандитами оказались. Есть и более забавный случай. У нас тут один кадр повадился людей на улице грабить. Подойдет, нож здоровущий покажет и отбирает что приглянется. И вот однажды он сидит в засаде. Идет девушка. Он к ней и выскочил. А она возьми и полей его рожу «слезоточкой». Пока он «плакал», она с него модный плащик сняла да еще кое-какие личные вещи прихватила. Да и была такова! А тут к тому же наш патруль оказался. А этот тип у нас в разработке, фоторобот – один к одному. Ну и повязали. Он с расстройства почти во всех делах покаялся, а девчонку, его вещички прикарманившую, так и не нашли. Так мы всем отделом над этим горе-грабителем ржали…

Написал мне этот майор справку о нападении. Ведь пока я дрался с грабителями да менты меня в свой «лепрозорий» отвозили, сумка моя с паспортом, врачебной печатью и зонтиком пропала. Потом было много возни с восстановлением документов. Больше меня в милицию не вызывали. Связь между милицейскими структурами Украины и России распалась.

История имела своеобразное продолжение. Мой приятель Игорь, у которого я жил в Харькове, запустил в околоролевушный мир историю о семи нападавших бандитах, которым я доказал преимущество холодного оружия над химическим. Игорю всегда свойственно было преувеличивать и приукрашивать всякие происходившие с его друзьями приключения. Но легенда прижилась, хотя я и пытался из ложной скромности донести правду. А потом решил: а чего спорить? Пусть живет еще одна легенда. Вся наша жизнь состоит из легенд. «Мы себя в легендах скоро ненароком обнаружим!» – так пелось в «Алой книге», выпущенной моими знакомыми толкиенистами из Уфы. Вот и мы сейчас куем будущие легенды.

Эту историю я вспомнил, пока готовился через чердак перебраться в соседний подъезд. Перед тем как покинуть квартиру, я хотел повесить растяжку на дверь, чтобы подготовить сюрприз врагам, но потом отказался, решив, что в квартиру могут сунуться случайные люди.

Как потом выяснилось, поступил я глупо. Пришли в квартиру именно усташи, они создали специальную группу для моей поимки или уничтожения.

…Я осторожно пересек по чердаку расстояние до следующего люка, подождал, но ничего подозрительного не услышал и спустился на лестничную площадку.

Квартир на площадке было три. В какую из них проникнуть сначала? Может, все пустые, может, во всех засада, а может, там сидят и дрожат бедные мирные жители? Поди угадай! А если двери закрыты на замок? Как тогда проникнуть внутрь? Ломать? Стучать? Ожидать пули сквозь дверь?

Измученный сомнениями, я не знал, на что решиться. В такой ситуации, видимо, надо действовать как Бог на душу положит!

Главное – не расслабляться, и если что – успеть первым нажать на спусковой крючок! Либо ты – либо тебя!

Решившись, я ломанулся в дверь одной из квартир. Неудачно. Дверь оказалась закрытой. Решил проверить соседние двери. Все закрыты! Взламывать не хотелось. Тихо не получится. Да и действительно в ответ можно получить выстрелы. Даже от обычных мирных жителей, находящихся в условиях непрекращающейся войны.

В зоне боевых действий почти не встречается таких закрытых на замок квартир, жильцы которых как будто собрались пересидеть всю войну, просто закрывшись от всего мира на ключ. Это все равно что спрятать голову под подушку в надежде, что за это время все неприятности улетучатся. Хотя многие люди так и пытаются поступать, надеясь решить проблемы, ничего не делая, стараясь не замечать нависшую опасность, авось сама пройдет!

Мне сейчас тоже сильно желалось спрятать голову под подушку, а потом высунуть ее и увидеть, что нахожусь дома! Но, увы, реальность была такова, что все приходилось делать и решать самому. Некому прибежать и помочь, успокоить и утешить, покарать всех врагов.

Прежде чем постучать в дверь, я долго стоял, прислушиваясь, надеясь, что звуки из-за двери подскажут мне, как действовать.

За двумя дверями была мертвая тишина. А вот за третьей мне по-слышался какой-то шорох.

Я прислушался – шорох повторился. Потом кто-то приглушенно, сдавленно закашлялся. Тихо так, зажимая рот ладонью.

Я чуть не саданул по двери очередью из автомата, но вовремя остановился. Это мог быть обычный несчастный мирный житель, который против своей воли угодил в эту непутевую войну. И теперь, ощущая мое присутствие, дрожит в страхе перед неизвестностью. Как и я.

Я постучал в дверь. Никто не откликнулся. Тогда я постучал сильнее и решительнее.

– Ко йе то? – послышался шепот из-за двери.

Я даже не смог разобрать, кому он принадлежит. Представителю какого пола и возраста? Мешали и побочные звуки. На улице продолжали стрелять.

– Отворите врата! – припомнил я сербские слова.

Как хорошо, что сербский язык так похож на русский. Чтобы как-то успокоить обитателя квартиры, добавил:

– Я – друг! Я ненанети штету![2]

За дверью завздыхали. Щелкнул замок. Дверь осторожно, тихо-тихо приотворилась. И я остолбенел, увидев девушку в темно-синем, несколько потертом джинсовом костюме.

Очень, надо сказать, симпатичная девушка, с коротко стриженными черными волосами и большими голубыми глазами. Небольшой шрам на правой щеке не портил общего впечатления.

Она испуганно смотрела на меня. Еще бы! Что можно ожидать хорошего от людей в военной форме с оружием?

И как только такая девчонка не побоялась остаться в доме в районе боевых действий?

– Ти сама?[3] – спросил я.

Познаний сербского языка у меня хватало только для коротких фраз.

– Сама[4], – обреченно подтвердила она.

– Я могу ли да учем?[5] – Стоять перед дверью мне совсем не хотелось.

– Може се, – кивнула она.

Да и как она могла мне воспрепятствовать? Мне необходимо было проверить квартиру. Мало ли кто там обосновался еще, кроме нее.

Она отступила назад, и я вошел, не забывая про осторожность. Доверять кому-либо в этих условиях – несусветная глупость. А особенно красивой девушке, так как эти красивые девушки особенно опасны. Мы, мужчины, при виде их быстро забываем про все на свете, а надо, наоборот, напрячься и насторожиться.

– Стайяти ту! – строго сказал я девушке, указав на стенку в прихожей.

Внимательно окинул девушку взглядом. Обыскать ее я все-таки постеснялся. Не захотелось показаться трусом или наглецом.

Я внимательно оглядел все комнаты, кухню, санузел. Действительно никого не оказалось.

Отчаянная девушка, на удивление, жила одна. По крайней мере сейчас.

Квартирка обставлена очень бедно. В одной комнате кресло с ободранной кожаной обивкой, в другой – узкий диван, покрытый стареньким пледом. Даже стульев не имелось. Продали и вынесли все, что ли? Или пустили на дрова?

На кухне у окна с уцелевшими стеклами стоял круглый деревянный стол и одна обшарпанная колченогая табуретка.

Стол украшала половинка белого хлеба и палка копченой колбасы, еще только начатая.

Мое внимание привлекла литровая бутылка мартини. Ого! Несчастная девушка умудряется потчевать себя мартини? Стаканчик, край которого был в следах помады, стоял один. Пила, похоже, в одиночку.

Я вспомнил о своей початой бутылке виски. Покушаться на девушкин мартини совесть не позволяла.

– Испийати? – предложил я, извлекая свою внушительную бутылку с янтарного цвета напитком.

– Выпьем, – вдруг ответила девушка на русском языке.

Акцент чувствовался, но слово она произнесла правильно.

– Я поняла, что ты русский. Не удивляйся! Я неплохо разумею по-русски.

– А как ты догадалась, что я русский? – Я постарался скрыть свое удивление.

Неужели так легко вычислить мою национальность?

В моих казачьих кровях чего только не намешано!

– По трем вещам. По произношению, по скромному для военного времени поведению и по этому! – Она указала на казачью нашивку на моем плече. И рассмеялась.

«Вот дурак! – подумал я. – Как это не сообразил?»

Мои увлечения ролевыми играми и историческим фехтованием все-таки не прошли даром. Рыцарское обращение с дамами крепко вошло в мою кровь, поэтому даже в такой экстремально-военной ситуации я старался оказать внимание девушке. На войне это скорее излишняя глупость, могущая привести к тяжелым последствиям, если представительница слабого пола окажется врагом.

На спусковой крючок легко нажмут и тоненькие наманикюренные пальчики.

Но при взгляде на девушку мне не верилось, что она причинит мне какой-нибудь вред.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Рада, – отозвалась она и улыбнулась.

– А русский язык откуда знаешь?

– Учила. Он же на наш похож. Учила в школе и институте. А потом в Москву на курсы ездила. Понравилось мне у вас.

– Хорошо говоришь.

– Спасибо за комплимент.

– Это не комплимент, – улыбнулся я.

Хотелось произвести на девушку впечатление, поговорить с ней.

– А чего здесь осталась? – спросил я.

– А куда я пойду? – ответила вопросом на вопрос Рада. – Кругом стреляют. Другого жилья у меня нет, разве что к родственникам в Черногорию податься или в Словению. Так по нашим дорогам одинокой девушке опасно перемещаться. Да и не очень-то родственники лишнему рту обрадуются.

– А родители твои где?

– Родители? – Рада закусила губу. – Нет у меня родителей! Сгинули посреди этой войны. Как и мой брат. Одна я осталась. Совсем одна.

– Извини, – смутился я.

– Чего тут извиняться, – вздохнула девушка. – Война. Кругом война. И парня у меня тоже нет. Где-то на войне потерялся и тоже, может, сгинул. Почти год о нем ничего не слышала.

– Да, война – штука гадкая! – согласился я.

– Вам-то чем она не по нраву? – вырвалось у Рады. – Вы же наемники, от нее живете! Ее не будет, бедно жить будете! Затоскуете!

– Я не наемник, а доброволец, – мягко поправил я девушку.

Меня злило, когда нас называли наемниками. Выслушивать такое приходилось не впервой. Но обижаться на девушку было глупо. Она потеряла на этой войне родных.

– Я врач по профессии, зарабатываю на жизнь тем, что лечу людей. И сюда приехал спасать раненых.

– Врач? – Рада чуточку растерялась, лицо ее просветлело. – А чего здесь делаешь? В этом доме?

– Я уже сказал, что моя задача – раненых спасать, – совершенно искренне ответил я, потому что считал это своим основным делом.

Руководить группой разведки меня назначили позже. Приходилось совмещать обязанности врача и разведчика. Но о моей второй ипостаси Раде знать совершенно необязательно.

– А в дом как попал? – продолжала допытываться девушка.

– Случайно, оказывал помощь больной старушке и попал под обстрел. Забежал в дом, чтобы пересидеть, – соврал я.

– Если ты врач, то сможешь помочь моей больной соседке! Ей очень плохо. Она уже не встает, – торопливо заговорила Рада. – Хорошая соседка! Помочь надо!

– Что с ней?

Честно говоря, сейчас мне было не до медицинской практики.

– Вот ты диагноз и поставишь! – категорично заявила Рада.

Девушка была с характером. Спорить не имело смысла.

– Ладно, – согласился я, – пойдем!

С медицинской аптечкой я никогда не расставался, необходимый набор препаратов там был: антибиотики, обезболивающие, сердечные препараты, шприцы и ампулы, набор для неотложной помощи. Глядишь, что-то пригодится.

– Это двумя этажами ниже! – сказала Рада.

Я последовал за девушкой. Никогда бы не подумал, что будет так страшно ходить по обычной лестнице! Но война все искажает. В этом доме даже в одном подъезде могут жить самые разные люди: сербы, хорваты и мусульмане. Вот уж действительно нынешняя Югославия в одном доме. В миниатюре. И угораздило же меня здесь оказаться! Мне показалось, что девушка ничего не боится. Или умело скрывает свои чувства?

Или просто длительная жизнь в доме на передовой приучила ее не обращать внимание на опасность?

Впрочем, по моему внешнему виду тоже трудно заметить переживания. Что-что, а скрывать свои эмоции я научился. Работа врача научила. Больной не должен видеть моих сомнений и переживаний.

Помнится, профессор Коноваленко с насмешливо-уважительным выражением лица говорил мне: «Ты, Алексей, врач от Бога! Как это тебе удается? Врачи лечат, лечат пациента, причем врачи с опытом и навыками, а вдруг появляешься ты, начинающий доктор, и у тебя все получается – больной быстро идет на поправку, восстанавливается и выздоравливает. А потом ты заявляешь, что сам толком не знаешь, как это получилось!»

Я действительно не всегда мог объяснить, почему безнадежные больные у меня вдруг выздоравливали. Одна бабушка, посмотрев на мои руки, сказала с улыбкой: «Руки короля – руки целителя!» И потом добавила, что я врач от Бога.

Вскоре после этого я пошел в церковь. И моя мама настояла, чтобы я окрестился. Мама говорила, что в раннем детстве меня окрестить не удалось, потому что мой отец был директором завода, а партийные органы строго следили, чтобы коммунисты, особенно находящиеся на руководящих должностях, не крестили детей. Иначе – серьезное партийное взыскание.

Но не зря говорят, что на войне атеистов нет. Я впервые попал в Сербию вскоре после окончания медицинского института. Несколько экстремальных ситуаций достаточно быстро убедили меня в правоте этой пословицы. Я много раз мог бы погибнуть, если бы не счастливая случайность. И я постепенно, путем непростым, рисковым пришел к тому, что Бог есть. Жаль, что не всем и не всегда успевает помочь, но мне пока что везло.

Но я и обязан воевать за нашего православного Бога. Ведь я по крови казак, а кто, как не казак, является настоящим православным воином. Даже запорожские казаки пошли за своими донскими братьями, когда решался вопрос, с кем пойти – с Россией или Польшей. И вопрос веры оказался главенствующим. Казачество связало свою жизнь с Россией.

Но не удалось им победить казачество. Оно выжило. Не зря говорил Троцкий, что казачество нужно уничтожать за способность к самоопределению. Ненавидел он его, потому что боялся. Но не умерли казаки. Стали восстанавливаться, возрождаться.

В 1990 году прошел первый казачий съезд, после которого возник Союз казаков России. Конечно, много было всякого. И не всегда положительного. Ряд казаков или тех, кто к ним пристраивался, считали, что самое главное – это покрасоваться в форме, крепко выпить и песни поорать. Но большая часть старалась делать дело. Казаки ехали добровольцами в Приднестровье, Осетию, Абхазию, на Балканы. В первую чеченскую войну славой покрыл себя казачий батальон имени Ермолова. Я не мог остаться в стороне. И вот потому-то я здесь. Врач-казак, который борется за спасение дружественного сербского народа. Мой прадед получил два Георгиевских креста, участвуя в Русско-турецкой войне, спасая наших сербских братьев. Один из моих казачьих дедов отличился в Первую мировую войну во время лихого Карского прорыва, когда наши казаки спасли армянский народ от уничтожения турецкими отрядами. Турки резали всех подряд, не щадя женщин, детей и стариков. Армяне хорошо это помнят, – помнят как резню, так и тех, кто их спас. Вот только Карс напрасно отдали туркам. Не их это земля. Зря, что ли, за нее столько крови пролито?

Я часто думаю о событиях, происходящих на Балканах. С чем их можно сравнить? Страшнее, чем Вторая мировая, ничего не приходит в голову. Масштаб и накал совсем не те, но все же…

Как только наши предки смогли ее перенести? Я готов склониться перед нашими предшественниками, которые шли на немецкие доты и танки с одной трехлинейкой в руках. А еще больше уважаю своего деда, который прошел через штрафбат, был ранен, выжил и не сломался.

Нашим солдатам во время Великой Отечественной каждый день приходилось встречаться со смертью. И это были не короткие случайные перестрелки.

Это бои, когда все взрывается вокруг, когда с неба на тебя пикируют бомбардировщики, когда толпы вражеских солдат палят по тебе из всех видов оружия. Это не те войны, когда армии маневрировали, пока не встречались в сражении, которое могло быть одно за несколько месяцев. А тут почти ежедневный бой в течение четырех лет! Как такое можно выдержать? Иногда думаю: а смог бы я сам выдержать подобное?

Это сейчас, если надоест, могу в любой день бросить эту войну и уехать домой. Там такой возможности не было. Поклон мужеству русского солдата!

И дрались они хорошо. Как бы ни врали «дерьмократские» писарчуки в своих «дерьмократских» статьях и книгах (эта «дерьмократия» никакого отношения к нормальной демократии не имеет), чтобы опорочить наших воинов, сражались они хорошо…

Впрочем, я опять отвлекся.

Некогда заниматься воспоминаниями. Меня сейчас в любой момент могут грохнуть.

Я нахожусь на вражеской территории. И этого забывать нельзя.

Рада взяла меня за руку. Ее рука очень приятна на ощупь. Какие-то не докторские мысли лезли мне в голову при прикосновении к девушке.

Гормоны заиграли совсем не вовремя. Ситуация уж слишком экстремальная.

Спуск по лестнице, вопреки моим мрачным предчувствиям, закончился благополучно.

Раздавались лишь глухие редкие выстрелы с улицы, но они не могли помешать нашему переходу.

Рада стала колотить в дверь кулачком. Звонок из-за отсутствия электричества не работал.

Долго никто не отвечал. Наконец из-за двери послышался хрипловатый женский голос.

Рада быстро стала что-то говорить.

Наконец нам открыла женщина лет тридцати.

Но была она очень бледной, почти землисто-бледной, скособоченной, уголки рта ее кривились от боли, и передвигалась она с трудом.

Мы прошли в комнату.

Там оказался стол, пара стульев, кожаный диван. Несмотря на войну за стенами дома, в комнате было по-женски уютно.

– Ей надо раздеться для осмотра, – сказал я Раде.

Рада покраснела, но перевела то, что я сказал. Женщина кивнула и тут же скривилась от боли.

– Ее зовут Злата, – пояснила мне Рада.

Злата начала осторожно раздеваться. Видно было, что каждое движение причиняет ей боль. У нее, скорее всего, грудной остеохондроз с межреберной невралгией.

Наконец Злата разделась, повернулась ко мне спиной. Я пробежал пальцами по ее позвонкам, обнаружил несколько «блоков», мощное мышечное напряжение справа.

Как избавиться от этого, я знал, вот только надо было выбрать место, так как массажного стола в квартире не имелось.

В комнате стоял обычный письменный стол. Мы с Радой сходили на кухню, принесли кухонный стол, по высоте такой же, как письменный.

Поставили столы вместе. Постелили на них одеяло, чтобы было не так жестко.

Рада ушла на кухню.

– Ложись. Сначала на живот, – сказал я Злате.

Она согласно кивнула.

Я проделал необходимые манипуляции на позвоночнике. Позвонки стали на место.

Боль отступила. Злата облегченно вздохнула, закрыла глаза. Я попросил ее полежать так некоторое время.

Вышел в кухню.

– Может, пока чаю попьем? – предложила Рада. – У меня остались старые запасы английского чая. Или предпочитаешь кофе?

– Нет, кофе я не пью. А чай зеленый есть?

– Есть, – улыбнулась Рада. – Ты тоже зеленый любишь?

– Вкусовых оттенков больше, сахар не требуется. Да и танин мне больше подходит, чем кофеин.

– Сразу видно, что ты доктор, – засмеялась Рада.

– Скажи Злате, чтобы с полчасика полежала не вставая. Надо только одеялом ее накрыть, чтобы не замерзла. Не знаешь ли ты, откуда у нее такие синяки на плече и груди?

– Все сделаю, доктор! – отрапортовала Рада. – А про синяки не знаю, мы со Златой почти незнакомы. Она до войны жила где-то в сельской местности. Беженка. А эта квартира ее бабке принадлежала. Бабка после ранения шальной пулей в госпитале лежит.

– А кто она? Сербка? Хорватка?

– Не спрашивала. Бабка ее вроде смесь македонки со словенкой. Но точно не скажу. Раньше меня это мало интересовало.

– Раньше и меня подобные вопросы абсолютно не интересовали.

Рада сходила в комнату, укрыла Злату одеялом.

Потом мы пошли в ее квартиру пить чай. Чай действительно оказался очень даже неплохим – зеленый, с приятной горчинкой. Я выпил и взбодрился.

Рада рассказала о своей учебе в России. Она оказалась почти моей коллегой – училась на генетика. Но учебу не закончила. Началась война, на окончание учебы не хватило денег. Потом возникли серьезные проблемы у родных. В общем, диплом об окончании высшего учебного заведения получить так и не удалось.

История совсем невеселая, да и рассказывала ее Рада таким голосом, что хотелось пустить слезу.

Говорила она прерываясь, с трудом подбирая русские слова, По красивому нежному лицу пошли красные пятна. Чего-то она, судя по всему, рассказывать совсем не хотела, что-то особенно неприятное скрыла. Это вполне объяснимо. Может, я за время боев и очерствел, но ее было действительно жалко.

Чай мы пили медленно. Я никогда не любил горячий чай. Приходилось ждать, когда он остынет. В детстве, когда меня привозили в станицу к дедушке и бабушке, главным напитком был не чай, а компот. Или молоко. Иногда соки или вода. А чай там почти не пили.

Это потом, со временем, я пристрастился к зеленому чаю. И научился ценить его различные оттенки.

Рада принялась рассказывать о беженцах, об обстрелах, о погибших и раненых.

– Какую вы страну загубили! – вырвалось у меня. – Раньше поехать отдыхать в Югославию было так здорово! Самые престижные путевки. Сам я в ваших краях в те времена не побывал. А теперь передрались все между собой! Словенцы, македонцы, хорваты, черногорцы, сербы, мусульмане! И все друг другу глотку готовы перегрызть!

– Это так, – грустно согласилась Рада. – А что, у вас, что ли, лучше? Грузины с абхазами и с осетинами воевали? Воевали! В Приднестровье молдаване с румынами местному населению кровь пускали? Пускали! А в 1993 году не в Москве ли Белый дом из танков расстреливали! Сколько там народу поубивали? Чем у вас лучше?

