Революционная Бухара была в трауре. Шумно и многолюдно было в тот день на кривых, извилистых улицах города. К алым полотнищам флагов, висевших у ворот, над дверями домов, на порталах зданий, были прикреплены черные ленты. Впервые красное знамя бухарской революции было омрачено траурной чернотой.

А вокруг царила яркая, радостная весна. Солнце щедро разбрасывало по городу золото своих лучей, ласковый ветер приносил с полей свежие запахи расцветающей зелени. Плодовые деревья оделись в разноцветные благоухающие платья. Теперь можно было без страха выходить за городские ворота, отправляться в загородные сады: разбойничья шайка Асада Махсума ушла, с городской окраины была отогнана далеко в горы. Бухарцы могли вздохнуть свободно, радоваться и веселиться.

Но из Кагана пришла печальная весть: в больнице от пули Асада Махсума скончался Сайд Пахлаван. И стар и млад в Бухаре знали это имя. Рассказы о его мужестве, о его героических делах, когда он с секретным заданием находился в отряде Асада Махсума, были у всех на устах. Уже знали о том, как был спасен им Козим-заде, как ударом кулака он сразил Найма Перца, ближайшего помощника Асада. Рассказывали, как Сайд Пахлаван спасал от расстрела невиновных, арестованных по указанию Асада Мухсума, как он, рискуя быть разоблаченным, давал палачам холостые патроны, а тех, кого вели на расстрел, учил при звуках выстрела падать на землю. Затем он сам ходил среди «расстрелянных», тоже стрелял в них холостыми, затем уводил с собой солдат. После их ухода «мертвецы» вскакивали и убегали прочь. Асад знал, что Сайд Пахлаван силач — он мог ударом кулака убить человека, и побаивался его… И теперь, после всех подвигов Сайда Пахлавана, весть о его смерти не могла не опечалить народа. Газета «Бухоро ахбори» посвятила ему целую страницу, напечатала его портрет. Ласково, с любовью глядели с газетной страницы его умные проницательные глаза, губы слегка улыбались. Он словно извинялся, что ушел из жизни так рано, в этот весенний день, когда столько было вокруг работы, которую он переложил на тех, кто остался жив. Усы и борода его с проседью, но, видно, он был еще крепок, полон сил. Под портретом в черной рамке была подпись: «Сайд Пахлаван, отдавший свою жизнь за свободу и независимость народа Бухары».

Газета сообщала, что похороны Сайда Пахлавана состоятся в одиннадцать часов, что на вокзале Старой Бухары будет траурный митинг. Узнав об этом, с раннего утра к вокзалу потянулись толпы людей — старых и молодых, таджиков, узбеков, русских. Шли группами, несли в руках флаги, но в барабаны не били, люди молчали.

За вокзалом Бухары была вымощенная камнем площадь. Сюда и направляли людей милиционеры. А на перроне собрались члены правительства, руководители разных организаций. Присутствие Файзуллы Ходжаева, Муиддинова, Акчурина придавало особую значительность происходящему. Алые знамена были приспущены, траурные ленты свисали с них. В стороне на скамейке сидели, плача, жена и дочери Сайда Пахлавана.

Ровно в одиннадцать часов издали послышался протяжный гудок паровоза, и медленно, плавно подошел к перрону паровоз с одним вагоном. На паровозе на красно-черном полотнище был укреплен в черной рамке портрет Сайда Пахлавана, украшенный цветами. Траурный поезд подошел к зданию вокзала. Открылась дверь вагона, и Хайдаркул, Козим-заде, Асо и Насим-джан вынесли на руках погребальные носилки, обернутые красной и черной тканью. За носилками из вагона вышли Мирак, зять и друзья Сайда Пахлавана. Члены правительства подошли к вагону и окружили носилки с телом Сайда Пахлавана. Файзулла Ходжаев и Акчурин вместе с другими подняли носилки на свои плечи и понесли. Военный оркестр играл траурный марш, громко плакали женщины. «Дада-джан», — причитал Мирак. Невольно навернулись слезы и на глаза Файзуллы Ходжаева, не могли удержать их Асо и Насим-джан. Хайдаркул не плакал, шел, крепко сжав губы, хмурый, суровый. Носилки пронесли через помещение вокзала и вынесли на площадь. Там приготовлен был широкий стол, покрытый красной материей. Носилки поставили на него. Музыка смолкла. На минуту наступила тишина, и на площади, где собралось очень много народу, слышались только всхлипывания Мирака. Скорбное молчание нависло над площадью.

Но вот Файзулла Ходжаев открыл траурный митинг, посвященный «нашему верному товарищу, погибшему за правое дело, Сайду Пахлавану».

Сняв шапку, вышел вперед Хайдаркул и, словно обращаясь к покойному, стал говорить. Голос его звучал хрипло, как у старика, бесконечно устало.

— Брат мой, мой богатырь, герой наш, дорогой Сайд! — сказал он. — Разве мог я подумать, что я, старый, убитый горем человек, старший твой брат, останусь жив, а ты раньше меня закроешь глаза?

При этих словах Мирак, его мать и другие женщины зарыдали.

— Кто мог подумать, что такой богатырь упадет, сраженный безжалостной пулей врага, — и это в такое горячее время, когда все пришло в движение, когда лучшие отстаивают завоевания революции.

Ты это знал! Ты спасал других, товарищей своих, загородив их своей грудью! Ты сам бросался наперерез врагам, чтобы другие получили свободу, ты пал жертвой за других! Твоя смерть должна быть для нас уроком. Смерть Сайда Пахлавана требует, чтобы мы шире открывали глаза, чтобы мы научились распознавать врагов, отличать врага от друга. Довольно, хватит! Нерешительность, слабоволие, ложное добродушие принесет только гибель нашему революционному делу! Нужно быть беспощадными к врагам революции. Мы должны ответить кровью за кровь, смертью за смерть!

Хайдаркул очень разволновался. У праха лучшего своего товарища он высказал всю боль и обиду своего сердца и призвал народ к бдительности, непримиримости к врагам революции.

После него со слезами говорил Козим-заде, рассказал, как он был спасен Саидом, низко поклонился останкам своего спасителя и поклялся отомстить за него.

Файзулла Ходжаев объявил митинг закрытым, объявил, что похороны состоятся на холме Шахидон, за воротами Углон.

Траурные носилки подняли, снесли вниз и по военному обычаю установили на оружейный лафет, который везла четверка лошадей, украшенных черными и красными лентами. За носилками шли Мирак и все родные, потом члены правительства, Хайдаркул, Асо, Насим-джан, Козим-заде. За ними — военный оркестр, игравший траурный марш.

Среди тех, кто следовали за носилками с прахом Сайда, были Низамиддин и председатель ЧК Аминов. Шли молча, исподлобья поглядывая на народ. Оба они считали себя виноватыми, ответственными за происшедшее — с той, однако, разницей, что председатель ЧК скорбел о тяжелой утрате, которую понесла революция, а Низамиддин видел в этом поражении своих единомышленников и грозившую им неудачу.

Толпы народа стояли на улицах города, люди смотрели на похоронную процессию, даже взобравшись на балаханы и на крыши домов. У хауза Девонбеги Низамиддин увидел в толпе Окилова, одного из своих приспешников, делавшего ему какие-то знаки. «Вот негодяй!» — в сердцах пробормотал Низамиддин и, отвернувшись от него, обратился к председателю ЧК:

— Ваши люди, конечно, будут охранять руководителей на кладбище… Я еще с вечера распорядился, чтобы здесь дежурили милиционеры.

Вокруг кладбища будет двойная охрана…

— Правильно сделали! — сухо отвечал председатель ЧК.

Такой ответ показался Низамиддину неприличным, недостойным его особы. Ведь как-никак он — назир внутренних дел! Почему же этот человек говорит с ним так неучтиво? Может быть, уже известна его тайная связь с Асадом Махсумом? В этом не было бы ничего удивительного. Кто знает, может, какой-нибудь трус, испугавшись разгрома отряда Асада Махсума, выдал его? Поведение председателя ЧК подозрительно. И, как назло, этот болван Окилов делал ему какие-то знаки. Дай бог, чтобы председатель ЧК или кто другой не заметили этого…

Низамиддин расстроился. Каждое слово, каждый взгляд вызывали в нем настороженность, подозрение. Он сомневался в каждом человеке, всех боялся. Горькая выпала ему доля. Он завидовал Асаду Махсуму: тот смог открыто выразить свой протест и уйти; никому не льстит, никого не боится, не лжет, не притворяется: дерется, убиваег, сражается, отступает и вновь наступает… А он…

— Товарищ Низамиддин! — Голос зовущего отрезвил его. К нему подходил Акчурин.

Низамиддин обернулся к нему с подобострастной улыбкой, сказал:

— Слушаю вас.

— Вы должны выступить с речью у могилы, — сказал Акчурин. — Скажите о бдительности, о необходимости дать отпор врагам революции.

— Хорошо, хорошо, — с готовностью отвечал Низамиддин. — Я постараюсь.

Акчурин отошел от него. Низамиддин немного успокоился, оглянулся по сторонам и вновь зашагал важно и степенно. Он понял, что тайна его еще не раскрыта, что ему верят, раз дают такое важное поручение — слово на похоронах Сайда Пахлавана. Но что он должен сказать? Сначала, конечно, о самом Сайде: сожаления, восхваления, о его геройстве, об убийстве… Потом, может быть, об Асаде? Нет, нет! О нем не надо упоминать… Лучше сразу перейти к вопросу о бдительности, о Назирате внутренних дел, о самозащите и самопожертвовании… Прощай, дорогой друг! Спи спокойно, а мы продолжим твое дело, отомстим за тебя… и так далее… и тому подобное.

На кладбище собралось множество народу. Для выступающих там было сооружено возвышение. Многие столпились у свежевырытой могилы. Митинг открыл Абдухамид Муиддинов и предоставил первое слово Низамиддину. Низамиддин поднялся на возвышение.

— Товарищи, уважаемые братья! — сказал он и на минуту замолк. Взгляд его упал на Гулом-джана Махсума, который стоял неподалеку и смотрел на него выжидающе. Увидев его, Низамиддин сразу позабыл все, что приготовился сказать. Чтобы прервать неприятную паузу, он стал говорить первое, что пришло на язык: — Бог возвестил нам, что всякий, кто погибнет в борьбе за правду, станет шахидом. А станет шахидом, место ему будет в раю. В раю место Сайду Пахлавану. Спи спокойно, дорогой друг, любимый наш товарищ! Мы продолжим то дело, которое не завершил ты…

Тут он услышал, как Акчурин сзади тихо ему подсказывал:

— О бдительности, о бдительности… Низамиддин наконец взял себя в руки и сказал:

— Товарищи! Сайд Пахлаван пал жертвой революционной борьбы. Революция требует бдительности, классовой бдительности. Хотя эмир Алимхан изгнан из Бухары, но осталось еще немало его сторонников. Они могут поднять свои головы и выступить против народа, против революционного правительства. Если мы не будем бдительными, они могут вырвать власть из наших рук, восстановить прежние порядки. Поэтому нужно быть всегда бдительными…

Он долго говорил еще что-то, о чем — потом и сам не помнил. За ним дали слово казию. Это был новый судья, назначенный революционным правительством, но так как он раньше жил в Стамбуле и в арабских странах, то он в своих выступлениях привык ссылаться на авторитет и примеры из религиозных книг. И сейчас он возглашая стихи из Корана, доказывал, что Сайд Пахлаван стал шахидом, и благословлял его.

Покойного сняли с носилок и опустили в могилу. Снова громко зарыдали Мирак, родные Сайда Пахлавана. А когда могилу засыпали землей и остался только невысокий холмик над последним пристанищем человека, снова послышался голос казия, читавшего Коран. Он читал нараспев, жалобно, чтобы сердца присутствующих исполнились печали и сожаления. Все опустились на землю, сказали «аминь».

Этим закончился погребальный обряд.

Люди стали расходиться. Файзулла Ходжаев, Акчурин, Муиддинов уехали в своих фаэтонах. А к председателю ЧК, стоявшему поодаль и следившему, как расходится народ с кладбища, подошел Хайдаркул.

— Ваш начальник захотел выступить, а что он тут наговорил? — спросил он.

— Он почему-то растерялся вдруг, — сказал председатель. — Мне кажется, он кого-то увидел и осекся. Конечно, это неспроста… Приходите вечером — разговор есть.

— Хорошо, — ответил Хайдаркул и отошел от него.

Асо старался успокоить Мирака, Хайдаркул усадил их в фаэтон, и они поехали в город. Мирак остался для Хайдаркула единственной живой памятью о старом друге.

Улица перед воротами дома Сайда Пахлавана была полита водой и подметена. У входа, прижав руки к груди, стояли родственники и друзья покойного и приглашали на поминки.

Во дворе и в мехманхане были приготовлены места для гостей, расстелены дастарханы, расставлены подносы с лепешками и сладостями. И в комнате и во дворе сидели муллы и читали Коран. Квартальный имам, очень скромный, непритязательный человек, сидел во дворе и, во весь голос восхваляя Сайда Пахлавана, просил для него милосердия у бога. Когда поток поминальщиков немного уменьшился, из комнаты вышел важный имам квартала Пои Остона. Сходив по нужде и совершив омовение, он подошел к имаму, присел возле него и сказал:

— Я слышу, вы от всего сердца читаете Коран и молитесь о покойном.

— Что ж нам теперь остается делать — только это мы и можем! — ответил скромный мулла.

— Конечно, теперь мы только это и делаем, — сказал важный мулла и добавил тихим голосом: — Но хотел бы я знать: покойный, перед тем как отдать богу душу, обратился ли к нему, сказал ли хоть слово? Ведь он умер на руках у русских, в больнице Кагана…

— Как бы там ни было, но он погиб, защищая правоверных от пуль мстителей. У меня нет сомнений в том, что он стал шахидом.

— Шахидом считается тот, кто погиб во имя ислама, в борьбе за веру, а не тот, кто…

— Путь ислама — путь к правде. И кто падет жертвой в пути к правде, становится шахидом, в этом нет сомнений, домулло!

— Но, говоря о правде, какую правду вы имеете в виду? — спросил важный мулла.

Не успел скромный мулла рта раскрыть, как вошли с улицы Хайдаркул, Асо и Насим-джан, ведя под руки плачущего Мирака, который все твердил: «Дада-джан».

Мирак пошел во внутренний двор, а остальные сели на суфе. Скромный мулла прочел стих из Корана, все подняли руки и сказали «аминь». Тогда мулла, который знал Хайдаркула, обратился к нему:

— Господин Хайдаркул, на кладбище читали Коран или нет? Хайдаркул тотчас понял смысл его вопроса.

— Да, — отвечал он, — казий Сайд читал, как положено, Коран, и мы похоронили Сайда Пахлавана по всем мусульманским законам и правилам. Сайд Пахлаван был верным мусульманином.

— Говорят, что он скончался в больнице в Кагане… Кто-нибудь из его близких был с ним рядом, когда душа покидала его тело?

— Да, я был там, Козим-заде был, родные Сайда. А что, если мусульманин умрет в больнице, это разве не разрешается религией?

— Конечно, нет, — ответил скромный мулла. — Покойный был верным мусульманином, но лучше, конечно, если в последние минуты жизни рядом находятся свои люди.

Хайдаркул ничего не сказал на это и задумался. А скромный мулла кинул многозначительный взгляд на важного муллу. Тот, чувствуя, что камешки могут посыпаться на его голову, сидел тихо и помалкивал. Но внезапно в беседу вмешался Асо:

— Верующим он был или неверующим, теперь уж все равно — он ушел из жизни. Теперь от наших разговоров он не станет ни мусульманином, ни кафиром. А если бы я был на вашем месте, почтенный, я бы дал совет всему вашему сословию не пререкаться с революционным правительством. Убийством одного или двух большевиков враги не добьются своей цели. Напротив, они вызовут к себе лишь ненависть большинства.

— Вы верно говорите, сын мой Асо, — сказал скромный имам. — Но представители нашего сословия почти все богобоязненные люди, никто из них не выступит против правительства… День и ночь мы молимся за долголетие младобухарцев.

— Конечно, конечно, — подтвердил важный имам.

Хайдаркул, которому вопросы имамов напомнили, что большинство населения Бухары все еще религиозно, услышав слова Асо и ответ имамов, улыбнулся про себя и сказал:

— Кто выступает против правительства, тот выступает против бога и пророка.

— Боже упаси! — сказали оба имама.

— Это так, — сказал Хайдаркул, — но ведь такие люди могут и в мечеть не ходить, и не услышать слова своего имама. Однако Асо прав: если вы будете давать правильные советы вашему сословию, то они дойдут до слуха многих людей, а это небесполезно.

— Мы день и ночь молимся за наше справедливое государство! — заискивающе проговорил важный мулла и встал с места, так как в ворота вошло много людей, пришедших на поминки.

Когда вновь прибывшие расселись кто в комнате, кто во дворе — и стали слушать чтение Корана, стоявший у ворот Насим-джан подал Хайдаркулу знак, подзывая его.

Хайдаркул приблизился к Насим-джану.

— Что случилось? — спросил он.

— Вас и брата Асо вызывают в ЧК. Экстренный совет, — сказал Насим-джан.

Хайдаркул кивнул и, обратившись к родственникам покойного, сказал:

— Придется нам с Асо уйти… Если освободимся от дел, вечером придем непременно. А вы последите за Мираком — уж очень он переживает потерю отца…

Мирак в самом деле очень сильно переживал свое горе. Забившись в угол, он то рыдал, повторяя без конца: «Дада-джан», то сидел неподвижно, уставясь в одну точку, подавленный и мрачный. Что бы ни говорили ему мать, сестры, Фируза, Оим Шо и другие женщины, как ни старались утешить, он не слышал их слов, не понимал ничего. Перед его глазами неотступно стоял любимый, светлый образ отца. Никогда не видел Мирак в его глазах гнева и ярости, никогда не слышал от него грубого слова, ругани. Никогда не подымалась на Мирака рука его отца. Пока был с ним отец, Мирак чувствовал себя уверенно; вместе с отцом он, казалось, мог гору своротить. Отец был его разумом, силой, его гордостью и надеждой. Был отец — и Мирак беспечно играл с товарищами, учился, ходил на базар, ездил в Каган, помогал матери по дому, никогда не думая о хлебе и пище… А теперь точно руки оторвались у него, он разом всего лишился, остался сиротой, одиноким. Теперь на его голову упали все заботы о семье. Теперь нельзя уже быть беспечным, надо работать, трудиться, думать о жизни, соображать что к чему. За какие-нибудь два-три дня Мирак повзрослел на несколько лет.

Мать Мирака не жила по пословице: «Дашь — поем, ударишь — умру». Она с малолетства привыкла к бедности и труду, никогда не падала духом, не теряла надежды, была готова ко всему, даже к роковому слову «смерть». Она словно предчувствовала ее, потому что потеряла покой с того самого дня, когда Сайд Пахлаван пошел на службу к Асаду Махсуму. Как она уговаривала мужа не браться за это дело, говорила, что работа с Асадом — игра с тигром, свирепым и коварным. Ах, если бы Сайд прислушался к ее словам! Но он всегда старался только успокоить ее. И вот теперь он пожертвовал собой и оставил их одинокими.

— Дай бог, чтобы Мирак уберегся от дурного глаза. Ведь характером он весь в отца, — говорила она Фирузе. — Отец и сын были похожи друг на друга, потому он так и страдает теперь. Покойный не мог спокойно работать, если день один не видел сына. И Мирак был так же привязан к отцу.

— Мирак должен учиться, — сказала Фируза. — Он уже умеет читать и писать, учиться теперь легче стало. Пройдет немного времени — и он приобретет большие знания, будет учителем.

— Он говорит: не буду учиться, — сказала мать Мирака. — Говорит, если я буду учиться, как мы будем жить, кто будет кормить и оберегать вас?

Говорит…

— Ну, — сказала Фируза, — государство вас не оставит, не даст вам голодать.

— Все во власти бога, — ответила мать, — дал душу, даст и пропитание. Да и правду сказать, что он может делать, какую работу могут выполнять его сиротские руки?

— Буду водоносом! — сказал Мирак, выходя на двор и услышав слова матери. — Буду воду носить по домам.

Женщины обернулись и посмотрели на него. Он уже не плакал, стоял, гордо подняв голову, хотя и с красными, опухшими от слез глазами.

— Полно, ты еще кувшин с водой принести домой не можешь, куда тебе поднять и носить целый бурдюк?! — сказала мать с упреком.

— Смогу… если нужно будет, все смогу! — настойчиво говорил Ми-рак. — Ведь был же водоносом Асо с малых лет, и мой друг Абдулла тоже носит воду, И я буду. Теперь нет отца, чтобы… — Слезы опять навернулись на глаза Мирака.

Мать Мирака и Фируза приложили платочки к глазам. Мирак прошел мимо них, вышел за ворота, повторяя жалобно: «Дада-джан»…

В эти дни в Бухаре не он один оплакивал отца — многие семьи лишились своих кормильцев: мужей, отцов, сыновей и братьев.

