Говоря о Стивенсе, непременно вспоминают его многолетнюю службу в страховом бизнесе, притом на солидных должностях: начальника отдела рекламаций, а затем вице-президента Хартфордской страховой компании. Дескать, вот поэт, всю жизнь носивший маску добропорядочного служащего, скрывавший свой поэтический темперамент за обличьем заурядного буржуа. Вот привычка, ставшая второй натурой; недаром и в его поэзии мы находим целую колоду разнообразных масок, которые «остраняют» лирические признания, отчуждают их от автора.
1.0
Говоря о Стивенсе, непременно вспоминают его многолетнюю службу в страховом бизнесе, притом на солидных должностях: начальника отдела рекламаций, а затем вице-президента Хартфордской страховой компании. Дескать, вот поэт, всю жизнь носивший маску добропорядочного служащего, скрывавший свой поэтический темперамент за обличьем заурядного буржуа. Вот привычка, ставшая второй натурой; недаром и в его поэзии мы находим целую колоду разнообразных масок, которые «остраняют» лирические признания, отчуждают их от автора. Мы говорим прежде всего о названиях стихотворений Стивенса, таких, как «Человек с больным горлом», «Печали Дона Йоста», «Питер Пигва за клавикордами», «Прилично одетый мужчина с бородой», «Le Monocle de Mon Oncle» («Монокль моего дядюшки») и так далее.
Первый сборник Уоллеса Стивенса «Фисгармония» (1923) поразил читателя своей странностью. Он как будто выламывался из любой традиции — неоромантической, реалистической — или из новой только рождающейся традиции англо-американского модернизма Паунда и Элиота. Нужно было хорошо вчитаться, вчувствоваться в стихи Стивенса, чтобы осознать их укорененность в поэзии английского романтизма, прежде всего Вордсворта, Кольриджа, Шелли и Китса, их преемственность по отношению к американской традиции Эмерсона и Уитмена. Особенно интересна связь между Уитменом и Стивенсом.
Эгоцентризм Уолта Уитмена, его упорное настаиванье на равновеликости поэта и мира находило, как представляется, сильный отклик в душе Стивенса. Но там, где Уитмен с полной уверенностью в своем праве пишет: «Славлю себя и сам себя воспеваю», Стивенс как будто бы тоже заканчивает свое стихотворение на высокой мажорной ноте: «Я миром был, в котором я ступал; / Все исходило от меня. Таков / Я был — непостижимый и простой», — а потом, подумав, озаглавливает стихотворение так: «Вечер во дворце Хуна». Тем самым полностью подрывая смысл сказанного. Кто такой этот Хун, владелец дворца? Не родня ли Кубла Хану, построившему, как известно, свой царственный чертог в Занаду, как о том повествует очнувшийся от опиумного сна Кольридж? Другими словами, не приснилось ли это все поэту? Еще проще: не бредит ли автор?
И так всегда. Стоит Стивенсу увлечься, воспарить, как тотчас, опомнившись, он сам
«Я царь — я раб — я червь — я бог!» Стивенс чувствует оба плеча весов. Он торжествует поражение человека в схватке со стихиями мира.
Ирония не мешает романтической струе в стихах Стивенса. Как считают критики, большое влияние на него оказал самый романтический из «проклятых поэтов», Жюль Лафорг (1860–1887). Единственные изданные при жизни книги Лафорга называются «Жалобы» и «Подражание государыне нашей Луне».
Перечитывание первой книги Стивенса убеждает: именно на эти жалобы и подражания настроена его «Фисгармония». В отличие от Лафорга, поэта целиком лунного, у Стивенса мы видим некое динамическое состязание, «перетягивание» Солнца и Луны, но все же с явным перевесом Луны, лишь она — вдохновительница и матерь его Музы.
У Лафорга — это Богоматерь Вечеров, которой он жалуется:
У Стивенса «Богоматерь Вечеров», Луна, также ассоциируется со святой Марией.
Лафорг в стихотворении «Эпикуреец»:
Стивенс в своих записных книжках: «Когда теряется вера в Бога, поэзия занимает ее место — искупительницы жизни».
Сочетая в одно пафос и иронию, гармонизируя их, Стивенс — гений нюансировки, равного которому нет во всей американской поэзии. Его влияние на таких крупных поэтов следующих поколений, как Элизабет Бишоп, Джеймс Меррилл, Джон Эшбери, — основополагающее. Один из лучших современных поэтов США, Чарльз Симик, на вопрос журналиста, кому он первому показывает новое стихотворение, отвечал: «Я его показываю Эмили Дикинсон и Уоллесу Стивенсу».