– А ты политически подкованная! – грустно усмехнулся я.

Права Рада. А война в Чечне, где гибли русские парни? И все-таки я считал, если бы в 1991 году в Югославии удалось погасить конфликт, то, глядишь, и в России все прошло бы гораздо спокойнее. Отработка сценария развала началась на Балканах. Но были (и есть) в России те, которые предают интересы родной страны, сдают ее разведчиков, бросают на произвол судьбы русских в Прибалтике и в Средней Азии. Нас, добровольцев, называют наемниками. Ничего, будущее рассудит. Главное, что наша совесть чиста!

С полчаса мы просидели у Рады на кухне. Пили чай, говорили о жизни.

Затем я решил навестить нашу пациентку, отдыхавшую в квартире двумя этажами ниже, согласовать с ней дальнейшее лечение, а потом уж продолжить выполнение главной задачи – поиск снайперов. И надо бы скорее вернуться к своим.

Я вошел в квартиру Златы.

Но хозяйки в ней не оказалось.

Тишина. Никого. Злата исчезла. На сдвинутых столах осталось скомканное одеяло. Сначала я подумал, что она в туалете или в ванной. Но и там ее не было.

Я вернулся к Раде.

– Куда это Злата могла деться?

– Не понимаю, – пожала плечами девушка. – Мало ли что могло случиться? Может, о чем-то вспомнила. Пока болела, что-то сделать не могла, а тут легче стало, так она и бросилась выполнять давно задуманное!

– Может быть, – задумчиво произнес я.

Меня что-то очень сильно беспокоило. Не только побег больной. Что-то я по беспечности упустил. Вот только что? И тут до меня дошло! Ответ был на поверхности! Синяки на плече Златы! Они могли быть от стрельбы из снайперской винтовки или автомата! В общем, я влип по собственной глупости.

Интересно, а как бы я поступил, если бы сразу понял, что Злата и есть одна из усташских снайперш? Ведь не убил бы! Мне на женщину руку поднять духу бы не хватило…

– Рада, не видела ли ты у Златы оружие? Винтовку… – спросил я девушку.

– Ах, вот в чем дело! – взмахнула Рада руками. – Ты подумал, что она снайпер! Вот на какие размышления навели тебя ее синяки! Эта вечная подозрительность всех ко всем никому жизни не дает. Да не может быть она снайпером!

– Почему?

– Не знаю, но разве такие снайперы бывают? Она, по-моему, мухи не обидит, а уж в людей стрелять…

– Мухи-то она, может, и не обидит, а вот нажать на спусковой крючок… Я просто не сразу сообразил, откуда у представительницы прекрасного пола взялись такие синяки, да еще в таком месте! Еще бы: отдача у снайперской винтовки – будь здоров! Некоторых с места сносит!

– Мало ли обо что Злата стукнулась!

– И поэтому сбежала?

– Всякое бывает, – пожала плечами Рада.

– Это точно.

Я внимательно посмотрел на Раду.

А что, в сущности, я знаю про нее? Только то, что она мне рассказала.

И с какой стати я должен ей доверять? Она так рьяно защищает эту Злату. А та, с большой долей вероятности, коварный снайпер-убийца, который сегодня-завтра пошлет в меня или моих друзей пулю…

А если Рада такая же? Разомлел перед красивой девушкой, расслабился, забыл, что именно женщины созданы на погибель мужскому роду…

– Я не снайпер! – вдруг сказала Рада, словно прочитала мои мысли. – У меня нет никаких синяков на плече. Если сомневаешься, могу раздеться и показать! Ты же врач, тебе можно!

Я растерялся, соображая, что ответить. Она не стала ждать, пока мне в голову придет какое-либо решение. Скинула джинсовую куртку, оставшись в полосатой, похожей на тельняшку, футболке. Пытливо посмотрела на меня.

Я не стал ее останавливать. Видом обнаженных прелестей меня не смутишь, а убедиться в отсутствии синяков совсем не помешало бы.

Рада поняла, что я ее в этом импровизированном стриптизе останавливать не собираюсь, слегка покраснела, потом улыбнулась каким-то своим мыслям и стянула футболку.

Синяков на теле девушки действительно не было.

– Убедился? – Рада засмеялась, довольная моей реакцией.

– Убедился.

– Я могу одеться?

– Препятствовать не буду.

Рада не спеша оделась. Какое-то время мы молчали, искоса поглядывая друг на друга. Затем девушка улыбнулась. А потом предложила:

– Пойдем чаю еще выпьем, и ты поделишься со мной своими планами! Тебе, похоже, без моей помощи не справиться!

– Боюсь, что ты права!

Без помощника или помощницы явно было не обойтись, тем более с моим знанием сербско-хорватского языка! А Рада, судя по всему, девка боевая! И русский язык знает отлично.

Мы вернулись в квартиру Рады.

Я оставил входную дверь открытой, чтобы слышать все, что будет происходить в коридоре.

Оставалась слабая надежда, что Злата вернется, объяснит причину своего исчезновения. Хотелось бы верить, что она не снайпер, что синяки, очень похожие на те, что возникают при стрельбе из снайперской винтовки, возникли по совершенно другой причине.

Рада вновь заварила чай.

Как и в прошлый раз, она использовала примус, который заполнялся жидкостью, напоминающей спирт. Рада разлила чай по чашкам, села напротив.

А я думал, что ей можно говорить, а что нельзя. Полную правду не скажешь. Одно дело – доктор, другое – охотник за снайперами. Этакий доморощенный специалист по антиснайпингу. Но она о чем-то догадывается, наблюдая за моим поведением.

Совсем уж врать, похоже, бесполезно, если хочу использовать Раду как переводчика и проводника. Но хорошо ли подвергать девушку риску?

Да и согласится ли она? Одно дело – рисковать мне, человеку, которому уже никуда от этого не деться. Другое – она. Ведь трудно предсказать, кто встретится на нашем пути, если она решится пойти со мной, с какой стороны лестницы или из какой квартиры ждет опасность?

Но я должен найти убийцу-снайпера! Сколько он уже убил и скольких еще убьет, если мне не удастся его обезвредить! Он, наверное, чувствует себя всемогущим: вот нажмет сейчас на спусковой крючок, и чья-то жизнь неожиданно прервется. И он решает, когда нажать на этот спусковой крючок, на ком остановить свой выбор.

Я решил поговорить с Радой.

– Понимаешь, Рада, я, конечно, врач, но так сложились обстоятельства, что мне необходимо выполнить одну задачу. Все дело в том, что в последние дни мне пришлось оказывать помощь многочисленным раненым, видеть людей, сраженных снайпером… Он никого не щадит, стреляет не только по мужчинам, но и по женщинам и детям, не пощадил даже беременную женщину. Мне сказали, что это американец, он просто соскучился по экстремальным развлечениям, вот и приехал пострелять по живым мишеням. Я должен найти его и сдать властям. Или… уж как получится. Но я не знаю, в какой из квартир он находится. Стреляет он с верхних этажей. А так как он постоянно перемещается, то его кто-нибудь из жильцов мог видеть, могли остаться какие-то следы. Расспрашивать людей мне будет сложно. Вот если бы ты помогла… Я неплохо понимаю по сербско-хорватски, но говорить толком так и не научился. Если окажешь помощь как переводчик, буду тебе благодарен. Согласна ли? Заплатить, правда, тебе нечем. У меня в кармане десять немецких марок. К сожалению, я не планировал здесь задерживаться надолго…

– Как нечем? – хитро улыбнулась Рада. – А врачебными консультациями и массажем? Хороший массаж – чем не плата? Ты же профессионал!

– Ну, этим-то рассчитаюсь без проблем! – рассмеялся я, довольный, что так просто решился вопрос.

– И когда пойдем?

– Да хоть сейчас. Тянуть нет смысла. Только огромная просьба – слушаться меня во всем. И если возникнет малейшая опасность – уходить. Договорились?

– Договорились. Лишних проблем мне не надо, и так хватает.

– Ну и отлично. Начнем с этого подъезда.

– А скажи, почему ты заподозрил Злату? Она ведь не похожа на штатовского снайпера. Он, как я поняла, мужчина.

– Снайперов иногда бывает больше, чем один. И стрелять из снайперской винтовки может не только мужчина, но и женщина. Из женщин иногда получаются классные снайперы, гораздо опаснее…

– А если бы она оказалась снайпером, ты бы ее застрелил? – продолжала допытываться Рада.

– Почему обязательно сразу застрелил?

– А что, сначала бы изнасиловал? Понимаю, Злата – девушка вполне интересная в сексуальном смысле.

– Тьфу ты! Скажешь тоже! За кого ты меня принимаешь? Издеваешься?

– Если Злата хорватская снайперша, то она твой враг и враг твоих друзей, а как еще поступают с врагами? Их насилуют и убивают. Разве не так?

– Мы так не поступаем!

– Ага. Вы их обнимаете и целуете! А потом ведете кормить вкусным обедом! Что там еще делаете?

Ёрничанье Рады мне не понравилось.

– Чего это тебя понесло?

– Когда вот уже несколько лет вокруг тебя стреляют и убивают и твоя жизнь ни гроша не стоит, то еще и не так занесет! Вот ты приехал, побыл здесь какое-то время, а потом уедешь и заживешь спокойной, размеренной жизнью. А я уже никогда не буду жить нормально. Я потеряла почти всех родных за последние годы. Есть слабая надежда, что кто-то из них уцелел. Но очень слабая…

– Извини… Это почему ты решила, что я все забуду, когда уеду? И потом, отсюда еще надо выбраться. А сначала я должен найти этого американского «туриста». От его пули никто не застрахован…

– Ты извини. Это все нервы. Кажется, я стала истеричкой.

– А ты знаешь кого-нибудь из живущих в этом доме? – спросил я Раду, когда мы начали спускаться по лестнице.

– Почти никого! Люди боятся общаться. И вернулась я сюда недавно. Уезжала учиться. Мне знакомы пара человек в подъезде, немного общалась последние дни со Златой. Но она куда-то убежала. Вылечил ты ее, видно, хорошо, раз так забегала, а то и по квартире-то ходила с трудом! В соседнем подъезде живут папины сослуживцы. По крайней мере раньше жили. Я их уже дней десять не видела. Из города за последние месяцы многие убежали. Кому хочется под пулями ходить? А кое-кто уже никуда не убежит. Люди погибают каждый день.

– Жаль. Грустно все это.

– Кого-то я в лицо помню, видела, но общаться не приходилось. В нашем подъезде, кажется, лишь на четвертом этаже живут люди. На первых двух, пожалуй, во всем доме жильцов не осталось. Именно туда чаще всего залетают шальные пули. И пули летят с сербской стороны!

– А ты, Рада, кто по национальности? – наконец-то я выдавил давно мучивший меня вопрос.

– Я? – переспросила Рада, прикусив губу. – Я словенка!

– Ясно, – кивнул я.

Словения отделилась от Югославии одной из первых. Правда, без большого кровопролития.

– А ты, русский, только сербов любишь? – усмехнулась Рада. – Остальные для тебя люди второго сорта?

– Не только сербов. А уж девушек я люблю всяких, независимо от национальности и цвета кожи!

– Узнаю достойного наследника великого Казановы! – приняла мою шутку Рада.

Оправдываться перед ней за хорошее отношение к сербам не хотелось. Не хотелось сейчас говорить, что я воспитан интернационалистом, что хорошо отношусь к остальным национальностям бывшей Югославии и что именно с сербами у России испокон веку были приятственные отношения, что сербы никогда не предавали Россию и всегда были на ее стороне…

Главным для меня сейчас было то, что Рада готова помочь мне найти штатовского снайпера. Оставив Раду на лестнице, я осторожно обследовал квартиры. Одни были не заперты и пусты, из других на стук никто не отзывался.

Так постепенно мы добрались до четвертого этажа. Из-за двери одной квартиры доносились приглушенные голоса. Мужской и женский. Принадлежали они достаточно пожилым людям. Надо было их все-таки расспросить, не видели ли они кого-нибудь из посторонних людей. Пугать их не хотелось. Я позвал Раду. Она подошла, постучала в дверь.

– Откройте, я ваша соседка сверху! – по-сербски заговорила она.

За дверью не сразу, но отозвались. Затем щелкнул замок, дверь приоткрылась.

Перед нами стоял совершенно седой, невысокий, худощавый мужчина лет шестидесяти. Увидев за спиной Рады человека в «камуфляже» с оружием, он сразу напрягся, пытаясь прикрыть выглядывавшую из-за его плеча пожилую женщину. Потом вдруг улыбнулся, видимо, разглядел мои нашивки.

– Помаже Бог! – вспомнил я традиционное сербское приветствие.

Дед тут же отозвался:

– Бог ти помогао! Рус?

Он что-то эмоционально заговорил. Я взглянул на Раду, ожидая перевода.

– Он говорит, что его отец был вместе с русскими в партизанском отряде, а он сам тоже был в том отряде в качестве, как говорят русские, «сына полка», поэтому он рад тебя видеть!

– Серб любить Руссию! – дед указал рукой себе на грудь. – Я немного помню по-русски! Заходите до дому!

– Спасибо, – произнес я, принимая приглашение.

Квартира выглядела бедной, но ухоженной. Хозяин пригласил нас в комнату, хозяйка же захлопотала на кухне. Я пытался остановить ее. Вряд ли в этой семье много съестных припасов, а тут еще мы как снег на голову. Но сербское гостеприимство сродни русскому. Ясно, что особых разносолов нам не предложат, но голодным уйти не дадут.

Я осмотрелся. Меня заинтересовали портреты на стенах: Александр Второй, Скобелев, Сталин, Жуков.

Другие мне были неизвестны.

Один в форме генерала времен войны с Наполеоном, другой – периода русско-турецких войн.

Увидев, что я заинтересованно разглядываю портреты, хозяин стал пояснять:

– Это генерал Милорадович – русский генерал сербских корней, герой Отечественной войны 1812 года. Его застрелили на Сенатской площади во время восстания декабристов. А другой – генерал Чернов, русский, который возглавил Сербскую повстанческую армию, восставшую против турецкого владычества в 1871 году.

– А это кто?

– Это наши сербские национальные герои. Про битву на Косовом поле слыхали? Про нашу национальную трагедию?

– Ну как не слыхать, мы это еще в школе проходили, она произошла в конце четырнадцатого века.

Я вспомнил, как звали сербского героя, который пробрался к шатру турецкого султана Мурада и убил его. Милош Обилии! Он организовал первый в истории православный рыцарский орден Дракона, целью которого и было убийство турецкого султана Мурада. Сам же организатор эту задачу и выполнил. Прикинулся то ли предателем, то ли дезертиром, добрался до шатра султана, а потом двумя ударами кинжала лишил Мурада жизни.

Мне про Обилича подробно рассказывали сербские товарищи по отряду – Славан, который втравил меня в нынешнюю авантюру, и Милош, который очень гордился, что у него такое же имя, как у героя Сербии. Милош сейчас лежал в госпитале с тяжелым ранением, – не уберегся от пули снайпера, стрелявшего из этого дома, где я сейчас нахожусь.

– А это наш король Лазарь, который тоже сложил голову на Косовом поле! Тоже герой-мученик! И Милош Обилич, и король Лазарь стали православными святыми, – продолжал рассказывать хозяин квартиры.

– Меня Алексеем зовут, – представился я. – А это Рада, она ваша соседка по подъезду.

– Приятно, – с готовностью откликнулся хозяин квартиры. – Я Вуеслав, можно называть – дед Вуеслав, а мою жену – Светана! Считает себя молодой, поэтому на бабку обидится, лучше кликать просто по имени! Это я не обижаюсь, наоборот, мне приятно, когда дедом называют. Чего поделать – уже не юнак! Хотя в душе-то я не изменился. Так бы и пошел усташей гонять да турчин подпинывать! Но силенок-то теперь стало маловато! На вас, молодых, вся надежда! Особенно на русских воинов. Эх, если бы Россия сейчас за нас заступилась! Но сейчас у вас все не так!

– Совсем все не так, – согласился я. – Но простые русские люди на вашей стороне! Сочувствуют сербам!

– Мы это понимаем, наши власти тоже не на высоте. А это наш великий святой из Черногории – митрополит Петр Негош. – Дед Вуеслав показал на портрет сурового бородатого старца. – Черногорцы – наши братья! Только сейчас и они нам слабые помощники.

– У нас в отряде много черногорских добровольцев! – не удержался я. – Это лихие ребята!

Пока мы разговаривали с дедом Вуеславом, его жена хлопотала на кухне. Рада ей помогала.

Женщины накрыли стол. Дед Вуеслав выставил бутылку сливовицы, отметив, что этот пятидесятиградусный нектар его личного производства.

Я вспомнил, что изъял у усташей банки тушенки и апельсиновый концентрированный сок. Мешок этого добра я спрятал в одной из квартир на верхнем этаже. Объяснив, что сейчас вернусь, захватил автомат, набор пистолетов, трофейные натовские гранаты и выскочил из квартиры.

Поднялся на верхний этаж, зашел в квартиру, где спрятал продукты. Они находились в тайнике за полусломанным диваном. Поднял, почувствовав увесистость мешка, направился к двери. Приоткрыв дверь, я увидел, как по железной лестнице с чердака спускается человек в черной форме хорватского гвардейца с автоматом в правой руке.

У меня в правой руке был мешок, а в левой – автомат. Стрелять одной рукой из АК-47 мне не потянуть, не Шварцнеггер же…

Усташ, увидев меня, заорал, призывая подмогу. Я не придумал ничего другого, как отступить обратно за дверь, задвинуть засов и отскочить в сторону. И вовремя! Дверь прошила автоматная очередь. Доли секунды промедли – и пули прошили бы меня.

Если усташей там много, то из квартиры будет не выбраться. Вот и сходил за консервами! Застрял в квартире на неизвестное время.

Деревянная дверь – плохая преграда! Вот ее опять вспороли автоматные очереди. Я выстрелил в ответ. За дверью, видимо, этого не ожидали. Кто-то громко закричал. Стрельба на какой-то момент прекратилась. Потом они принялись палить еще интенсивнее. Дверь покрывалась рваными ранами от пуль. Еще чуть-чуть – и она рассыплется. Пули смертельными осами носились по квартире.

Я приготовил пару гранат, собираясь метнуть, как только дверь перестанет быть препятствием для усташей. Сам же спрятался за угол, куда пули, пробивая дверь, не попадали. Высунув «калаш» из-за угла, высадил весь рожок в сторону двери. Эта дуэль вслепую через деревянную дверь продолжалась минуты три-четыре. Потом усташи решили дверь взорвать. Бабахнуло! Остатки двери разнесло в разные стороны. Один кусок со свистом улетел в сторону дивана. В ушах зазвенело. В ответ я метнул одну за другой обе гранаты. Не знаю, что прозвучало громче – человеческие крики или взрывы. И воцарилась тишина.

«А ведь на лестничной площадке спрятаться совсем негде!» – подумалось мне. Никто не стрелял, не стонал, не кричал. Жутковатая тишина.

Я сидел, соображая, как лучше поступить. А если усташи просто затаились и ждут меня?! Или готовятся к штурму? На всякий случай я решил пожертвовать еще одной гранатой.

У меня их оставалось три. Выдернул чеку, метнул на лестничную площадку. Ба-бах! И опять тишина. Посидел, подождал. Выходить из квартиры не хотелось.

Теперь к опасению, что меня там поджидают уцелевшие усташи, добавилось нежелание увидеть то, что стало с противниками после взрыва трех гранат. Это зрелище не из приятных. А если знаешь, что это твоих рук дело, то совсем становится напряженно. Я же врач, а не убийца. Оправдание у меня, конечно, есть. Это был бой. Идет война. И или мы их, или они нас. Однако психологически пережить все это непросто.

Я решил выяснить, есть ли здесь балкон. И, может быть, с него можно перебраться на другой балкон? Надо посмотреть, насколько это реально.

Ползком добрался до балконной двери, не без труда отодвинул шпингалет (его давно никто не трогал). Выбрался на балкон, оглядываясь по сторонам. На соседний балкон перебраться проблематично. Балкон имел вполне приличные размеры, но от балкона соседней квартиры он отстоял далеко. Смежных балконов в этом доме не оказалось.

Надо придумывать выход из создавшейся ситуации. Разве что связать из тряпок подобие каната и спуститься на этаж ниже? Вот только как бы не заскочили враги в квартиру, пока я тряпки ищу да в канаты связываю!

Я перебрался в гостиную, где стол был накрыт скатертью, как будто хозяева еще надеялись вернуться и приступить к застолью. Если эту скатерть разорвать на две части, а потом их связать, то должно вполне хватить до балкона, что расположился этажом ниже. Если громко шуметь не стану, то, глядишь, предприятие и выгорит!

Стащив со стола скатерть, я разрезал ее ножом на равные части. Затем со всем тщанием связал их между собой в надежде, что узел выдержит вес моего тела.

Из коридора не доносились звуки, на улице изредка постреливали.

Балкон располагался с внутренней стороны дома, что не слишком хорошо. Эта сторона дома просматривалась врагами. Если бы балкон находился на сербской стороне, то можно было бы дать какой-нибудь сигнал своим. Надеюсь, что они узнали бы меня, а не принялись палить, приняв за врага. Хотя кто знает?

Привязал к решетке балкона один конец импровизированного каната, другой обмотал вокруг своего пояса. Надеюсь, что решетка выдержит! После чего принялся спускаться. Главное – не смотреть вниз.

Спуск на балкон прошел на удивление легко и быстро. Квартира, в которую я попал через балкон, оказалась также совершенно пустой. Хозяева предпочли скрыться от ужасов войны. На всякий случай я внимательно ее осмотрел, но ничего подозрительного не обнаружил. Подошел к двери и стал внимательно вслушиваться. Тишина. Осторожно приоткрыл дверь и выглянул на лестничную площадку. На ней никого не было.