Хотя в двадцатом году революция разгромила войска эмира, уничтожила навсегда эмират, сопротивление враждебных народу сил не закончилось, борьба продолжалась, даже порой казалось, что ее пламя еще разгорается. Народ, едва почувствовавший себя свободным, едва ощутивший блага, которые несла ему революция, делал только первые шаги к новой жизни. А те, кто прежде его угнетали, не хотели смириться с этим и в смертельном ужасе, чуя свой бессильный конец, сопротивлялись изо всех сил.

В Бухаре наступила весна, она чувствовалась во всем и повсюду… Порою черные тучи еще пытались закрыть небо, снова начинали дуть резкие холодные ветры, заставлявшие вспомнить прошедшую зиму, когда они готовы были сломать молодые саженцы… Но яркое солнце обещало людям много тепла, весенней прелести.

Фируза сидела, держа в руках газеты с портретом Сайда Пахлавана, и думала о превратностях жизни, о том, что сулит будущее. Вот она, Фируза, избавилась от нищеты и бесправия, стала человеком, сидит в этом кабинете, руководит порученным ей делом, а что творится вокруг? Всюду борьба, тайная и явная, обман, кровь, убийства!

Ну, а если бы не было этого? Эмир сидел бы на своем троне, его правители эксплуатировали бы трудовой народ, делали бы с ним все, что хотели, грабили, били, насильничали, убивали, топтали ногами… А люди покорно повиновались бы своей участи, молчали? Нет, человек не может бесконечно терпеть гнет и унижение. И он поднял голову, разрушил трон, прогнал своих угнетателей, пошел по новому пути — к иной, лучшей жизни. Ради этого, ради свободы он готов жертвовать жизнью. Вот как Сеид Пахлаван — он погиб, потому что хотел вырвать с корнем ядовитые ветви. Молодое поколение пусть не забудет об этом!

Шел уже четвертый час занятий, в клубе кончился последний урок, женщины стегали одеяла, шили, вязали. На кухне готовили обед. Все были заняты своим делом. Фируза была спокойна за свой клуб. В тот день и в тот час ее ничто не отвлекало. Портрет Сайда Пахлавана был перед нею, он словно говорил ей: «Ну, вот, дочка, я выполнил свой долг. Как ни старался преградить путь врагам и уберечься от опасности, ничего не вышло. Враг перехитрил. Кажется, недавно я пешком приходил из Кагана в Бухару, увидел тебя у ворот Мазара, а теперь вот ушел в могилу…»

«Ваша могила будет дорогим памятником для трудового народа Бухары — местом паломничества», — прошептала Фируза и вспомнила о Мираке. Мирак — способный, умница, с чистым, как у отца, сердцем… Его нужно отдать учиться, воспитать… Государство должно усыновить сына Сайда Пахлавана. Оставшейся без кормильца семье дать пенсию…

Фируза думала о том, как это устроить, когда дверь отворилась и вошла заплаканная Хамрохон. Паранджа и чашмбанд висели у нее на руке, платок сполз на плечи, волосы растрепались, и вся она была какая-то жалкая, расстроенная.

— Что еще случилось? — спросила Фируза, предположив, что Хамрохон опять поссорилась с Насим-джаном. — Снова Насим-джан обидел?

Хамрохон, плача, опустилась на диван.

— Я теперь поняла, что Зулейха ради красоты Юсуфа могла пренебречь своей верностью! — вспомнила Хамрохон известную легенду, нашедшую отражение в стихах Хафиза. — Я сброшу паранджу и чашмбанд и босиком, с непокрытой головой побегу за Насим-джаном.

— Зачем же? Напротив, не бросайте паранджу и чашмбанд — он не будет знать, что это вы бежите за ним. Так лучше.

— Смеетесь? Ну что ж, смейтесь!

Верно сказал поэт:

Фируза удивилась. До чего эта женщина, умная и образованная, знающая и любящая поэзию, занята собой, потеряла разум, отдалась глупой ревности!

— Если вы думаете, что связанная птичка это вы, — сказала Фируза, — то поверьте мне: никто вас не связывал, вы сами опутали себя глупой ревностью. Мало вам счастья, которое у вас есть…

— Ни у кого другого этого нет! — грубо возразила Хамрохон. — Никто не мог бы вынести такого!

— Неправда!

— Я же говорю, что вы — голубь с кровли трема.

— Так что же случилось?

— Мало ему было, что он уходил на целый день до вечера, так теперь и по ночам пропадает. Спрашиваю у него — не творит, где был. Чувствую — он охладевает ко мне… Может, нашел какую-то моложе и лучше меня! Так много желающих выйти замуж! Вой у вас в клубе их полным-полно.

— Ну и ну! Вот уж и женщины моего клуба стали причиной вашей ревности. Боюсь, как бы вы и ко мне не стали ревновать!

— А почему бы и нет? — сказала серьезно Хамрохон. — Разве воробей в саду отвернется от сладкого плода? Вы сладкий плод, а чем же мой Насим-джан хуже воробья?

— Постыдитесь! — отвечала Фируза, тоже став серьезной. — Если ваш Насим-джан и станет таким воробьем, то не каждый сладкий плод окажется ему по зубам. Подумайте хорошенько, Хамрохон! Если у вас и дальше так пойдет, то, право, Насим-джан плюнет на все и уйдет от вас — вы станете причиной своего же несчастья.

От слов Фирузы Хамрохон словно опомнилась, вытерла глаза, задумалась.

— Верно вы говорите, Фируза! — проговорила она наконец устало. — Ваши слова справедливы. Но что мне делать? Я схожу с ума…

— Вы просто голову потеряли! — с упреком сказала Фируза. — Человек должен уметь отвязаться от пустых, ненужных мыслей, тут никакой лекарь не поможет. Подумайте хорошенько: ведь ваш муж не единственный, кто сейчас день и ночь занят ответственной работой. Асо мой иногда исчезает на несколько суток. Такая у них работа, время ведь неспокойное. Контрреволюция то и дело подымает голову. Если наши мужья не будут бдительными, могут произойти самые тяжелые последствия. Мы все пропадем тогда.

— Это я знаю.

— Почему же тогда вы…

— Я же сказала, что в последнее время всем своим нутром чувствую, что Насим-джан охладел ко мне. Что мне бояться того, что будет!

Я и раньше все это знала. Ведь Насим-джан моложе меня. А юность, хотите этого или нет, берет свое. Да, да, ревность моя бесплодна! И моя тоска ни к чему, вы верно говорите!

Тут Фируза почувствовала какую-то правду в словах Хамрохон. Ей стало жаль эту женщину, которая после многих несчастий и бед ухватила за подол свое счастье и теперь боялась его потерять, боялась, что его вырвут у нее. Что ж, счастье, которое пришло так поздно и после таких препятствий, особенно дорого, и человек не хочет отдать его. В какой-то мере у Хамрохон есть основания тревожиться.

Фируза укоряла себя, что, не поняв как следует Хамрохон, бранила ее. Надо было разобраться во всем, понять страдающее сердце, советом, теплым словом успокоить его, а не читать одни наставления…

— Постойте-ка, — сказала Фируза, желая исправить ошибку. — С чего вы взяли, что он охладел к вам? Изменилось его обращение с вами? В чем дело?

— В капризах, — ответила Хамрохон и, помолчав, пояснила: — Когда мы поженились, он расхваливал все, что бы я ни сварила, а теперь всем недоволен, все, что я подаю, ему не нравится. Раньше он хвалил мою красоту, не мог насытиться поцелуями, а теперь не только не хвалит меня, а часто стыдит, придирается то к одежде, то к моей усме-сурьме, говорит: зачем это все? Я обижаюсь, а он утешает меня нехотя. Рано утром уходит и порой почти ночью возвращается. Я понимаю все… я надоела ему, он хочет молоденькую…

— Нет, Насим-джан не легкомысленный, — решительно возразила Фируза. — Если бы он был таким, он не женился бы на вас. Вы никогда не надоедите ему, напрасно огорчаетесь! Посмотрите на себя внимательно в зеркало: вы красивее и стройнее тысячи молоденьких девушек. Но Насим-джан не только в вашу красоту влюблен, он любит Хамрохон…

— Но как же тогда объяснить его поведение?

— Есть причина, почему он так поздно возвращается домой… это дело политическое…

— Какая причина? — допрашивала Хамрохон.

Фируза не могла сразу ответить, так как сама не знала точно в чем дело, но она чувствовала, что в эти дни в городе было неспокойно и у ЧК было особенно много работы. Но как это объяснить Хамрохон? А ей хотелось ее убедить и немного успокоить.

— Из Москвы пришло сообщение, — придумала она наконец, — что в Бухаре зашевелились контрреволюционеры… будто эмир тайно ввел в город своих головорезов… И пока их не переловят, нашим мужчинам покоя не будет.

— Почему же он сам мне не сказал об этом?

— Нельзя!

Люди из ЧК не имеют права говорить кому-нибудь о своих делах.

— Даже женам своим?

— Да, даже женам!

— Интересно! — только и могла сказать Хамрохон, потом вскочила с места и промолвила: — Ну, до свиданья, теперь я пойду, может, он уже вернулся.

— Успокойтесь, перестаньте горевать и печалиться, — сказала Фируза, провожая ее.

— Постараюсь! — ответила Хамрохон и ушла.

Фируза наконец досмотрела до конца газету и только хотела выйти из кабинета, как в дверь постучали.

— Пожалуйста, входите! — сказала Фируза.

Из коридора, низко кланяясь, вошел мужчина средних лет, бедно одетый, по приглашению Фирузы взял стул и сел за стол напротив нее. Фируза по привычке чуть пониже на лоб и глаза опустила платок, но мужчина не глядел на нее. Глаза его, покрасневшие, как у больного, были опущены, глядели в пол. На нем был китель и старые военные шаровары, поверх них — заношенный легкий халат из черного сатина, на ногах обтрепанные пыльные сапоги. Фируза никогда раньше не видела этого мужчину и удивилась, как он смог без разрешения пройти мимо милиционера, дежурившего у клуба. К ней с жалобами, требованиями, просьбами приходили сюда только женщины. Интересно, что ему нужно?..

Фируза нарушила молчание:

— Чем я могу быть вам полезна?

— Я слышал, что здесь принимаются жалобы, что вы облегчаете страдания, подаете руку помощи… Что вы, услышав жалобы нуждающихся, спасаете их… Вот я и решился прийти к вам…

— Я слушаю вас.

— Я сарайбон, работаю у Нового базара. Напротив мечети Атолик, у дороги, есть небольшой караван-сарай, стойло для ослов и лошадей, вот там я работаю… А мой двор находится в квартале Чорхарос, по соседству с домом назира… Низамиддина-эфенди.

Мужчина поднял голову и посмотрел на Фирузу, как будто спрашивая, знает ли она, кто это. Фируза поняла и сказала:

— Знаю, это назир внутренних дел.

— Да, да, — подтвердил мужчина и опять опустил глаза. — Сам я раньше был сапожником в Кермине. Славился своим мастерством. Потом поссорился с одним начальником эмирских войск и перебрался в Самарканд. В Самарканде присоединился к революционерам и, вернувшись в бухарские владения, с оружием в руках воевал с эмиром.

Был ранен в ногу, покалечили мне и руку. Заниматься своим ремеслом уже больше не мог. Но правительство помогло мне привезти сюда мою жену и дочь, дали бесплатное жилье и поручили работать сарайбоном…

Он замолчал. Фируза никак не могла понять, какое отношение она к нему имеет, но терпеливо ждала, играя карандашом, который был у нее в руках.

— Зовут меня Бако-джан, сапожник Бако-джан… У меня была жена, родила мне дочь, назвали ее Халимой. Жена умерла. Мне было трудно одному воспитывать дочь, и в Самарканде я снова женился. Халима росла на руках мачехи. Сейчас Халиме восемнадцать лет, пора замуж выдавать… И женихи уж появились… Но тут беда пала на мою голову, я совсем растерялся и вот пришел к вам…

— А что же случилось? — нетерпеливо спросила Фируза.

— Сейчас я вам все объясню, — отвечал не спеша Бако-джан, — все расскажу по порядку. Вы должны мне помочь, больше некому. Так вот что я хотел сказать… Вторую мою жену зовут Зухра, Зухрабону… красивая, ловкая, проворная женщина… А дочь моя Халима — вся в меня, тихая, очень смирная, молчаливая и ласковая. С тех пор как Зухрабону приехала в Бухару, она прислуживает во дворе Низамиддин-эфенди. Зухрабону выполняет там домашние работы. Иногда вместе с ней ходит и Халима, если нужно помочь в стряпне. Конечно, от этой работы у назира и нам польза. Даже скопили кое-что, чтобы сыграть свадьбу — выдать замуж Халиму по-хорошему, как заведено. Но случилась большая неприятность…

Он опять замолк. Фируза поняла, что Бако-джану трудно сказать о случившемся, потому он тянет…

Фируза была права. Бако-джан помолчал задумавшись, наконец сказал:

— Беда в том, что два дня назад жена мне призналась, что Халима беременна. Я сначала даже не понял. Как это беременна, как она могла забеременеть, если она даже не замужем? Зухра заплакала и сказала, что ничего не знает, но какой-то бессовестный мужчина посягнул на честь нашей дочери… Кровь бросилась мне в голову, в глазах потемнело. Потому что я больше всего на свете люблю свою дочь, готов всем пожертвовать для нее. Кажется, если бы в то время попался мне тот бессовестный насильник, я бы вот этими руками разорвал его на части. Но жена мне сказала, что Халима не говорит, кто этот мужчина. Хоть убейте, говорит, не скажу. Тут мы с Зухрой стали думать да гадать. Ведь дочь день и ночь была с мачехой, не разлучалась с ней, — как могло случиться такое? Жена сказала, что это, наверное, случилось в, женском клубе или около него. Потому что Халима несколько раз говорила, что уходит в клуб, и пропадала по нескольку часов. Зухра хотела пожаловаться Низамиддину-эфенди, чтобы он принял какие-то меры, но я не позволил ей. И вот я, даже не сказав жене, пришел сюда.

Неужели это здесь произошло? Разве здесь есть мужчины?

Фируза растерялась, не нашлась сразу что ответить. Чего только не выдумывали про клуб враги, но она не могла себе представить, что до такой степени может дойти клевета.

— Да вы понимаете, что говорите?! В нашем клубе даже ноги вашей дочери не было. Если бы она посещала наш клуб, такого несчастья не случилось бы.

— Вы простите меня, я — темный, безграмотный человек, но сердце у меня чистое… Может быть, вы не знаете, ведь не каждый человек, кто приходит сюда, является к вам, ведь клуб — большое помещение, тут несколько дворов, много комнат…

— Я знаю всех, кто посещает наш клуб. Их немного — тех, кто приходит с улицы, всего двадцать пять — тридцать женщин. Среди них никогда не было ни вашей жены, ни вашей дочери. Вам надо расспросить вашу дочь. Кроме нее самой, никто вам не поможет в этом деле.

— Она ничего не говорит. Ругали ее, стращали и по-хорошему говорили — напрасно!

— Очевидно, ваша дочь не хочет жаловаться на того мужчину.

— Но я хочу.

— Однако раз ваша дочь не хочет, никто не возьмется за это дело. Вместо того чтобы, слушая врагов, возводить такой поклеп на клуб, лучше бы заставили говорить девушку.

— Да разве я говорю что-нибудь против женского клуба, против государственного клуба? Я пришел сюда только узнать, посоветоваться. И хорошо сделал, что пришел. Понял, что все врут, когда болтают про клуб бог знает что. Теперь я знаю, что мне делать. Ну, будьте здоровы!

Он встал и быстро вышел.

Фируза снова осталась одна. Она была так потрясена, что даже не вышла вслед, чтобы спросить милиционера, почему он пропустил к ней Бако-джана. Может, он знает его? Или жену его и дочь?

По всему видно, что Бако-джан говорил правду. Его дочь обесчестили и, видя, как потрясло его несчастье, натравили на женский клуб.

Но неужели эти люди так глупы, что хотели просто очернить репутацию клуба. Пустая затея! Кто поверит в то, что женщина пошла в клуб и потеряла здесь свою честь? Может, Бако-джан и в самом деле искал помощи? Ведь он в таком подавленном состоянии. Изнасиловали и бросили единственную любимую дочь. Что делать?

Кто может помочь ему? Чем может помочь Фируза? Вызвать к себе дочь, самой поговорить с ней? Сообщить в милицию, обратиться в суд? Но согласится ли с этим Бако-джан? И оставлять дело нельзя. Во-первых, все-таки кто-то пытается приписать это женскому клубу, во-вторых, этот бедняк пришел к ней, Фирузе, за помощью…

Нет, она не могла успокоиться, она должна расследовать все. Бако-джан и его семья не должны страдать, когда у нас революция, и справедливое правительство, и могучая партия коммунистов. Жалоба его должна быть услышана… Фируза пойдет в Центральный Комитет, в женский отдел, посоветуется там, поговорит с Асо. Не такая уж это трудная задача, ее смогут разрешить соответствующие организации…

Размышления Фирузы прервал телефонный звонок. Она взяла трубку. Звонил Асо из своего учреждения.

— Как дела? Кто-нибудь — мужчина или женщина — приходил с жалобой?

— Да, — сказала удивленная Фируза, приходил мужчина. А вы откуда знаете?

— Мне позвонили… Я сейчас приду в клуб…

Асо положил трубку. Фируза еще больше удивилась. Кто мог позвонить Асо? Почему он сейчас придет в клуб? Все это встревожило ее. Она встала, чтобы пойти расспросить про Бако-джана у дежурного милиционера. Но во дворе она встретила Хамрохон и Насим-джана — веселых, радостных.

— Дорогая моя сестрица! — сказала Хамрохон. — Вот мы опять к вам пришли, мешаем вам работать…

— Пожалуйста, пожалуйста, добро пожаловать! — отвечала Фируза, снова возвращаясь с ними в свой кабинет.

— На этот раз я заставил Хамрохон прийти к вам, чтобы вас успокоить…

— А я и не беспокоюсь, — только и смогла сказать Фируза.

— Нет, — сказала Хамрохон. — Мы уже вам надоели. Не мы, а я. Я, конечно, зря вас тревожила… Но что мне было делать? Вы, только вы одна знаете все наши тайны, вы — наш лучший советчик! Куда же мне было идти, как не к вам? Но, слава богу, ваши советы и наставления, а потом и сам Насим-джан открыли мне глаза…

— Да они у вас и так были открыты!

— Нет, я иногда бываю слепа… или, вернее, меня хотели ослепить… Но теперь все в порядке.

— Значит, мир, да?

— Мир!

— Тьфу, тьфу, чтоб не сглазить!

— Да, да, чтоб не сглазить! — сказал Насим-джан. — На нас иногда так таращат глаза, что не приведи бог!

Особенно в последние дни…

— Удивительно! — сказала Фируза. — Неужели покушаются и на ваши семейные отношения?

— Да, и на наши семейные отношения! — отвечал Насим-джан. — Я был вынужден рассказать Хамрохон о том, что в Бухаре неспокойно… Мы напали на след врагов и стараемся их обезвредить…

— Вы, наверное, их знаете, поэтому нетрудно их арестовать? — спросила Хамрохон.

— Знаем, но не всех… — сказал Насим-джан. — И ведь их надо схватить за делом, иметь доказательства, иначе нельзя.

— Неужели они собираются покушаться и на вас? — спросила Хамрохон.

— Видимо, так, в их списках есть и мое имя. Не зря же кто-то неизвестный звонит к нам домой и подстрекает вас.

— Как? — спросила Фируза. — Звонят по телефону?

— Да, — призналась Хамрохон. — Раза три-четыре звонил какой-то мужчина и говорил, что Насим-джан влюбился в одну русскую женщину и мешает ей выйти замуж за возлюбленного… Сначала я не поверила ему. Тогда он сказал: «Идите в ЧК и, поднявшись на цыпочки, посмотрите в окно, на ней такое-то платье, зовут ее Нина Сергеевна…» Ну, я однажды случайно там была, заглянула в окно и увидела Насим-джана рядом с той женщиной, они что-то говорили, смеялись… Проклятая ревность зашевелилась во мне, я едва удержалась, чтобы не войти… В тот же день опять позвонил тот мужчина и сказал, что я струсила, не могла остановить мужа. «Теперь, — сказал он, — мы сами его прикончим. Прощайтесь с вашим мужем, в течение двух дней мы его разлучим с вами».

— Неужели? Так и сказал? — спросила Фируза, охваченная страхом.

— А, пустяки! — сказал спокойно Насим-джан. — Все это одни угрозы, запугивания, хитрости и ложь! Но, конечно, нельзя быть равнодушным, нужно действовать! Теперь, я надеюсь, Хамрохон не будет мешать, а поможет мне.

— Помочь вашей работе я, увы, вряд ли сумею, а вот мешать не буду!

— Ревновать, не верить?

— Не буду, сказала, не буду! — засмеялась Хамрохон.

— Молодец! — сказала Фируза, хотя мысли ее были заняты мужем, который почему-то захотел прийти сюда.