Передать ощущение свежести и яркости жизни — достойная задача для поэта. Дидактическая цель оправдывает себя в уме учителя, философская цель — в уме философа. Дело не в том, что одна цель оправдана так же, как другая, а в том, что цель бывает чистой или нечистой. Ставить перед собой чистую цель — задача чистой поэзии.
Шелковые одеяния поэзии извлечены из червей.
Когда теряется вера в Бога, поэзия занимает ее место — искупительницы жизни.
Поэзия — форма меланхолии. Или скорее меланхолия — одна из «autres choses solatieuses»[3].
Жизнь не может быть основана на принципе, потому что она по своей природе основана на инстинкте. Но и принцип всегда в наличии; жизнь — это непрестанная борьба между принципом и инстинктом.
Важна вера, а не Бог.
В жизни нет ничего, кроме того, что вы думаете о ней.
В жизни нет ничего прекрасного, кроме самой жизни.
Сентиментальность — это промашка чувства.
Окончательная вера — это вера в выдумку, про которую ты знаешь, что она выдумка, потому что ничего иного в мире нет. Самая великолепная истина та, про которую знаешь, что она выдумана, и сознательно в нее веришь.
Разум разрушает, поэт должен строить.
Жить в мире, но вне обыкновенных представлений о мире.
То, что описывает поэт, суть символы его самого или его разных «я».
Стихотворение должно быть чем-то большим, чем умственная концепция. Оно должно быть откровением природы. Концепции искусственны, ощущения сущностны. (У меня нет убеждений, у меня есть только нервы.)
Не каждый день мир выстраивается в стихотворение.
Поэт глядит на мир почти так же, как он глядит на женщину.
Может быть, более ценно приводить в ярость философов, чем шагать с ними в ногу.
Я не думаю, что нужно настаивать на нормальности поэта, да, к слову сказать, кого-либо иного.
Поэзия — это преодоление бедности и изменчивости мира, зла и смерти. Это усовершенствование мира, удовлетворение, обретенное в непоправимой убогости жизни.
Meine Seele muss Prachtung haben[4].
Бог есть символ чего-то, что может принимать и другие формы, например, форму высокой поэзии.
Если разум — зал, в котором мысль — некий говорящий голос, это должен быть чужой голос.
Каждому оригинальному художнику нужно иметь мужество оставаться дилетантом.
Романтизм в поэзии все равно что декоративное в живописи.
Великое стихотворение — это освобождение от реальности.
Литература основывается не на жизни, а на предположениях относительно жизни, в числе которых и данное предположение.
Романтик — первая фаза сумасшествия (в необидном смысле).
Поэт — это бог. Вернее, юный поэт — бог, старый поэт — бездомный бродяга.
Поэтическое ви́дение жизни шире, чем любое стихотворение; понимание этого — начало понимания самого духа поэзии.
Жизнь интересна; помимо этого, в ней ничего нет.
В конце концов, воображаемый мир полностью лишен интереса.
Не стоит тратить время на то, чтобы быть современным, — есть много куда более важных дел.
Человек, задающий вопросы, стремится достигнуть такой точки, когда больше не нужно задавать вопросы.
Легче копировать, чем думать, — отсюда мода.
Кроме того, сообщество оригиналов уже не сообщество.
Поэзия есть исцеление разума.
Нет ничего более неприемлемого для американской литературы, чем ее английские истоки, ведь у американцев другая, не английская восприимчивость.
Поэзия — реакция на ежедневную потребность привести мир в порядок.
От стихотворения не требуется, чтобы оно имело смысл; у большинства вещей в природе его нет.
Новизна (а не новинка) — может быть, высшая индивидуальная ценность в поэзии. Даже показушная новизна новой поэзии имеет свою ценность.
Достоинство в поэтах так же утомительно, как и в прочих людях.
Искусство намного шире, чем область прекрасного.
Слабость сюрреализма в том, что он выдумывает, а не открывает. Сказать, что устрица играет на аккордеоне, — значит что-то выдумать, а не открыть.
Великий источник поэзии заключен не в другой поэзии, а в прозе, в реальности. Но требуется поэт, чтобы открыть поэзию в прозе.
Перевод Е. Комиссаровой.
Перевод Е. Баевской.
Другие утешительные вещи
Моя душа должна быть величавой (