Я принялся спускаться вниз. Посмотреть, что же там этажом выше, я не решился. Судя по всему, мои противники мертвы. Жуть, до чего я дошел! Уверяю себя, что мои противники мертвы! Такого еще не было. Я же врач. Всегда стремился оказывать помощь всем, в том числе и врагам. Да, война не облагораживает человека…

Рассказывать или нет Раде и гостеприимным сербским хозяевам о произошедшем? Они, конечно, слышали пальбу и взрывы, но это здесь не в новинку. Мало ли где стреляли! Мало ли что взрывали! Если расскажу, они занервничают. Лучше промолчать.

Лишь бы не пришли другие усташи и не стали бы выискивать, кто грохнул их товарищей и кто меня приютил. Тогда знакомство со мной станет смертельно опасным.

Надо поскорей покидать квартиру деда Вуеслава и его жены Светаны.

Пребывание на войне сильно воздействует на психику человека. Мой мозг научился отбрасывать в сторону то, что может вызвать нервный срыв. Это и хорошо и плохо одновременно.

Это может привести к психо-неврологической соматике: не смогу защищать свое сознание и сорвусь с катушек или совсем зачерствею.

Но стараться не фиксироваться на страшном – это часть профессии врача. Если «умирать» с каждым пациентом, то много не проработаешь. Но тут надо соблюсти «золотую середину» – надо пациентов ценить и уважать, спасать и жалеть, но так, чтобы «жалелка» не иссякла. Поэтому так трудно стать настоящим врачом. Надеюсь, что я стал таким, но на войне непросто таким остаться.

Когда я вошел в квартиру деда Вуеслава, то сразу заметил, как все встревожены.

– Слава Богу! – вырвалось у деда Вуеслава.

Светана и Рада были сильно взволнованы.

– Мы думали, что тебя убили! – сказала Рада. – Очень много стреляли, гранаты рвались!..

– Это на улице, – не моргнув глазом, соврал я, решив все-таки ни о чем не рассказывать. Но, судя по всему, Рада не поверила, хотя ничего больше не сказала по этому поводу.

– Наверное, – просто согласилась она.

– Я вам гостинцы принес! Надеюсь, на какое-то время хватит, – подал я мешок с продуктами.

Консервы оказались в основном немецкими и американскими. Хозяева, засмущавшись, пытались отказаться, но я настоял, и Вуеслав и Светана согласились. Мы сели за стол. Дед Вуеслав провозгласил тост за победу над всеми врагами Сербии и России.

Мы чокнулись бокалами. Светана тоже пригубила чуточку, Рада же пить не стала, сославшись на головную боль. Потом мы с дедом ушли на кухню, чтобы пообщаться без женщин. Мне нужно было расспросить о снайперах.

– Нет. Не видел, – покачал головой дед Вуеслав в ответ на мои расспросы. – Но несколько раз видел через окно, как падают от пуль снайпера люди. Этот гад стреляет не только по нашим военным, но и по женщинам и детям. Зверь, а не человек! Сам бы его убил! Негодяй! Проклятый янки! Им мало подстрекать бошняков и хорватов к войне! Им хочется крови воочию. Он один из них. Приехал развлекаться! Пусть его Бог покарает!

– Как бы его найти? Дом большой, квартир сотни…

– Его обязательно надо поймать. Недавно он подстрелил мальчишку лет десяти. Такой негодяй должен быть наказан!

– Я все сделаю, чтобы до него добраться!

– Помогай тебе Бог! Молиться за тебя буду! Убийца жить не должен! На благое дело идешь!

– Спасибо на добром слове!

– Нам тоже надо уходить в Белград, – грустно продолжал Вуеслав, – пока нас не убили такие вот снайперы или пока мы не умерли от голода. Но где мы там будем жить? Ночевать на улице? Наши власти не слишком заботятся о своих беженцах! Милошевич во всем потакает американцам, лишь бы его самого никто не обидел. Но это вряд ли его спасет. Янки легко избавляются от тех, кого уже использовали. Он это поймет, но поздно будет.

– У нас не лучше, – добавил я, вспомнив несчастных русских беженцев.

И хотя невеселая ситуация царила вокруг, но мы с Вуеславом верили, что все еще будет хорошо. И в этом русские и сербы тоже схожи. В почти безнадежной ситуации – не терять надежды, верить в успех. Главное – не только верить, но и все делать, чтобы его достичь.

«Дум спиро – сперо!» – говорили древние. «Пока дышу – надеюсь!»

Мне надо было уходить. Время не ждало… Мучили различные предчувствия. Думаю, по дому уже рыскают группы усташей и ищут проникших в дом четников и русов, желая отомстить.

Мы с Радой сердечно простились с хозяевами, как они ни уговаривали остаться еще хотя бы на полчасика.

– Понимаю! Дело военное! – сказал дед Вуеслав и обнял меня.

Как оказалось, в последний раз. Нам больше не суждено было увидеться.

Мы с Радой спускались вниз, проверяя квартиры, прислушиваясь к шумам, посторонним звукам. Прошли все этажи. Проверка получилась относительной, во все квартиры попасть не удалось. Но все-таки была надежда, что в этом подъезде снайпера действительно нет.

– Быстренько перескочим в соседний подъезд, – сказал я Раде.

Для этого требуется несколько секунд. Авось никто не заметит!

Рада понимающе кивнула:

– Мы и так тут все делаем перебежками, с тех пор как война началась. Иначе нельзя!

– Я сейчас открою дверь – и бежим! Приготовились! На старт! Внимание! Марш! – скомандовал я, распахнул дверь подъезда, и мы побежали.

Успешно! Никто не стрелял, не кричал. И надеюсь, что никто нас и не видел.

Мы вбежали в подъезд, отдышались. Переглянулись и вдруг рассмеялись, глядя друг на друга.

Я не удержался, привлек Раду к себе и поцеловал в губы. Она не отстранилась. Смущенная, глубоко дышала.

– Не время сейчас… – прошептала она. – Пойдем…

Мы обследовали первый этаж. Встретить жителей я здесь и не рассчитывал: не так они глупы, чтобы укрываться на нижних этажах. Но снайпер, передвигаясь по дому, мог на время заскочить и сюда.

Когда мы осматривали одну из квартир, в окно осами влетело с полдюжины пуль. Кто-то, видимо, заметив какие-то передвижения внутри здания, выпустил автоматную очередь по окнам.

Слава Богу, нас чудом не зацепило! Мы легли на пыльный пол. Из квартиры выбирались ползком. Обидней всего то, что стреляли с нашей стороны. Еще не хватало поймать пулю от кого-либо из соратников! Такие случаи на войне не редкость!

После этого второй этаж мы обследовали с большей осторожностью, стараясь, чтобы с улицы нас не заметили. На этот раз прошло все тихо. И опять никого в квартирах обнаружить не удалось. Так, постепенно поднимаясь, мы добрались до шестого этажа.

И вот здесь… Из-за дверей одной из квартир раздавались громкие детские крики, шум, как будто там скакал целый детский сад. Дети… Их даже война не сумела угомонить. Дети есть дети!

– Как-то неудобно тревожить детское царство! – сказал я Раде.

– Это война! Не до неудобств! – отмахнулась она. – Как раз в таких квартирах легче всего прятаться! Бандиты любят укрываться за спинами детей. Похоже, это квартира бошняков!

– Почему ты так решила? – удивился я.

– Посмотри! – и Рада указала рукой на верхнюю часть двери. Там красовался небольшой полумесяц. Наверное, его нарисовали еще до войны.

Рада постучала в дверь и на сербско-хорватском попросила открыть. Воцарилась тишина.

Дети или сами замолчали, или им приказали старшие. Рада продолжала стучать, настойчиво призывая открыть дверь.

За дверью, видимо, шло активное совещание, но, судя по всему, мягкий женский голос Рады их успокоил. Замок щелкнул, и дверь отворилась. За дверью оказалось три женщины и с полдюжины детей. Одна женщина была совсем старой, а две другие, похожие как сестры, принадлежали к типу дам бальзаковского возраста.

Судя по платкам на головах, это действительно были мусульманки-боснийки, или, как их еще называют здесь, бошняки или турчины. Дети и женщины испуганно смотрели на нас.

Возраст детей варьировался от двух до семи-восьми лет. Самой маленькой была девочка, которая, не обращая на нас внимания, пыталась разломать куклу.

Женщины понимали, что появившийся солдат либо из сербских войск, либо из хорватских, что для них по-любому не радостно. Все равно враги. И неизвестно, кто хуже. Во время этнических войн всегда больше всех страдает население.

– Спроси их, есть ли мужчины? – попросил я Раду.

Она кивнула. Язык боснийцев от сербско-хорватского почти не отличался.

Я понял без перевода, что они отвечали. Мужчины отсутствуют давно. Они мобилизованы защищать боснийских мусульман. Где-то воюют, и даже неизвестно, живы ли. Женщины врали, это я понимал, но одно несомненно: сейчас их мужчин дома не было.

Чтобы как-то сгладить ситуацию, я достал шоколадку и протянул детям. Дети с радостью ухватились за нее. Одна из женщин грозно на них прикрикнула.

– Не бойтесь, – улыбнулся я. – Не отравлена.

– Ти – рус? – вдруг спросила самая пожилая женщина.

– Да, – кивнул я.

И женщина вдруг успокоилась, разрешила детям взять шоколадку. Я так и не решил для себя, почему она так отреагировала. Наверное, уже встречалась с русскими и знала, что мы с детьми не воюем.

Квартиру я обыскивать не стал, извинился, попрощался и вышел, уводя Раду за собой.

Мы продолжили проверку квартир.

– Ну, как? – спросила Рада, когда мы закончили проверку последнего этажа. – Будем спускаться вниз или переберемся в следующий подъезд через чердак?

– Пойдем через чердак! Потом вниз спускаться будет легче.

Я взобрался по железной лестнице на чердак. Никого. Тишина. Даже с улицы выстрелов не слышно. Позвал Раду. Девушка быстро взобралась по чердачной лестнице. Я взял ее за руку и повел к следующему люку.

Через него мы спустились на лестничную площадку. Все прошло спокойно. Я нервничал из-за Рады, терзался, что вовлек девушку в столь опасное мероприятие.

Но у нее явно были и свои мотивы помогать мне. В этом я убеждался по ее поведению, но истинных мотивов до сих пор понять не мог.

Мы оказались на верхнем этаже очередного подъезда. Приступили все к той же процедуре проверки квартир. Первая – пустая, вторая – пустая.

В третьей мы обнаружили дряхлую старушку. Она лежала на кровати и тяжело дышала, но была в ясном сознании и говорила без затруднений.

Из разговора выяснилось, что ее невестка с внуками два дня назад ушла искать более безопасное место, обещала прислать за ней кого-либо и забрать чуть позже с собой. Но пропала, и вот с тех пор от нее никаких вестей.

– Может, что случилось? – сетовала старуха. – Кругом стреляют.

Еда и питье кончились, вот она и ослабела. Ходить почти не может.

– Это точно, что два дня назад они ушли? – переспросил я.

– Она не уверена, – ответила за старушку Рада.

– Если ей не помочь, она помрет, – сказал я.

Я достал из своих запасов еду и последние баночки сока.

– Ты что? Хочешь помочь? – поразилась Рада. – Она же хорватка!

– Как будто в данном случае это имеет значение! – буркнул я, открывая банки с соком: самой бабуле их не открыть.

Увидев еду, она принялась благодарить.

– Ничего, не стоит благодарности! Вам нужнее, а мы от лишнего груза избавляемся!

– Да-да! – поддержала меня Рада, видя, что старушка пытается отказаться от помощи, мол, свое пожила, а нам, молодым, это все нужнее.

– Диета сейчас нам совсем не помешает! – мрачно пошутил я. – Да и на случай возможного ранения, не дай Бог в живот, лучше быть голодным, шансы на выживаемость увеличиваются. Как доктор говорю…

– Я слышала об этом. – Рада отнеслась к моим словам со всей серьезностью, не замечая легкой иронии.

– У меня с собой аптечка и некоторые мединструменты. Бабуле нужна медицинская помощь. Спроси, есть ли у нее лекарства? Если нет, то я ей сейчас из своих подберу что-либо.

– Лекарства давно кончились, – перевела Рада. – Кругом стреляют, аптеки поблизости не работают…

– Ладно. Чем смогу – помогу! – махнул я рукой. – Но тут уж как получится. У меня аптечка для войны, а не для мирных вызовов.

Аппарата для измерения давления у меня с собой не было, поэтому давление пришлось определять по пульсу.

Сделал укрепляющие уколы, оставил валидол. Больше ничего подходящего не нашлось.

Но и этой ограниченной помощи хватило, чтобы старушке стало легче.

Мы вышли. Нам предстояло проверить еще другие подъезды, этажи и квартиры.

Спустились этажом ниже, потом еще и еще.

Квартиры срединных этажей подвергались частому обстрелу. Кроме обломков мебели часто попадались засохшие лужи крови.

На третьем этаже мы наткнулись на четыре трупа в гражданской одежде. Они были изрешечены автоматными пулями. Кто они были – сербы, хорваты или мусульмане, – не определить. Погибли они дня два-три назад. Судя по всему, их просто расстреляли. Картина нерадостная, но на войне еще и не то увидишь. Рада побледнела и чуть не упала в обморок.

– Этого еще не хватало! – прикрикнул я на нее. – Пятый труп здесь совсем не нужен!

Я достал ампулу с нашатырным спиртом, отломил стеклянное горлышко и поднес ампулу к носу Рады. Та резко вдохнула и закашлялась, из глаз обильно потекли слезы.

– Пойдем скорей отсюда! – попросила она.

– Пойдем!

Когда мы вышли, она прислонилась к стене. Однако девушка оказалась с характером. Постояла так пару минут, потом решительно отстранилась от стены и сказала:

– Идем!

Так мы добрались до первого этажа. Теперь нам предстояло перебегать по улице в следующий подъезд. Уже в пятый.

– Ну как, Рада, готова? – спросил я.

– Всегда готова! – улыбнувшись, отрапортовала она.

Мы выскочили на улицу. Добежали до следующего подъезда. Я уже собирался взяться за ручку, когда дверь распахнулась перед моим носом.

Пять хорватских гвардейцев в черной форме наставили на меня автоматы. Я оглянулся, ища возможные пути отхода, но со всех сторон улицы к нам бежали еще около десятка усташей.

Отступать было некуда. Автомат висел у меня на плече. Пришлось медленно поднять руки.

Рада пыталась им что-то говорить, но усатый командир гвардейцев залепил ей пощечину, выругался и приказал замолчать.

Он хотел заставить говорить меня, но я решил просто молчать. Удар в лицо чуть не свалил меня с ног. Я понял, что это всего лишь аванс, продолжение должно скоро последовать. Так просто меня не грохнут. Легкая смерть мне не светит.

Ох, как все гадко! Казалось, что хуже ситуации просто не может быть. Но я ошибался.

Из третьего подъезда два рыжих усташа притащили упирающуюся Светану, жену деда Вуеслава. Подвели ее ко мне. Моего знания языка хватило, чтобы понять, о чем они ее спрашивают.

– Это он? Этот был у вас? Говори, а то отправишься за своим упрямым дедом! Ишь, какой герой выискался, решил спасти русского, да еще и врал нам, а потом драться полез. Его пристрелили и тебя, если будешь молчать, пристрелим! А этому все равно не жить! Русских наемников мы не щадим!

– Чего издеваетесь, суки, над женщиной! – вырвалось у меня. – Я это! Я! Отпустите ее! Она вам не противник! Пусть идет домой!

Но они лишь усмехнулись.

Значит, деда убили. Это я виноват в его гибели. А сейчас могут убить и его жену. Зачем им нужно, чтобы она подтверждала, что я – это я? Это и так ясно, что я и есть искомый объект. Без ее подтверждения. А вот оно что!

Появился мужик с видеокамерой. Им нужен видеоматериал о русских наемниках, воюющих на стороне сербов и якобы обижающих мирное население в Сараево. А уж как смонтировать запись, чтобы так и казалось телезрителям, они сообразят.

И как тут вывернуться? Им даже не потребуется мое собственное признание, они заставят обо всем рассказать Светану. Иначе и ее убьют, а я этого допустить не могу.

– Тебе только нужно сказать, что этот русский был у вас в доме. Что он грабит жителей подъезда, кстати, он убил четверых хорватских граждан в вашем подъезде. Скажешь, и мы сразу тебя отпустим! Ну!

– Усташи! Фашисты! Не предам память мужа! Убивайте! – Она так резко махнула рукой, что вышибла из рук оператора видеокамеру. Та полетела на асфальт.

Оператор, взвизгнув, бросился за камерой. Светана попыталась его пинать.

Разозлившиеся гвардейцы стали стрелять в женщину… Боль пронзила меня… Я виновник ее смерти!

– Сербские фанатики! Четники! И эта старая дура! – выругался усатый командир усташей.

Потом спросил оператора, что с камерой.

Тот старательно ощупывал аппарат, проверяя, работает или нет. Через некоторое время оператор облегченно вздохнул, сказав, что камера пострадала несильно и он может снимать.

Теперь они будут заставлять меня признаться перед видеокамерой, что я русский наемник. Им нужен лишний повод, чтобы просить помощи у НАТО в войне против сербов.

Гвардейцы начали допрос с Рады. Отвели ее в сторону, долго ее расспрашивали, потом вернулись.

Девушка смущенно посматривала на меня. Главный усташ что-то сказал, я не сумел понять его слов. Оператор с любопытством уставился на меня, готовил камеру к съемке.

– Сейчас они будут тебя допрашивать. Если ты не будешь отвечать, они убьют тебя, – сказала Рада. – Извини, я вынуждена была согласиться переводить. Иначе они убьют и меня!

– Я понимаю, – грустно улыбнулся я. – Но с ними я разговаривать не буду. Пусть и не надеются. Переведи!

Рада перевела. Усатый командир злобно ощерился, потом, ругаясь, наставил пистолет на меня.

– Если ты отказываешься, то он сейчас тебя пристрелит! – испуганно воскликнула Рада. – Им только нужно узнать, почему ты здесь оказался. Они ищут группу русских и сербских шпионов, которая занимается провокациями в мусульманских и хорватских селениях. Тебе нужно будет сказать, что ты из подобного отряда. И тебя отпустят. Они обещали!

– Сказать на камеру? – попытался усмехнуться я.

– Ну да! Несколько слов, которые они тебе подскажут! И тебе гарантировано убежище на территории Хорватии. И, разумеется, жизнь! Тебя даже в тюрьму не отправят! Или если захочешь, то отправишься на все четыре стороны!

– Я по-другому представлял свой путь к мировой известности и славе! – вновь усмехнулся я. – Передай им, пусть идут в печку матерну!

– Ого! – покраснела Рада. – Ты изучил наши ругательства!

– Они не сложнее русского мата!

Рада постаралась перевести мой ответ как можно деликатнее, но и это взбесило допрашивавших. Хорватский офицер, теряя терпение, стал потрясать пистолетом, орать, а потом выстрелил. Пуля просвистела над моей головой.

– Да скажи им все, что они просят! – взмолилась Рада. – А то он сейчас тебя убьет!

– Нет, не буду я им ничего говорить!

Дуло пистолета смотрело мне в лоб. Я вздохнул, пытаясь вспомнить какую-либо молитву и жалея, что когда-то несерьезно отнесся к их заучиванию. Хорошо хоть окреститься успел.

Хлопнули два выстрела подряд. Щеку обожгло.

Голова усатого вдруг превратилась в кровавое месиво. Затрещали автоматные очереди. Кто-то атаковал гвардейцев.

Теперь только бы шальную пулю не получить.

Я упал на асфальт, потянув за собой Раду. Неужели наши прорвались? Или какой-нибудь дерзкий рейд сербского спецназа типа «Црвеных береток»?

Несколько хорватских гвардейцев валялись на асфальте без признаков жизни. Кто-то пытался убежать, трое залегли и отстреливались. Нападавшие, как и гвардейцы, также носили черную форму. Черт возьми! Это же «ласты» – спецназ мусульман-босняков «Черные ласточки»! От одних врагов – в лапы к другим врагам! Веселуха!

Бой через минуту закончился. Двое гвардейцев успели убежать. Остальные были убиты. Нападавшие подходили к лежавшим телам и производили по контрольному выстрелу в голову.

Я решил добраться до пистолета убитого хорватского командира. Если уж убьют, то с оружием в руках. Сражаясь, погибать не так обидно. Рада плакала.

Я почти дотянулся до пистолета, когда тяжелый берц американского образца придавил мою кисть к асфальту. Больно! Как я буду потом работать, если мне раздавят пальцы. Какой из меня будет специалист по мануальной терапии и неврологии?! Хотя, наверное, скоро будет все равно…

– Стэнд ап! – приказал мне обладатель тяжелых военных американских ботинок и расхохотался. Он тыкал мне дулом автомата в ребра, заставляя встать, ногой продолжая придавливать мою руку. Жуткое, унизительное положение…

– С-сука! – вырвалось у меня.

– О-о! – Это кто-то еще подошел ко мне. – Русский?!

Я предпочел промолчать, ничего хорошего не ожидая. Но подошедший что-то сказал мордовороту в тяжелых берцах, и тот отпустил меня.

Я поднялся. Раду поставили рядом со мной. Рыжеватый лысеющий босниец – старший группы – принялся внимательно меня рассматривать. Рада его мало заинтересовала, зато к ней проявляли интерес его подчиненные, что для Рады могло закончиться плохо.

В отличие от хорватских гвардейцев командир мусульман не рискнул долго задерживаться на улице.

Наставив на нас автоматы и грубо подталкивая, нас повели к третьему подъезду.

– Собираются допрашивать там, – прошептала Рада. – А потом убьют. Хорошо, если просто убьют…

– Это точно! – мрачно согласился я.