Нет ли и тут каких-нибудь вражеских козней? Асо тоже может быть в списке, куда внесли имя Насим-джана… Значит, положение все осложняется?.. Нет, нельзя поддаваться панике, нужно быть спокойной… особенно при Насим-джане и Хамрохон! Нужно их поздравить с примирением и проводить.

— Я больше не буду ревновать! — говорила Хамрохон. — Никто и ничто не разлучит меня с Насим-джаном, а его со мной. Теперь я твердо верю в это. Но мне надоело сидеть одной дома. Я хочу пойти на службу туда, где работает Насим-джан… Как вы посоветуете?

— Очень хорошо, — машинально отвечала Фируза. Но потом, подумав, добавила: — А почему именно туда, где работает Насим-джан? Мне кажется, работа в таком учреждении женщине не подходит. Если вы хотите работать, то ведь дела всюду много. Например, в нашем клубе, в артели, которая только организуется…

— Нет, — сказала упрямо Хамрохон. — Мне нравится их учреждение. Хочу одеваться, как мужчина, и носить револьвер на поясе.

— И я бы рада сжечь паранджи и освободить от них всех наших женщин, — сказала, улыбаясь, Фируза, — Но нельзя так сразу. Наши руководители говорят, что еще рано.

— Да, рановато, — согласился Насим-джан.

— Это вы — член партии, большой человек, руководитель целой организации, а я кто? Я хочу быть настоящим помощником, постоянным спутником Насим-джана, всегда хочу быть с ним рядом. Насим-джан научил меня обращаться с револьвером. Скоро я буду ходить всегда с пистолетом в кармане.

Фируза и Насим-джан от души смеялись над этими словами Хамрохон. Она тоже смеялась, но все-таки твердила, что ее слова не шутка. И хотя Насим-джан и Фируза не принимали их всерьез, она в самом деле говорила правду.

Она вовсе не была отсталой. Ежедневно читала газеты, новые книги. Она находила их в книжном шкафу Насим-джана. Сейчас пришла к твердому решению: она первая в Бухаре должна сбросить паранджу и чашмбанд, выйти на улицу открытой — назло всем врагам свободы. Ни партия, ни правительство не будут против этого, — наоборот, они скажут ей спасибо, что она подала пример другим. До этого дня она мучилась ревностью, не понимала, что происходит, прислушивалась к звонкам незнакомого мужчины, не зная, что это — интриги врагов, которым хотелось поссорить ее с Насим-джаном. Теперь, после того как он объяснил ей все, у нее словно глаза открылись на мир — жизнь показалась ей светлой, прекрасной; она помирилась с мужем, была оживленна, радостна, в хорошем, деятельном настроении, она вновь мечтала и надеялась…

— Ну, до свиданья, будьте здоровы, сестрица Фируза! — сказал Насим-джан, вставая. — Мы теперь пойдем поговорим, посоветуемся. В самом деле, будет лучше, если Хамрохон поступит на службу в какое-нибудь учреждение. Как решим, придем к вам — сказать.

— Конечно, надо еще подумать, посоветоваться, — сказала Хамрохон, — но я хочу быть вместе с Насим-джаном…

— Хорошо, хорошо, — сказала Фируза, — поговорите еще, обсудите все хорошенько.

В это время раздался стук в дверь и вошел Асо.

— О-го-го, все в сборе! — сказал он улыбаясь. — Здравствуйте, здравствуйте!

— Именно вас и не хватало, — сказала Фируза, вставая и освобождая ему место.

Асо поздоровался с Насим-джаном и Хамрохон и сел.

— Мы уже собрались уходить, как вы пришли, — заметил Насим-джан.

— Да, пора, пойдемте! — сказала Хамрохон. — Не будем мешать…

— Нет, нет, что вы! — сказал Асо. — Вы не только не помешаете, а, напротив, может быть, поможете решить некоторые загадки.

— Садитесь, садитесь! — сказала Фируза. — Послушаем, какие вести он принес.

— Новостей сегодня много, — сказал Асо и обратился к Насим-джану — Вы когда ушли из ЧК?

— Наверное, с час назад, — отвечал Насим-джан. — А что случилось?

— Ничего… Видно, Хамрохон заждалась вас?

— Мы с Хамрохон решили теперь никогда не разлучаться… Она хочет поступить к нам на работу.

— Очень хорошо, — сказал Асо серьезно. — В первые дни революции Фируза была вместе со мной, когда я стоял на страже у городских ворот, и очень помогала мне.

Фируза встала с места, вышла в коридор, посмотрела во двор и, вернувшись, взглянула на Асо.

— Скажите же, кто вам звонил? И что сказал?

— Удивительно! — проговорила Хамрохон.

Асо расстегнул пуговицу на воротнике своей гимнастерки и с улыбкой оглядел всех.

— Звонки раздаются у нас каждый день. Но сегодняшний звонок удивил меня…

Насим-джан, спокойно слушавший Асо, теперь вдруг, сняв очки, стал усердно протирать стекла.

— Неизвестный сказал, что какой-то сапожник Бако-джан предъявляет иск женскому клубу и что будто бы…

— Да, да, — прервала мужа Фируза, — сапожник Бако-джан действительно приходил сюда… — И она рассказала о подозрениях Бако-джана.

— Мужчина по телефону мне сказал угрожающе, что если не будут приняты меры по жалобе Бако-джана, то руководители женского клуба ответят своей головой. Кровь за кровь! Асо помолчал.

— Я потому и пришел, чтобы лично у вас узнать подробности. Эти люди в самом деле посещали клуб?

— Я видела нынче только самого Бако-джана. Ни жена его, ни дочь не бывали у нас ни разу.

— А кто такой сам Бако-джан? Чем занимается? — спросил Насим-джан.

— Он работает сарайбоном у Нового базара, — отвечала Фируза. — А живет в квартале Чорхарос, рядом с Низамиддин-эфенди.

— Все ясно! — сказал Насим. — Все это провокации самого господина назира. Жена Бако-джана прислуживает во дворе назира. И дочь тоже…

— Но это нужно еще доказать, сказал Асо. — Низамиддин не такой уж наивный человек.

— В этом деле может помочь только сама девушка, ключ от загадки у нее в руках, — сказала Фируза. — Но Бако-джан сказал, что девушка не хочет раскрыть тайну.

Асо сказал уже с облегчением:

— Я очень волновался, не зная в чем дело. Теперь вопрос ясен. Вы, Фируза-джан, будьте спокойны, никакие беды не коснутся вас и вашего клуба. Все эти загадки скоро разрешатся.

— Низамиддина надо снять с работы и арестовать! — резко сказала Хамрохон.

Все засмеялись.

— Почему смеетесь? — спросила она серьезно. — Меньше мусора — чище на земле, говорят…

— Это верно, — сказал Асо, — меньше мусора чище на земле. Но мы должны еще доказать, что Низами мусор. Потому что есть люди, которые считают Низамиддина мощным карагачем в саду государства.

— Вот чтобы добыть доказательства, мы и работаем день и ночь, — сказал Насим-джан.

Посетители Фирузы отправились по своим делам. А Фируза, выйдя во внутренний двор, обошла все комнаты, проведала женщин и девушек, дала необходимые указания учительницам. Вернувшись в кабинет, она уже повязала платок и собиралась накинуть паранджу, чтобы идти домой, но вошла уборщица и сказала:

— Фируза-джан! Там пришли узбечки и туркменки, хотят видеть вас.

— Пусть войдут, — сказала Фируза и вновь села на свое место. «Что это за узбечки и туркменки, откуда они? — подумала она. — Раз они пришли, значит, им нужна помощь…»

Дверь открылась, и в комнату вошли пять жительниц степей — все в красных и белых просторных платьях, с марлевыми, ситцевыми и шерстяными платками на головах. Вошли, поздоровались.

Фируза встала им навстречу. Три из них были узбечки, две — туркменки (это было видно по их одежде). Фируза усадила их, сама села за свой стол и глядела на пришедших с улыбкой Одна из туркменок была совсем юной, видимо, только что вышла замуж, все узбечки были примерно одного, среднего, возраста.

— Добро пожаловать! — приветствовала их весело Фируза. — Чем могу вам служить?

Гостьи переглянулись и ничего не сказали, потом старшая из туркменок решилась.

— Мы пришли из Чарджоу, — заговорила она наполовину по-узбекски, наполовину по-туркменски. — Все мы — бедняки из кишлака Равот-Кала… Сегодня ровно десять дней, как наших мужей увели, — сказали, что на собрание, и до сих пор о них ни слуху ни духу.

— А из нашего кишлака забрали тридцать человек, — сказала одна из узбечек. — Сказали, что в Новом Чарджоу будет собрание, посадили на телеги и увезли…

— Куда увезли? Зачем? — удивилась Фируза.

— В армию, в Бухару, — ответила узбечка.

— Вы видели их?

— Один солдат нам показал помещение, где они содержатся. Мы прошли туда, но караульные нас не подпустили.

Так мы их и не видели.

— Мы уж два дня здесь бродим, измученные, — сказала туркменка. — Никто не хочет нас выслушать. На Регистане какой-то милиционер пожалел нас, привел сюда, сказал, что если и здесь нам не помогут, то уж никто нам не поможет…

— Помогите нам, отын! — сказала другая женщина. — Освободите наших несчастных мужей, ведь они ни в чем не виноваты… Они все — крестьяне, бедняки. Крестьянам и при эмире было тяжко, значит, и в революцию тоже… Где же справедливость?

Женщина говорила правду: справедливости не было. Фируза не знала, что ответить, как помочь, она была растеряна, сбита с толку, услышав эту историю. Ей надо было позвонить в разные учреждения, чтобы выяснить, в чем дело и чем можно помочь беднякам.

Пока Фируза занята поисками, мы коротко расскажем читателю, что же произошло.

Правительство Бухарской республики приняло решение создать свою армию, мобилизовав местное население. Была проведена подготовительная работа, на места разосланы инструкции и правила, по постановлению съезда был организован Военный назират, где работало много всяких уполномоченных. В Бухаре, на Регистане было устроено собрание, аксакалы чуть не силой приводили сюда со всех кварталов юношей призывного возраста. Перед собравшимися выступали члены правительства Муиддинов, Аминов, Акчурин, они объясняли и доказывали, что государство без армии не может существовать. Особенно теперь, когда контрреволюция собирает силы против республики, нужно вооружаться, нужна армия.

Они старались пробудить в людях патриотические чувства, говорили, что красный воин Бухарской республики — не то что солдат эмира. Он будет защитником народа, сильным и справедливым. Каждого, кто будет принят в ряды этой армии, государство обеспечит одеждой, пищей, жильем, оружием, кроме того, ежемесячно ему будут выплачивать известную сумму. Вступление в ряды Красной Армии будет добровольным, но вначале бойцы будут набираться по жеребьевке. Тогда же у деревянного помоста в Арке были установлены вращающиеся стеклянные сундучки, где лежали свернутые в трубочки бумажки-жребии. Милиционеры и представители военного ведомства выстроили юношей в ряд, они, подходя, по очереди запускали руки в стеклянный сундучок и, вынув свою бумажку, относили ее специальной комиссии, которая сидела тут же за столом. Те, у кого на бумажке было написано красными чернилами, что он подлежит призыву, отходили в одну сторону, а те, у кого листки были чистыми, — в другую. Так в тот день было принято в армию человек пятьдесят. Их отпустили по домам, приказав через два дня явиться в военное управление.

Так было в Бухаре. Но в других местах жеребьевка не была проведена, и каждый руководитель набирал воинов, как ему заблагорассудилось, и отсылал их в Бухару. В Чарджоу ретивые администраторы отправились по кишлакам, ничего не разъяснив, согнали крестьян, погрузили их в вагоны и отправили в Бухару. Среди таких мобилизованных были и юноши, и пожилые люди, и совсем старики. Были даже больные, которые еле двигались. Этих «бойцов» в Бухаре не смогли принять как следует — у Военного назирата, который только начинал работать, не было еще ни казарм, ни денег. Не было ни обмундирования, ни вооружения, ни места для учений, не было еще ни командиров, ни преподавателей. Шли еще споры о том, быть ли войскам Бухарской республики отдельными, самостоятельными, или стать частью Красной Армии и подчиняться единому командованию. Были люди, которые боялись: если мы дадим в руки местного населения оружие и научим пользоваться им, не обратит ли оно это оружие против нас, против новой власти?

Тем не менее Военный назират был создан, хотя, пока не раскачались другие ведомства, работа его еще не наладилась как следует. А на местах, по пословице «Заставь дурака богу молиться, он лоб расшибет», некоторые начальники переусердствовали. И вот почти пятьдесят первых человек, привезенных из Чарджоу, содержались в Бухаре как заключенные — без пищи и воды. Только охранявшие их милиционеры иногда приносили им воды и немного хлеба. И не было никого, кто поинтересовался бы их положением, вступился за них.

Фируза так и не смогла ничего узнать об их участи. Тогда она позвонила военному комиссару — самому Файзулле Ходжаеву.

— Я Фируза, из женского клуба. Сегодня к нам с жалобой пришли пять женщин из Чарджоу, бедные крестьянки. Они рассказали, что из окружных кишлаков пригнали в Бухару обманом много людей, совсем не подлежащих мобилизации. Вот уже десять дней, как их жены, дети, родные не имеют от них никаких вестей, беспокоятся, плачут… Разве так должна у нас проходить мобилизация?.. Хорошо, я приведу к вам этих женщин — поговорите с ними сами. Хорошо, я сейчас!

Фируза положила трубку и обратилась к ожидавшим женщинам:

— Вставайте, сейчас пойдем к Файзулле Ходжаеву. Вы, конечно, слышали о нем? Он — глава правительства Бухарской республики и военный назир. Ваших мужей привезли сюда, чтобы принять в армию.

Это дело в руках комиссара.

— Ох, дай нам бог удачи! — сказала туркменка. Остальные промолвили «аминь», встали и вышли из клуба.

Два больших «европейских» окна освещали эту красивую комнату (одиннадцать балок в потолке). На обитом кожею диване с наслаждением раскинулся Низамиддин, вытянув на ковре, устилавшем пол, свои босые ноги. Поверх белого нижнего белья был накинут только легкий каршинский халат из алачи, голова не покрыта, на пальцах ног еле держались мягкие кауши. Рядом с ним сидела Зухрабону, жена сапожника Бако-джана, стригла Низамиддину ногти на руках. Хотя и не первой молодости, она все еще была красива и привлекательна: у нее были черные томные глаза, тонкие брови, сходившиеся, извиваясь как змеи, на переносице, продолговатое лицо, вьющиеся черные волосы. Руки ее работали проворно, а с языка так и сыпались слова:

— Если я подам на вас в суд, вас непременно повесят. Мало вам было одной меня, так вы еще сбили с пути единственную мою дочь, соблазнили золотым кольцом и серьгами с алмазом. Вы добились своего, а что теперь мне делать? Хоть бы посоветовались со мной сначала!

— А что бы ты мне посоветовала? — лениво сказал Низамиддин.

— Я бы вас оскопила! Правда оскопила бы, чтобы никому от вас не было вреда! Говорите: я назир, я холостой, я богат — как будто это дает право лезть ко всякой понравившейся женщине.

— О-о! Потише! — воскликнул Низамиддин, отдергивая руку от ножниц. — Ты что, с ума сошла!

— Что, больно? Глаза кровью налились! А вот других вы не жалеете! Единственную несчастную дочь мою…

— Почему она твоя?

— Я ее вырастила! Моя дочь! Что мне теперь делать? Как перенести этот позор? Ищите теперь выход из положения!

— Я же сказал: надо найти доктора! Сколько надо будет — я заплачу.

— Халима не хочет, боится.

— Скажи, пусть не боится. Доктор легко это сделает, она даже и не заметит.

— Хорошо, это мы сделаем, устроить выкидыш — дело простое, я и сама с этим справлюсь. А дальше что? Потом?

— А что может быть потом? Потом она будет ученая, будет знать, что делает. Выйдет замуж и успокоится.

— Пусть тебя жалят, мне-то что? — женщина покачала головой с сожалением. — Какой же мужчина возьмет ее теперь замуж?

— Найдем кого-нибудь… Не беспокойся, — сказал Низамиддин, вставая с дивана и глядя на часы, висевшие на стене. Стрелки подвигались к одиннадцати. — Жаль, что скоро вернется с работы твой муж, да и мне пора уходить, а то…

— Что «а то»? — спросила она, притворяясь непонимающей.

— А то… закрыл бы я дверь на крючок… У-ух, ты сама лучше тысячи девушек!

А я, глупец, иногда забываю об этом. Ладно, иди домой, ужина мне не готовь, я вернусь поздно.

— Когда вернетесь?

— Поздно… Завтра приходи!

Женщина ничего не сказала и вышла, опустив голову. Низамиддин быстро снял халат, надел белую рубашку, к накрахмаленному воротнику прикрепил черный галстук-бабочку, надел бледно-голубой суконный костюм, очки, шапку и вышел из дому…

Однажды в середине апреля, в полдень, к медресе Калобод подъехал пароконный фаэтон. Из него вышел Низамиддин-эфенди. Он был в синих очках, в руке держал легкую трость. На нем тот же бледно-голубой костюм, на ногах блестящие хромовые сапоги. Он отпустил кучера, а сам поднялся на площадку перед медресе. Здесь было безлюдно, только какой-то ученик медресе сидел в тени портала и читал книгу. Низамиддин повернулся и с высоты площадки оглядел улицу. Прохожие были редки. Напротив медресе находился хауз квартала Калобод, где водоносы набирали воду, двое или трое из них сидели на берегу под большим тутовником и разговаривали.

Низамиддин внимательно оглядел сидевших у хауза. «Кажется, здесь нет людей из ЧК?.. Кто может знать, что я в пятницу, в полдень, приду сюда? А если и есть здесь тот, кто меня знает, какое ему дело до меня? Я — назир внутренних дел, у меня своя цель. Надо спросить что-нибудь у этого учащегося медресе».

Низамиддин подошел к учащемуся, читавшему книгу.

— Братец, вы живете в этом медресе? Тот поднял голову и ответил:

— Да, в этом медресе.

— А где можно найти мутавалли?

— Не знаю, наверное, он у себя дома.

— А где его дом?

— За медресе, идите вон на ту улицу, там вам покажут. Низамиддину понравился ответ: ведь он сам должен был идти на ту улицу, значит, у него есть свидетель, что он искал дом мутавалли.

— В медресе много сейчас учеников?

— Нет, нас осталось всего пятеро — из Куляба… Потеплеет — и мы тоже уйдем.

— Куда?

— К себе, в родные места.

«И будете там все басмачами», — подумал Низамиддин и вошел в медресе.

Медресе Калобод — одно из больших и древних медресе Бухары. Площадка перед входом намного выше улицы и выложена гранитными и мраморными плитками. Высокий портал украшен росписью, кельи здесь больше и выше, чем в других медресе. Раньше не каждому удавалось занять келью и учиться в этом медресе. Кельи сдавались за большие деньги, и без значительных затрат или высокого знакомства трудно было сюда попасть.

Но сейчас большинство келий пустовало. Низамиддин вошел во двор медресе, огляделся, постоял немного и вернулся.

Снаружи под порталом все еще сидел учащийся с книгой. Сказав ему, что идет к мутавалли, Низамиддин повернул направо и спустился по ступенькам на улицу позади медресе. Здесь несколько мальчишек играли в пальчики. Низамиддин прошел мимо играющих и, дойдя до конца улицы, оглянулся — проверить, не следят ли за ним. Никого не было видно. Он быстро свернул в переулок и вздохнул с облегчением. Конспирация — дело трудное, опасное, этим должны заниматься опытные люди. А если ты неопытен и неловок, то знай, что опасность тебя подстерегает на каждом шагу. Вот как сейчас.

Всякий знает, что для тайных собраний самое подходящее время — ночь. Хотя ночью и противник бдительней, но под черным покровом ночи легче укрыться. Созывать же тайное совещание днем — совсем нехорошо. «Кто знает, почему сидит на площадке медресе тот учащийся? Ведь читать можно и в келье. Значит, он сидит здесь не бесцельно? И почему мальчишки играют в альчики именно здесь? Обычно родители не пускают в это время детей на улицу… Хорошо, что в переулке никого нет. Сейчас пройду еще немного, и должны продавать сумалак…»

Продавцы сумалака на улицах Бухары — дело обычное. Этот продавец, казалось, устал — сидел на суфе возле чьих-то ворот и дремал. Но из-под полузакрытых век он внимательно оглядывал улицу, отсутствие покупателей было, видно, ему на руку. Наверно, он сидел так уже давно, и это ему надоело. Он потянулся, зевнул и встал с места.

В это время из-за поворота показался Низамиддин. Завидев его, продавец сумалака поднял на голову таз со своим товаром и ждал, когда тот приблизится.

— Хороший сумалак! — тихо сказал продавец. — Пожалуйста!

— У вас есть каса? — спросил Низамиддин.