Пока нас гнали вверх по лестнице, я чувствовал предательскую слабость в ногах, пару раз споткнулся о ступеньки, но удары прикладами автоматов возвращали мне теряемое равновесие.

Раду конвоиры не трогали, но их алчущие взгляды не предвещали ничего хорошего. Если бы не суровый командир, «ласты» давно бы набросились на нее.

Нас довели до шестого этажа. Я уже был здесь – в квартире, наполненной мусульманскими детьми и женщинами.

Нас завели в квартиру напротив. Грубо толкнули на запыленный диван. Приказали сидеть и ждать. Их командир куда-то отлучился.

Ожидание затянулось. Мысли о ближайшем будущем были одна другой хуже.

Была слабая надежда на то, что отряд состоял из местных мусульман, а не из арабских наемников, отличавшихся крайней жестокостью. Эти тоже добряками не выглядели, но все же вели себя сдержанно.

Вошел командир мусульманского отряда, вместе с ним появился невысокий средних лет человек в толстых роговых очках и помятом костюме.

– Я буду переводить, – смущенно улыбнувшись, на хорошем русском языке произнес он. – Командир Ходжа пожелал поговорить с тобой, русский!

– Не знаю, чем я могу быть интересен, – пожал плечами я.

– Не бойся, русский, – перевел мне слова Ходжи переводчик. – Командир сказал, что его не интересуют твои военные секреты, ему все равно, сколько в вашем отряде воинов и чем они вооружены. Это мы узнаем, когда нам потребуется. Да и не хочется тратить время на преодоление твоего русского упрямства!

– Чего ж вы тогда от меня хотите?

– Как это говорят у вас, русских, – поговорить по душам. Или, как это еще, – поговорить за жизнь!

– За жизнь? – мне захотелось расхохотаться.

– Да. Просто хочется понять, что вам, русским, дома не сидится, что вам всем нужно? Чего вы везде лезете? Где война, там и вы!

– Да и ваши моджахеды любят поползать по миру! – огрызнулся я.

– Они защищают своих братьев по вере!

– То же делаем и мы!

– Среди вас много безбожников! Как они могут защищать веру?

– Ну уж нет! На войне неверующих не остается! – покачал головой я. – Даже те, кто говорил, что в Бога не верит, быстро начинают верить. Иначе не выжить! А я из казаков – следовательно, православный! Казаки – рыцари православия! Если слышал! И всегда пытались защищать православный люд! А иногда и ваших мусульман. Поэтому и стали когда-то Москву поддерживать, хотя в те времена ее бояр и правителей не особо любили.

– Не слишком ли громкие слова? Видел я ваших казаков здесь! Пьяные буяны! Не ваши ли казаки разнесли после попойки тюрьму, куда их посадили сербские полицейские? Пьяные русские наемники влезли в чужую драку, чтобы потешить свое себялюбие, удовлетворить жажду крови! Это наша земля, а вы зачем подставляете свои головы?

– Хороши наемники, которые даже ста пятидесяти марок в месяц не получают. Этого на еду еле хватает! А ваши атаки накачавшихся наркотиками бойцов выглядят еще глупее. Пяток наших валят десятки ваших наркоманов. Им ничего не страшно под воздействием анаши или героина. А мы не за деньги воюем!

– Тем более. Я бы понял, если бы ваши воевали за большие деньги, за какие-то серьезные блага. А так – не понимаю! Даже прибывающие сюда моджахеды из арабских стран воюют за хорошие деньги. Хорватские гвардейцы получают до трех тысяч марок в месяц. Это же не местные отряды ХВО, где собираются ополченцы для защиты своих селений! Хорваты активно собирают под свои знамена желающих повоевать со всех концов света. Наемники там тоже получают от трех до пяти тысяч марок. И лишь русские приезжают воевать ради какой-то малопонятной идеи славянского православного братства, чем и пользуются сербские чиновники, которые постоянно вас обманывают.

– Идея славянского братства нисколько не хуже идеи джихада! Только мы менее агрессивны. Нас не трогают, и мы никого не трогаем!

– Да дурят вас всякие чиновники. И в России, и здесь. Там и там обманывают. А вы все равно стараетесь. Зачем? Что, сербские функционеры вас еще не успели обмануть? Платят честно?

– Согласен, чиновничество и здесь в большинстве своем сволочное. Это я понимаю, но не ради их мы приехали. Они не только нас обманывают, но и своих граждан, которых мы хотим защитить. У нас в России чиновники нисколько не лучше, но разве из-за этого мы перестанем любить свою родину? Я не люблю наше правительство, но я всегда буду защищать свою страну. Так и здесь. Местных чиновников иногда хочется перестрелять, но простых сербов жалко. Хотя иногда трудно выслушивать их стоны, что Россия их предала. Их предала не Россия, а те, кто сейчас захватил власть в России и издевается над ее народом. Мы-то находимся здесь и воюем, а не на диване перед телевизором отлеживаемся. Ничего, когда-нибудь справедливость восторжествует!

– Во-во, вечный русский вопрос о справедливости. Я когда-то читал ваших Толстого и Достоевского. Нет смысла искать справедливость на земле. Она для всех своя! Ищи ее для себя. На небе Аллах или Христос определят потом меру справедливости…

– Остается приступить к философскому диспуту. Правда, я окончил медицинский институт, а не философский!

– Этот философский спор может стать бесконечным! Короче, вы, русские, ищете тут у нас справедливости, а справедливость ваша на стороне сербов. Я правильно понимаю?

– В принципе, правильно. Наши предки уже не раз вступались за сербов.

– И сербы этим беззастенчиво пользовались! А теперь большая мамка-Россия им ничем помочь не может, вот они и ноют! Как они говорят: «На небе – Бог, а на земле – Россия!» Вы заставили их поверить в свою мощь и покровительство! А теперь бросили.

– Поэтому мне и стыдно за свое правительство, но не стыдно ни за Россию, ни за себя.

– Разве не государство отправило вас воевать?

– Нет. Оно против нашего участия в войне. Захватившие власть сейчас предают всех своих союзников, в том числе и сербов.

– Зачем же вам это нужно? Семьи погибших моджахедов получат солидную компенсацию, семьи убитых хорватов будут получать пенсию, ставшие инвалидами также будут обеспечены государством, а вас-то что ждет? Со своей инвалидностью вы останетесь один на один в своей стране, убьют – ваши семьи ничего не получат. А произойти может всякое. Арестуют – получите срок за наемничество! Но это вы меня удивляете, что являетесь такими странными наемниками, большинство из которых почти ничего не получает. Но убедить трибуналы, что вы добровольцы, а не обычные «псы войны», у вас не получится! Они не захотят этого слушать. Им нужны именно наемники. Для обвинений. А ведь надо еще выжить на войне! Я давно хотел бы поговорить с кем-нибудь из ваших, потому что я с уважением отношусь к русской культуре, с удивлением взираю на ваших добровольцев, столь непохожих на других воюющих солдат.

– У нас тоже всякие попадаются. Но в большинстве своем едут воевать за идею. Да и сам видишь, что здесь на жизнь не заработаешь! Моя небольшая докторская зарплата в России будет даже побольше того, что я могу получить здесь!

– Так ты работаешь? Да еще и врачом? Не тот ли ты русский доктор, который лечит и своих, и врагов? А еще ходит в разведку?

– Да, это я. Я приезжаю сюда во время своего отпуска.

– Нет, вы, русские, – ненормальные! Все-таки вы удивительные люди. Фанатики-исламисты воспитываются с детства, но вы-то не похожи на религиозных фанатиков!

– Мы всякие! Многие добровольцы уже повоевали в Афганистане, Абхазии, Приднестровье, Осетии. Война для них – образ жизни, но они воюют не просто так, а защищая обиженных, защищая интересы великой России. Православие я принял вполне осознанно. Я воюю за православную Русь, включающую в себя великоросов, малороссов и белорусов.

– То есть вы – великоросские шовинисты?

– Почему шовинисты? Просто – русские. Патриоты!

– Кто-то сказал, что патриотизм – прибежище негодяев!

– Эту фразу перевирают или говорят, не зная или не понимая подтекста. Ее сказал один английский джентльмен в XVIII веке. И звучит она так: «Патриотизм – последнее прибежище негодяев!» Смысл ее таков, что, когда какой-нибудь негодяй пролетит по всем показателям, он постарается прикинуться патриотом, на самом деле таким совсем не являясь, а искусно маскируясь. Меня недавно в России объявили чуть ли не главным фашистом, потому что я провел турнир по русским единоборствам. Слово «русский» напугало! Не удивлюсь, если через несколько лет те, кто сейчас меня во всем этом обвиняет, будут изображать из себя суперпатриотов и кричать о любви к родине и делать разные «патриотические» проекты, для того чтобы, как у нас говорят, полученные на патриотическое воспитание «бабки распилить».

– Судя по всему, у тебя не такая простая биография. Не экстремист ли ты? Нацист или расист?

– Что за глупости! Я врач, и мне совершенно безразлично, какого цвета кожи мой пациент или какой национальности. Я здесь спасал от смерти и сербов, и мусульман, и хорватов.

– Про твою врачебную деятельность я уже слышал. Но ты защищаешь сербов, которые убивают мусульман!

– Сволочей везде хватает, но хорваты и мусульмане зверствуют не меньше! Но почему-то так называемое «мировое сообщество» обвиняет во всем сербов. А я видел убитых и покалеченных хорватами и мусульманами сербских женщин и детей. С одного моего знакомого срезали с тела кожу и завязали ее в мешок над головой! А беременной сербке вспороли живот, чтобы она не родила, как они сказали, еще одного сербского солдата.

– Это не наши! – смутился собеседник. – Это моджахеды Изитбеговича!

– А вы-то чем лучше, если служите у него?

– К счастью для меня и для тебя, русский, я не из отрядов этого псевдомусульманина Изитбеговича, а из Сил обороны Западной Босны, которыми командует Фикрет Абдич. А у него свои счеты с вояками Изитбеговича! Изитбегович со своими приспешниками извратил само понимание Корана. Мусульманство – религия не такая агрессивная, как ее пытаются преподнести. Мы предпочитаем защищаться, а не нападать. Еще раз скажу, что тебе повезло. Мы вместе с сербами уже воевали против Изитбеговича и усташей.

– Да если бы я знал, что вы из Автономной Западной Боснии! Ваш полковник Делич при помощи сербов на город Цезин наступал.

– Если помнишь, отряды Абдича в итоге были разбиты. Мы – остатки его бойцов, которым теперь все равно, с кем и против кого воевать. Нашей автономии больше нет, многие стали служить Изитбеговичу. Чисто условно мы тоже теперь находимся в подчинении командиров Изитбеговича. С недавних пор есть в моем отряде и несколько ярых сторонников исламистов.

– Моджахеды, что ли?

– С этим тебе тоже повезло, русский! Моджахедов у нас нет. Сначала я хотел тебя убить, иначе у меня могут возникнуть проблемы за связь с бывшими союзниками, – убить, как наемника, оказавшегося на наших землях и залезшего в чужой конфликт, который тебя не касается. Но я тебя не убью! И благодарить ты должен за это моих детей и ту шоколадку, которую ты им дал. Ты вел себя достойно в моей квартире. Если бы моя семья оставалась еще здесь, то я бы не отпустил тебя. Не позволил бы подвергать семью опасности. Нет, мы не из отряда «Черные ласточки», только формой похожи, но у нас тоже специальный отряд. Здесь я появился с единственной целью: забрать свою семью. Убить человека, угостившего моих детей, я не смогу и своим людям не разрешу! К тому же врача. И бывшего союзника. Поэтому живи, но в будущем не попадайся на поле боя! А вот с твоей подругой сложнее. На нее тут некоторые мои бойцы глаз положили, ей свою свободу отработать придется! И эти бойцы – самые отъявленные исламисты. Им трудно будет отказать в законной, как они считают, добыче.

– Если ты мужчина и воин, – не выдержал я, – то сам понимаешь, что такая свобода и жизнь мне ни к чему. Как я потом буду жить с таким позором? Я не брошу ее здесь одну! И потом, ты не хотел, чтобы тебя сравнивали с садистами-моджахедами из отрядов Изитбеговича!

– Ты ей все равно не поможешь, а так еще и тебя убьют! Да и я пострадаю!

– Я вам глотки зубами грызть буду, даже если для этого придется вернуться с того света! Девушку не оставлю!

– Ладно, – нехотя согласился Ходжа. – Убивать тебя мне неохота. Будем считать, что ты выдержал еще одно испытание. Наглость твоя подкупает! Забирай девку и уходи! Только побыстрее, а то некоторые мои бойцы излишне горячие, и мне будет трудно их сдержать!

Рада испуганно следила за нашими переговорами.

Она почти не дышала, только при последних словах командира мусульманского отряда облегченно вздохнула. Нас развязали.

Охранники были явно недовольны таким решением командира, но спорить не рискнули. Он явно пользовался большим уважением, скорее всего, за свой военный талант да крепкие кулаки.

Я взял Раду за руку и торопливо повел к выходу. Ситуация могла измениться в любую минуту.

– Подождите! – раздалось нам в спину. – Я хотел спросить, что пытались выведать у вас усташи и что они из себя представляли? По нашим данным, хорваты забросили сюда какой-то особый диверсионный отряд со спецзаданием. Не за вами же охотиться.

– Не знаю, но, по-моему, они выполняют задание, чтобы еще сильнее стравить между собой сербов и мусульман. Есть у нас такие данные. И командует этими группами усташей некто по прозвищу Српска Смрт, но его вроде там не было. Чего сами никого из усташей в плен не взяли?

– Увлеклись. Жаль, ничего нового ты не сказал. Нечто подобное я уже слышал. В любом случае они получили по заслугам. Это еще одно очко в твою пользу. Идите!

– Хорошо.

И мы продолжили путь к дверям.

– А спасибо сказать! – хохотнул командир.

– Спасибо! И, надеюсь, прощайте!

Когда переводчик перевел мои последние слова, Ходжа захохотал еще громче.

– Ты, русский, наверное, забыл или не слышал, что мы – воины Абдича – вместе с вами воевали и против хорватов, и против Изитбеговича. Вы и сербы ближе к нам, чем мусульмане Изитбеговича или вояки Атифа Дудаковича, не говоря уж об усташах. Но мы проиграли, наши воины погибли или разбежались. Нас уговаривали перейти к Изитбеговичу. И мы сомневались, как поступить. Поэтому я так и разговаривал с тобой. Считай, что ты помог мне принять окончательное решение. Я уйду от Изитбеговича. Не хочу больше воевать, особенно в его рядах. Глядишь, удастся куда-нибудь перебраться подальше от этой крови и грязи, где живут тихо и мирно…

Его слова вселяли уверенность, но сомнения в упавших духом солдатах Фикрета Абдича оставались. И это было хорошо заметно.

Наконец мы выскочили в коридор и захлопнули за собой дверь. Принялись быстро-быстро спускаться по ступенькам.

Ситуация еще не перестала быть опасной, можно было в любую минуту ожидать погоню, даже не по воле мусульманского офицера, а по личной инициативе кого-то из его солдат.

А сейчас у меня и оружия-то никакого не было в наличии. Все изъяли. Более всего мне жалко было кавказского кинжала.

Автоматы и пистолеты я найду здесь, а вот настоящий кубачинский клинок в ближайшее время верну едва ли. Оставалась надежда, что какое-то оружие сохранилось на месте уничтоженного хорватского отряда. Мусульмане очень торопились покинуть открытое пространство.

… Какие-то неведомые силы удержали меня на земле! Шансов уцелеть почти не было, но цепочка случайностей сложилась в ту веревочку, за которую удалось уцепиться и остаться на этом свете. Даже обычная шоколадка сыграла в этом свою роль. Но какой опасности из-за меня подверглась Рада!

Надо отправить ее домой, что я и попытался сделать, но Рада отказалась уйти наотрез.

– После всего, что произошло, я тебя ни за что не оставлю. Но как ты не побоялся спорить из-за меня с командиром мусульман?

– Интересно, а как бы я оставил тебя? Я бы себе никогда этого не простил, а с подобным грехом мне жизни бы не было!

– Спасибо! – сказала Рада и поцеловала меня.

Мы выскочили из подъезда. Я пробежал по месту недавнего боя. Кроме луж крови, ничего обнаружить не удалось. Трупы и те все перетащили. Когда я уже повернул к подъезду, то обнаружил штык-нож, забытый кем-то. Хоть что-то! Подобрал его и заскочил вместе с Радой в шестой подъезд. Там мы перевели дух.

Рада – молодец! После стольких потрясений она держалась стойко, без истерик. А я готов был сорваться. Столько смертей сразу! Меня мучило чувство вины за гибель деда Вуеслава и его жены Светаны. Я пытался себя успокоить – война! Но успокоение не наступало…

Нет, я должен найти этого янки-снайпера! Сейчас главное – действовать! Но как? Что предпринять? Единственное, что пока приходило в голову, – это продолжить обход квартир, хотя мне казалось сейчас, что все эти перемещения по подъездам и обыск квартир серьезного смысла не имеют. Бесполезное занятие! Но других методов решения задачи я не знал, как и не знал, имеет ли вообще какое-то решение эта задача.

Оставалось проверить еще почти полторы сотни квартир. А еще – часть чердака и подвал. Американец со снайперской винтовкой начал казаться мне полумифическим персонажем. Может, он всего лишь легенда, такая же, как «правдивые» истории хорватских и западных журналистов о сербских «зверствах» и о «тысячах русских наемников», воюющих на сербской стороне? Но ведь кто-то регулярно обстреливал сербскую территорию Сараево и убивал и калечил людей! Нет, этот снайпер отнюдь не мифический персонаж. Его необходимо отыскать и обезвредить. И я постараюсь это сделать! Но если я нарвусь на головорезов из отрядов Изитбеговича, то меня ждет самая что ни на есть печальная участь. А потом, нельзя забывать, что где-то бродят остатки усташей, да и второй раз командиру Ходже попадаться не хочется.

Мы с Радой стали подниматься по ступенькам.

Как человек, профессионально владеющий холодным оружием, со штык-ножом я чувствовал себя достаточно уверенно, хотя прекрасно понимал, что до рукопашного боя вряд ли дело дойдет. У врагов-то огнестрельное оружие.

Прошли рыцарские времена, когда победа зависела от индивидуальных возможностей супротивников. Теперь же, когда случайная пуля может поразить любого героя, о честных поединках лучше и не вспоминать.

Что с того, что я мастер спорта по фехтованию на саблях, что в историческом фехтовании являюсь одним из лучших бойцов, если обычная пуля может остановить меня…

Во всем подъезде мы обнаружили пару семей, которые испуганно пережидали боевые действия, не имея возможности куда-то перебежать, уехать, укрыться в каком-либо селе.

Одна семья оказалась мусульманской, а вторая – сербской. Обе семьи встретили нас испуганно-дружелюбно, опасаясь, но и на что-то надеясь. Скорее всего, это было любопытство, желание выяснить что-то хорошее. Например, услышать, что воюющие стороны замирились.

На самом деле большинству населения в зоне боевых действий было неинтересно, кто победит. Лишь бы перестали стрелять! Люди пытались выжить посреди этой войны, крови и грязи.

До недавнего времени все они жили рядом, вместе отмечали праздники, работали вместе. И неожиданно стали врагами благодаря провокациям «мирового сообщества», распределению земель без учета национальных факторов. То есть вспыхнул фитиль под бочкой с порохом, заложенный Броз Тито, который сыграл в этом ту же роль, что и Хрущев в России, отдавший часть ее территорий, в частности Крым, Украине. НАТО во главе с США подсуетилось, чтобы эти проблемы были решены не в пользу сербов. Россию необходимо было лишить ее последних союзников.

Я не удержался и расспросил жильцов квартир, что они думают о происходящем в бывшей Югославии.

Через призму югославских событий я смотрел и на события в родной стране.

Моя молодость пришлась на период перестройки, когда выступления Горбачева внушали надежду на перемену к лучшему.

А чем все кончилось? Распадом державы! На что похожа теперь некогда великая страна?

Жильцы квартир, видя, что я человек неагрессивный, разговорились.

В мусульманской семье мне пришлось поработать и как доктору. У одного ребенка живот разболелся. Осмотрев его, я пришел к выводу, что ничего серьезного не произошло. Дал ребенку активированного угля и ферментов. Он почувствовал себя лучше.

Неожиданно бабушка этого ребенка проговорилась про американца. Он был у них в гостях! Ему хотелось пообщаться с оставшимися в Сараево мусульманскими семействами.

Он приходил с четырьмя охранниками из «Черных ласточек» в сопровождении какого-то полевого командира из отряда арабских моджахедов и чиновника из мусульманского анклава Сараево. Американец, выпив вместе с чиновником бутылку виски, громко хвастался, что он меткий стрелок, что убивал «узкоглазых» во Вьетнаме, а здесь приехал помогать сербским мусульманам защищать их от злобных сербов.

– Где он может сейчас быть? – спросил я.

– В соседнем подъезде! – пояснила бабка. – Там когда-то жил большой городской чиновник! Сейчас он в штабе у Изитбеговича, в этой квартире и не появляется. У него очень хорошо оборудованная квартира, с дорогой мебелью. Там и поселили этого американца.

Да, американские вояки привыкли к комфорту.

Мне надо было сразу искать наиболее благоустроенную квартиру, расспрашивать о самых богатых и высокопоставленных жильцах этого дома, а не тыкаться, как слепой котенок!

– А в какой квартире этот чиновник проживал? Номер не помните?

– Номер-то не помню, но где-то на пятом или шестом этаже. Весь этаж в подъезде занимал. Все четыре квартиры в одну объединил. Одна здоровенная получилась!

Эта информация значительно облегчит мне поиски. Такую квартиру пропустить трудно. В этой шикарной квартире американец, видимо, лишь отдыхает. Из нее-то он стреляет вряд ли.

Если его засекут, то по окнам шандарахнут из автоматов и пулеметов, а то и из гранатометов постараются все внутренности жилища разворотить. А другой такой богатой квартиры с удобствами так легко не сыскать. Рада, находившаяся со мной во время всех этих разговоров, к моему удивлению, принялась отговаривать меня от похода в соседний подъезд.

– Куда ты пойдешь с одним ножиком? Тебя просто убьют! Не будь сумасшедшим! Это глупо и бессмысленно! Я тебе не позволю так глупо погибнуть! – твердила она со слезами на глазах.

И я растерялся.

В ее словах действительно было немало правды. Да и почему она должна рисковать? Она и так сделала для меня слишком много. Ей необязательно со мной идти. Я справлюсь один. Я не могу остановиться в двух шагах от намеченной цели!

Это я попытался объяснить девушке, которая отказывалась меня слушать. Упрямства ей было не занимать. Но все-таки она поняла, что меня от этой безумной затеи не отговорить.

Я продолжал настаивать, чтобы она не ходила со мной. Она мотала головой и твердила, что останется со мной, что если я иду, то и она со мной и от решения не откажется ни за что.

– Ладно, – сдался я. – При условии, что ты будешь ждать меня внизу в подъезде, пока я не позову. Согласна?

– Пусть будет так! – недовольно буркнула она.

Вечерело.

Первый день моего пребывания в этом доме подходил к концу. Даже не верилось, что прошел всего лишь один день!

Такое ощущение, что я здесь чуть ли не испокон веков, а с Радой познакомился давным-давно.

Она казалась мне почти родной. Столько всего пришлось пережить вместе за этот день!

«Интересно, – подумал я, – а что думает Рада обо мне?» Судя по всему, я ей тоже стал небезразличен.

В темноте из подъезда в подъезд перебираться безопаснее. Окна не светятся, фонарей на улицах нет. Изредка их освещают ракеты, трассирующие пули, вспышки от разрывов.

Ночи в Сараево темные, южные, почти ничего на улицах не видать. Оставалось надеяться на свет луны. Наступление ночи создавало дополнительные трудности. Ведь янки должен будет как-то обезопасить свой ночной отдых: поставит растяжку или установит противопехотные мины – «паштеты», которые к серьезным разрушениям в подъезде не приведут, но нарвавшегося на них сделают инвалидом. Мне инвалидом становиться не хотелось. В темноте могли затаиться и охранники американского снайпера.

Мы с Радой осторожно перешли по улице к соседнему подъезду. Так, теперь главное – осторожно открыть дверь, чтобы она не скрипнула. Войти и подождать, оценить обстановку. Что мы и сделали.

Зайдя в подъезд, я на что-то наступил, в душе сразу екнуло, почудилось, что это «паштет». Я наклонился, осторожно ощупывая предмет. Им оказался бумажник с деньгами. Я сунул его в карман брюк.

Было сравнительно тихо.

Мы постояли минут пять, давая привыкнуть глазам к темноте. Я знаком приказал Раде ждать внизу, после чего медленно принялся подниматься вверх, соблюдая всяческую осторожность.

Достиг четвертого этажа. И тут почувствовал сладковатый запах гашиша.

Кто-то на пятом этаже тянул травку! Значит, я добрался до места назначения! Это наверняка курят турчины, охраняющие американца.

Сколько раз «обкуренные» отряды мусульман штурмовали в лоб сербские позиции, теряя при этом десятки, а то и сотни своих бойцов. Такие атаки были в порядке вещей. Страха-то они не ведали и шли в атаку «волна за волной», но от пуль это их не спасало.

Охранник наверху расслаблялся, попыхивая «косяком». Позвал своего напарника. Что он сказал, я не понял. Судя по всему, это были не югославские мусульмане-бошняки, а прибывшие моджахеды. Ни арабского, ни афганского языка я не изучал, поэтому национальность часовых определить не сумел. Но, собственно, какая разница? Не они меня интересовали. Точнее, интересовали, как препятствие, которое необходимо будет устранить. И это очень хорошо, что они обкурились! Им сейчас не до меня, не до возможных врагов.

Моджахедов действительно оказалось двое. Второй спустился с шестого этажа. Огоньки «косяков» указали на месторасположение противников.

Они успели заметить меня, схватились за автоматы, но опоздали. Не зря я когда-то учился сбивать саблей на лету монеты. А бывало, и по две сразу. Я нанес два быстрых удара в область шеи тому и другому. Они свалились мне под ноги.

Я взял у них оружие – M16 и АК-47, пистолет ТТ югославского производства. Или китайского? Пистолет я засунул за пазуху, автоматическую винтовку M16 повесил на плечо, а автомат Калашникова, как наиболее мне известный и проверенный, взял на изготовку.

Я поспешил на шестой этаж, надеясь, что все произошедшее не вызвало лишнего шума. До шестого этажа я поднялся без проблем. На шестом этаже оказалась всего одна дверь. Двери в другие квартиры были замурованы.

Понятно, из нескольких квартир оборудовали одну – для большого человека. Вот в нее-то мне и предстояло проникнуть.

Но каким образом?

Выбить двери, постучать, подзывая американца на своем ломаном английском? Английский я после школы и института помнил вполне прилично, мог читать английские газеты без словаря, вот только практика разговорной речи сильно хромала.

Вряд ли моджахеды хорошо говорили по-английски, но рисковать все же не стоило.

И я пришел к самому банальному решению. Не уверен, что это было разумно, но время поджимало. Я опасался, что тела моджахедов обнаружат, и тогда положение мое станет совсем тяжким.

Поэтому я просто выпустил короткую очередь по замку, вызвав несколько опасных рикошетов.

Но меня, по счастью, не зацепило. После чего «вынес» дверь.

Меня спасло то, что автомат я держал на изготовку.

В прихожей в кресле отдыхал еще один моджахед. Когда я ворвался, он успел схватить автомат. Я только на долю секунды успел его опередить.

– Ху из ит[6]? – раздался испуганный крик из ближайшей комнаты.

Туда я и ворвался, готовый крушить все и вся. Янки, увидев меня, решил не рисковать под дулом автомата, поднял руки, изображая покорность судьбе.

– Ты кто? – спросил он по-английски.

– Ит из э дэд[7]! – мрачно заявил я.

Американец побледнел. Он напоминал мне героя Сталлоне из фильма «Рэмбо 3».

Такой весь из себя крепкий мужчина средних лет, с квадратным подбородком, в натовском камуфляже. Он стал торопливо и сбивчиво говорить, что он гражданин США и находится под защитой звездно-полосатого флага, стал требовать, чтобы его отвезли в американское консульство.

Я же думал о том, как бы доставить его на наши позиции, чтобы журналисты продемонстрировали миру американского снайпера, который занимался охотой на мирных сербских граждан в Сараево.

От этих мыслей аж на душе потеплело: приятно чувствовать себя героем, могущим резко поменять политическую ситуацию в пользу своей стороны.

Кто-то еще вошел в квартиру.

Я чуть не выстрелил в вошедшего!

Это была Рада.

– Ты что, сдурела? – закричал я. – Ты где должна меня ждать?

– Не кричи! – серьезно заявила она. – К этому американцу у меня свои счеты. Мне он очень нужен!

– Зачем? – растерялся я.

На что-то подобное Рада неоднократно намекала, но я всерьез ее заявления не воспринимал.

– Надо. Скоро сам все узнаешь! Ты лучше взгляни на этого американца повнимательнее, а то пропустишь самое интересное.

– Что за сюрприз? – Что-то во всем этом мне не нравилось.

– Ты посмотри! Тогда поймешь!

Рада была возбуждена.

Казалось, она готова убить американца!

Но у нее никакого оружия не было, кроме куска арматуры.

А мне нужно было доставить американца на наши позиции, и, естественно, живым. Я пытался в полумраке квартиры рассмотреть янки, но ничего особенного не заметил.

И в ту же секунду что-то тяжелое обрушилось на мой затылок, и я погрузился во тьму.

Сознание возвращалось медленно.

Тошнило, голова гудела, затылок болел, волосы слиплись от крови.

Я пришел в себя.

Руки мои были связаны. В комнате разговаривали, причем довольно оживленно.

Янки говорил с Радой.

– Зачем я вам понадобился? – спрашивал он ее.

– Я вас искала по заданию своего командования! – бойко отвечала Рада по-английски.

В происходящее мне не хотелось верить.

– Я и так уже работаю на мусульманское руководство Сараево. Можете меня звать Джон Бонд. Или просто Бонд!

Ясно, что имя и фамилия не подлинные.

Американец решил сострить, подстраиваясь под известного героя Яна Флеминга из знаменитой серии фильмов об агенте 007.

Но Рада шутку не приняла.

– Я представляю специальный отряд хорватского правительства, – сказала она. – Меня зовут Рада Смертич, я капитан хорватской гвардии. Друзья и враги прозвали меня Српска Смрт!

– Сербская Смерть – оригинальное имя для красивой девушки! – рассмеялся американец. – В это я готов поверить… Вы так ловко отправили этого сербского злодея в нокаут!

– Он не серб! Он русский!

– Русский? – Голос американца изменился. – Их КГБ стал охотиться за мной?

– Во-первых, у русских уже нет КГБ, а во-вторых, он просто врач из отряда русских наемников, что окопались по ту сторону улицы. Впрочем… А может быть, он действительно агент русской разведки, больно уж везуч и хорошо владеет холодным оружием. Но в том, что он врач, можно не сомневаться. Я сама видела его работу! Но тут одно другому не мешает. Почему бы врачу не быть агентом русской разведки? Но мы уклонились от цели моего задания. Мне поручено предложить вам серьезную работу на наше правительство. Она будет очень хорошо оплачена. Нам нужен отличный снайпер, каким вы и являетесь.

– И о какой же сумме идет речь?

– По-моему, о ста тысячах долларов. Подробную информацию получите у майора Мирослава Фридмана, он поджидает нас в соседнем подъезде с группой гвардейцев.

– И какое задание мне предстоит выполнить?

– Это мне неизвестно. Мне было поручено лишь отыскать вас и организовать встречу с представителями нашей разведки. Наверное, надо будет подстрелить какого-нибудь сербского военного преступника из числа генералов или воевод. Короче, скоро узнаете.

– Любопытно. А что же я скажу своим мусульманским работодателям?

– Ничего. У нас с ними не особенно дружеские взаимоотношения. Сегодня днем, правда, я столкнулась с другими подразделениями мусульман и чуть не лишилась жизни. Спасло то, что они не догадались, кто я. Они наши враги, как и сербы.

– А откуда у вас такая ненависть к сербам? Такое жуткое прозвище?

– Они убили моего отца и брата! Мы, между прочим, когда-то жили именно в этом доме, – глухо сказала Рада. – И я поклялась им отомстить, поэтому и придумала себе такое прозвище. И пришла в отряд, где командовал мой отец и служил мой брат. В память об их заслугах мне дали звание капитана. Я буду им мстить!

– И многих уже убили?

– К сожалению, пока никого. Но у меня еще будет возможность выполнить свое обещание!

– Опасная вы девушка, как я погляжу! Ладно, вы меня заинтересовали. Я готов встретиться с вашим руководством. Но мне могут помешать мои мусульманские бодигарды. Кстати, как вам удалось проскочить мимо них? Они форменные звери, воевали еще в Афганистане против Советов, резали советским шурави глотки.

– Я видела их трупы. Это русский доктор вспорол им глотки. Наверное, со скальпелем натренировался.

– Ого! И вы после этого будете говорить, что он не из КГБ – или как это теперь у русских называется?

– ФСБ, а еще у них есть СВР – Служба внешней разведки, а также ГРУ – Главное разведуправление.

– У вас большие познания в этом вопросе. Специально изучали русские шпионские службы?

– Я должна соответствовать своему званию капитана диверсионного отряда хорватской гвардии. К тому же я училась в Москве.

– И как вам русские?

– Они разные. Встречала всяких. Есть и хорошие, но их наемники поддерживают наших врагов, поэтому они тоже враги. И этот доктор, следовательно, вместе с ними. Жаль!

– Понятно. Когда надо будет идти?

– Сейчас подойдут мои бойцы. Я отправила им радиосигнал. С минуты на минуту будут здесь.

Действительно, через пару минут появилось четверо солдат в натовском камуфляже без знаков различия.

Какой же я дурак!

Я не понял, что Рада не просто несчастная девушка, застигнутая в Сараево войной.

Я попробовал развязаться, проверил на прочность путы на своих руках, но безрезультатно. Связали надежно, со знанием дела.

– Майор Фридман ждет! – сообщила американцу капитан Рада Смертич.

– Я готов, – отозвался американец Джон. – Надо только убить русского шпиона. Я с удовольствием сам это сделаю. Хороший враг – мертвый враг! Так говорили еще наши предки, освобождая просторы великой Америки от надоедливых индейцев!

– Нет. Этот русский – мой пленник, и я прикончу его сама. Но у меня к нему есть некоторые вопросы. И мне нужно будет задать их ему напоследок, но без свидетелей, поэтому можете двигаться на встречу с майором Фридманом, солдаты вас отведут, а я к вам присоединюсь позднее. Не беспокойтесь, он связан, а стрелять я умею.

– Как хотите, миледи! Желание дамы – закон! – американец Джон пытался быть галантным.

Ему, судя по всему, было любопытно, какие вопросы собирается мне задать капитан Смертич, но возражать он не стал.

Собирался он недолго. Сложил в спортивную сумку вещи, взял футляр со снайперской винтовкой. После чего он и хорватские гвардейцы вышли, попросив Раду не задерживаться.

Когда они покинули квартиру, Рада подошла ко мне с пистолетом в руке.

Я в упор смотрел на девушку. Говорить что-то не имело смысла, от пули сложно отговориться. Рада нервно покусывала нижнюю губу.

– И откуда ты такой взялся? – заговорила она на русском языке. – До тебя все было понятно! А теперь… У меня действительно были брат и отец. Теперь остались только мать и младшая сестра. Когда-то мы жили в этом доме. Да-да, именно в этом. Но началась война. Мы, спасаясь от мусульманских «зачисток», бежали на территорию Хорватии. А там шла война сербов с хорватами за выход к Адриатике. Брат пошел служить в специальный отряд хорватской гвардии и погиб. Отец решил отомстить за него, отправился в тот же отряд и тоже погиб. И я приняла решение, что буду мстить сербам за отца и брата, поэтому и прозвище такое выбрала – Сербская Смерть. Это привлекло журналистов, как наших, так и европейских. Хорватская девушка идет мстить за своих родных! Обо мне написали. Начальство, чтобы сделать это событие еще более серьезным информационным поводом, произвело меня в лейтенанты. Потом пара успешных операций – и вот я уже капитан. Сейчас остается одно – мстить сербам! Я хорватская героиня, образец для подражания! Все ясно и конкретно. Было… Так нет же – появился ты, и все перемешалось в моей голове! Мне тебя сейчас убить надо, а рука не поднимается. Отпустить? Но если я тебя не убью, ты все равно будешь искать этого американца. Ведь так?

– Может быть, – неопределенно ответил я.

Ответа на этот вопрос я действительно пока не знал.

– Будешь продолжать охоту, – уверенно сказала Рада, – это точно! Ты очень упрям! Это я успела заметить. Как там поется и говорится у вас в России: «Только пуля казака с коня собьет!»

– Может быть, – повторил я.

Мне трудно было общаться с Радой после всего произошедшего. Нервировал пистолет в ее руке. Не особо приятное чувство, когда нравящаяся тебе девушка с оружием в руках решает, пощадить тебя или шлепнуть.

– Я, наверное, совершаю глупость! – прошептала Рада.

И выстрелила! Потом еще раз, и еще… Она стреляла в пол.

– Живи! Боюсь, что мы еще встретимся в ближайшее время. И чем закончится наша следующая встреча, знает только Господь Бог!

Она наклонилась ко мне и крепко поцеловала в губы, после чего выпрямилась, развернулась и, ни слова не говоря, вышла из квартиры, оставив меня лежать на полу со связанными руками.

Я огляделся, морщась: голова болела и кружилась. Потом рывком встал на ноги.

Пошел на кухню. Там можно было найти какой-нибудь режущий предмет. Янки быстро собирался, мог что-то и забыть.

На кухонном столе лежал набор кухонных ножей. Я воспользовался одним из них и освободил руки.

Странно, но дотошно обыскать меня, видимо, поленились: я хоть и лишился автомата Калашникова, автоматической винтовки M16, штыка-ножа, но зато у меня за пазухой остался не обнаруженный пистолет ТТ, подобранный мной у тел моджахедов.

Теперь мне предстояло решить, как поступить дальше. Один мой товарищ в институте любил повторять: «Счастье – это когда нет выбора!» Как он был прав! Но как поступить мне сейчас? Воевать против Рады я не хочу, да и, честно говоря, вообще воевать больше не хочу. Но я помнил о своей задаче! Я должен идти за этим американским снайпером! Я знал теперь место встречи хорватского офицера и американца. Какое же дело ему собираются предложить хорваты за такие неплохие бабки?

Приближался рассвет. Сутки назад, примерно в это же время, я с друзьями отправился к этой многоэтажке. Всего сутки? Казалось, я здесь уже год!

Я несколько раз чуть не погиб, видел столько смертей, сам сражался и убивал, успел влюбиться и разочароваться… И это всего лишь за сутки!

За окном вспыхнула перестрелка. Потом стали раздаваться глухие взрывы. Так могли рваться только противопехотные мины – «паштеты». Что-то происходило на улице. Неужели наши пошли в атаку?

В Сараево как мусульмане, так и сербы не любили воевать по ночам и на рассвете. Но если это русские, то для них война ранним утром не в напряг. Может быть, наши добровольцы решили отыскать меня и спасти? И кто-то уже подорвался на минном поле?

Мне как-то хотелось предупредить их, чтобы не совались. На моей совести уже смерть деда Вуеслава и его жены Светаны, и это мне не забыть до конца света!

Из дома, где-то этажом выше, начал строчить пулемет. Видимо, все-таки наши парни предприняли попытку проскочить к высотке, чтобы отыскать меня. И скорее всего, это Вадим со Славаном. Больше некому! Другие не рискнут. А Вадим, верный принципам русской офицерской чести, меня не бросит.

Но если я сейчас ничего не предприму, их всех убьют.

Выскочив из квартиры, я с пистолетом ТТ в руке побежал вверх по лестнице. На лестничной площадке я обыскал убитых моджахедов. У одного из них нашел отличный кинжал в инкрустированных ножнах, слегка изогнутый в восточном стиле. Арабской вязью тянулись строчки из Корана.

Я не специалист по арабскому, поэтому не понял, что означала эта строчка из суры. И все-таки это знак! Бог посылает мне поддержку.

На смену кавказскому, отобранному у меня кинжалу пришел новый – нисколько не хуже. Судя по всему, это знаменитая дамасская сталь! Не подведи своего нового хозяина!

Снова загрохотал пулемет. Внизу погибали соратники! Наверх! Надо обезвредить этого пулеметчика!

Но ноги не очень слушались. Не хотелось нестись сломя голову навстречу очередной смертельной опасности.

Пулемет стрелял уже совсем близко. Сколько там человек?

Мне повезло, пулеметчики в спешке не закрыли дверь в квартиру. Переведя дух, я ворвался в нее, готовый палить из ТТ.

Внутри оказалось три турчина из отрядов Изитбеговича, судя по форме и зеленым нашивкам. Один палил из немецкого пулемета МГ, второй подтаскивал ему пулеметные ленты, третий стоял со снайперской винтовкой и прицеливался. В него-то я и выпустил первые пули.

Снайпер выронил винтовку и рухнул на подоконник. Тот, кто тащил пулеметные ленты, бросился было к приставленному к стене автомату, но я опередил его выстрелами. Пулеметчик не успевал развернуть тяжелый пулемет в мою сторону, выхватил нож и пантерой прыгнул на меня. Я выстрелил и промахнулся. Патронов в пистолете больше не было.

Как опытный фехтовальщик, я вовремя успел уклониться: лезвие ножа оцарапало кожу под мышкой.

Отбросив пистолет, я извлек из ножен кинжал. Теперь мы оказались в равных условиях. Противник был повыше меня ростом, с длинными могучими волосатыми руками и густой бородой.

Ножом он владел ловко.

Если бы не мой фехтовальный опыт, то я раза четыре уже повис бы на лезвии его ножа. Но пока я уходил от его выпадов и размашистых ударов. Я выжидал, готовя главный удар, высматривая слабые стороны противника. Я почувствовал сейчас привычную обстановку фехтовального поединка. За свою жизнь я сражался не одну тысячу раз, используя различные виды оружия. Это, конечно, были не поединки насмерть, но историческое фехтование отлично учит не бояться холодного оружия. Сейчас же главное – не отвлекаться, не пропустить удар и найти возможность для проведения своей атаки, для неожиданного резкого рывка. Это мой фирменный способ победы над противником еще с самых первых турниров.

Жду момента…

И наконец, я дождался. Издав боевой крик, я прыгнул вперед, нанося скрытый удар из-за спины ножом с разворотом кисти. Это был еще один мой коронный номер – фирменный удар. На тренировках партнерам почти никогда не удавалось его отразить. И здесь произошло то же самое, но с тем отличием, что клинки были настоящие.

Но и враг успел нанести удар: клинок его проник мне в рот, ударил в нёбо. Рот заполнился солоноватой кровью.

Какое-то время мы стояли, покачиваясь, потом ноги моего противника подкосились, и он завалился навзничь.

Кровь заполняла рот, но сознание меня не оставило. Я потрогал рану во рту. Острие вражеского ножа, сорвав слизистую, оставило глубокий порез на нёбе, но дальше не пошло. Рука врага остановилась на полпути. Все-таки я успел опередить противника…

Конечно, рана во рту доставит мне серьезные проблемы, придется поголодать, да и говорить будет какое-то время сложно.

Я приходил в себя после схватки. Язык придавливал рану во рту, кровь еще текла, но уже не так интенсивно.