— Сейчас найдем, — сказал продавец и пошел вперед. Низамиддин улыбнулся и последовал за ним. «Неплохой фокус, но только на безлюдной улице. А если б тут были какие-то люди? Разве такой высокий начальник, как я, пошел бы за продавцом сумалака? Нужна мне чашка сумалака! Нет, все это — от неопытности, от незнания. Надо быть умнее, надо учитывать все случайности…»

Через несколько минут они свернули в тупичок. Продавец сумалака тонким голосом прокричал: «Сумалак, сумалак, хороший сумалак!» — пропустил Низамиддина вперед и повернул обратно. Низамиддин дошел до конца тупика, подошел к двухстворчатым воротам. За воротами кто-то кашлянул, ворота открылись. За ними стоял пышущий здоровьем безбородый мужчина в длинном камзоле, с высоким колпаком на голове.

— Здравствуйте, назир-эфенди, — сказал он с улыбкой. — Пожалуйте!

— Салом! — отвечал Низамиддин и, быстро войдя в ворота, дал знак запереть их. — А вы все еще неосторожны, хоть и зовут вас Хушьёр — бдительный. Почему вы так громко говорите: назир-эфенди? Разве вы не знаете, что и у стен есть уши?

— На улице нет никого, назир-эфенди.

— Почем вы знаете?

— Продавец сумалака иначе не подал бы голоса. А раз он закричал…

— За каждыми воротами может стоять человек и следить изнутри.

— Нет, наши соседи все свои люди.

— Во всяком случае, надо быть очень осторожными, на улице объясняться только знаками. Ну, ну, идите вперед!

Безбородый пошел вперед и через крытый проход, где было темно, вывел Низамиддина на дворик, вымощенный кирпичом.

— Что за человек продавец сумалака? — спросил Низамиддин.

— Это опытный и преданный человек. Сейчас он придет сюда, оставит свой тазик и будет сторожить у ворот.

— Но и вы тоже будьте бдительны! — предупредил Низамиддин.

— Хорошо, — сказал безбородый и повел его дальше.

Они прошли по дорожке во внутренний дворик. Там находилась кухня, где суетились женщины, в доме тоже видны были женщины. Безбородый, показывавший дорогу Низамиддину, громко кашлянул, давая знак женщинам скрыться. Но женщины, очевидно, привыкли к приходу мужчин и продолжали заниматься своим делом, не обращая внимания на вошедших. Любопытный Низамиддин не смог разглядеть лица женщин, хотя у него на них был зоркий взгляд. Следуя за безбородым, он подошел к большому дому, стоявшему на возвышении.

В прихожей Низамиддина встретил высокий щеголеватый хозяин дома Гулом-джан Махсум. Он был в длинном чесучовом камзоле и накинутом поверх халате из каршинской алачи; на ногах — хромовые сапоги, на голове — небольшая белая чалма. Из-под черных бровей на Низамиддина глянули ласково и в то же время испуганно будто налитые кровью глаза. Красиво подстриженные черные усы и борода очень шли к его смуглому лицу.

— Пожалуйте, пожалуйте! — сказал он Низамиддину. — Добро пожаловать! Входите.

Мы вас ждем.

— Разве уже все пришли? — спросил Низамиддин, здороваясь.

— Да, — отвечал Гулом-джан, — все уже собрались.

— Зять эмира?

— И зять эмира…

— Значит, я опоздал?

— Ничего…

Они вошли в комнату. Это был один из известных в Бухаре домов, украшенный лепкой и росписью. На постройке этого дома трудились видные зодчие Бухары, щедро отдали ему свой талант и свое мастерство. Каждая потолочная балка, каждая поперечная доска были расписаны и разукрашены. Цвет дерева не был изменен, но дерево дало разные оттенки, которые были использованы очень искусно. Для украшения со вкусом применялась и позолота, чтобы подчеркнуть богатство росписи, радовать человеческий глаз. Вся передняя стена комнаты покрыта вделанными в нее полками и полочками, окрашенными в разные цвета, расписанными решетчатыми узорами. На каждой такой полке и полочке стояли подобранные под цвет пиалы, чашки, чайники, вазы для цветов и всякие безделушки. Стены украшены позолотой, как обложки старинных книг; нижняя их часть выкрашена в зеленый цвет. Три высоких окна были как в древних дворцах, со вставленными в них разноцветными стеклами — зелеными, голубыми, желтыми. Пол покрыт громадным пестрым ковром «кизаласк», вокруг него по стенам расстелены одеяла и курпачи — из сатина, шелка и бархата. Посреди комнаты стоял резной чинаровый невысокий столик — хаитахта.

Низамиддин и Гулом-джан вошли в комнату. Там уже находилось три человека. Впереди на почетном месте сидел средних лет мужчина в чалме, повязанной в виде репы. Всем своим видом он напоминал вельможу при дворе эмира. Это был зять эмира — Абдурахманхан. Он не был арестован и свободно расхаживал по улицам революционной Бухары, так как числился сторонником джадидов, примыкал к их правому крылу. В доме Гулома Махсума он сидел на почетном месте. Другой из находившихся в комнате имел отношение к представительству одного из иностранных государств, а третий был другом хозяина.

Низамиддин тепло поздоровался со всеми. Прежде чем сесть, приказал, чтобы опустили плотные шелковые занавеси на окнах.

— Так делают беседу неслышной! — сказал Низамиддин смеясь.

— Браво, браво! — поддержал его Гулом-джан. — Беседу нужно вести за занавеской.

— Мы в политике слабы, — сказал Абдурахманхан, — мы простые, наивные, тонкостей не знаем, сидим спокойно, подняв занавески…

— Нет, зять эмира, — возразил Низамиддин. — У вас еще нет опыта. На вашу голову еще не обрушилась беда — и не дай бог, чтоб случилось…

— Эх, эфенди, что вы говорите, — сказал, вздыхая, зять эмира. — Какая еще беда может на меня обрушиться? Если пропало все имущество, все мое богатство, и власть, и государство, и мое достоинство, что же еще может со мной случиться?

Утрата всего этого разве не огромное несчастье? Ладно, оставим эти разговоры, лучше послушаем вас. Какие новости вы нам принесли?

После того как Асад Махсум сбежал и были поколеблены основы тайного контрреволюционного сообщества, Низамиддин очень изменился. Теперь он сомневался в каждом, всех подозревал, стал осторожным. Он был перепуган. Иногда, задумавшись, говорил себе: «Эх, глупец, зачем тебе надо было присоединяться к этому заговору, подвергать опасности свою жизнь, взваливать на себя заботы и тревоги?! Что, у тебя нет авторитета, высокой должности? Не хватает денег, богатства? Что ты играешь с огнем? Все это нужно Асаду Махсуму, он дерзкий поджигатель, для него жизнь не в жизнь без всех этих смут и волнений. А тебе что надо?» Он говорил себе это и тут же упрекал, его мучила совесть. Поразмыслив немного, он убеждал себя, что, если бы не эта смута, не высокие друзья, не было бы у него ни власти, ни богатства. Если бы он не примкнул к провокационной группе, то сейчас был бы — самое большее — районным начальником милиции. Да и то неизвестно, может быть, просто рядовым милиционером — и все. И ведь вначале, «в первые дни ему казались такими близкими надежды и мечты этих провокаторов… Ладно, и сейчас ведь еще не все потеряно. Пока друзья за него, никакие несчастья его не коснутся. Только нужно быть очень осторожным, нужно хорошо обдумать каждый шаг. Асад Махсум, Ибрагимбек и другие — те, что находятся вне Бухары, все они могут за какой-нибудь месяц разбить большевиков, уничтожить всех главарей. А затем, бог даст, и в новом правительстве он получит еще более высокий пост и достигнет вершины власти. Сейчас нужно сделать так, чтобы группа Гулом-джана и зятя эмира начала смело действовать. Задача Низамиддина в том, чтобы подталкивать их, торопить, науськивать даже друг на друга. Ведь выигрывает тот, кто столкнет двух противников, а сам выхватит жирный кусок, лежащий между ними.

— Есть свежие и радостные новости! — сказал он, привлекая всеобщее внимание. — Я узнал из верного источника, что некоторые иностранные государства протягивают нам руку помощи…

— Это известно, — сказал Мухаммед Вали, тот, кто был близок к одному иностранному представительству. Наше государство протянет руку помощи Бухаре, чтобы изгнать отсюда русских.

— Это хорошо, — сказал Низамиддин, — но, друзья, более действенная помощь придет к нам со стороны крупнейших государств Европы. Англия и Турция не хотят, чтобы Бухара была в руках большевиков и русских. Решено, что Энвер-паша прибудет в Бухару и возглавит битву бухарского народа за веру…

— Энвер-паша? Что Энвер-паша? — раздались восклицания присутствующих.

— Какой это Энвер-паша? — спросил зять эмира.

Низамиддину стало смешно. Зять эмира не знает, кто такой Энвер-паша! Конечно, такие, как он, прежде ничего не знали, кроме грубых развлечений, наслаждений и скуки. Они были равнодушны ко всему, что происходило в мире, для них не имело значения, какая страна с какой воюет, где происходят революции, какой народ сверг своего царя. Они не желали знать ничего, что происходило даже за воротами Бухары. Какой Энвер-паша? — спрашивает он. Как будто их несколько, Энвер-пашей! Энвер-паша — герой мировой войны, победительна полях сражений, великий полководец Турции и Германии!..

— Энвер-паша — зять супруги халифа, наместника ислама, полководец Турции, — приняв ученый вид, стал пояснять Низамиддин. — В мировой войне он был первым героем. Я видел его портрет в газете «Тарджуман». В глазах его горит огонь, лицо сияет как солнце. Если бог даст и Энвер-паша прибудет в Бухару, это будет большое дело.

— А что в том толку? — спросил зять эмира, удивив Низамиддина. — Прибытие одного Энвера не поможет нашему делу. Вот если бы он привел с собой войско с пушками и снарядами, с пулеметами и аэропланами.

— Будет все, о чем вы говорите, будет! — сказал самоуверенно Низамиддин. — Разрешите мне закончить мое сообщение. Раз я сказал: бог даст, разрешите мне сказать, что он даст!..

— Пожалуйста, пожалуйста!

Низамиддин и сам еще не был хорошо осведомлен, где сейчас находится Энвер-паша, по какой дороге он придет в Бухару и что будет в ней делать, но здесь надо было хорошо использовать слухи.

— В народе говорят, что, пока дитя но заплачет, мать не даст ему груди. Великие иностранные державы тогда окажут нам действенную помощь, когда мы будет готовы принять ее. Энвер-паша, прибыв сюда, обратится к народу, подымет его на священную войну — вот тогда и начнут поступать пушки, и пулеметы, и винтовки, вот тогда, перейдя границу, подойдут отважные афганские, турецкие и английские воины в распоряжение великого полководца Энвер-паши и начнется большая война.

— Кто вам сказал об этом? — спросил Абдурахманхан.

— Эти сведения поступили из Берлина…

— Да, это было бы хорошо! — сказал Абдурахманхан, вдруг обнаружив решительность и ум. — Если, конечно, эти сообщения верны. Однако революция в Бухаре и несчастья, какие она принесла на мою голову, сделали меня недоверчивым ко всяким слухам. Конкретная сила сейчас — мы сами. Ваши милиционеры, которыми командуют в основном тюркские старшины, отряд молодежи, наши сторонники — вот наша сила, вот это наши люди! Сейчас мы можем опереться только на них, надо вести работу только с ними.

А если будет так, как вы говорите, что ж, прекрасно! Низамиддин теперь увидел перед собой совсем другого человека, — он имел превратное представление об Абдурахманхане. Это был умный, решительный политик. Низамиддин невольно сравнил Абдурахманхана и Асада Махсума. Тот был тоже смелым, дерзким и энергичным, но ему не хватало ума, дальновидности, он не любил раздумывать. В нем жило одно чувство — честолюбие, желание быть первым, никому не покоряться. А Абдурахманхан не такой — не верит каждому, верит лишь себе, знает, в чем его сила, что ему нужно. Нет, Низамиддин должен повнимательнее приглядеться к этому человеку, ближе связаться с ним.

— Ваши слова полны мудрости, — сказал Низамиддин. — Сейчас наша задача не в том, чтобы ждать Энвер-пашу, но в деятельной подготовке к его приходу.

Хозяин дома, Гулом-джан, до сих пор молчавший и из вежливости предоставлявший высказываться гостям, кашлянул и сказал:

— Мы сегодня собрались для того, чтобы, посоветовавшись, перейти к действенным мерам. Во времена эмира джадиды шли мирным путем, теперь мы должны действовать по-другому. Теперь мало собираться каждый день, советоваться, рассуждать и расходиться по домам; сейчас каждый из нас должен получить конкретное задание и, выйдя отсюда, приступить к его исполнению. А следующее наше собрание должно быть через три дня, в среду вечером.

— Конечно, конечно, — сказал Абдурахманхан: он был здесь старшим и вновь взял нить разговора в свои руки. — Мы пока услышали только одно сообщение. Я думаю, что господин Низамиддин скажет нам еще что-нибудь. Послушаем его, а потом наметим, какие меры надо принимать. Как вы думаете, господин Низамиддин?

— Хорошо, — ответил Низамиддин. — Другое сообщение, которое я хотел сделать вам, касается Первого съезда Коммунистической партии Бухары. Вы, наверное, слышали об этом, но не знаете о разговорах, которые велись на съезде. А знать об этом нужно, особенно нашей группе! Съезд состоялся в конце февраля 1921 года. На нем обнаружились три группы: левые, правые, средние, в числе их находились и бывшие младо-бухарцы.

— Это было ясно сразу, — бросил реплику Гулом-джан.

— Удивительно здесь то, — сказал Низамиддин, — что такой человек, как Акчурин, вошел в группу левых, он ведь один из главных сторонников Нумана Ходжаева.

— А это кто такой? — спросил Абдурахманхан.

— Нуман Ходжаев был сначала секретарем Коммунистической партии Бухары. Потом его отстранили от работы, он обиделся и уехал в Москву. А недавно он прислал из Москвы письма своим единомышленникам — Акчурину, Килич-заде, Шайххасану Алиеву и другим. В этих письмах он приказывал им создать свой подпольный центральный комитет и начать борьбу с правительством. Это означает, что левая группа, в сущности, думает то же, что и правая, то есть наша, группа, но они, выдавая себя за красных, ведут работу тайно. Младобухарец Килич-заде обрушился с критикой даже на самого Куйбышева за то, что он поддерживает Файзуллу Ходжаева.

— Разве Куйбышев поддерживает Файзуллу? — спросил Абдурах-манхан.

— Да, он везде решительно поддерживает Файзуллу.

И Москва любит Файзуллу. Поэтому вся власть в правительстве — в руках Файзуллы. Левые, выступая против него, действуют нам на пользу. Но Акчурин, чтобы показать, что он — красный, выступил на съезде против правых за то, что они вызвали из Ташкента Мунаввара Кори, главу узбекских националистов…

— Неужели? — взволнованно спросил Гулом-джан. — Он так и сказал?

— Да, он так и сказал: главу националистов Ташкента.

— А что сказали другие?

— Так как основной спор шел с левыми, то особенно много говорить о Мунавваре Кори не стали. Но это, конечно, не значит, что им не займется ЧК, раз уж сказали, что он здесь…

— А сам Мунаввар Кори знает об этом? — спросил Абдурахманхан.

— Конечно. Он-то и просил меня сообщить вам об этом. Надо скорее действовать.

— Да, нужно как можно скорее приступить к делу! — сказал Абдурахманхан, поддерживая Низамиддина. — Мне кажется, с этого мы и должны начать — убрать руководителей правительства…

— Это будет сигналом для эмира Алимхана и иностранных правительств! — сказал Мухаммед Вали.

Низамиддин резко повернулся и посмотрел на Гулом-джана. Тот подмигнул ему, словно говоря: «Не беспокойтесь!» Да, Низамиддин и слышать не хотел имени эмира Алимхана. Еще бы! Не для того они борются с большевиками, подвергая свою жизнь опасности, чтобы вернулся его высочество, а для того, чтобы взять власть в свои руки, создать независимое национальное государство, у них высшая идея — создание союза тюркских народов и мусульман! Эмир Алимхан к этой идее не имеет никакого отношения. Вряд ли и зять эмира, если говорить честно, хочет, чтоб вернулся его тесть, он жаждет сам занять его трон. Но пусть каждый думает себе что хочет, а сейчас, в данный момент, надо использовать всех, все средства, а потом найдется выход из любого положения!

— Прежде всего надо убрать Файзуллу Ходжаева, — предложил Абдурахманхан. — Это я беру на себя.

— Когда? — спросил Низамиддин и, не дождавшись ответа, сказал: — Отдельные, единичные убийства не произведут большого впечатления. Но если, например, в течение двух-трех дней убьют одного-другого-третьего из руководства, то можно вызвать панику в народе.

— Это будет замечательно, но кого же надо убирать в первую очередь? — спросил Мухаммед Вали.

— Есть список, — сказал Гулом-джан. — Мне кажется, русских не надо трогать. Если мы уберем кого-то из них, например Куйбышева, — это все равно, что палкой ковырнуть в улье.

Русские сразу подымутся и нападут на наши следы. Русских надо вычеркнуть из списка, оставить только местных большевиков. И первыми в списке надо поставить имена Хайдаркула, Карима и Асо.

— И Фирузу и Насим-джана! — сказал Низамиддин.

— С этим предложением все согласны! — сказал зять эмира. — Кто же возьмет на себя Хайдаркула, Карима и Асо?

— Карима и Асо уничтожу я, — сказал Мухаммед Вали.

— Хайдаркула — я! — сказал Гулом-джан.

— Тогда и Фирузу пусть возьмет на себя Мухаммед Вали, — сказал Низамиддин, — Асо и Фируза — муж и жена, можно их уничтожить даже дома.

— Ладно, — сказал Мухаммед Вали.

— Насим-джана и председателя ЧК я беру на себя! — сказал Низамиддин.

— Этих двоих убрать очень трудно, тем сильнее будет впечатление.

— С сегодняшнего дня приступаем к делу, — сказал зять эмира. — Даст бог, в ближайшие два дня я выполню свою задачу.

— Нет, — сказал Низамиддин. — Я знаю, как много ненависти у господина Абдурахманхана, но торопиться все же не следует. Не нужно смотреть на это ответственное и важное задание как на дело простое и легкое. Надо хорошенько приготовиться, обдумать все, а в следующий вторник на собрании каждый предложит свой план и только с согласия всех приступит к его выполнению.

— Верная мысль! — сказал Гулом-джан.

Остальные одобрили предложение Низамиддина, зять эмира, стиснув зубы, тоже вынужден был согласиться.

Новый базар находился между Регистаном и хаузом Девонбеги, недалеко от медресе Турсун-джана и мечети Атолик. На базаре было несколько крытых рядов, десяток галантерейных и бакалейных лавок, лавки со сластями и другие. Каждое утро на площадке перед мечетью Атолик, откуда начиналась широкая, мощенная камнем улица, собирался базарчик, где шла торговля молоком и сливками. Очевидно, для этого молочного базара позади мечети был устроен небольшой караван-сарай, где крестьяне, привозившие на базар молоко, оставляли ослов и лошадей.

В этом караван-сарае и работал сапожник Бако-джан. Над воротами караван-сарая, который был крытым, надстроены две комнатки, а во дворе поставлена высокая деревянная кровать, на которой была расстелена старая черная кошма, лежала грязная курпача и подушка: сидя на этой кровати, Бако-джан обычно вел свои дела с приезжими. Работа его продолжалась с раннего утра до полудня, потом караван-сарай пустел, только иногда какой-нибудь приезжий приводил свою лошадь или осла.

В тот вечер в караван-сарае не было никого, Бако-джан сидел одиноко на кровати, положив подушку на колени и опершись на нее локтями. Глаза его были устремлены в одну точку, перед ним проходили видения прошлой жизни.

День клонился к вечеру, все меньше становилось прохожих, ничто не мешало его воспоминаниям, только сверчки однообразно трещали под стеной, но он уже привык к ним. Когда вокруг наступала тишина, их трескотня становилась громче, и эти звуки даже помогали Бако-джану вспоминать.

Все вокруг напоминало ему о недавнем и караван-сарай, и эти большие ворота, эта мощенная камнем улица и площадка перед мечетью Атолик. Кажется, только вчера он прибежал сюда — с пятизарядной винтовкой в руках, с патронной лентой на поясе, с буденовкой на голове, прибежал сюда, к Новому базару, вместе с другими красными бойцами. Войска эмира потерпели поражение и оставили город, но кое-кто из солдат остался пограбить, они затевали перестрелку и мешали действиям наших войск. Несколько таких разбойников здесь, около Нового базара, оказали сильное сопротивление. Бако-ждан хорошо помнил, как вместе с другими бойцами поднялся на площадку мечети Атолик и хотел напасть на врагов с тыла. Но в эту минуту со стороны Регистана появились несколько всадников — конные воины эмира — и открыли стрельбу.