Нечто подобное со мной происходило уже дважды. Сначала на показательных выступлениях по историческому фехтованию, когда мой напарник Гарик во время выступления с острым кинжалом был так «замучен» и раздражен моими падениями и ловкими обезоруживаниями, что в конце номера метнул в меня этот кинжал. Как он потом уверял, метал в пол. Но кинжал полетел через всю сцену за кулисы, туда, куда уходил я, считая номер оконченным.

Я автоматически, не раздумывая, сбил летящий предмет ногой. Что-то обожгло стопу, я в горячке не сразу понял, что же, в сущности, случилось. Принялся торопливо готовиться к следующему номеру – это был «Судный поединок», на котором мы с Эдиком должны были рубиться на двуручных мечах. И тут я заметил, как у сапога растекается лужа крови. Боевой кинжал пробил мне стопу насквозь. Но вот везуха – он прошел между костей, ничего серьезно не повредив. Пусть и пришлось накладывать швы и почти месяц ходить с палочкой, но обошлось без серьезных последствий.

А в следующий раз мы рубились на тренировке тяжелыми двуручниками, но мой оказался с браком. «Яблоко» рукояти вывинтилось. Сам клинок выскочил и ударил мне в верхнюю губу, пробив ее насквозь. Рана зажила, но остался небольшой шрам.

…Я осторожно выглянул из окна, опасаясь «схватить» от своих же пулю.

Внизу сквозь рваный утренний туман наблюдалось какое-то достаточно интенсивное шевеление.

Точно – это ползли наши! Хотелось надеяться, что никто не погиб.

Наплевав на всякую конспирацию, я прокричал во всю глотку, выплевывая сгустки крови и морщась от боли:

– Вадим, Славан, я здесь! Спускаюсь!

После крика во рту добавилось крови.

Но надо спешить!

Я покинул квартиру, прихватив автомат Калашникова, и побежал со всех ног вниз по лестнице. Из подъезда я буквально вылетел.

Время теперь шло на минуты. Услышав перестрелку, могут подтянуться отряды мусульман. Да американец может слинять вместе с нанявшими его усташами, и тогда мы его упустим совсем. Зря, что ли, потрачено столько усилий?! А что он еще натворит?!

Предрассветный туман почти рассеялся.

Я забежал за угол дома и чуть не угодил под пули своих. Это была группа из семи человек во главе с Вадимом и Славаном.

– Леха, живой! – обрадовались они.

– Сам удивляюсь этому! – отозвался я, сглатывая кровь.

– А мы и не надеялись, что застанем тебя в живых.

– Как пробрались?

– Тяжко. Нас было пятнадцать человек, но четверо получили ранения. Один – тяжелое. Выживет ли? Ты его помнишь – Миро из интервентного взвода!

– Жаль! – искренне сказал я.

– Вот Мишка хорошо придумал, – пояснил Вадим. – Нашел способ, как «паштеты» на нашем пути обезвредить. Сетку из проволоки с тяжелыми грузами сплел и забрасывал, как у Пушкина старик невод в поисках золотой рыбки. Без шума, увы, не обошлось. Не умеют «паштеты» бесшумно взрываться. Но дорожка до «китайской стены» почти безопасная образовалась. А со ртом-то у тебя что? Выглядишь как вампир! Ты что там, загрыз, что ли, пулеметчиков? С тебя станется, граф Дракула!

– Почти! – попытался рассмеяться я, но поперхнулся кровью. – Не поверите! Ртом ножик поймал и порезался. Как язык не зацепило, сам не понимаю! Иначе и не поболтать бы с вами больше.

Говорить было тяжело, но вполне возможно.

– Да уж, чего только не случается на войне! – решили соратники, выслушав мой рассказ о поединке на кинжалах.

В группе, кроме Вадима и Славана, было еще двое русских: Сергей и Михаил, один из Питера, другой из Самары, хохол Петро из Ивано-Франковска, сторонник единой Руси, но со столицей в Киеве; серб – четник Зоран с окладистой пышной бородой, черной как смоль с отдельными седыми прядями, и черногорец Неделько, здоровый, косматый и бородатый.

Все были настроены решительно.

Я коротко рассказал им, что произошло со мной за эти сутки, сообщил об американском снайпере и хорватских гвардейцах, что расположились в крайнем подъезде, но ничего не сказал о Раде.

Как с ней быть, я не знал.

Если мы начнем штурмовать логово усташей, то ей может не поздоровиться. А я не мог считать ее врагом. Как-то глупо все получилось. Если б мы встретились не на войне…

Совсем недавно Югославия была единой страной. Тогда я и не задумывался о разнице между сербами и хорватами. Знал лишь, что есть такие районы в Югославии, да из истории помнил о битве на Косовом поле.

Но судьба распорядилась так, что я приехал сюда на войну.

И мы с Радой, которая мне так понравилась, оказались по разные стороны баррикад.

– Они в этом подъезде – янки-снайпер с усташами! – показал я. – Сколько их всего там, сказать затрудняюсь. Но думаю, что не меньше десятка! У меня одна просьба: если будет возможность, то не убивайте девушку-хорватку, которая там может оказаться…

– Ого-го! – хохотнул Вадим. – Ты решил испытать свои донжуанские приемчики на хорватке, так сказать, пополнить коллекцию? Или что-то еще?

– Что-то еще!

Посыпались неприличные шутки. Я не сердился. Понятно, что таким образом парни пытались избавиться от напряжения перед боем.

Вход в подъезд казался мне входом в преисподнюю. Понятно, что усташи настороже.

Пальба не прошла незамеченной. Не поставлен ли пулемет напротив входа в подъезд? И нет ли растяжек?

Решили не рисковать.

Петро выстрелил по двери из гранатомета и разнес ее к чертовой матери.

Неделько швырнул в подъезд еще и ручную гранату, и, когда она взорвалась, мы устремились на штурм.

Ворвались в подъезд. С верхних этажей стали раздаваться выстрелы. Пули жужжали, пока никого не задевая.

Мы добрались до четвертого этажа. Дальнейшее продвижение замедлилось. От противников нас отделяли два этажа. В нашу сторону полетели гранаты.

Охнув, схватился за бедро Серега, раненный осколком. Я затащил его в ближайшую квартиру, оказал первую помощь. Решил попробовать извлечь осколок. У Сергея с собой оказалась фляжка со сливовицей. Большую часть содержимого фляжки я вылил ему в рот вместо обезболивающего, потом обработал сливовицей кинжал и, попросив Сергея потерпеть, чуть расширил кинжалом рану и вытащил похожий на трапецию осколок от гранаты.

Сергей операцию перенес стоически, лишь несколько раз скрипнул зубами да разок выругался.

Рану я обработал остатками сливовицы и перевязал. Сергей после перевязки рвался в бой, но я запретил ему это делать. Рана оказалась глубокой, поэтому лучше не рисковать.

Я отправился помогать нашим, медленно продвигавшимся вверх.

По счастью, больше никого не зацепило.

– Вот собаки! – сказал мне Вадим. – Крепко засели! Никак выбить не удается! Надо что-то придумывать! А то сейчас турчины подвалят, и мы окажемся меж двух огней!

– Это точно!

– Зоран, присмотри, чтобы нам в спину бошняки-турчины не ударили! – попросил Вадим четника.

Тот кивнул. Спустился на этаж ниже, где отсиживался после ранения Сергей. Если что, то вдвоем отбиваться будет легче.

Бошняки должны были уже появиться, но, скорее всего, опасались пока соваться в подъезд, не понимая, кто там и с кем дерется.

Очень часто рвались гранаты. Некоторые долетали до первого этажа и взрывались там.

Но запасы гранат у наших противников не могли быть беспредельными. Десятка два они уже скинули на нас сверху.

Действительно, метание гранат вскоре прекратилось. Бошняки уже успели подойти к подъезду.

Внутрь не заходили, но какие-то угрозы выкрикивали.

Черногорец Неделько неожиданно вызвался с ними переговорить.

– Четника Зорана отправлять нельзя, – пояснил он. – Четники с мусульманами с давних пор косо друг на друга смотрят. А я попытаюсь договориться, чтобы не мешали. Объясню, что здесь хорваты, что с ними перебежавший от бошняков снайпер. Предложу перемирие, пока мы с хорватами не разберемся.

– Ага, – мрачно сказал Петро. – А потом турчины придут и без хлопот перебьют оставшихся.

– А мы что, ждать этого будем? – усмехнулся Вадим. – Слиняем через чердак. Главное, чтобы сейчас не лезли. А там посмотрим! Лишь бы бошняки с парламентером ничего не сделали. Не боишься, Неделько?

– Дураки не боятся, – серьезно сказал Неделько. – Зато знаю точно, что русских они боятся. Славан слишком известен полевым командирам бошняков, решат, что он хитрит. А я черногорец, который никому здесь насолить не успел.

– Вид у тебя больно суровый! – хохотнул Славан.

– Ничего. Больше уважать будут! – улыбнулся черногорец.

– Дерзай! – пожелали мы ему удачи.

Оставив автомат и взяв с собой лишь гранату, он принялся спускаться вниз.

Я проводил его взглядом. Он шел на риск.

Соваться к бошнякам всегда опасно, никогда не знаешь, что им придет в голову.

С местными мусульманами еще можно вести переговоры, если среди них нет потерявших близких на войне или фанатиков, а с теми – почти бесполезно.

Сумеет ли Неделько договориться с бошняками?

Я как-то спросил у него, почему он, черногорский писатель, доктор психологических наук, пошел воевать? Да еще в столь зрелом возрасте!

«Убивают близких мне людей! – сказал он. – Я должен быть здесь, должен защищать свободу братьев! Именно здесь должен быть настоящий писатель!»

…Неделько с поднятыми руками вышел из подъезда. Там его поджидали почти три десятка вооруженных до зубов бошняков.

Он сразу обратил внимание на благоприятное стечение обстоятельств: судя по одежде и виду, это местные, сараевские мусульмане, моджахедов среди них не было, следовательно, был шанс провести переговоры.

Увидев, что он один и без оружия, они толпой окружили его.

Лица злобные, глаза блестят, готовы растерзать! Но любопытство взяло верх: интересно все-таки, чего это враг сам к ним пожаловал?

– Я хочу сделать вам предложение! – сразу заявил Неделько. – И уполномочен своими соратниками переговорить с вами!

– А если мы не станем тебя слушать, а сразу порежем на ремни?! Или кастрируем? Или просто башку отрежем? – произнес со зловещей усмешкой молодой мусульманский боевик.

– Я ожидал такой прием, – спокойно сказал черногорец, – поэтому захватил с собой специальный аргумент для переговоров. – И он показал им гранату, выдернул чеку. – Если мои пальцы разожмутся, то никому здесь мало не покажется!

Аргумент оказался весомым. Они решили выслушать предложения.

– Мы пытаемся уничтожить отряд усташей, который проник на этот участок Сараево с единственной целью – еще больше стравить между собой сербов и мусульман. Они, прикидываясь то нами, то вами, стреляют по жителям города. Среди них теперь и американский снайпер, что служил в ваших рядах. Его перекупили. Теперь он будет в угоду новым хозяевам отстреливать ваших командиров, убивать ваших женщин и детей. Ну и наших, конечно… Поэтому наши интересы в этом вопросе совпадают!

– Вы тоже наши враги! Убьем тех и других! – заявил один из бошняков.

– Это не так легко сделать. А потом, пока мы будем разбираться между собой, усташи сбегут. И будет хуже только нам и вам. Вы этого хотите? Я предлагаю заключить перемирие на два дня. Обещаю, что когда мы покончим с усташами, то уйдем и не будем причинять вреда вашим в течение двух дней. Вам воевать не надоело? Может, передохнем?

– А верить-то вам можно? Кто докажет, что в твоих словах есть хотя бы капля правды?

– Зачем мне обманывать вас? Там Славан, он когда-то у вас тренером по волейболу был, кучу детей воспитал.

– Знаем такого. Теперь стал знатным вражиной! А кто там еще? Мы не знаем. Им тоже поверить?

– Придется поверить. Там в подъезде находится несколько русских. Про капитана Вадима и доктора Алекса вы слышали? Всем известно, что они держат слово. А доктор частенько оказывал помощь и вашим раненым и больным! Он не делает различия между пациентами. Ведь так?

– Точно, – согласился один. – Он моего брата лечил! Его осколком зацепило!

– Моей тетке помог, – поддержал второй.

– Вот видите! Он плохо по-нашему говорит, а то лучше переговорщика бы не найти.

Неделько убедил бошняков не вмешиваться в наши разборки с усташами. Потом развернулся и, надеясь, что пули в спину не получит, вернулся к нам.

Рассказал о результатах переговоров.

– А про гранату-то ты наверняка соврал! – расхохотался Славан. – Куда же ты ее потом дел? Съел?

– Не соврал, – спокойно сказал Неделько.

Он осторожно извлек руку из кармана. Его побелевшие пальцы продолжали сжимать гранату без чеки.

– Во дурак-то! – взвизгнул Петро.

Мы хотели разбежаться в стороны.

– Не бойтесь! – уверенно произнес Неделько и закинул гранату на верхний этаж.

Рвануло!

Кто-то наверху забранился на сербско-хорватском.

Посмотрев на наши перекошенные физиономии, Неделько захохотал.

– Я больше всего боялся, что меня кастрируют! Если бы вдруг выжил, то меня бы женщины обратно в родную Черногорию не пустили! Пришлось бы в евнухи к турчинам подаваться. Да, совсем забыл! – хлопнул себя по затылку Неделько. – Они пообещали, я имею в виду бошняков, присмотреть за выходами из подъездов, на случай если наши клиенты захотят покинуть подъезд через чердак, а мы не сумеем им в этом помешать.

– Если часть из них уже не сбежала, – мрачно сказал Вадим. – Что очень даже вероятно!

– Как штурмовать их будем? – спросил Михаил. – А то пауза затянулась. Если захотят сбежать, то до Сплита домчаться успеют, пока мы тут раскачиваемся.

– Если бы это было так легко! – протянул Петро.

– Наши предки рейхстаг штурмовали, не то что какой-то подъезд! – заявил Вадим. – Делимся на пары, пока один перебегает, второй прикрывает его из автомата. Потом тоже делает вторая пара, потом – третья. И так без перерыва, не останавливаясь!

– А патронов хватит? – поинтересовался Миша.

– Должно хватить! – отрезал Вадим.

Он имел боевой опыт в Анголе, Афганистане, Приднестровье и Абхазии.

Мы верили ему безоговорочно.

Разбились на пары: Вадим со Славаном, Миша с Петро, Неделько с Зораном, замыкали группу я, как врач, и Серега, как раненый. Вадим махнул рукой. Понеслось! Пары стали продвигаться вверх. Выстрелы, крики, вопли, мат!..

Когда прекратилась автоматная стрельба, я не сразу понял, что наступила тишина. Мертвая тишина.

Четыре трупа усташей лежали на ступенях лестницы и лестничных площадках, еще двое – на полу в гостиной одной из квартир, где они пытались организовать оборону.

Но среди них не было янки-снайпера, что меня огорчило, и Рады, чему я обрадовался. Одного усташа удалось взять в плен. Это Вадим постарался.

– Алекс, помоги Неделько! – позвал меня Вадим.

Таким мертвенно-бледным я его еще не видел.

– Тебе-то самому помощь не нужна? – прошепелявил я. – Выглядишь как покойник!

– Мишку убили! – потерянно сказал Вадим.

Я пошатнулся.

Мишку я хорошо знал. Сколько боев было, а у него – ни царапины. «Я – заговоренный!» – шутил он.

Мы познакомились с ним в 1993 году, когда я попал на спортивные сборы под Самару. Потом мы встретились в начале октября в Москве, когда танки из пушек расстреливали Белый дом.

Я был в Москве на врачебной конференции, а Мишка приехал защищать Верховный Совет, участвовал в штурме Останкино. Остался цел. Мы с ним тогда встретились на квартире знакомого. Мишка пребывал в шоке от этих событий, твердил, что не простит российскому правительству такого. Через пару дней он решил, что единственное место, где настоящий патриот может приложить свои силы и пожертвовать жизнью за правое дело, – это Сербия. Туда он и отправился.

Там мы с ним и встретились месяц назад, когда я приехал в очередной свой рабочий отпуск воевать за братьев-славян.

– Леха, очнись! – почти кричал Вадим. – Неделько тоже крепко зацепило! Его спасать надо! Ты слышишь?! Мишку все равно не вернешь! А нам останавливаться нельзя! Нельзя, чтобы смерть Мишки стала зряшной!

– Да-да, – выдавил я. И поспешил к Неделько.

Черногорец получил три пули – первая прошила правое легкое, вторая – правое плечо, а третья угодила в левый бок.

Как ни удивительно, но именно третья ничего серьезного не зацепила.

Пулевую рану в области легкого я затампонировал, чтобы избежать гемоторакса. Пуля же, угодившая в плечо, сильно повредила сустав.

Кровь я остановил, но как будет функционировать рука в будущем – оставалось под вопросом. А Неделько еще умудрялся переживать о том, как будет печатать на машинке.

Вадим подошел к пленному усташу. Тот весь съежился, с ужасом глядя на него.

Русов боялись. А Вадим сейчас готов был перегрызть усташу глотку. Извлек штык-нож и красноречиво покрутил его в руке, провел лезвием в доле сантиметра от носа усташа.

В отличие от меня Вадим успел хорошо изучить сербско-хорватский язык. Он стал допрашивать хорвата. Тот «сломался».

Он оказался лейтенантом хорватский гвардии, поэтому кое-что знал. По его словам, майор Фридман вместе с американцем, капитаном Радой Смертич и двумя гвардейцами успели покинуть подъезд через чердак еще в самом начале нашего штурма. А он был оставлен прикрывать отход.

– Какое задание получил американец? – спросил Вадим, поднося нож к горлу лейтенанта-хорвата. – Что ему поручил ваш майор?

– Не понимаю! – пытался отпираться пленный.

– Это твой единственный шанс остаться в живых! – сурово сказал Вадим и слегка надавил лезвием ножа на горло. Показалась капелька крови. – Я долго ждать не буду! Мой друг погиб, и ты ответишь за его смерть, если не будешь отвечать на вопросы!

– Хорошо, хорошо. Я отвечу, но я это слышал лишь краем уха, – заторопился хорват. – Завтра пройдут переговоры на сербской стороне. Приезжают представители «миротворцев» ООН – два каких-то полковника, вроде голландец и француз, а также полевые командиры от бошняков и воеводы от сербов, а также журналисты. Снайпер должен подстрелить этих полковников, потом обстрелять журналистов и полевых командиров бошняков. Все грехи будут повешены на сербов. И тогда будет легче привлечь войска НАТО против сербских формирований. Но я к этим действиям не причастен. Я – честный солдат! Просто воюю за родную Хорватию!

– Если сказал правду, то будешь жить!

– Ты слышал? – обратился Вадим ко мне, когда я завершал обработку ран Неделько.

– Слышал, но не все понял.

Вадим объяснил мне все подробно. Ситуация становилась еще более экстремальной.

– Нельзя этого допустить! – Он был настроен крайне решительно. – Петро с Неделько, Зораном, Сергеем и этим пленным голубчиком придется отправить к нашим. Я бы взял Зорана с собой, но ни Неделько, ни Сергей не смогут самостоятельно передвигаться. Так что мы втроем – я, ты и Славан – будем ловить этого янки. Не хотел я тебя еще раз привлекать, врачей надо беречь, но придется. Мы с подачи Славана влипли в эту историю. Нам ее и завершать!

Потом он обратился к Неделько:

– Ты как? Сможешь бошнякам напомнить про перемирие?

– Попытаюсь, – с трудом выдавил Неделько. Держался черногорец мужественно.

– Петро, проход помнишь? Тебе нужно будет вывести Сергея и Неделько да еще и пленного до штаба дотащить. Не забудьте с турчинами договориться о выдаче тела Миши. Вернемся – похороним с почестями!

– А если не вернетесь? – Петро тоже нервничал, понимая, что нам грозит.

Ему было стыдно возвращаться обратно: он понимал, что мы отправляемся в опасную погоню за врагом.

– Вот когда не вернемся, тогда и решать будем! – попытался отшутиться Вадим. – Мне еще бабушка говорила, когда я убегал на речку: «Утонешь – домой не приходи!». Петро, Зоран, как только доберетесь до своих, сразу предупредите о возможном покушении на переговорщиков. И чтобы туда отправили людей. Надо помешать снайперу, если мы не успеем его перехватить… Но мы очень постараемся!

Мы стали спускаться вниз.

В это время находившиеся внизу бошняки пытались было пройти ко второму подъезду, но оттуда выскочила группа усташей. Они сходу открыли огонь, сразив трех мусульман, после чего оторвались от преследования.

Бежали они быстро, паля во все стороны.

Правда, не все успели скрыться, одного усташа бошняки успели подстрелить. Остальные отошли в сторону частных домов.

Когда мы вышли из подъезда, бошняки, хоть и были злы на усташей, предоставили нам единоличное участие в погоне.

Они не стали чинить препятствия уходившим на сербские позиции раненым Неделько, Сергею и сопровождавшим их Петру с Зораном. Правда, поворчали, глядя на пленного хорвата, и выразили пожелание отомстить ему за своих убитых, но Неделько умудрился своим красноречием переубедить бошняков, заставить отказаться от подобных действий.

По словам бошняков, среди усташей вроде бы была и девка, но так как все они были в натовской форме, то это было трудно определить.

«Неужели Рада?» – подумал я.

Странно, но я переживал сейчас за нее. Но она же враг! У нас с ней ничего не может быть. Война лишила меня всяких надежд.

– Удачи! – напутствовали нас бошняки.

– Вот уж никогда не думал, что бошняки мне будут желать удачи! – усмехнулся Славан, когда мы бежали в ту сторону, где скрылись усташи.

– Ты представляешь, что произойдет, если американец выполнит заказ? – говорил мне на бегу Вадим. – Натовские самолеты начнут безнаказанно бомбить сербов. Ничего же нельзя будет доказать! Сербов постоянно в чем-нибудь обвиняют. Враги постоянно занимаются провокациями. Хорваты убивают мирных сербов – и ничего, мусульмане убивают мирных сербов – и тоже ничего! Я не оправдываю тех сербов, кто участвовал в этнических чистках, но эти чистки ничем не отличаются от действий хорватов или мусульман. Хорваты и мусульмане, особенно прибывшие сюда моджахеды, зачастую поступают гораздо более жестоко, но на это наблюдатели из разных «цивилизованных» стран смотрят сквозь пальцы. Никак нельзя допустить, чтобы америкос выполнил задание! Тогда совсем сербам будет амба!

– Согласен, – сказал я.

Говорить мне становилось все труднее. Сказывались усталость, ранения. Особенно давала знать рана во рту.

– Как мы их отыщем? – крикнул Славан.

– Спроси чего-нибудь полегче! – отозвался Вадим. – Ты у нас местный, вот расспросами местных и займешься!

– Попробую!

Подобная перспектива Славана совсем не радовала. Во время расспросов легко было получить пулю в лоб или удар ножом в живот. На кого напорешься… Местные мусульмане про наш договор с некоторыми их полевыми командирами ничего не слышали, а объяснить им можно и не успеть.

А кроме мусульман в этом квартале искать кого-либо другого бесполезно, лица других национальностей давно покинули этот район. Здесь стояли одинокие дома с выбитыми окошками, некоторые – изуродованы взрывами.

– Ладно, Славан, соваться в эти дворы не стоит. Ты нам еще пригодишься! – подбадривал нас Вадим.

Но бежать больше не было сил. Мы шли быстрым шагом, не зная, где могли окопаться усташи. Они тоже здесь чужие! Тоже враги! И в настоящий момент более враги, чем мы!

– Вот там здание старой водокачки, – указал Славан. – Хорошее место для засады. Все окраины и подъездные дороги просматриваются. Скорее всего, они там скрылись. Но мусульмане могли там и «секрет» оставить. Мы с ними по очереди эту водокачку захватывали, пока не надоело. Решили плюнуть на нее. А то слишком дорого обходится. Раз по десять у нас и у бошняков она успела побывать.

Из-за крыш домов вырисовывался удлиненный корпус башни, больше похожей на башню рыцарского замка, а не на объект для перекачки воды. Усташи с янки, видимо, уже расположились там.

– Как к ней подойти? Можешь показать? – поинтересовался Вадим.

– Что я, не местный, что ли? – хохотнул Славян.

Мы осторожно перемещались от дома к дому, понимая, что из любого окна в любой момент может раздаться автоматная очередь или ружейный выстрел.

Пробирались мы совсем не по дружественному кварталу. Хорошо уже то, что жители предпочитали ни во что не ввязываться. Да и вид трех суровых мужиков с оружием в руках не вызывал в жителях желания испытывать судьбу.

Но чем ближе мы подходили к водонапорной башне, тем труднее было продвигаться. Башню окружали груды разваленных домов, гаражей, сараек и кучи мусора. Действительно, вокруг этой водонапорной башни раньше шла серьезная заруба.

Кругом воронки от обстрела из пушек и минометов, все посечено осколками – и остатки строений, и одинокие деревья.

Сама башня возвышалась как израненный великан. Закопченная, в выбоинах, в шрамах от пуль и гранатометов… Несколько маленьких окон напоминали бойницы.

Мы залегли за груду обгоревших бревен и осмотрелись. Если мы угадали и усташи с янки находятся там, то подобраться будет нелегко, если не сказать – невозможно. Если снайпер с ним, он нас перещелкает одного за другим.

Как тут быть? Ждать до сумерек? Но сейчас еще всего лишь утро. За это время что только не произойдет?!

– Вот, смотрите! – сказал Вадим после рекогносцировки и указал на два окна башни, которые выходили на них. – Если двое из нас будут держать эти окна под прицелом, разумеется – каждый свое, то третий сможет перебежками добраться до водокачки. Если усташи там, то добежавшему до водокачки придется завязать бой, отвлекая внимание от двух оставшихся. Тем за это время надо будет быстро добежать до башни. Очень быстро, а то для первого ситуация сложится хреново! Других вариантов, скорее всего, нет, разве что вызвать авиацию, и она накроет точечными ракетными ударами водокачку и всех, кто там спрятался!

– Откуда авиация? – не понял шутки Славан. – Нам же запрещают летать над Сараево!

– Я знаю, поэтому и нет у нас других вариантов, кроме предложенного мной!

– Придется мне быть «первым», – сказал я, понимая, что это самое оптимальное решение с наибольшими шансами на успех.

Вадим и Славан – хорошие стрелки, а я на дальнее расстояние стреляю плохо и вряд ли попаду в противника, если тот высунется в окошко-бойницу водонапорной башни.

Но мои товарищи никак не хотели отправлять меня первым. Доктора – и первым под пули?! Да ни за что!

Пришлось их убеждать, что это будет лучше для нас всех.

Конечно, оказаться в одиночку против четырех-пяти врагов – перспектива не очень веселая. Но если засесть у двери в башню, то есть шанс продержаться подольше. И опять пришла шальная мысль: может быть, удастся сохранить жизнь Раде, если она там. Нет, нет! Я гнал эту мысль. Не о ней я должен думать, а о том, как уцелеть самому и сохранить товарищей! Все! Больше о ней не думаю! Хватит!

– Чуток переждем! – сказал Вадим. – Понаблюдаем! Если там никого нет, мы глупо будем выглядеть и привлечем к себе внимание. И время потеряем.

– Лады! – шепнул я.

– Я только «за»! – согласился Славан. – У меня где-то и фляжечка со сливовицей припасена! Неплохо бы сделать глоточек для профилактики простудных заболеваний! А то вспотели, сейчас любой сквозняк – и ты заболел!

– Да, фронтовые сто грамм не помешают! – согласился Вадим.

Я тоже готов был присоединиться, но чисто с медицинскими целями: надо было продезинфицировать рану во рту. Славан мне первому протянул фляжку: по традиции первым снимал пробу доктор.

Пятидесятиградусная сливовица огнем обожгла рот, аж слезы из глаз брызнули.

– Рану жжет! – пояснил я.

– Понимаем, – Вадим дружески хлопнул меня по плечу, затем сделал глоток из фляжки. – За победу!

– За победу! – подхватил Славан.

Потом минут пятнадцать мы наблюдали за башней, прикидывали, как лучше добираться до нее.

Наконец, решили действовать.

Приготовились, настроились – и я побежал к башне. Вадим и Славан «выцеливали» окна-бойницы.

Я уже пробежал большую половину пути, когда заговорили автоматы Вадима и Славана. Значит, искомые нами усташи все-таки закрепились здесь.

Несколько пуль просвистело в опасной близости от меня. Бежал я зигзагами, меняя направление. Еще немного – и я упал за груду красного кирпича напротив входа в водокачку. Из-за дверей высунулся усташ и дал длинную очередь в мою сторону. Полетели осколки кирпича, но груда хорошо прикрывала меня. Я выстрелил в ответ. Потом переместился и снова дал короткую очередь. Стрелял наугад – в сторону входа в башню, откуда палил усташ.

– Лех, это я! – крикнул Вадим, влетая ко мне за кучу кирпичей. Приземлившись рядом, он подмигнул. – Сейчас я этого стрелка выкурю!

– Надо бы! – кивнул я.

– Постреляй чуток, – попросил Вадим.

Я высадил в сторону водонапорной башни почти весь автоматный рожок.

За это время Вадим успел вскочить и прицельно метнуть гранату в дверной проем водонапорной башни – и снова залег. Ба-бах!

Когда пыль рассеялась, Вадим осторожно выглянул из-за кирпичей.

– Ну как? – поинтересовался я.

– Как в аптеке! Лекарство подействовало! Усташ готов! – гордо отрапортовал он, готовя на всякий случай еще одну гранату. – Фирма веников не вяжет! Теперь интересно другое: сколько их там еще осталось?

– Четверо-пятеро, – прикинул я.

– Сейчас Славан подбежит, тогда пересчитаем! – хитро улыбнулся Вадим.

Славан присоединился к нам буквально через полминуты.

– Неплохо, – сказал он Вадиму. – Всякие Рэмбо и в подметки тебе не годятся!

– Конечно, не годятся! – поддержал я. – В кино воевать завсегда легче и веселей! С киношными-то врагами!

– Ладно вам комплименты отвешивать, а то я как красная девица растаю. Вот и конец мне придет! А нам некогда здесь залеживаться!

– У тебя же еще граната есть? Я и свою пару тебе с удовольствием отдам! – сказал Славан.

– Давай! Я сейчас гранату в нутро водокачки кину, а вы с ходу вперед!

Вадим снова стал серьезен.

– Приготовились! – прошептал он, извлекая гранату, затем вторую, вырвал чеку одну и чуть позже – другую. Теперь время пошло на секунды. – Пошли!

Он метнул первую гранату наугад.

Потом вскочил и уже прицельно метнул вторую внутрь водонапорной башни.

После взрыва ко входу устремились я и Славан.

Не останавливаясь, в чрево водокачки вбежал Славан, а за ним я.

Славан опережал меня на пару ступеней.

Первый враг попался на втором лестничном проеме.

Он начал стрелять, но Славан оказался точнее. Усташ мешком свалился сербу под ноги.

Но больше никого в башне не оказалось. Ни Рады, ни америкоса со снайперской винтовкой… Никого! Ни-ко-го!

Напрасно мы обшаривали помещение водонапорной башни, заглядывали во все углы. Нигде кроме пары трупов никаких следов противника!

У меня похолодело внутри от дурного предчувствия.

– Славян! – выдавил я. – Скорее вниз! Это – ловушка! Мы просто лопухнулись. Америкоса искать надо в другом месте!

– Печка матерна! – выругался Славан и побежал за мной вниз.

Позабыв про осторожность, мы со Славаном выскочили на улицу. Самые мрачные опасения подтвердились. Нас ждали четверо: америкос с неразлучной «снайперкой» в руках, здоровяк Фридман в майорских погонах, Рада и мордоворот в форме хорватского гвардейца. Но самое страшное… Я увидел распростертое тело Вадима в луже крови. Столько всего пройти – и погибнуть!

Мы выскочили прямо под дула автоматов.

Терять было нечего, и мы с ходу приняли бой. Точнее, попытались! Я забыл перезарядить автомат, и он, выплюнув пару пуль, замолчал. Однако мордоворот-гвардеец рухнул наземь. Славан успел больше – сделал несколько автоматных очередей, но пули усташей сразили его. Серб осел на колени, потом завалился на левый бок. Меня пули пощадили, только одна оцарапала правое бедро. Я пошатнулся, но устоял.

– И как рус хочет умереть? – злорадно хохотнул майор Фридман. – Набегался?

Тут что-то сказал американец, удивленно глядя на Раду. Та что-то громко говорила на сербско-хорватском. Я не все понял.

– А пошли вы со своей заботой о хорватском народе! – кричала она. – Плевать вам на людей! Лишь бы крови побольше! Очередной обман! Я искала американца-снайпера, чтобы воевать с врагами! А вы хотите устроить очередную провокацию, чтобы вновь убивали людей, чтобы вновь лилась кровь! Сволочи! Да, я сохранила ему жизнь – этому русскому доктору! Он хорватскую бабку спас! Он заслуживает жизнь! А вы – сволочи!

– Рада, что с тобой? Этот русский запудрил тебе мозги! Он – враг! – попытался остановить ее майор.

– Совсем нет! Рус, я иду к тебе! – Рада повернулась к Фридману и янки и, наставив на них дуло узи, стала медленно пятиться ко мне.

– Дура! – крикнул Фридман.

– Была дура! – ответила Рада. – Теперь нет!

Она приблизилась ко мне.

Фридман выстрелил в нашу сторону. Рада вскрикнула… Что-то сильно ударило меня в бок, потом еще…

Темень в глазах…

«Рада… Рада…»

Я открыл глаза. И первое, что увидел, – это лицо Рады. Красивое лицо. Но в ее глазах была боль, тоска и не было жизни. Из уголка рта тоненькой струйкой стекала кровь.

Это невозможно! Так не должно быть!

Хотелось завыть!

– Ю фул, Рада! – это сказал янки.

– Идиотка какая! – произнес майор Фридман на сербско-хорватском. – Одна из лучших была! Свихнулась на этом русском! Без нее нам будет сложнее! Но задание надо выполнить все равно. Вы должны обстрелять «миротворцев», а также подстрелить парочку женщин или детей в мусульманском квартале Сараево! И получите круглую сумму в вашей родной валюте!

– О'кей! – ответил янки.

Его не надо было агитировать.

– Мистер Джон, кажется, этот русский шевелится! – Майор Фридман передернул затвор.

Я попытался подняться, но почувствовал острую боль в ногах. Они были пробиты пулями.

– Хотьите достойно умьереть! – почти на правильном русском произнес майор Фридман. – Не буду закатывать рьечи! Это не кино! Поэтому скажу просто: гуд бай! – И майор вскинул автомат.

Но тут раздалась очередь. Это смертельно раненый Славан, придя в себя, собрал последние силы, и, превозмогая боль, выстрелил во Фридмана. Тот взвыл и рухнул навзничь.

Янки выстрелил в Славана.

Пуля угодила сербу в горло. Славан затих.

Этих мгновений мне хватило, чтобы подобрать автомат лежавшего поблизости убитого усташа и открыть огонь.

Янки побежал, не разбирая дороги.

Мои руки тряслись, и мне никак не удавалось попасть в бегущую мишень.

Щелчок! Кончились патроны в магазине… А янки все бежал и бежал!

Злясь и желая отомстить, я пополз к автомату Славана. Я почти добрался, протянул руку к автомату… И тут все вокруг загрохотало!

В небо взлетали груды земли! Снаряды и мины ложились вокруг водонапорной башни.

Я не мог допустить, чтобы мины и снаряды изуродовали тела Рады и Славана.

Корчась от боли, я затащил их по очереди в башню.

Вернулся за телом Вадима, подполз к нему.

Комбинезон на его спине был разорван пулями от снайперской винтовки. Беспокойное сердце бравого десантника, воевавшего в Анголе, Афганистане и Приднестровье, перестало биться на земле Сербии.

И тут рвануло за моей спиной… Я хотел что-то сказать… Но…

Потом перед моими глазами появилось улыбающееся лицо Рады.

«Рада, я иду к тебе!» – прошептал я.

Очнулся я только в госпитале.

Не сразу понял, где нахожусь. Белый потолок, белые простыни.

– Очнулся! – послышался радостный голос.

Я с трудом повернул голову.

На соседней койке лежал раненый в ногу Сергей. На другой – Неделько. Я был рад их видеть.

Рад? Я вспомнил Раду. Рады больше нет! Вадима больше нет! Славана больше нет! Мишки больше нет! Их больше нет! Захотелось завыть, закричать!

– Сколько дней я был без сознания? – с трудом проговорил я.

– Всего два, – сказал Сергей. – Тебя наши разведчики обнаружили. Повезло, что под обстрелом уцелел. Трудно сказать, от чьей мины ты пострадал. И сербы, и бошняки, услышав пальбу у водонапорной башни, принялись палить из пушек и минометов.

– А снайпер-американец… Он успел убежать, – прошептал я.

– Об этом мы уже успели догадаться, – вздохнул Сергей. – Вчера подстрелили французского офицера из «миротворцев». А еще снайпер обстрелял стоявшую за хлебом очередь в центре Сараево. Там были в основном женщины, проживавшие в мусульманских кварталах. Есть убитые и раненые. Сербов уже обвинили в этом преступлении!

Все оказалось напрасным! Погоня, смерти, риск, кровь… Вадим и Славан погибли зря! Рада погибла зря! Я рисковал жизнью зря!

Мы не сумели остановить снайпера. Он выполнил свой заказ. Люди погибли. И во всем опять обвиняют сербов!

Мы проиграли.

И ничего не исправить! За что погибло столько людей! За что? Я не находил ответа…

Я вспомнил одинокую хорватскую старушку из той многоэтажки, о которой собирался сообщить в Красный Крест. Надеюсь, она еще жива.

– Срочно передайте! – начал говорить я. – Срочно передайте…

Я бредил. Стонал, кричал… Я должен найти этого провокатора-снайпера и отомстить. И я найду его! Я найду его…

Сербы проиграли.

Все сербские республики под давлением хорватов и мусульман пали. Проиграли из-за вмешательства стран НАТО. И из-за невмешательства России.

Потом, несколько лет спустя, у Сербии отобрали Косово, ее православные святыни. Милошевича, несмотря на заигрывания с американцами и НАТО, все равно сделали военным преступником, его выдали Гаагскому трибуналу, но он не дожил до суда, как и другие.

На суде открылось бы много фактов о провокациях «цивилизованных стран», а этого допустить не желали.

Проиграли сербы, но проиграла и Россия, особенно та часть ее граждан, которая желает жить по совести, которой за державу обидно.

Не удалось нам отстоять Сербию.

Удастся ли сохранить Россию?

«И только мертвые сраму не имут!»

Они сделали все, чтобы слово «русские» оставалось символом надежды на Балканах.

– И как вам мой сценарий? – спросил Алексей режиссера.

– Сюжет очень динамичный. Я бы снял по нему боевик, но кое-что надо бы переделать!

– Что же?

– Все дело в том, что хорваты недавно помогли нашим футболистам попасть на чемпионат Европы!

– Уже чемпионат мира в Африке прошел…

– Это неважно. А еще курорты в Хорватии… И мусульман как-то вы обижаете. Да и про американцев без особого уважения!

– Понимаете, все это основано на реальных событиях. И никто не виноват, что этим снайпером оказался американец.

– Это плохо. Лучше, если бы на его месте был какой-нибудь боевик Бен Ладена или, на худой конец, грузин.

– Почему грузин?

– Тема Южной Осетии пока в моде. Саакашвили все еще не успокоился и жаждет реванша.

– У меня в сценарии есть осетин, который воюет за Сербию.

– Нет, вы не поняли. Этого мало.

– Я тоже за Южную Осетию в составе России. Я вообще сторонник империи. Неважно, советской или российской. Но там события – совершенно другие! Войны в Южной Осетии и в Сараево сильно отличаются!

– Ладно. Сценарий хорош, но недостаточно политкорректен. Я подумаю, может быть, какой-то русский режиссер захочет снять фильм про это. Я бы выступил продюсером. Что-то мне подсказывает возможный успех в прокате. Сейчас много отморозков, ищущих героев в среде русских. Нужны русские Рэмбо и Брюсы Уиллисы.

– Спасибо за «отморозков». Только нам не нужны Рэмбо! Нам нужны свои герои! И у нас они есть.

– Я в переносном смысле!

– Я так и понял, – усмехнулся Алексей.

– Значит, вы говорите, что все написано по реальным событиям?

– Да.

– И все в точности так и было?

– Да. Я лишь кое-что изменил в самом финале… И мне очень хотелось бы иначе закончить эту историю…

– И как? Я слушаю…

…Я и Славан неслись вниз по лестнице водонапорной башни. Выскочили на улицу. Предчувствие меня не обмануло! Вадим лежал, уткнувшись лицом в землю, и вокруг него растекалась лужа крови. А над его телом стояли четверо: американец со «снайперкой» в руках, Рада, рыхловатый мужик в форме хорватского гвардейца с майорскими знаками различия (это Фридман, как я понял), а также еще один здоровенный усташ в гвардейской форме с автоматом.

Я и Славан вскинули автоматы. Мой автомат выплюнул оставшиеся три пули и затих.

Один из усташей рухнул замертво. Славан стрелял несколько дольше. Но врагов было много. Пули сразили серба. Он упал мне под ноги.

– Готовься к смерти, рус! – сказал Фридман. С его головы слетело кепи, обнажив потную лысину. Он вскинул автомат, посылая в меня смертоносную очередь.

– Не-е-е-т! – закричала Рада, кинувшись ко мне. Пули ударили ей в спину. Она сделала еще несколько шагов по направлению ко мне, потом ее ноги подломились, и девушка рухнула на меня. Мы упали вместе.

– Надо добить! – прорычал на сербско-хорватском майор Фридман.

– О'кей! – отозвался америкос.

Пока он шел к нам, я нащупал автомат Рады и приготовился. Когда янки подошел и направил на меня ствол своей «снайперки», я выпустил в него очередь.

В эту минуту пришел в себя раненый Славан. Он выстрелил из пистолета в майора Фридмана, так и не успевшего открыть огонь. Фридман рухнул замертво.

– Парни, я живой! – простонал Вадим.

Я тормошил Раду:

– Рада! Рада!

Она медленно открыла глаза.

– Алеша…

Я поцеловал ее в губы.

– У тебя кровь…

– Ничего… Мой бронежилет… Все в порядке… Доктор…

Я принялся оказывать помощь своим раненым друзьям.

– Так и должно было все закончиться. По справедливости.

– Да, зрители любят хеппи-энд… – согласился режиссер.

– Но в реальности все было иначе. Сербы проиграли. Славан, Вадим и Рада погибли. А снайпер-провокатор не понес наказания…

Февраль 2009 – декабрь 2010

Архангельск – Очаков – Архангельск

Я проснулся раньше, чем обычно.

Мучило чувство вины и стыда неизвестно перед кем и неизвестно за что, хотя ничего предосудительного я не совершил.

Я прошел на кухню, залпом осушил стакан воды, включил телевизор. В новостях гоняли сюжет о пребывании «голубых касок» на Балканах. Невольно вспомнилось пребывание в Сербии.

Ох и люблю же я влипать в истории! При всем моем спокойном, казалось бы, характере жить спокойно мне никак не удается. И в детстве со мной постоянно что-то происходило. Я, воспитанный мальчик, больше всего на свете любивший читать книги и играть в солдатики, иногда принимался искать клады в заброшенных деревянных домах, забираясь в них через окна чердаков.