Бако-джан с товарищами заскочили в этот караван-сарай и, проломив кое-где ограду, выходившую на Регистан, сквозь отверстия стали стрелять в воинов эмира. Двое всадников были сбиты, другие ускакали. Тут подоспели наши бойцы, очистили от врагов Новый базар и бросились на штурм Регистана. Бако-джан и его товарищи тоже вышли из своего убежища и побежали туда. От Нового базара до Регистана не близко, но Бако-джан не заметил этого расстояния — такая жаркая была тогда битва.

На Регистане завязалась жестокая борьба с воинами эмира, укрывшимися в Арке. Воины эмира занимали хорошие позиции, стреляя из Арка сверху. А красным бойцам внизу мешали огонь и дым — горели лавки, ларьки, дождь пуль сыпался на них сверху. Сражение затягивалось. Но вдруг раздался громкий крик «ура!» и красные, не обращая внимания на пули, летевшие сверху, побежали к деревянному помосту, ведшему в Арк. Побежал и Бако-джан, изо всех сил крича «ур-ра!». Он уже добежал до помоста, но взобраться на него не смог.

Что-то сильно ударило его в колено, и он упал. Другая пуля ранила его в руку, и он потерял сознание. Открыв глаза, увидел, что лежит в мечети Поянда, на коленях у своего товарища, и тот, разорвав его рубашку, перевязывает ему раны.

— Ну, Бако, — сказал русский товарищ, перевязав его. — Ничего, будешь жив.

— Дай бог, чтоб стать здоровым! - отвечал Бако-джан. — Чтобы встать на ноги и насладиться благами свободы.

Жизнь порой бывает коварна: жаждущий в пустыне видит берег чистой реки, но только приблизится, чтобы напиться, — вода исчезает; больной человек томится всю ночь, ждет рассвета — и умирает, не дождавшись солнца; садовник заботливо выращивает цветы — и уходит в землю раньше, чем его сад зацветет… Почему так бывает? Бако-джан всю жизнь трудился честно, никогда не присваивал чужого, не нападал ни на кого, а почему-то его обманули, обидели, заставили бежать из родных мест… Тогда он восстал против тех, кто мешал ему жить, — и верно поступил, так и надо было сделать! Надо было силой отобрать у насильников и тиранов право и власть. И вот Бако-джан с помощью товарищей, со всей Красной Армией победил, изгнал эмира. Неужели теперь он умрет, не испытав счастья свободы?! Нет, Иван сказал, что он выздоровеет. Он, Бако-джан, должен быть здоровым! Непременно!

Бако-джана положили в госпиталь, стали лечить.

Он выздоровел, встал на ноги. Выйдя из госпиталя, свободно разгуливал по улицам Бухары. Как было хорошо, как радостен был тот осенний день! Солнце еще светило ярко, но лучи его были нежаркими, легкий ветерок шевелил алые знамена на воротах, на балконах, в порталах домов. На улицах уже не видно было эмирских солдат и чиновников, навстречу шла веселая, жизнерадостная молодежь Бухары.

Бако-джан шел к Куйбышеву, он знал его. И в Самарканде, и в Кагане не раз Куйбышев говорил с ним, первый сообщил ему о победе революции. Конечно, Куйбышев не забыл его и постарается ему помочь.

Так и вышло на самом деле. Этот большой человек, представитель революционной России, посланный в Бухару Лениным, принял Бако-джана в своем кабинете, усадил на мягкий стул и стал расспрашивать. Выслушав его историю, он обратился с просьбой к новому революционному правительству Бухары помочь Бако-джан, принять все меры, чтобы он мог жить теперь спокойно. И вот бухарское правительство распорядилось привезти из Кермине его жену и дочь, предоставило ему один из конфискованных домов, снабдило всем необходимым в хозяйстве, велело выдать единовременное пособие — сто рублей и подыскать для него работу полегче…

Дворик, который ему дали, был небольшой, но удобный и красивый, в нем имелось все необходимое.

Приехали его жена и дочь. Хозяйство наладилось. И он впервые за всю жизнь испытал семейное счастье и благополучие. Ни от кого он не зависел, никому ничего не был должен. Халима, его ласковая дочь, и жена Зухрабону ухаживали за ним, готовили пищу. Вскоре Бако-джан совсем оправился, только хромал немного да правая рука у него не сгибалась как следует.

О сапожном ремесле нечего было и думать. Он не мог держать инструмент, резать кожу. Так что же делать? Ведь он еще не стар и не беспомощен. Надо найти работу по силам, чтобы зарабатывать хотя бы немного. Не может мужчина стать обузой для жены и дочери. Хотя Зухрабону выполняла домашнюю работу у Низамиддин-эфенди и приносила домой еду с его стола, но довольствоваться этим, сидеть сложа руки ему не позволяло мужское самолюбие.

Он пошел в отдел социального обеспечения и попросил работы. И вот ему дали эту работу — смотрителя караван-сарая. Каждый месяц ему платили сто тенег. И достаточно! Работа легкая, но все-таки работа. Каждое утро он встает по гудку бани, приходит в караван-сарай, зажигает светильник и широко распахивает ворота.

Начинают приходить постояльцы. Некоторые приносят ему чашку сливок или молока, другие простоквашу, курут, а летом фрукты, привязывают своих лошадей и ослов и уходят торговать. Бако-джан вешал на огонь закопченный чайник, заваривал крепкий зеленый чай и завтракал с кем-нибудь из приезжих. Потом он принимался за работу, подметал под навесом, приводил все в порядок и, забравшись на кровать, отдыхал.

Иногда неплохо побыть одному с бессловесными животными. Некоторые лошади и ослы во много раз лучше иных людей. Они носят на себе тяжелый груз да еще самого хозяина в придачу, довольствуются часто горстью ячменя и клочком сена, часами стоят под навесом, ждут хозяина, а когда он приходит, подают голос, приветствуют его тихим ржаньем и легким топотом. А то какие-нибудь два ослика сойдутся вместе и что-то говорят-говорят на своем языке. Может быть, они жалуются друг другу, что тяжелая кладь натерла спину или от долгой дороги болят ноги и под лопаткой. И они осторожно касаются зубами больных мест, чтобы хоть чуть-чуть помочь друг другу. А лошадь стоит и дремлет и не гонит горлинку, которая сидит на ее спине и выдергивает шерстинки, чтобы унести в свое гнездо. «Ладно, — думает лошадь, — вырывай, устраивай мягкую и теплую постель для своих птенцов, а шерсть у меня опять вырастет…»

Иногда с хозяином приходит собака с обрубленным хвостом. По приказу хозяина ложится где-нибудь в углу или под кроватью и спит, положив голову на лапы. Все, чем угостит ее Бако-джан — хлеб, кость, остатки молока, — она съедает тотчас, глядя на него ласковыми, благодарными глазами. Да, собаки не забывают доброту человека, приняв хлеб из его рук, служат ему как могут.

Чем может собака отплатить человеку? Тем, что сторожит, охраняет его, защищает, бережет его покой. Большое это дело — охранять, защищать. Вот и сам Бако-джан охраняет государственное имущество… А у него самого нет ни сторожа, ни защитника… Даже собаки нет. А он так нуждается сейчас в защитнике. Если бы была у него надлежащая защита, разве попал бы он в такое положение? Не затянула бы его жизнь в водоворот, из которого не выбраться. Очень трудно найти правдивого, отзывчивого, по-настоящему преданного человека!

Бако-джан не забыл, да, наверное, и никогда не забудет одного такого человека. Сапожная мастерская Бако-джана выходила на улицу. У сапожника Бако-джана был только один подмастерье. Рано утром он приходил в мастерскую, открывал двери, подметал, убирал и садился за работу. Позавтракав, и Бако-джан выходил из дома и приступал к работе. До полудня он усердно работал, не подымая головы, и никто не мешал ему. Но когда спадала жара, к нему один за другим сходились друзья, любители весело и беззаботно провести время, начиналась болтовня, и работать было уже трудно. Не мог работать и подмастерье: все время только и слышалось: «принеси воды», «завари чай», «сбегай за горячими лепешками», «принеси виноград», «дыню принеси», «сходи за сластями»… И хоть были у Бако-джана золотые руки, никогда не жил он в полном довольстве. Всегда он был в долгу у бакалейщика, у лепешечника.

Среди тех, кто его посещал, был один бедный молодой мулла, он приходил, когда веселых друзей не было, и беседы его были всегда интересны. А познакомились они так: однажды Бако-джан пришел на базар, чтобы купить Коран, — друзья посоветовали ему поставить на полочке в мастерской Коран, говорили, что это принесет ему удачу. На базаре он увидел в руках у этого муллы разные книги и спросил, нет ли у него Корана. Мулла спросил, кто будет читать Коран — он сам или его сын. Мастер удивился такому вопросу: какое ему дело, кто будет читать Коран? Он хотел ответить резко и отойти, но, взглянув в добрые глаза муллы, сказал ему правду:

— На полочку в мастерской хочу поставить, чтобы приносил удачу.

— А-а, вы мастер-сапожник, — сказал, улыбаясь, мулла. — Я вас знаю. Если не ошибаюсь, вы — уста Бако-джан?

— Да, я сапожник Бако-джан.

Откуда вы меня знаете?

— Искусного мастера все знают, — сказал добродушно Мухаммед Мурад. — Вот вам на память этот красивый расписанный Коран. Берите!

— А сколько он стоит?

— Я же сказал: вам на память! — ответил мулла. — Не надо денег, берите так. Если он будет стоять у вас в мастерской и приносить вам удачу, это будет для меня дороже золота.

Бако-джан взял Коран и пригласил муллу к себе в мастерскую выпить чаю.

Мулла долго не приходил. Наконец он вошел в мастерскую со своим сыном.

— Я болел, не мог прийти, — сказал он. — Сегодня сын меня вытащил на улицу погулять… Вот мы и зашли к вам.

Бако-джан обрадовался гостям, приветствовал их, угостил чаем с горячими лепешками и миндальной халвой. Во время разговора он нечаянно увидел, что на ногах сына муллы рваные кауши, видимо, другой обуви у него не было. Бако-джан вскочил с места, достал с полки красивые хромовые сапожки и отдал их мальчику.

— Возьми, сынок, это тебе подарок от меня! — сказал он, довольный, что не остался в долгу у муллы.

Увидев это, подмастерье удивленно заморгал глазами и хотел что-то сказать, но строгий взгляд Бако-джана заставил его промолчать. Когда гости ушли, подмастерье не выдержал, сказал:

— Уста, ведь эти сапожки сшиты по заказу караулбеги!

— Ничего, сынок, караулбеги подождет денька два-три, ведь он не ходит босым!

А караулбеги скоро пришел, чтобы взять заказанные сапожки.

— Как же так, три дня прошло, а сапожки не готовы, что это такое!

— Они были готовы, — отвечал мастер, — но… кожа оказалась недоброкачественной, как стал натягивать на колодку, порвалась… Ничего, через два дня получите свои сапожки, теперь я сам схожу в лавку, куплю для вас отличную хромовую кожу.

Караулбеги хоть и злился, но пришлось ему подождать. С тех пор и началась дружба Бако-джана с муллой Мухаммедом Мурадом. Всякий его приход был радостью для мастера, беседы его были всегда содержательны, мулла пересказывал ему прославленные книги, читал стихи. Однажды они заговорили о дружбе и товариществе. Мулла сказал:

— Шейх Саади Ширази говорил:

Да, очень трудно узнать человека! Особенно такому, как вы, доброму и доверчивому, готовому всякого назвать другом. А ведь среди тех, кого вы считаете друзьями, есть и такие, у кого на языке сахар и мед, но самый страшный яд лучше, чем этот меди сахар. Я вижу, что вас окружают именно такие люди…

Бако-джан выслушал — и тотчас забыл эти слова. Опять приходили «друзья», опять были шум и веселье в мае юрской. Однажды его увели на чью-то свадьбу. Вернулся поздно, пьяный. Войдя к себе, он услышал плач дочери и стоны больной жены, только ил да вспомнил, что оставил их без присмотра, одних…

Да, он, конечно, был виноват в том, что жена его умерла так рано. Он мучил слабую, беспомощную, больную женщину, приходил пьяным, бил ее, ни разу не позвал к ней врача, был занят только собой и своими друзьями. Наконец она навсегда закрыла глаза, оставив сиротой десятилетнюю дочь. После похорон Бако-джан оказался весь в долгах и совсем растерялся. В те тяжелые дни друзья отвернулись от него, ни один не пришел проведать. Потом Бако-джан сам заболел, мастерскую пришлось закрыть, но друзья и тут не помогли ему. Только один мулла Мухаммед Мурад — дай бог ему здоровья! — не оставил его. Он давал ему лекарства, стал лечить его, взял к себе домой его дочь. С его помощью Бако-джан поправился. Выздоровев, стал трудиться день и ночь и благодаря своему мастерству за год выплатил все долги, мог снова ходить с поднятой головой.

— Вам нужно жениться, — сказал ему однажды мулла. — Вам нужна хозяйка и воспитательница вашей дочери. Только будьте осмотрительны! Не женитесь на сварливой и неуживчивой женщине, чтобы потом не раскаиваться. Лучше уж быть одному, чем иметь плохую жену.

Бако-джан решил последовать этому совету. Но это была не простая задача. Ведь жена — это не лошадь, не корова, которую можно выбрать на базаре. А у сватов совести нет. Могут привести любую ведьму, расхвалив ее, как пери. И Бако-джан старался быть осторожным, расспрашивал и выслушивал разных людей.

Зухрабону очень понравилась ему. Она была привлекательна, трудолюбива, уживчива, ласкова в обращении, окружила его заботой, и он вначале был совсем счастлив. Позже выяснилось, что у Зухры есть свои слабости, в ней не было скромности и стыда, и она всегда поступала так, как нравилось мужу. А потом, изучив характер Бако-джана, она стала управлять им как хотела, порой грубо разговаривала с ним. Но к девочке она была добра, любила ее, как родную дочь, и заботилась о ней, старалась воспитать ее лучше. За это Бако-джан прощал ей многое, и жизнь как-то шла… Если бы не тот караулбеги!

На этот раз караулбеги заказал сапоги для самого себя и почему-то повадился каждый день приходить в мастерскую, сидел подолгу и разговаривал. И как-то сказал, что знает Зухрабону, что она приходится родственницей жены его дяди…

Бако-джану он скоро надоел, и сапоги были готовы через несколько дней. Однако, когда надо было расплачиваться, между ними возник спор о цене сапог. Раньше Бако-джан уступил бы заказчику, но в это время он нуждался в деньгах, каждая теньга была на учете. А караулбеги торговался, хотел заплатить вдвое дешевле, чем стоили сапоги.

В спор вмешались друзья Бако-джана. Тогда караулбеги с издевкой бросил сапожнику требуемую плату и сказал со смехом:

— Ну что ж, бери, хоть сапоги и не стоят столько, да уж ладно — я в долгу перед Зухрабону.

При этих словах у Бако-джана потемнело в глазах. Лучше бы караулбеги ударил его острым кинжалом, лучше бы повесил, сжег его дом, имущество… при людях, при этих болтунах и насмешниках, так оскорбить его, бросить тень на его жену, так сказать о своих отношениях с ней, конечно выдуманных… О, этого стерпеть он не мог!

Он не помнил, как схватил караулбеги за шиворот, ударил его в грудь острым сапожным ножом, которым резал кожу… Когда он пришел в себя, вокруг никого не было, все разбежались, а караулбеги лежал на полу в луже крови…

И тут рядом с ним очутился мулла Мухаммед Мурад.

— Плохо дело! — сказал он. — Теперь вам остается одно — бежать. Бегите сейчас же, прямо в Самарканд, к русским. За женой и дочкой я присмотрю.

Мулла вывел его через заднюю калитку, повел по улочкам и переулкам на окраину, нашел где-то коня, посадил Бако-джана и отправил в дальний трудный путь…

Где-то сейчас этот святой человек? Где же он, кто смог бы и теперь помочь Бако-джану, успокоить его, унять его боль?..

Бако-джан глубоко вздохнул, поднял голову, оглянулся вокруг. Был уже вечер, солнце клонилось к закату. Теперь можно было запереть караван-сарай и идти домой Он встал, убрал навоз под навесом, подмел двор, но, проходя мимо кровати, где он сидел перед тем, увидел сверток, лежавший на краю. В свертке оказался шелковый платок с кистями — его прислал из Самарканда для Халимы человек, который хотел на ней жениться. Бако-джану и думать не хотелось о Халиме, о скандале, который мог разразиться из-за беременности. Но этот сверток!

Бако-джан взял платок, засунул его за пазуху, запер на замок ворота караван-сарая и пошел по дороге к хаузу Девонбеги. Сверток будто колол его в сердце, напоминал: «Будь осторожен! Будь разумен! Ты и твоя дочь обесчещены, опозорены, опозорены, опозорены!»

Нынче пришел сват от жениха, упрекал, что затягивают с ответом, хотя уже получили подарки. «Нехорошо, ведь человек с надеждой глядит на ваш дом, нечестно сбивать его с толку уклончивыми ответами: завтра, завтра.

У каждого свои дела, не каждый может ждать. Если вы согласны, так скажите «да», чтобы человек мог готовиться к свадьбе, если же «нет», так прямо и скажите, чтобы человек начинал сватовство в другой семье…»

Бако-джан извинялся, выдумывал какие-то причины задержки, попросил еще неделю отсрочки. И вот через неделю ему нужно дать окончательный ответ, дать свое отцовское благословение на брак. Но Халима беременна, потеряла девичью честь, опозорила отца и мать, и теперь жизнь для него в тягость. Конечно, если поразмыслить, виновата не одна Халима. Кто знает, может быть, кто-то запугал ее, а потом обманул и бросил? Халима наивна и доверчива, видно, она поверила какому-то бессовестному человеку… А теперь боится и не хочет назвать имя этого насильника — видно, так ее запугали, что она лучше умрет, чем назовет его имя. Бывают же такие негодяи!

Когда Бако-джан сапожничал в Кермине, он никому не хотел зла. Даже если с ним поступали несправедливо, обижали его, он считал, что бог видит все, бог покарает злого и воздаст добром хорошему человеку. Но потом он понял, что нужно восставать против насильников, и взял оружие в руки. С тех пор изменился, научился отвечать насилием на насилие, обидой на обиду. И раз нет у тебя защитника, даже собаки нет, охраняющей твой покой, то ты должен сам постоять за себя. Эх, только бы дознаться, кто опозорил его дочь! Кто бы он ни был, Бако-джан заставит его кровью заплатить за свой позор.

Бако-джан шел мимо мечети, откуда выходили люди после вечерней молитвы. Некоторые здоровались с ним, но мало кто знал его — он был чужаком в этом квартале. Ни с кем из них Бако-джан не дружил, только жена его, прислуживавшая в доме Низамиддин-эфенди, познакомилась благодаря этому с некоторыми соседками.

Бако-джан заторопился, подходя к своему дому, отпер ворота, вошел. Халима лежала на полу и, держась за живот, плакала.

— Что с тобой? — спросил, подойдя к ней, Бако-джан и погладил ее по голове.

— Ничего… — с трудом вымолвила Халима и еще горше заплакала.

— Но ты держишься за живот? Болит? Ты что-нибудь сделала с собой? Говори!

— Нет, — ответила Халима, — мать ударила ногой…

— Ах, чтоб ее нога сломалась! — сказал Бако-джан. — Ничего, пройдет. Ты ляг поудобней, лицом вниз, вот так. Видно, глупая твоя мать хотела как-то помочь тебе: ударила, чтобы кровь пошла… Так недолго и покалечить… Вот дура, покарай ее бог! Все от ее глупости…

Халима молчала, лежала, закрыв лицо руками. Бако-джан вынул из-за пазухи сверток и, развернув шелковый платок с кистями, накинул его Халиме на плечи.

— Вот жених тебе прислал из Самарканда подарок.

— Не нужно мне! — сказала Халима и, сорвав с плеч платок, швырнула его на пол.

— Постой, что ты делаешь? — сказал сердито Бако-джан. — Если ты швыряешь подарок жениха, то чего же ты хочешь?

Халима ничего не ответила и опять заплакала.

— Значит, ты жалеешь того негодяя? Скажи, кто он? Не бойся! Если он подходящий человек, мы вас поженим, как полагается.

Халима молчала. Бако-джан повысил голос, строго допрашивал ее. Она все молчала и плакала. В это время вошла Зухрабону, сказала:

— К чему эти расспросы? Что уничтожено, того не воротишь. Если бы можно было назвать имя, ваша дочь сказала бы. А раз молчит — значит, нельзя. Может, она боится за вас и за себя.

— Почему ей бояться за меня?

— Боится за вашу жизнь, за ваше благополучие… мало ли из-за чего… Подумайте хорошенько!

Бако-джан ничего не мог понять. При чем тут его жизнь, его благополучие? Нет, видно, он не способен разобраться в этом. Жена что-то понимает, а он нет.

— Что же нам делать? — беспомощно пробормотал он.

— Надо показать ее врачу — пусть выкинет то, что понесла! — сказала хитрая жена. — Говорят, что доктор сделает это без вреда для нее, и через два дня она будет здоровой.

Бако-джан вспыхнул:

— А после кому она будет нужна, обесчещенная?

— Найдется кто-нибудь, пожалеет…

Бако-джан заскрежетал зубами. Лучше бы его ударили саблей по голове — не было бы так больно. Ведь он скитался, воевал, трудился ради того, чтобы сохранить свою честь и достоинство. А теперь о нем будут говорить с насмешкой, будут трепать его имя всякие подлецы! Что он ответит жениху? Как будет глядеть в глаза людям своего квартала, когда тайна его выйдет наружу? За кого выдаст дочь? Если отдать ее первому попавшемуся, каково ей будет с ним, чего она натерпится?

— А ходили вы к Фирузе? — нарушила молчание Зухрабону. — Ну, что она вам сказала?

— Что она могла сказать? — проворчал Бако-джан.

— Такого растяпу, как вы, эта умница, верно, сразу оседлала?

— Заткнись, дура! — рассердился Бако-джан. — Если я растяпа, то иди сама и спрашивай!

— И пойду! — задорно сказала Зухра. — Я не такая трусливая, как вы! Я свое вырву даже из пасти дракона! Обманули мою чистую, невинную девочку да еще хитрят!

— А зачем тебе Фируза? Если ты хочешь узнать, кто этот негодяй, то лучше спроси у нее, у дочери спроси! Почему она молчит? Почему не называет имени? Если мне не хочет сказать, пусть тебе скажет!

— А мне она уже сказала, я знаю! — Зухра кинула на мужа победный взгляд.

— Кто же он, этот насильник? — забеспокоился Бако-джан. Халима, слушавшая разговор отца с мачехой, вдруг вскочила и испуганно посмотрела на Зухру.

Но та была невозмутима.

— Успокойся! — сказала она падчерице и, повернувшись к мужу, продолжала: — Если хотите узнать, кто этот безжалостный человек, то идите прямо на двор к назиру — он вам скажет.

— Назир? Какое отношение к этому имеет назир? — разволновался отец. — Если знаешь, скажи. При чем тут назир?

— Сказать вам? — спросила жена и продолжала уже по-узбекски, чтобы Халима не поняла: — Разве при девушке скажешь это? Назир-эфенди все знает, но мне не хотел сказать, только вам скажет… Дело обстоит хуже, чем вы думаете!

Кровь ударила в голову Бако-джана. Что может быть хуже? Эта женщина лжет или в самом деле произошло что-то ужасное?..

— Назир-эфенди, — спокойно говорила женщина, — даст вам и адрес доктора-женщины, вы пойдете за ней и приведете ее, пусть поможет избавиться от ребенка. Ведь если узнают, что Халима делает выкидыш, нам проходу не будет в квартале. Стыд и позор! А доктор, которую укажет назир-эфенди, — русская, уста ее закрыты, она никому не сможет рассказать.

— Ну и наградили! — воскликнул Бако-джан, не зная, что и сказать жене. — Что за дни нам посылает бог!

— Другого выхода нет! — решительно сказала жена. — Вставайте же и отправляйтесь. Действуйте. И не огорчайтесь так!

Как мог он не огорчаться?! Какому мусульманину приличны такие слова? Выбросить ребенка — это преступление, детоубийство. Случись это во времена эмира, всю семью закидали бы камнями… Нет, Бако-джан не может прямо смотреть людям в глаза, пока не узнает преступника. Он пойдет к назиру, тот скажет ему, кто это сделал, и Бако-джан отомстит.

Он вскочил на ноги и, не оглядываясь, выбежал из дому.

Низамиддин принял Бако-джана очень вежливо, с уважением, усадил его на мягкий кожаный диван.

— Добро пожаловать! — сказал он, садясь напротив него. — Надеюсь, вы здоровы?

— Благодарю вас, — ответил с трудом Бако-джан, едва подавляя в себе ярость.

— Однако, — сказал Низамиддин медленно, — я вижу, вы взволнованы, огорчены чем-то…

— Не спрашивайте, назир-эфенди, не спрашивайте! — отвечал Бако-джан. — Большое несчастье случилось, тяжелая гора свалилась на мою голову, раздавила меня… Я в отчаянии, положение мое безвыходное…

— Почему же? — сочувственно спросил Низамиддин. — Вы — храбрый, отважный мужчина, революционер, герой Красной Армии, вы не должны быть несчастны в нашу эпоху — и не будете никогда несчастным. Мы все, кто служит власти, ваши друзья и обязаны поддержать вас.

Не бойтесь ничего!

— Но ведь Халима, — сказал несколько успокоенный словами назира-эфенди Бако-джан, — дочь моя Халима…

— Знаю, уже осведомлен обо всем! — ответил Низамиддин, открыл коробку папирос, предложил гостю закурить, а когда тот, приложив руку к груди, отказался, закурил сам и замолк.

Бако-джан на какое-то мгновенье под воздействием похвал, расточаемых ему назиром, в самом деле почувствовал себя героем, смелым человеком, приободрился и подумал: не зря совершилась революция, не зря создана Бухарская народная республика! Революцию совершил народ, трудящиеся, терпенье людей лопнуло, другого выхода не было… во главе революции были достойные, честные люди… Потом такие люди, как Низамиддин, взяли в руки власть в Бухаре и правят ею. Хорошо, что Бако-джан живет в это время! Какой бы чиновник эмира раньше беседовал с ним вот так, сидя рядом? А вот нынче сам назир внутренних дел сидит и беседует с ним в собственном доме… Такой человек каждому сумеет оказать помощь…

— Я знаю, — продолжал Низамиддин, — вас и вашу невинную дочь обидели. Над вашей семьей надругались. Да, немало еще авантюристов в нашем городе. Они жаждут таких приключений. Мы это знаем. Есть у нас такие контрреволюционеры, которые готовы охаять таких, как вы, честных людей, красных революционеров. Случай с Халимой — для них находка. Будут смаковать это событие, чернить ваше имя. Вот, скажут, дочь такого-то забеременела, не выходя замуж, это дело революционеров, вот, мол, они какие, эти революционеры! Для них нет ни законного брака, ни свадьбы, просто сердце сердцу весть подаст, все теперь у них общее — и мужья и жены, и так далее и тому подобное… А если узнает об этом Файзулла Ходжаев, скажет: опозорили имя революционера…

— Несчастный я! — только и смог сказать Бако-джан.

— А вы не беспокойтесь! — сказал Низамиддин, положив ему на колено руку. — Не горюйте! Потому что я смогу пресечь все это.

— Как? Как можно скрыть такой позор, пресечь слухи?

— Сейчас, сейчас я вам все объясню, — сказал Низамиддин, встал с места, вышел в прихожую и, оглядев двор и убедившись, что никого нет поблизости, вернулся в комнату, сел рядом с Бако-джаном. — Во-первых, я вам сначала открою, кто виновник…

— Да, да! — живо отвечал Бако-джан, уже поверив Низамиддину.

Сто раз готов вас благодарить!

— Это Насим-джан, сын хаджи Малеха, — сказал Низамиддин. — Вы знаете его, он живет напротив женского клуба, на улице, где баня Кафтоляк.

— Довольно, довольно! — сказал Бако-джан. — Я знаю его: щеголь в очках.

— Да, — сказал Низамиддин. — Но он не один был. В этом деле ему помогала Фируза.

— Неужели?

— Да, да, — подтвердил Низамиддин. — По сведениям моих агентов, Фируза завлекла Халиму к себе, увидела, что это красивая, простодушная и послушная девушка, и решила ее использовать, чтобы угодить начальникам и добиться для себя высокой должности. Она познакомила Халиму с Насим-джаном. Тот сначала постарался подружиться, а потом привел к себе в дом. Жена Насим-джана Хамрохон, или, как ее еще называют, Оим Шо, от ревности стала безумствовать. Мне говорили об ее ревности, но я, к сожалению, не придал этому значения. Теперь, мне кажется, Оим Шо, обманутая или запуганная, примирилась и молчит. Насим-джан знакомит Халиму с председателем ЧК, или сам сначала, а потом председатель… Во всяком случае, они напугали бедную девочку, приказали ей никому не говорить об этом — не то, мол, арестуем твоего отца и мать, расстреляем их, а тебя отдадим на потеху солдатам… А чтобы задобрить ее, они подарили ей алмазное кольцо и еще что-то, я уж не знаю точно что.

— Проклятые! Насильники! — проговорил Бако-джан, скрежеща зубами, доведенный почти до безумия.

— Теперь дело надо кончать: я дам вам адрес женщины-доктора. Она — свой человек и будет молчать. Пойдите к ней, скажите, что я велел, чтобы она взяла инструменты и шла к вам домой, чтобы облегчить девушку. А затем, бог даст, Халима поправится и найдет свое счастье. Но ни вы, никто не должен никому даже обмолвиться обо всем этом. Нельзя, чтобы враги узнали…

— Нет, что вы, эфенди! — вскричал в гневе Бако-джан. — Я не могу так оставить, я должен отомстить насильнику за поруганную честь! Я не позволю, чтобы с моей семьей расправлялись, как кому захочется! Нет, и еще во времена эмира не мог вынести оскорбления, нанесенного мне. И сейчас еще, слава богу, у меня хватит силы прицелиться из револьвера или винтовки…

— Что, что вы хотите делать? — быстро спросил Низамиддин.

— Убить Насим-джана, а потом рассчитаться и с другими.

— Но ведь они люди влиятельные, хозяева ЧК, — сказал несколько испуганный Низамиддин. — Иначе я сам бы привлек их к ответственности… А вы…

— А я их уничтожу без суда и следствия! — усмехнулся Бако-джан и встал.

— Во всяком случае, мой вам совет — действуйте обдуманно и разумно! — сказал Низамиддин и вытащил из ящика стола револьвер. — Возьмите, это вам пригодится, раз у вас есть такие враги. Но если у вас не хватит решимости, лучше не беритесь за дело. Может быть, найдем какой-нибудь другой способ…

От гнева и ярости у Бако-джана дрожали руки, когда он брал револьвер.

Часы на стене пробили шесть раз и умолкли. Оим Шо оторвалась от книги и посмотрела во двор. Там, кроме тетки Насим-джана, которая стряпала, никого не было. Оим Шо хотела продолжать чтение, но другие, более старинные часы, стоявшие на полочке над кушеткой, тоже пробили, из окошечка над циферблатом показалась кукушка, которая прокуковала шесть раз, взмахнула крылышками и исчезла, и дверца закрылась. Оим Шо улыбнулась и снова взялась за книгу.

Некоторое время Хамрохон страдала от ревности, мучилась сама и Насим-джану омрачала дни. Но потом успокоилась, даже стала смеяться над своими дикими поступками.

Почему она должна жить в вечном страхе за любимого? Да, да, в постоянном страхе, в ужасном страхе. Время неспокойное, на каждом шагу Насим-джана подстерегают опасности… А Насим-джан беспечный, ничего не боится, он такой горячий, готов идти навстречу любой беде. Враги подстерегают его всюду, готовят против него свои черные козни. Ведь не зря звонил ей домой и запугивал какой-то незнакомый мужчина. Видно, покушаются на жизнь Насим-джана, хотят убить его… Сегодня он обещал прийти пораньше, а его до сих пор нет… Уже вечер, все учреждения закрыты. А Насим-джана все нет… Господи! Хоть бы он был жив, хоть бы с ним ничего не случилось!..

Хамрохон жила ожиданием встречи с Насим-джаном, его одного любила, ему одному отдала себя всю. Насим-джан сказал ей, что простил ей все, что было до него. Почему? Потому что их связала любовь и дружба. Что может быть выше этого счастья? Но почему же она живет в такой тревоге, в таком беспокойстве? Верно сказал поэт:

«Да, Насим-джан в моих объятиях, никто не смеет отнять его у меня…» Но почему же его до сих пор нет? Уже почти семь часов… Она выскочила босиком во двор, закричала тетушке Насим-джана:

— Кто пришел?

Старушка удивленно посмотрела на нее и сказала:

— Никто не пришел, доченька, успокойся.

— Почему же он так запаздывает?

— Еще не поздно. Придет… не волнуйся.

Немного успокоившись, она вернулась в комнату. Но не успела перевернуть страницу, как снова страх охватил ее, мысли заметались, ее бросало то в жар, то в холод.

Она выбежала в другую комнату, где был телефон. Позвонила, попросила ЧК. Насим-джана в кабинете не было. Какая-то женщина ответила, что он у коменданта — какое-то важное дело… Интересно, что делает эта женщина в кабинете Насим-джана в такое позднее время? Ревность не давала ей покоя, но она сдержалась: может быть, это уборщица — ведь после работы она убирает все комнаты в учреждении… Но зачем Насим-джан пошел к коменданту, что за важное дело?..

Вдруг со двора послышался мужской голос, а потом крик тети.

— Боже мой, да кто же вы? Куда вы? В чем дело? — спрашивала старушка.

Хамрохон выбежала во двор и увидела, что к ней быстро направляется незнакомый мужчина среднего роста, с округлой бородой, одетый в изношенный сатиновый халат.

Хамрохон невольно прикрыла рукавом лицо и закачала:

— Стойте! Что вам нужно в чужом доме?

Но мужчина, не слушая, оттолкнул ее и вошел в дом. Хамрохон и тетя, тяжело дыша, последовали за ним. Стоя посреди комнаты, мужчина, весь бледный от гнева, с налитыми кровью глазами, с дрожащими руками глядел на них.

— Где твой муж? Где развратный Насим-джан?

— Кто ты такой? Почему кричишь? Зачем тебе нужен мой муж?

— Я — смерть твоему мужу! — сказал мужчина и, подойдя к ней, с угрозой повторил: — Отвечай, где он.

— Насим-джан сейчас с воинами-чекистами возвращается домой. Если хочешь найти здесь свою смерть, жди его!

— Если бы я не знал, что ты тоже обманута, несчастная, — сказал мужчина, глядя на Хамрохон воспаленными глазами, — то, ей-богу, сначала убил бы тебя, а потом пошел встречать Насима. Но я знаю, знаю, что и ты им обижена… Ладно, не бойся, кончились твои черные дни, сегодня же ты избавишься от этого развратника!..

Сказал — выскочил во двор и мгновенно исчез за воротами, оставив женщин в смятении.

— О боже, да что ж это такое? — сказала тетя, успокаивая Хамрохон, близкую к обмороку. — Кто это? Разбойник?

— Нет, не разбойник, — ответила Хамрохон, — это был смертельный враг Насим-джана.

— Враг Насим-джана? О боже! Тогда надо что-то делать! Позовем соседей…

— Бесполезно. Он уже ушел, идет встречать Насим-джана. Господи, хоть бы Насим еще был в учреждении, хоть бы он еще не вышел…

Хамрохон позвонила в ЧК. Звонила долго, но почему-то никто не подходил. Очевидно, в кабинете уже никого не было или телефон испорчен. Ах, недаром говорится: земля тверда, как камень, а небо высоко! На мгновение Хамрохон задумалась, потом быстро прошла в свою комнату и, достав из сундука маленький револьвер, сунула его в карман своего лилового бархатного камзола. Надела камзол поверх домашнего платья, взяла с полочки шитую золотом тюбетейку, надела и вышла на двор. Тетя поспешила за ней, спросила со страхом:

— Куда ты, доченька?

— Я должна пойти и предотвратить смерть! — сказала она и направилась к воротам.

— Постой, что же ты можешь сделать? Погоди, я позову кого-нибудь на помощь!

— Я сама! Сама готова на все! — ответила Хамрохон и, не обращая внимания на причитания тетки, вышла на улицу как была — без паранджи.

— О, смерть моя! — кричала старуха и била себя в грудь руками. — Да что же это за день выдался?!

А Хамрохон, без паранджи, без чашмбанда, шла гордо и решительно, направляясь к торговым рядам. Она ни на кого не глядела, не боялась никого. А между тем это была первая в Бухаре таджичка, вышедшая на улицу без паранджи. Но ни сама Хамрохон, ни Насим-джан, ни все те люди, которые увидели ее без паранджи, не глядели ей вслед с изумлением, не понимая еще, не зная, почему она решилась на такой смелый поступок.

В тот час улицы и базары еще были полны народу, лавочники только закрывали свои лавки, а мануфактурные ряды возле Токи Тельпак были еще открыты.

И бакалейщики, и торговцы галантереей, и повара, варившие горох в котлах, и сторожа караван-сараев — все, увидев стремительно идущую мимо них женщину с открытым лицом, ошеломленно молчали, некоторые даже делали вид, что ничего не заметили. Ведь если бы такое случилось года два назад, когда власть была в руках эмира, тогда бы все, по одному знаку муллы, кинулись бы на нее и растерзали. Но сейчас все они только удивлялись. Это было знамением свободного времени. И молодежь приветствовала его, радовалась ему. Несколько человек пошли следом за Хамрохон, не могли на нее наглядеться. Женщина без паранджи!

Люди, будто не веря глазам, спрашивали друг друга:

— Видели? А ведь она бухарка, а?

— Неужели она мусульманка?

— Мусульманка?! Но кто бы она ни была, женщина, вышедшая на улицу без паранджи, потеряла всякую веру в бога…

— А вы видели, какая на ней тюбетейка — шитая золотом, а?

— И сама она красивая!

— Теперь таких будет много.

Ведь сейчас свобода!

Служка из квартальной мечети, увидев ее, побежал к имаму:

— Господин, сейчас по улице прошла мусульманка без паранджи, даже без платка!

— Наверное, сумасшедшая?

— Нет, не похожа на сумасшедшую. Идет так гордо, независимо, как будто сама земля должна поклониться ей за это.

— А вы, видно, с удовольствием на нее глядели, а? Нехорошо, почтенный суфи, так вы можете и сами потерять веру!

Сторож Токи Тельпак, покинув свое место, побежал к ближайшему милиционеру и торопливо стал объяснять ему:

— Здесь только что прошла женщина без паранджи!

— Ну и что? — сказал совсем молоденький милиционер. — Пусть идет, а тебе-то что?

— Но ведь она — мусульманка… и даже без головного платка!

— Ну и что? Теперь женщины свободны.

— Но ведь, значит, она потеряла веру!

— А если ты не потерял еще веры, так иди на свое место и сторожи хорошенько, чтобы ничего не случилось. Смотри, если что случится, будешь отвечать не только перед богом, но и перед судом…

Хамрохон не замечала смятения, которое вызвала. Она вся была полна тревоги за Насим-джана. Хоть бы он еще не вышел из своего учреждения, хоть бы еще не встретился со своим врагом! Хоть бы был жив…

Дорога казалась ей такой длинной, путь от дома до ЧК бесконечным. Быстрее, быстрее надо идти, надо успеть предупредить Насим-джана и его товарищей… Если ей встретится тот мужчина, она приставит револьвер к его груди и отведет его в милицию или заставит поднять руки и поведет в ЧК… Но мужчины того не было видно. Где же он? Что ему сделал Насим-джан? Почему этот мужчина хочет мстить ему? С виду он не похож на человека, не помнящего, что говорит… Пожилой человек, бедняк, хромой… Такие люди не станут мстить из ревности, не могут ополчиться из-за женщины… Это не тот человек, что звонил ей, — вряд ли он может звонить по телефону. Нет, нет, то был другой!

Но кто бы ни был этот человек, он хочет убить Насим-джана, его надо найти, обезоружить, арестовать. Иначе не будет жизни для Хамрохон. Он даже не боится, что погибнет сам. Пока он жив, опасность будет всюду подстерегать Насим-джана. Это нужно объяснить всем в ЧК…

Но сейчас главное в том, чтобы опередить его, скорее дойти до ЧК, чтобы он не успел ничего натворить.

Быстрее, быстрее, ни на что не обращая внимания…

А в это время Бако-джан, полный гнева и жажды мести, стоял в переулке пассажа напротив ЧК и ждал. В переулке было темно, никто не видел его. Медленно тянулись минуты, громко, как часы, стучало сердце в груди. Становилось все темней. Горели только два фонаря — у ворот ЧК и возле банка. Да из окна комендатуры падал на улицу свет от лампы. Мысли его путались — виделись ему дочь Халима, жена, назир Низамиддин, все упрекали его, требовали, чтобы он отомстил… Глаза его были прикованы к двери комендатуры: оттуда должен был появиться его враг, бессовестный развратник и негодяй. Бако-джан мог бы выстрелить в него отсюда — и бежать. Но он не хочет этого. Он хочет, чтобы враг его в свой последний час понял, что погибает от руки мстителя, от руки Бако-джана. Пусть он знает, что не остается безнаказанным, что не все позволено ему. Он будет наказан за то, что сделал несчастную Халиму жертвой своей похоти, запятнал честь ее и ее отца. Это можно смыть кровью, только кровью! Пусть потом Бако-джана схватят, даже расстреляют, но он должен отомстить. Человек рождается один раз и умирает тоже один раз. Но умирать надо с незапятнанной честью, с чистой совестью. Халима еще молода, может быть, она еще найдет свое счастье…

Назир-эфенди осведомлен обо всем. Такая у него работа. Комиссар внутренних дел! Конечно, у него много агентов-разведчиков, везде у него есть глаза и руки. Ему обо всем сообщили, он знает даже друзей этого мужчины, но ничего сам сделать не может. Он не хочет из-за Халимы ссориться с ЧК. Ведь у него нет настоящих улик, а Халима запугана и молчит…

И в самом деле, если посмотреть на дело с точки зрения закона, то трудно будет что-то доказать. ЧК — учреждение сильное, все боятся его. Судьям будет легко опровергнуть все притязания, доказать сомнительность дела. И будет еще хуже, получится огласка, позор станет явным. «Назир-эфенди хорошо знает кто и почему дал мне револьвер. Это значит: иди отомсти сам! И не бойся — я с тобой, я твоя защита! Вот молодец! Если я останусь жив и выберусь из этой ямы, всю жизнь свою отдам ему, буду делать все, что он прикажет…»

Размышляя так, Бако-джан пристально глядел в сторону ЧК и вдруг при свете фонаря увидел женщину, которая быстро приближалась к зданию, шла — как будто была не на улице, а у себя во дворе — без головного платка и без паранджи, в золотом шитой тюбетейке на голове и в бархатном лиловом камзоле. Сначала Бако-джан подумал, что это татарка или русская женщина в таджикском платье. Но, всмотревшись, он узнал Хамрохон и понял, что она пришла следом за ним, чтобы предупредить мужа. Эта женщина могла помешать его планам.