Однажды, спрыгнув с чердака, я провалился в подвал, так как лестница прогнила и почти развалилась. Мне действительно удалось найти ржавый жестяной сундучок, доверху набитый бумажными деньгами, имелась там и пригоршня медных монет. Деньги, конечно, ценности уже не представляли, но меня это волновало мало. Я гордился своей находкой. За компанию, взятый на «слабо», я ползал и на купол старой, не действующей десятки лет церкви.

А однажды, не умея плавать, угодил в глубокий омут и чуть не утонул, наглотался воды, заставил себя преодолеть страх и каким-то чудом добрался до места, где мог, стоя на цыпочках, дышать. Так, на цыпочках, я и добрался до берега.

И еще, как-то отправившись в соседний городок к двоюродному брату, по ошибке, а было мне в ту пору четырнадцать лет, в темноте вышел не на той станции. Пока я соображал, поезд ушел. На полустанке была одна-единственная деревянная будка, а в те дни как раз ударили морозы – больше сорока градусов. Согреться было негде, до следующего поезда оставалось не менее трех часов. Хотелось завыть, но я предпочел согреваться танцами. Так и проплясал три часа до прихода поезда, даже насморка не схватив.

Подобные истории можно вспоминать бесконечно.

Я фехтовал на саблях и шпагах, играл в футбол, занимался «рукопашкой», сплавлялся по горным рекам на байдарках, много путешествовал. Однажды даже попал со смертельным диагнозом в больницу (диагноз, к счастью, не подтвердился).

Эх, да что там говорить! Даже целовался я впервые в два часа ночи на кладбище. Девчонка из Калининграда, которая подбила меня на этот глупый поступок, была весьма авантюрной. Самое интересное, что сам-то я как раз старался не попадать в подобные ситуации, но от судьбы, говорят, не уйдешь.

После школы я поступил в мединститут, который благополучно окончил через шесть лет, получив диплом врача-лечебника.

По ходу учебы мои интересы постоянно менялись, но как бы то ни было, интернатуру проходил по терапии. А вот работать пришлось невропатологом, вследствие чего я и отправился в Запорожский институт усовершенствования врачей.

Вот тогда-то события и стали складываться в своеобразную цепочку.

Телеграмма с распоряжением отбыть на учебу в Запорожье пришла 19 августа 1991 года. По телевидению уже передавали выступления ГКЧП, когда я собирался на поезд, чтобы ехать на Украину, тогда еще входившую в состав СССР. Путь лежал через Москву.

Правда, трагифарс с ГКЧП завершился достаточно быстро, еще до моего отъезда. Облегченно вздохнув, я выехал на учебу.

Занятия проходили не особо напряженно. Погода меня, не привыкшего к тридцатиградусной жаре в сентябре, радовала.

Я частенько ездил в гости к друзьям в Харьков. Казалось, все спокойно и завершится, если бы не одна случайность…

По вечерам в Запорожье мне было скучновато.

Я оказался значительно моложе своих коллег, прибывших на усовершенствование. Только Филипп Иванчук из Ивано-Франковска более или менее подходил мне по возрасту, но иногда меня так доставали его пробандеровские разговоры, что я по вечерам в одиночестве ходил в кино либо гулял по вечернему городу.

Однажды вечером после просмотра очередного боевика я шел в общежитие, где проживал. Небо украинское – бездонное, звездное.

Темно. Фонтан, подсвеченный разноцветными прожекторами, представлял собой красивое зрелище – зеленые, желтые, синие, красные струйки воды взлетали и падали.

Вдруг какой-то шум привлек мое внимание. Я остановился. Присмотрелся.

Группа человек из пятнадцати стояла у фонарного столба. Еще один взобрался на столб.

Сорвав красный флаг Советского Союза и бросив его вниз, где его тут же принялись рвать в клочки, человек на столбе принялся водружать желто-голубое полотнище.

– Я думаю, что и эти желто-голубые тряпки годятся только для мытья полов, – раздался насмешливый голос.

Это сказал один из двух только что подошедших крепких, рослых парней.

Дело было еще до Беловежских соглашений[8], хотя оставалось совсем немного до развала некогда великого государства.

В Запорожье в основном говорили по-русски, большинство не хотело «разбегаться» с Россией. Но и здесь нашлись ярые представители то ли ОУН[9], то ли УНСО[10].

– Тю! – воскликнул кто-то из жевто-блакитников. – Москали!

– Не москали, а казаки, – с достоинством ответствовал один из парней. – Поняли, холуи бандеровские?

– Бей их, хлопцы! – закричал коренастый, коротко стриженный усач, сам первым кидаясь к казакам.

Но парни оказались тёртые.

Получив увесистую плюху, усач с визгом полетел на сочную траву газона.

Однако силы были явно неравны. С десяток «жевто-блакитных» мужиков сбили казаков с ног и принялись пинать их ногами.

«До смерти забьют!» – мелькнуло у меня в голове.

И тут я совершил очередной глупо-мушкетерский поступок. У палисадника, окружавшего домик, рядом с которым я стоял, вырвал доску. Стуча зубами, то ли от страха, то ли хрен знает от чего, я ворвался в толпу, стремительно нанося удары во все стороны. Ох как пригодился тут мой фехтовальный опыт!

– Бежим! – крикнул я казакам.

Крепкие ребята, а самое главное – сообразительные: у них хватило сил подняться и побежать за мной.

Мои успешные удары доской сильно проредили ряды жевто-блакитников и умерили их желание участвовать в погоне. Все же несколько человек попытались нас преследовать, но мы, свернув в темный проулок, вскоре оторвались от них.

Еще немного пробежав, мы остановились, перевели Дух.

– Откуда ты, спаситель, взялся? – спросил меня русоволосый казак, вытирая кровь с подбородка.

Он выглядел на два-три года старше своего напарника. Был выше меня, широк в плечах, загорелый, лет так около тридцати. Второй станичник, темноволосый, стройный (с вспухающим под левым глазом «фонарем»), держался за правый бок и пытался прощупать, целы ли ребра.

– Шел, вижу: братков-казаков бьют. А я сам по отцу казак. Грех было не вмешаться, – стараясь изображать героя, который чуть ли не каждый день кого-нибудь спасает, я едва скрывал нервную дрожь, охватившую меня.

– Ну спасибо, братан. – Тот, что был постарше, протянул руку и представился: – Семен.

– Николай, – назвался и второй.

Назвался и я.

– А что вы нарываться-то стали? Жить надоело?

– Не удержался, – пожимая плечами, сказал Николай. – Сам не знаю, как вырвалось…

– Может, пойдем лучше в бар? Там и побеседуем, – предложил Семен.

– Тебе-то хорошо! А как я там буду смотреться с фингалом под глазом? – со вздохом сказал Николай.

– Уворачиваться нужно лучше! – усмехнулся Семен.

– Я уворачивался.

– Ага. Пинали под зад, а ты увернулся!

Все рассмеялись.

– Что ж, пойдем в бар, – согласился я.

И мы пошли в ближайшее заведение.

Я тогда еще и представить себе не мог, что последует за этим неожиданным знакомством.

Как оказалось, Николай и Степан собирались в Сербию, где как раз в это время сербский спецназ сражался с хорватскими гвардейцами, которых мои новые знакомые называли не иначе как «усташи».

– Наши братья-славяне, такие же православные, как мы, ждут помощи. Неужто мы их предадим католикам и мусульманам? Этим «усташам» только дай позлобствовать! Во Вторую мировую они почти миллион мирных сербов истребили! – горячился Семен.

Как затем выяснилось, он больше года воевал в Афганистане в частях ВДВ.

– А ловко ты их палкой отфигачил! Где ты так научился? – Николай не скрывал восторга.

– Фехтованием занимался, да и сейчас иногда тренируюсь, – пояснил я, принимая из рук Степана стакан «Кубанской» водки.

В голове довольно быстро «зашаяло», тем более что количество закуски значительно отставало от количества выпивки.

– Ну что, братья-казаки, выпьем за братскую Сербию! – произнес тост Семен.

Мы дружно звякнули стаканами.

И тут меня прорвало:

– Завидую вам, парни. Хоть серьезным делом займетесь! Я ведь тоже не создан для спокойной жизни. Я даже с института, когда нас попытались было в армию забрать, хотел в Афганистан проситься. Вот только нам всем отсрочку дали.

– А ты какой институт окончил? – спросил Николай.

– Медицинский. Я здесь на курсах по повышению квалификации.

– Медицинский – это здорово. Я раньше сам хотел врачом стать, да вот поступить не смог, – позавидовал Николай.

– Слушай, а сколько тебе еще осталось повышать квалификацию? – поинтересовался Семен.

– Последняя неделя пошла.

– Леха, а айда с нами в Сербию! Нам врач вот так вот нужен! – и Семен провел ребром ладони. – По тысяче марок, как хорватские гвардейцы, не обещаю, – за идею воевать едем. Но на хлеб с коньяком все равно хватит. А если не хватит, то друзья угостят!

И тут я растерялся. Не знаю, как бы отреагировал в другой, более трезвой, ситуации, – скорее бы, нашел уважительную причину, чтоб отказаться. Но водка слишком сильно шумела в голове.

Мы еще много говорили, пили, во мне все больше росло чувство гордости за свою решимость. Грезились цветы в руках красивых девушек, геройские лавры, спасенные сербы.

Путь до своей общаги помню смутно. Пели «Любо, братцы, любо!» и «По Дону гуляет казак молодой», что-то еще. Вахтерша, открывая запертые на ночь двери, долго ворчала, но не очень сурово, так как за все время проживания в общаге проблем от меня она не видела.

Проснулся я рано с пересохшим языком, с чувством мелкой внутренней дрожи и ощущением то ли вины, то ли беспокойства. Попытался восстановить в памяти произошедшее вчера. Свое обещание отправиться в ближайшее время на помощь сербам я не забыл, однако все это казалось таким несерьезным, на уровне обычной пьяной болтовни.

Прошел день, другой. Оставалось сдать последний экзамен и проститься с преподавателями. Курс заканчивался несколько раньше, чем значилось в расписании. Преподавателям тоже хотелось отдохнуть в последние теплые деньки.

И тут вечером появились Степан с Николаем.

Не знаю, как и передать возникшие чувства. Хотелось срочно сесть в поезд и уехать домой. Но отказаться от своего обещания я не смог.

Через три дня я в составе группы из девяти человек отправился помогать братьям-славянам. На описании дороги, несмотря на все ее превратности, я останавливаться не буду. Слово давал – никому не рассказывать. Всю дорогу я корил себя за безалаберность поступка, за очередную, на этот раз, похоже, особенно опасную и глупую авантюру. Самое поразительное – именно первые следы войны заставили меня собраться и побороть чувство тревоги и внутреннюю дрожь.

Продвигаясь к району боевых действий, наш маленький отрядик все разрастался и разрастался, соединяясь с новыми группами. Вскоре он уже состоял из восьмидесяти шести человек. Из них восемнадцать было русских, трое белорусов, четыре украинца, трое осетин, один грузин и около полудюжины болгар и греков. Остальные – сербы. Достаточно разношерстная, но более или менее управляемая группа людей, благо почти все говорили по-русски.

Оружие выдали вскоре по прибытии. Точнее, почти сразу после пересечения границы. На видавшем виды грузовичке подъехал молодцеватый майор в форме ЮНА (югославской народной армии). На русском он говорил почти как мы. Впрочем, и сербский понимать было совсем не сложно. Видно, что сербы и русские – братья. Только если мы говорим «солдат», то сербы говорят «войник», мы говорим «товарищ», а сербы «друг», а если друг – женщина, то «другарица». И так далее. Звали прибывшего офицера Златан Вуйович. Хотя я до сих пор не уверен, что это настоящее имя. Оказалось, что они старые знакомые с Семеном. Где они успели познакомиться, я так и не узнал.

Как выяснилось, наш добровольческий отряд должен влиться в подразделение, которым командовал майор Вуйович. То есть добавиться к чете – роте сербского спецназа. Майор поблагодарил нас за желание помочь многострадальному сербскому народу. Вспомнил русских добровольцев и русскую армию, в XIX веке спасавшую сербов от гнета турок.

Потом началась раздача оружия. В основном в грузовике были привезены АКМ, несколько американских винтовок M16, два пулемета – немецких, еще со Второй мировой войны, да с пяток гранатометов типа однозарядной «мухи».

– Дальше будет больше, – сказал майор Вуйович. – А пока это все, что есть.

Семен подобрал мне пистолет «вальтер». Красивая, вороненая «машинка» приятно холодила руку.

– Мне бы еще и автомат! – попросил я.

– Зачем доктору ассистент по фамилии Калашников? – пошутил Семен.

– С ним как-то спокойнее. И еще вот что – если уж есть желание, чтобы я обязанности военврача исполнял, то надо и о медицинском инструментарии и лекарствах позаботиться. Не методами же экстрасенсорики и заговорами лечить! Я не Кашпировский и не Алан Чумак.

– Хорошо, – кивнул, слегка улыбнувшись, Семен, а затем потащил знакомиться ближе с майором Вуйовичем. – Вот об этом мы сейчас и побеседуем!

– Вот, Златан, познакомься, – начал Семен, подводя меня, – это Алексей. Он врач. Да к тому же и боец неплохой. Я ему здоровьем обязан, правда, вместо шприца он доску использовал, раскидав моих врагов. Надо бы его медицинскими инструментами и медикаментами обеспечить!

– Хорошо, что-нибудь подыщем, – кивнул Златан. – Очень рад вас видеть в наших рядах, – добавил он, протягивая руку. – Медики нам нужны!

Вот с этого момента началась моя служба в сербской армии.

Сейчас, вспоминая все произошедшее, я не перестаю себе удивляться: угодить в совершенно незнакомую мне страну, пусть и с похожим языком, с друзьями, настоящие фамилии которых так и остались для меня неизвестными. Я ведь даже точно сказать не могу, как назывались те места, где располагался наш отряд.

Будь я не медиком, вполне вероятно, что пришлось бы повидать побольше.

Первая стычка с «усташами», то есть с хорватскими гвардейцами, произошла буквально через день после получения нашим отрядом оружия.

Одетые в черное, хорватские гвардейцы появились на нескольких открытых джипах, стреляя из автоматов и установленных на турелях пулеметов. Похоже, они собирались налететь на сербскую деревушку, через которую только что проследовала наша маленькая колонна. Мы не ожидали нападения.

Наши добровольцы ехали на пяти грузовиках и трех легковушках. Я находился вместе с Семеном и Николаем в стареньком «Фиате» в самом конце колонны. С нами ехала и Младена – суровая смуглая девушка, назначенная ко мне Златаном Вуйовичем санитаркой. Она достаточно сносно говорила по-русски.

Я не успел ни испугаться, ни даже толком понять, что происходит, когда Семен вдруг резко остановил машину и закричал:

– Духи! «Усташи» гребаные! Все из машины! – и первым, захватив автомат, распахнул дверцу и выскочил из машины.

Я почти автоматически последовал за ним и застыл, озираясь.

Из грузовиков выскакивали наши бойцы в пятнистой форме, что-то кричали, стреляли из автоматов. Пальба нарастала с каждой секундой.

– Ложись, дурной! Убьют! – Это Семен, рванув меня за руку, заставил опомниться и укрыться за колесом машины. Почти вслед за этим пулеметная очередь прошила «Фиат». Посыпались стекла.

Честно признаюсь, что, когда до меня дошло, что я мог погибнуть, холодный пот выступил на лбу, а в горле пересохло. Я даже не вспомнил, что по врагу можно еще и стрелять, а не только прятаться от пуль.

Хорватский отряд, получив достойный отпор, предпочел ретироваться. Джипы развернулись и стали уходить, кроме одного, экипаж которого полег весь до единого. Машина, потеряв управление, врезалась в придорожный столб и замерла.

У нас же, по счастью, убитых не оказалось. Семь раненых, причем двое достаточно серьезно – один в правое легкое, другому раздробило колено. Меня замутило, но, стараясь не подавать виду, я оказывал помощь – делал инъекции, шил раны, накладывал шины. Медсестра Младена вела себя молодцом и, похоже, слегка усмехалась, видя, как доктор излишне эмоционально реагирует на кровь и ранения.

Как бы то ни было, а помощь раненым я оказал достаточно квалифицированно, хотя на сутки после этого у меня пропал аппетит и сон, а в глазах стояли сведенные гримасой боли лица раненых. На мертвых хорватов я смотреть не пошел, в отличие от большинства бойцов, пожелавших увидеть тела первых убитых врагов.

– Они хорошие деньги за то, что нас убивают, получают, – зло сказала Младена, – в устойчивой валюте – немецких марках! Сволочи «усташи»!

Настроение мое после этой стычки упало. Война – это не только геройские подвиги, но и смерть и боль. Эти прописные истины иногда начинаешь понимать слишком поздно.

Однако, как ни странно, вскоре к виду крови я стал относиться более спокойно.

Каждый день раздавались автоматные и пулеметные очереди, а к ним вскоре присоединились орудийные и минометные залпы.

Я не переставал дивиться отчаянной смелости братьев-славян. Но и не мог не заметить слабое понятие о дисциплине и неумение действовать сообща отрядом. Похоже, связи между офицерами распались вместе с Югославской народной армией.

На передовой мне быть почти не пришлось. Я и еще несколько докторов-сербов занимались врачеванием ран в организованном в здании старой двухэтажной школы лазарете. В этом городке имелась и обычная больничка, но она крепко пострадала от артобстрела, поэтому даже в нашем импровизированном лазарете лечилось немало гражданских лиц.

Еще не было американских авианалетов на Сербию, но мирные жители страдали. Особенно тяжело было видеть раненых детей. Иногда по вечерам я закрывался в учительской, которая служила ординаторской, и тихо плакал, не в силах сдержать душевную боль. Мне нисколько не стыдно в этом признаться.

Свой последний день на этой войне я запомнил достаточно отчетливо.

Проснувшись около восьми утра и приведя себя в порядок, я отправился на утренний обход. Где-то вдалеке изредка постреливали орудия, по соседней улице, проскрежетав гусеницами, проехали два танка.

В первой палате лежали три мальчика. Двух посекло осколками от шального снаряда, когда они играли во дворе. Из каждого я извлек десятка по два осколков. Третий потерял ступню, наступив на противопехотную мину. Сердце щемило от жалости к ребятишкам. Какие же страшные воспоминания о войне они пронесут через всю жизнь!

Осмотрев ребят и оставив им по апельсину, я зашел в следующую палату. Там уже лежали раненые бойцы. Палата была большой – раньше это был актовый зал школы. В поселке имелась и настоящая больница. Вот только она оказалась слишком маленькой для такого большого потока раненых.

Я принялся осматривать раненых. Некоторых знал уже вполне хорошо. Например, со Стефаном, моим ровесником, познакомился на следующий день, как добрался до Сербии. Он пошел добровольцем в отряд, когда «усташи» расстреляли его родителей. Воевал зло, старательно, но на мирных жителях не отыгрывался. Попал под пулю снайпера, но отделался ранением средней тяжести. Можно сказать, повезло. У Стефана рана зажила хорошо, пора было снимать швы. Я распорядился, чтобы медсестра принесла инструменты. Кажется, ее звали Рада. Симпатичная такая блондиночка. Если бы мы встретились в другой обстановке!.. Вот только психологическое состояние не способствовало развитию близких отношений, хотя Рада постоянно стремилась находиться рядом со мной.

И тут вдруг близко-близко рвануло. Раскатилась трескучая дробь автоматов.

– «Усташи» прорвались! – запыхавшаяся Рада влетела в палату, держа пустой лоток для инструментов.

Следом ворвался здоровенный небритый хорватский гвардеец с АКМ на изготовку. Он прикладом ударил девушку между лопаток. Рада, вскрикнув, упала.

– Стойте! – крикнул я. От страха и волнения у меня во рту пересохло, язык еле ворочался. – Это госпиталь! Здесь раненые и больные! – потом попытался то же самое повторить по-английски.

Гвардеец злобно ощерился и ударил прикладом автомата меня по лицу. Инстинктивно отшатнувшись, я получил значительно меньше, чем предназначалось. Кровь заструилась из разбитого носа, и я осел на пол.

«Усташ» передернул затвор автомата, выругался, а затем принялся палить по койкам с ранеными сербами. Люди закричали.

И тут как будто что-то вспыхнуло внутри меня.

Схватив медицинский лоток, выроненный Радой, я резко поднялся и нанес короткий рубящий удар. Лоток врезался в толстую шею «усташа».

Он хэкнул, выронил автомат и завалился на прикроватную тумбочку, а затем медленно сполз на пол.

Я подобрал его автомат.

Следующий «усташ», ворвавшийся в палату, был прошит автоматной очередью. Перепрыгнув через его тело, я выскочил в коридор.

Несколько человек поднимались по лестнице.

Я, почти не целясь, нажал на спусковой крючок. Кого-то из «усташей» зацепило, и он заорал благим матом.

Гвардейцы, решив не искушать судьбу, выскочили на улицу. Разгоряченный, я подскочил к окну и послал им вдогонку длинную очередь. Двое упали.

Гранатометчика я заметить не успел. Даже разрыва гранаты не услышал. Просто что-то обрушилось на голову, и я потерял сознание.

Как я узнал впоследствии, сербы успели вовремя, спецназ стремительно атаковал, отогнав хорватские подразделения.

Мне удалось отделаться контузией, да маленьким осколком царапнуло правое колено. Осколок удалось извлечь без труда, а вот контузия давала о себе знать – тошнило, голова кружилась, земля то и дело уходила из-под ног, в ушах звенело. В общем, отвоевался доктор!

Меня переправили в Россию.

Моя военная эпопея закончилась. Последствия контузии до сих пор дают о себе знать.

Ни с кем из своих соратников я больше не встречался. Живы ли они?

Слишком много с тех пор воды утекло.

Но я не жалею, что воевал вместе с сербами против врагов. Я воевал не только за Сербию, но и за Россию.