Дело принимало плохой оборот.

Бако-джан не знал что делать. И зачем он ворвался в дом Насим-джана, не узнав, дома тот или нет? Зачем сказал этой женщине, что убьет ее мужа? Глупец, глупец! К чему было кричать на беспомощных женщин, пугать их своими угрозами? Вот теперь эта женщина пришла сюда даже без паранджи, сообщит мужу, подымет всех на ноги в ЧК — Как жаль, как жаль!

Бако-джан внимательно следил за женщиной, увидел, как она подошла к окну комендатуры и подала кому-то знак Изнутри кто-то, кажется, это был Насим-джан, открыл ей дверь и впустил в здание. Ну теперь все кончено, пропало! Глупый, наивный Бако-джан, ты испортил все, теперь, если бы даже у тебя было сто голов, не сносить тебе ни одной!

Бако-джан подался назад, в темноту, и скрылся в неосвещенном проходе пассажа.

А Хамрохон, увидев мужа живым и невредимым, просияла, обрадовалась, глаза ее заблестели, и, воскликнув невольно: «Слава богу, вы живы!» — она без сил опустилась на стул.

Насим-джан, увидев Хамрохон такой взволнованной, без паранджи, не только удивился, а даже испугался, не знал, что и сказать.

— Что случилось? Что с вами? В чем дело? — спрашивал он в изумлении, глядя то на Хамрохон, то на коменданта. Но Хамрохон не в силах была что-то объяснить, только крепко держала Насим-джана за руку и не отрывала глаз от него.

Тут комендант опомнился, встал с места, принес пиалу холодного чая и подал Хамрохон, чтобы она выпила и успокоилась. Хамрохон жадно выпила чай, вздохнула с облегчением и наконец вымолвила:

— Хорошо, что вы не вышли из учреждения, а то вас убили бы…

— Меня убили бы? Кто и почему? — рассмеялся Насим-джан. Хамрохон рассказала о ворвавшемся в дом незнакомце, о его угрозах и добавила:

— Он был в ярости, и намерения его не вызывают сомнения…

— Интересно, — сказал Насим-джан уже серьезно. — А какой он из себя? Вы запомнили его?

— Я никогда его раньше не видела. Он пожилой, борода с проседью, среднего роста, слегка хромает… По виду не бухарец, скорее похож на степняка… Одет в поношенный черный сатиновый халат, подпоясан платком, на голове бухарская шапка… глаза как у безумного… руки трясутся…

— Кто же это может быть? — сказал комендант. — Что-то я не помню такого человека…

— Если бы это был вор или подосланный убийца, он так прямо не пришел бы в дом… — сказал Насим-джан. — Мне кажется, он хотел мстить за что-то…

Так куда же он пошел? Что еще сказал?

— Не знаю. Он сказал, что я несчастная, обманутая, оскорбленная женщина, и обещал, что я сегодня же избавлюсь от своего развратного мужа, что он убьет вас…

— Об этом происшествии надо сообщить начальнику, — сказал комендант. — Председатель еще не ушел, он пока здесь. Быстро подымитесь к нему, а жена ваша подождет здесь.

— Хорошо, — сказал Насим-джан и вышел через другие двери во двор ЧК. Хамрохон осталась в комендатуре.

— Настали для нас тревожные дни! — сказала она коменданту. — Если этого человека не поймают и не выяснится, в чем дело, опасность будет подстерегать нас всюду.

— Найдем его, — сказал уверенно комендант, крепкий, могучий человек. — Никуда он от нас не скроется.

— Он может ночью спуститься с крыши и убить…

— Наверное, с сегодняшнего дня вокруг вашего дома будет охрана. Наш председатель — человек понимающий…

— А как же мы сейчас пойдем домой?

— Будьте спокойны, вам дадут провожатых, одни не пойдете.

В это время зазвонил телефон, и комендант стал разговаривать с кем-то, но Хамрохон не слышала ни одного слова, она была охвачена беспокойством.

…Ну, хорошо, сегодня их проводят, а завтра? А послезавтра? Разве могут каждый день его сопровождать, прикрепить к нему охрану? Когда поймают преследователя? И поймают ли вообще? Трудно будет его найти. Уж лучше бы Насим-джана на это время послали в какой-то другой город. Но если этот мужчина задумал отомстить, то он отправится вслед за ним. От него не уйдешь! Если решился, то непременно приведет в исполнение свой замысел.

«А вообще, — говорила она сама себе, — может, это я такая невезучая. Со мной постоянно что-то случается…»

Насим-джан вернулся веселый, улыбающийся. С ним был смуглый мужчина в кителе, шароварах и фуражке.

— Вот, знакомьтесь, — сказал Насим-джан, — моя жена — Хамрохон! Первая женщина, которая в Бухаре вышла на улицу без паранджи…

— О боже! — смутилась Хамрохон. — В самом деле я пришла без паранджи?

— Очень хорошо, поздравляю! — сказал мужчина, протягивая руку Хамрохон. — Моя фамилия Хабибуллин, товарищ вашего мужа по работе. Так, значит, вы испугались угроз какого-то глупца?

— Да, — сказала смущенная Хамрохон. — Но это был не простой глупец…

— Понятно, — сказал спокойно Хабибуллин. — Это, конечно, подстроено врагами. Хотят показать свою силу таким слабым женщинам, как вы. Не волнуйтесь.

— Успокойся, — подтвердил Насим-джан. — Председатель все понял и распорядился как надо. И вот сейчас товарищ Хабибуллин согласился проводить нас домой… Я отказывался, но он…

— Приказ председателя! — сказал Хабибуллин.

Увидев рядом с мужем этого уверенного в себе человека, Хамрохон немного оживилась, на губах ее появилась улыбка.

— Хорошо, — сказала она Насим-джану, — но пусть тогда ваш товарищ зайдет к нам в дом, выпьет с нами пиалу чая.

— Да, да, обязательно! — сказал Насим-джан. — Ты должна нас угостить как следует!

— Ничего не нужно, — отвечал с улыбкой Хабибуллин. — Главное, чтобы вам не пришлось волноваться.

Они попрощались с комендантом и вышли. На улице возле ЧК было безлюдно. Хабибуллин, остановившись около фонаря, достал из кармана пачку папирос, предложил Насим-джану, а когда он отказался, закурил сам, подержал в руке горящую спичку, подождал, пока она догорела до конца, бросил и сказал: «Пошли!» Они направились в сторону торговых рядов, где продавались фаянсовые изделия Шли рядом. Хабибуллин с правой стороны от Насим-джана, а Хамрохон — с левой. Они громко разговаривали и смеялись.

Торговые ряды, куда они направлялись, тянулись до Токи Тельпака, примерно на сто пятьдесят метров, и освещались только одним фонарем посредине. Как только они вошли в темный проход, страх вновь охватил Хамрохон, она задрожала и тесней прижалась к мужу. Едва они приблизились к освещенному фонарем пространству, внезапно сзади них раздался грозный голос:

— Стой, вероломный деспот! Получай свою долю!

Все трое одновременно оглянулись и увидели мужчину, о котором говорила Хамрохон: он целился из револьвера. Никто не успел Шевельнуться, как раздался выстрел и крик Хамрохон. Она упала на землю. Хабибуллин быстро выхватил из кармана револьвер и выстрелил в мужчину. Тот тоже упал.

Насим-джан закричал, как безумный, и склонился над Хамрохон, которая упала навзничь, держась за грудь. Опустившись на колени, он приподнял ее, положил ее голову себе на грудь.

Несчастная была еще жива. Почувствовав рядом с собой мужа, она приоткрыла глаза, слабо улыбнулась:

— Вы живы… милый, слава богу!

— Хамрохон, любимая моя! — кричал Насим-джан на всю улицу. — Из-за меня… Ради меня пожертвовала собой… Подожди… открой глаза!

Хамрохон хотела что-то сказать, но не смогла, закрыла глаза и утихла. Только в уголках ее губ показалась тонкая струйка крови.

— Хамрохон! Хамрохон! — повторял Насим-джан, осыпая поцелуями ее лицо. — Не уходи! Не уходи! Открой глаза! О люди! Помогите! Боже, какое несчастье!

Но Хамрохон уже ничего не слышала, жизнь покинула ее. Исполнилось ее желание: она увидела своего любимого живым, предупредила его, защитила от смерти… Улыбка, застывшая на помертвелых губах, говорила об этом.

Низамиддин вошел в свой дом и, сняв темные очки и каракулевую папаху, свободно вздохнул и сел на диван. В прихожей горела лампа, свет от которой немного освещал комнату. Только теперь Низамиддин понял, как неосторожно и глупо поступил, терзался, но было уже поздно. Тогда, на собрании своей группы, он взял на себя обязательство убрать Насим-джа-на и председателя ЧК, но не подумал, что надо согласовать с друзьями свои планы…

Правда, времени не было; Низамиддин не хотел упустить благоприятного случая. Но он не подумал о том, что не все может получиться, как он задумал. Он решил, что Бако-джан непременно убьет Насим-джана, а потом либо убежит, либо люди из ЧК бросятся в погоню и убьют его. Если же ему удастся скрыться, тайна будет сохранена. Но чекисты вовремя прибежали на место происшествия, а Бако-джан остался жив, пуля Хабибуллы только ранила его. Его подняли и унесли. Конечно, когда приведут его в чувство, начнутся допросы, Бако-джан сознается, расскажет все. Что же делать?..

Низамиддин встал, накинул на плечи тонкий халат из алачи и тихо вышел во двор. Во дворе никого не было видно. Старуха, которая охраняла дом и жила со своим внуком в каморке за суфой, кажется, уже спала, потушив свет. Не спал, наверное, только давний его слуга Камбар, живший на внешнем дворе.

Включив свой электрический фонарик, Низамиддин по дорожке прошел во внешний дворик, небольшой, но очень красивый, и увидел, что Камбар в самом деле не спал. Он в мехманхане работал при свече: чинил фаянсовую посуду, скрепляя разбитые части заклепками.

Низамиддин запер на засов калитку и вошел в мехманхану. Камбар, зажав между коленями красный чайник, сверлил маленьким сверлом отверстия для заклепок.

— Не вставайте, мулла Камбар! — сказал Низамиддин. — Сидите в такое позднее время, даже не заперев калитку.

— Э-э, разве? — сказал Камбар, отложил в сторону чайник и привстал. — Так увлекся работой, что и не заметил, что время пришло. Мне казалось, что вы только что прошли во внутренний двор… Ладно, я сейчас!

— Я уже запер.

— Дай бог вам здоровья, назир-эфенди! А почему же вы не отдыхаете?

— Не знаю, не спится что-то, бессонница напала…

— Работа трудная…

— Да, трудная! — сказал Низамиддин, глядя на Камбара. — Вот у вас хорошая работа, спокойная, ни о чем не беспокоитесь, ни о ком не думаете, никому до вас нет дела, ваши разбитые чайники и пиалы не схватят вас за шиворот, не прикажут: делай так, а не этак… Вы можете быть спокойны. Вы сами себе и шах и визирь!

— Это верно! — согласился Камбар, беря в руки пиалу. — Хотя я и раб у порога вашего дома, но, благодаря вашей милости, с вашего согласия могу заниматься вот этим делом. Из кусков я собираю целую вещь, восстанавливаю ее. Вот эта пиала ударилась о камень и разбилась на три части, а я соединил их и снова сделал ее целой. Теперь из этой пиалы можно пить чай, воду, вино, теперь это уже не черепки, а вещь, которая пригодится в хозяйстве. Да, так можно собрать всякую разбитую вещь, только не человеческое сердце. А в ваших милосердных руках столько человеческих сердец, назир-эфенди! С сердцем будьте осторожны! Разобьете на кусочки человеческое сердце, тогда ничего уж не поделаешь. Его не склеишь, не соберешь кусочки, сердце не восстановишь…

— Да, да, верно вы говорите! — отвечал Низамиддин, невольно соглашаясь с рассуждениями Камбара, но, помолчав немного, добавил: — Вот видите, насколько ваша работа лучше моей. Вы никому не наносите обид, не разбиваете ничего, наоборот, склеиваете. А я вынужден проявлять иногда жестокость, разбивать сердца… Что делать! Такое у нас сейчас время! Мы разбиваем с надеждой потом восстановить, разбиваем, чтобы нас самих не разбили… Наше время, братец, — время разрушения. Если ты не будешь разбивать, разобьют тебя самого.

— Боже сохрани! — проговорил Камбар. — Те, кто мог бы вас разбить, давно разбиты, разлетелись на кусочки. Теперь наступила свобода, ваше время, время младобухарцев. У кого теперь такая власть, как у вас? Народ толпится у вашего порога, протянув к вам руки за помощью, вас считают заступником, покровителем народным; все внутренние дела Бухарской республики в ваших умелых руках. Теперь ваша власть, вам повелевать, вам разбивать!

— Но все равно трудно, — сказал Низамиддин и направился к выходу. — До свиданья, спите, уже пора. А если кто постучится в ворота, не открывайте сразу, дергайте за звоночек, будите меня…

Будем осторожны!

— Хорошо, будьте покойны! — сказал Камбар и, проводив хозяина до внутреннего двора, вернулся к себе.

Слова его заставили Низамиддина еще больше задуматься. «Все внутренние дела Бухарской республики в ваших умелых руках…» А вот теперь он вынужден бросить все внутренние дела государства и бежать без оглядки! Если он не убежит, до него доберутся, разобьют на мелкие кусочки. Как жаль! Величие, власть — все-все надо бросить и самому укрыться где-то… Разве легко это сделать? Не так-то просто было достичь теперешнего положения, этой высокой должности — и со всем этим расстаться, бросить и уйти. Но неужели нет другого выхода? Неужели все рухнуло?..

Низамиддин вошел к себе в комнату, взял трубку телефона, позвонил в ЧК своему человеку, поговорил с ним на условном языке и узнал, что Бако-джана пока лечат и не допрашивают, а председатель ЧК еще не вернулся из Керков. Он вздохнул с облегчением и бросился на диван.

Если Бако-джан будет держаться мужественно, не упомянет имени Низамиддина, то чекисты могут забрать Зухру, Халиму, устроить им очную ставку. Вот тогда, конечно, все его секреты будут раскрыты… Ясно как день, что Халима ради спасения отца, которого она любит, признается во всем. Нужно сделать что-то, убрать этих двух свидетельниц. Тогда Бако-джан уж не будет так опасен. Придумаем, как обезвредить его в тюрьме.

Низамиддин встал с дивана и зашагал по комнате. В лампе, что горела в прихожей, кончился керосин, она затухала. Он зажег лампу настольную, под синим колпаком, и вся комната осветилась нежно-голубым светом. Выйдя в прихожую, Низамиддин дунул в затухающую лампу. Но слабый огонек в лампе не потух, язычок горящего фитиля вздрогнул, задымил и продолжал гореть. Низамиддин дунул сильнее, но огонек опять не потух, задымил сильнее. И только когда он дунул в третий раз, огонь потух, наполнив стекло дымом, а прихожую запахом керосина.

Это навело Низамиддина на новые размышления.

Даже слабенький огонек лампы не хотел угасать, продолжал гореть, — что же говорить о человеческой жизни? Разве легко умереть, особенно Низамиддину, который так любит жизнь, так хочет жить! Еще не догорело масло в лампе его жизни, еще долго она хочет освещать его дом. Вся трудность в том, что ради его жизни, ради того, чтобы он остался жить, нужно потушить огонь жизни нескольких людей. Да, другого выхода нет! Но как избавиться от Халимы и ее матери? Может, дать Зухре яд для Халимы — под видом лекарства, а потом арестовать ее как отравительницу? А во время следствия дать ей самой лекарство…

В это время со стороны Самаркандских ворот донеслась стрельба. Через некоторое время зазвонил телефон.

Низамиддин со страхом поднял трубку.

— Кто говорит? — спросил он. Ему ответили, что группа басмачей добралась до Конного базара, до ворот Хазрат Имама, и разграбила государственный магазин.

— А что вы сделали? Подоспели, когда дело было сделано? Ну, молодцы! И никого из басмачей не поймали? Правда? Сколько человек? Хорошенько охраняйте их. Нет, в тюрьму пока не надо, держите их в милиции, утром я сам приеду и допрошу их. Будьте осторожны!

Положив трубку телефона, Низамиддин сладко потянулся.

Рано утром постучали в ворота. Камбар уж давно встал и подметал двор.

— Кто там? — спросил он.

— Ака Камбар, это я, откройте, — ответил кто-то снаружи. Услышав свое имя, Камбар понял, что стучит свой человек, без страха открыл калитку и удивился, увидев за воротами совершенно незнакомого человека. Высокого роста, смуглолицый человек в кителе и в шароварах защитного цвета похож был на милиционера, только без оружия, в руках он держал кожаный портфель. Он быстро вошел во двор, сам запер ворота на засов, только потом поздоровался с Камбаром:

— Вы меня не знаете, ничего, я, как и вы, для назира-эфенди свой человек. Я принес ему из комитета срочное письмо. Скажите ему, что пришел Анарбай.

Удивленный Камбар потянул за веревку звонка во внутренний двор. Через несколько минут вышел заспанный назир-эфенди и, увидев Анарбая, тотчас узнал его.

— А, это вы? — сказал он, успокоившись. — Войдите!

Они прошли во внутренний двор и скрылись в комнате назира.

— Как дела ваши? — спросил гость, садясь на мягкий стул.

— Хорошо… — ответил Низамиддин, причесываясь перед зеркалом.

— Все спокойно? — переспросил гость.

— Все спокойно. Говорите! — отвечал Низамиддин, прикрыв дверь в прихожую.

Тогда Анарбай сказал вполголоса:

— Привет вам от председателя! Нехорошо у вас получилось, сказали. Вам теперь здесь оставаться нельзя — со всех сторон грозит опасность.

— А если примем меры? — спросил беспокойно Низамиддин. Гость посмотрел на него вопросительно и ничего не ответил.

— А если мы примем меры? — повторил, как бы советуясь, Низамиддин. — Меры, которые отдалят эту опасность? Неужели нет другого выхода?

— Мне кажется, — отвечал мужчина также вполголоса, — центр считает — другого выхода нет.

Но они не хотят вас потерять. Поэтому вы сегодня же выедете из Бухары в Каган — в командировку…

— Куда?

— К Асаду Махсуму.

Низамиддин с удивлением поглядел на гостя.

— Да, к Асаду Махсуму, в горы Байсуна! — повторил Анарбай и пояснил: — Дела у Махсума не очень хороши, будете ему помогать. В самое ближайшее время должен прибыть Энвер-паша. Тогда вы все объявитесь под его знаменем и вернетесь в Бухару с победой.

— А что будет здесь? Как быть с моими делами у Гулом-джана Махсума?

— Все ваши дела будут переданы друг ому человеку. Будьте спокойны! Вот вам мандат для командировки. Сегодня пораньше поедете на работу, передадите дела своему заместителю, скажете, что едете по срочному заданию ЦИК, и быстро выедете в Каган. Постарайтесь сделать вид, что ваша поездка секретная, чтоб никто, кроме вашего заместителя, не знал об этом.

— Ужасно! — сказал Низамиддин. — Неужели нет другого выхода?

— Вы дали в руки ЧК такого «языка», как Бако-джан, от него можно узнать многое.

В эту минуту зазвонил телефон. Низамиддин дрожащими от волнения руками поднял трубку и нарочито сонным голосом сказал «да», но, узнав знакомый голос на конце провода, успокоился, стал внимательно слушать, проговорил:

— Жаль, жаль, что Бако-джан унес с собой тайну. Ну да ладно, что поделаешь…

Он положил трубку и с усмешкой посмотрел на Анарбая:

— Ну, вот и все. Вопрос решен.

— Что случилось?

— Сегодня ночью нашему человеку удалось покончить с Бако-джаном. Бако-джан принял яд и скончался, не сказав ни слова. Это меняет все дело. Прошу вас, пойдите быстро к председателю, сообщите ему об этом, а потом позвоните мне и условными словами передайте, изменил ли председатель свое решение обо мне или нет.

Анарбай в знак согласия кивнул головой и ушел.

Умывшись, Низамиддин размышлял. Бако-джан умер, что же теперь? Остаются Зухра и ее дочь. Но с ними дело проще. Их нужно убрать сегодня же, а то чекисты могут взять их… Такие свидетельницы могут доставить много хлопот… Сейчас главное — убрать этих женщин… Потом можно будет подумать о том, как быть дальше…

Пусть Гулом-джан, зять эмира и другие делают свое дело… Анарбай будет связывать их… А Низамиддин должен развить такую деятельность, чтобы ЧК и Центральный Комитет полностью ему доверяли. Хорошо бы поближе сойтись с Аминовым и Хайдаркулом, подружиться с ними. Аминова, пожалуй, хоть и трудновато, все же можно завлечь в свои сети, а с Хайдаркулом это не выйдет, он человек бывалый, знает людей.

Старик верно чувствует, что Низамиддин не может быть ему другом. Поэтому с ним надо держаться, как он сам, немного грубовато и прямо. Иногда надо угодить ему в чем-то, но казаться при этом равнодушным. Пожалуй, с ним можно кое-чего добиться — вот таким путем…

Не успел Низамиддин умыться, как пришла Зухра, плача и бранясь.

— Ну, ну, ну, что случилось, в чем дело? — спрашивал Низамиддин, делая вид, что ничего не знает. — Халима здорова ли?

— Хоть бы эта Халима умерла в детстве! — рыдала женщина, бросившись на диван. — Хоть бы она совсем не появлялась на свет! Из-за нее мой муж попал в тюрьму, из-за нее теперь ему грозит смерть!

— Что такое? Перестаньте плакать, говорите ясней!

— А то, что прошлой ночью он хотел отомстить Насим-джану и застрелил его жену — Оим Шо, а чекисты схватили его и увели. Неужели вы не знаете об этом?

— Я только под утро вернулся. К воротам Хазрат Имама подходили басмачи…

— Что же теперь будет? Что будет с Бако-джаном? — спрашивала женщина, не слушая, что говорит назир.

— Значит, он убил Оим Шо, жену Шсим-джана? — Немного подумав, Низамиддин сказал: — Что ж, это хорошо, просто очень хорошо…

— Хорошо? Так вы поэтому толкнули его на это дело?

— Я толкнул? Ты с ума сошла!

— Да, вы его заставили, вы дали ему в руки револьвер, и вы во всем виноваты! Теперь они еще и меня арестуют и уведут из дома! Будьте вы прокляты!

— Что ты болтаешь? Разума ты лишилась, что ли?! — Низамиддин испугался.

— Будьте вы прокляты! — повторила женщина и опять зарыдала. Низамиддину вдруг захотелось наброситься на глупую, дерзкую женщину, задушить ее Ведь она прямо в лицо ему бросает обвинение… Если кто услышит…

В руках у него было полотенце. Он сел рядом с женщиной на диван, чтобы накинуть ей полотенце на шею, но женщина вдруг откинула рукав платья с лица и с удивлением посмотрела на него заплаканными глазами. Почувствовав так близко рядом с собой сильного, крепкого мужчину, она обмякла и, положив голову ему на грудь, обеими руками обняла его за шею, прижалась к нему. Это ее движение удержало Низамиддина от его страшного намерения, он улыбнулся.

— Слава богу, слава богу! — воскликнул он. — Какая глупость пришла мне в голову.

И он крепко обнял женщину, стал целовать ее мокрые от слез щеки, губы, дрожащими руками гладил ее тело, желая разбудить в ней чувство, говорил нежно:

— Пусть буду я жертвой за тебя, Зухра, пусть все твои беды падут на меня, Зухра! Иди ко мне, иди же, я утешу тебя, успокою твое сердце.

— Нет, — отстранилась от него женщина, — я не могу сейчас, боюсь…

Что мне делать? Что со мной будет?

— Ты удивительная! — сказал Низамиддин, утешая ее. — Если твой муж сделал глупость, при чем тут ты? Какое тебе дело до этого? Конечно, если понадобится, тебя, чтобы распутать узел, могут увести и станут допрашивать. Если ты во время допроса будешь осторожна, притворишься, что ничего не знаешь, покажешь себя наивной женщиной, тебе скажут: «Спасибо, идите домой». Но если ты будешь говорить глупости, например: «Дочь моя забеременела от такого-то, муж хотел отомстить, а тот дал ему револьвер» — и так далее и тому подобное, то знай, что тогда и тебя могут привлечь к ответственности.

— А если спросят у меня, почему мой муж убил Оим Шо, что мне отвечать?

— А что ты можешь ответить? Скажешь не знаю или, например, что он мог сделать, когда увидел, что она вышла на улицу без паранджи и головного платка… скажешь, что муж твой очень набожный, религиозный человек…

— Так, ну ладно… а что я буду делать одна без мужа? Сколько времени будут держать Бако-джана в тюрьме?

— Бог знает, сколько его там продержи! Если долго, подашь заявление на развод… а потом я сам женюсь на тебе.

— Я не девочка, чтобы поверить таким обещаниям!

— Клянусь Кораном! — уверял Низамиддин. — Честно говоря, я знал много женщин, но такой, как ты, во всем мире нет. Почему же мне не сделать тебя хозяйкой в моем доме? Чем ты хуже других? Я уже не молод, бог даст, сыграем свадьбу, женюсь на тебе, будем всегда вместе.

Зухра была женщиной легкомысленной, податливой на мужскую ласку и, услышав такие сладкие слова, сразу позабыла про свое горе и с игривой улыбкой на устах сказала:

— А что люди скажут? Вот, скажут, назир-эфенди женился и позабыл про все свои важные дела, отошел от всего?

— Пусть говорят! — отвечал Низамиддин, глядя на часы. — Я ведь тоже человек, имею право жить со своей законной женой. Ну, ладно, ты успокойся, сегодня вечером я буду дома, свари хороший плов, поужинаем вдвоем… но только никому не говори, что твой муж арестован, вообще не болтай. Я пойду, все узнаю, потом тебе расскажу. А сейчас займись своими делами. Как будто ты ничего не знаешь. Да, кстати. Я давно собирался тебе подарить чудесные серьги. Сейчас тебе их дам — в знак моей любви, вечером ты их наденешь.

Он вынул из кармана ключ, отпер металлический, украшенный орнаментом сундучок, спрятанный в стенной нише за дверцей, достал золотые с жемчугом серьги и отдал их женщине. И тут же подумал: «Не дать ли ей сейчас яд под видом лекарства для Халимы, а потом обвинить ее в убийстве и арестовать?..»

Но зазвонил телефон, и он, ничего не решив, направился к телефону…

В ЧК кипела работа.

В эту ночь Асо даже не мог пойти домой. Как ни старались привести в чувство Бако-джана, это не удалось. Падая, он ударился сильно о камень головой. Врач перевязал рану, из Кагана привезли лекарства, делали ему уколы. Бако-джан наконец пришел в себя, но отвечать на вопросы у него недостало сил.

Под утро Асо ушел домой, но в восемь часов его снова вызвали: кто-то влил яд в пиалу с водой и дал Бако-джану.

— Хорошо, что он не выпил всю воду из пиалы, — докладывал Асо дежурный, — да и ту, что выпил, тотчас вырвало. В это время как раз пришел врач его навестить. Он прежде всего убрал пиалу с отравленной водой, сделал больному укол, заставил его выпить почти полный кувшин воды с содой, прочистил ему желудок. Потом посадил раненого в фаэтон, и мы с доктором и двумя солдатами отвезли его в больницу Шейха Джалола. Караульные остались там.

— Всему городу показали, что делаете? — резко сказал Асо.

— Нет, — ответил дежурный. — Мы были осторожны. Фаэтон закрытый, арестованного мы посадили между нами и закрыли ему лицо и голову. Никто не видел его.

— А в больнице он один в палате?

— Да, один. Окна за железной решеткой. Один из охранников находится в палате вместе с арестованным, другой сторожит у дверей.

— Откуда узнали, что в воде был яд?

— У доктора сразу явилось подозрение. В больнице сделали анализ, и все подтвердилось.

— Кто же дал яд? Чьих рук это дело?

— Не знаю… — проговорил дежурный и умолк.

Асо был разгневан: как, в самом ЧК есть враг, в самом ЧК! Асо понимал», что Бако-джан может дать в руки нить, чтобы распутать запутанный врагами клубок. Асо знал Бако-джана и был уверен, что он стал орудием врага. Он только исполнял чье-то приказание. Он мог назвать имя человека, давшего ему задание, и тем самым дать им возможность обнаружить вражеское гнездо. И враг это знал тоже. Вот почему Асо поместил Бако-джана в отдельную камеру и всячески старался привести его в чувство.

— Кто заходил к Бако-джану после моего ухода? — спросил он у дежурного.

— Кажется, никто не заходил… — растерянно отвечал тот.

— Камера была заперта?

— Да, заперта.

— Ключ был у вас?

— Да…

— Значит, это вы дали яд Бако-джану? Дежурный побледнел.

— Что вы говорите, товарищ… товарищ следователь! Да неужели я… Я — чекист, разве я мог это сделать?! И зачем?

— Не знаю зачем…

Это вы должны мне сказать.

— Я? — спросил удивленный дежурный и даже вытер пот со лба.

Асо хорошо знал этого дежурного. Это был железнодорожник, преданный и смелый боец революции. Но кто знает, может быть, он продался врагу?

— Вспомните хорошенько, впускали ли вы к арестованному кого-нибудь из следователей? Может, председатель входил? Может, Иван? Кто входил?

— О да! — с горькой улыбкой вспомнил дежурный. — Сегодня ночью дежурил Хабибуллин. Под утро он пришел и сказал, что нужно проведать арестованного… Именно в это время вы позвонили из больницы… потом привели трех туркмен-беглецов. Еще кто-то был, я был занят и не заметил. Тут подошел Хабибуллин, вернул мне ключ от камеры, сказал, что все спокойно… Я совсем забыл об этом.

— Интересно! — сказал Асо. — Значит, Хабибуллин?

Он не очень хорошо знал этого человека. Хабибуллин гораздо раньше его стал работать в ЧК, был, как и он, следователь. Председатель не раз говорил, что Хабибуллин слишком безжалостен и жесток с местным населением. Неужели он, член партии, коммунист, изменяет делу революции? Это нужно проверить.

— Где сейчас Хабибуллин? - спросил Асо у дежурного.

— Выехал на разбор какого-то ночного происшествия у Конного базара.

Асо встал с места. Он твердо решил сам взяться за расследование этого дела. Пусть потом его бранят, пусть даже накажет председатель — будь что будет. Но сейчас надо воспользоваться отсутствием Хабибуллина и осмотреть его кабинет.

— Где ключ от его кабинета? — спросил Асо.

— У него, — отвечал дежурный, — но у нас есть второй ключ.

— Возьмите этот ключ и идемте со мной. И никому ни слова.

— Хорошо, — сказал дежурный и, взяв из ящичка в столе ключ, поднялся вместе с Асо наверх, в кабинет Хабибуллина.

Все ящики стола были заперты. Но они нашли ключи и открыли их. Асо просмотрел бумаги и не заметил ничего подозрительного. Только в одном деле увидев протокол допроса лекаря Хакима, удивился. Как будто ничего определенного. Но лекарь дал обещание, что будет действовать в согласии с законами революционного правительства. Асо раздумывал над этой бумагой, как вдруг зазвонил телефон. Асо поднял трубку, ответил, изменив голос, по-русски. Его спросили (голос показался ему знакомым), где товарищ Хабибуллин. Асо кашлянул и ответил тихо, что Хабибуллин слушает. Человек спросил: как настроение, как дела? Асо ответил тихо, что дела хороши. Бако-джан… Человек на другом конце провода вдруг заволновался. Что Бако-джан?

Выздоровел, что ли? Асо спокойно, еще покашляв, сказал, что нет, цель достигнута. Все в порядке. Человек успокоился, сказал: «Слава богу…» Асо спросил, откуда говорят. Ответили: из учреждения. Асо почти шепотом сказал, чтоб «они» были спокойны, что ЧК правильно выполняет свою задачу. Человек ответил радостно: «Молодцы!» — и положил трубку.

Теперь у Асо не было никакого сомнения, что Хабибуллин — предатель.

В десять часов прибыл председатель и сразу вызвал к себе Асо.

— Мы уже немолоды. Теперь на эту работу надо привлекать молодых, — сказал учитель Назари Хайдаркулу.

— Солдат должен учить тот, у кого есть военный опыт, кто умеет командовать, кто знает, как добиваться воинской дисциплины…

Они сидели втроем в кабинете Хайдаркула и беседовали. Назари, мужчина средних лет, высокого роста, носил очки, легкую баранью папаху, сшитую по-кавказски; продолговатое загорелое лицо его было тщательно выбрито, ни усов, ни бороды. Товарищ его был в красивой небольшой чалме, борода аккуратно подстрижена.

— Да, — поддержал он своего друга. — Мы уже немолоды, кроме того, отдел народного образования поручил нам организацию учительского института…

Хайдаркул засмеялся.

— Я вас понял, — сказал он, — все, что вы говорите, верно, но задача наша — выбрать из всех важных дел самое важное, самое срочное, самое необходимое и браться именно за него. Учительский институт необходим, возраст ваш не соответствует красноармейскому, и так далее и тому подобное. Однако сейчас самое важное — воспитание бойцов из местного населения. Среди них надо вести работу, разъяснять им идеи и цели революционного правительства. Положение республики вам известно. Необходимо как можно скорее очистить Восточную Бухару от басмачей и от всех эмирских прихвостней. Отряды басмачей вокруг Бухары не дают народу спокойно трудиться. Вот уже весна проходит, а крестьяне не могут выйти на поля. Правительство Бухары в помощь Красной Армии создает отряды из местных людей. Но эти отряды надо обучать, воспитывать. Вы для этого самые подходящие люди. Вы можете не надевать военной формы, заниматься с бойцами не каждый день, хотя бы три-четыре дня в неделю по два часа. Хватит вам времени и на другие ваши дела.

— Хайдаркула не переговоришь! — сказал Назари. — Хорошо, мы возьмемся за это.

Но в сентябре вы нас обоих освободите от этой работы.

— Хорошо, — сказал Хайдаркул и, отдав им заранее приготовленные бумаги, добавил: — Только просьба: приступайте к работе с сегодняшнего дня.

Учителя взяли документы и, попрощавшись с Хайдаркулом, ушли. Он проводил их до дверей и вернулся успокоенный. Это были грамотные, способные учителя, коммунисты. Он знал, что они будут трудиться не за страх, а за совесть, сумеют верно объяснить молодым солдатам их цели и задачи, им можно доверить и агитацию и пропаганду среди местной молодежи. Хайдаркул взял в руки только что полученный номер газеты «Бухоро ахбори», но не успел просмотреть даже первую страницу, как в кабинет вошел мужчина в голубой чалме, длинноносый, с опущенными усами.

— Здравствуйте, Хайдаркул-эфенди, — сказал он, протягивая руку. — Я — шейх Рамазан, из бухарских персов.

— Слушаю вас, — сказал Хайдаркул, откладывая газету.

— Поскольку я работаю в Союзе крестьян, — сказал шейх Рамазан, — то я тесно связан с народом, с крестьянами, хорошо знаю их положение, их заботы и печали…

— Очень хорошо…

— И очень хорошо, и очень плохо! — сказал шейх Рамазан с ударением. — Потому что сердце мое обливается кровью, когда я вижу тяжелое положение крестьянства. Свершилась революция, власть перешла в руки трудящихся, а положение бедняков так и не изменилось.

— Как так? — удивившись, спросил Хайдаркул.

— Будто сами не знаете! — насмешливо ответил шейх. — А сколько бедных крестьян во главе правительства Бухары? Что вы сделали с деревенскими баями? Конфисковали вы их земли? Избавили вы бедняков от байского гнета? Уничтожили вы в кишлаках казиев, мулл и ишанов? Нет! Не притворяйтесь, что вы ничего не знаете!

Хайдаркул видел, что напротив него сидит не рядовой служащий Союза крестьян, а сильный или хитрый человек, предъявляющий претензии к власти. Хайдаркул не раз слышал подобные высказывания «левых» и даже сам в первое время готов был с ними согласиться. Но после бесед с Куйбышевым на эту тему, после долгих размышлений он понял, что все эти ярые «защитники бедных» тянут страну на неверный путь, являются революционерами лишь на словах…

Вот и сейчас. Кто он, этот шейх? От имени кого он действует, чьи претензии высказывает представителю ЦК? Ведь разницы между «левыми» и «правыми» по существу нет, добиваются и те и другие одного и того же — свержения революционного правительства. Надо выслушать этого «представителя»: небесполезно узнать, что они думают.

— Вы, почтенный шейх Рамазан, — сказал очень спокойно Хайдаркул, — человек, несомненно, умный и знающий, из ваших слов я заключаю, что на душе у вас накопилась обида и вы пришли сюда высказать ее. Поэтому лучше не упрекайте меня в том, что я знаю и чего не знаю, а говорите прямо, в чем дело. Ближе к цели!

— Хорошо! — отвечал шейх, расправляя усы. — Я человек пожилой, жизнь свою прожил… Я не боюсь ни ЧК, ни кого другого.

Не боюсь, что вы арестуете меня, даже расстреляете! Я готов высказать вам все, в чем я убежден.

— Очень хорошо, пожалуйста, говорите!

— Я хочу сказать: зачем надо было совершать революцию, проливать столько крови, разрушать то, что было цельным, если теперь вы ни на что не способны? Если у вас болят зубы, вы обращаетесь к русским; если вас мучает жажда — обращаетесь к русским; у вас нет даже точилки, чтобы поточить карандаш, и вы обращаетесь за помощью к русским! Вы исполняете все, что прикажут вам русские! Что плохого сделал Нуман Ходжаев партии и правительству? Почему вы отставили его? Чем он не угодил?

— Он не смог быть руководителем бухарской революции, не справился с делом, которое ему было поручено…

— Просто он не понравился Куйбышеву, не выполнял охотно его указания. Он хотел совершить национальную революцию — вот почему отстранили его по указке Коминтерна. А ваш Файзулла Ходжаев, сын миллионера, поехал в Москву, предал Бухару русским — так он хорош, он вождь революции, глава правительства! А другие все плохи, они — «левые»! Я пришел вам сказать, чтобы вы оставили в покое «левых» и «правых» и не продавали бы чужим свою страну! Имейте в виду, что за нами стоит большой человек, наш заступник и справедливый судья, он отомстит вам и вашему Файзулле. Я сказал все!

— Это ваш ультиматум?

— Если хотите!.. Скажу еще только одно: не пытайтесь схватить меня, арестовать! Во-первых, арестовав меня, вы ничего не добьетесь, ничего не узнаете больше того, что я уже вам сказал. Во-вторых, вы вообще не имеете права арестовать меня: я вам ничего не говорил, я просто пришел передать вам обращение крестьян! И в-третьих, если вы арестуете меня, то через час меня освободят наши люди. Поняли?

— Не стоит об этом говорить. Я не собираюсь вас арестовывать, хотя вы несомненно этого заслуживаете. Не принято задерживать посланника врага. Напротив, ему разъясняют свои цели и намерения, чтобы он передал их своим руководителям, дабы они знали, что их ждет!

— Что ж, это разумно! — сказал шейх и выжидательно посмотрел на Хайдаркула.

— Так вот, — сказал Хайдаркул, — пойдите и передайте своим хозяевам, что мы хорошо их поняли, в какие бы цвета они ни перекрашивались, как бы ни поворачивались, то вправо, то влево. Мы знаем, кто они на самом деле! Никому из них не удастся свернуть с правильного пути революционное правительство Бухарской республики и ее Коммунистическую партию, восстановить против них народ. Напрасно вы говорите от имени бедняков! Бедные крестьяне стали теперь хозяевами земли, воды, освобождены от тяжелых поборов, каждый теперь стал хозяином своей судьбы и своего счастья!

Теперь никто не смеет эксплуатировать народ. У него открылись глаза, и он знает что к чему, кто ему враг, кто друг. И еще передайте своим хозяевам, что мы не оставим в покое ни «левых», ни «правых», будем бороться с ними и разобьем их. Нам не страшен ни ваш заступник, ни любой ваш судья. Наш заступник и помощник — Россия, мы идем рука об руку с Россией. Так мы и будем жить — хотят или не хотят этого ваши хозяева! А теперь, если вам нечего больше сказать, уходите.

— Я сказал все, — повторил шейх, вставая с места. — До свиданья, будьте здоровы!

Он ушел. Хайдаркул встал, прошелся по кабинету, налил из чайника холодного чая, выпил, сел, снова взялся за газету. Но не прочел и нескольких строк, как напряженно работавшая мысль увела его в сторону.

…Он никак не мог себе представить, как такой человек, как Акчурин, не понимал, что ошибается. Как может он поддерживать таких людей, как шейх Рамазан? Жаль! Рвутся к власти — и «левые» и «правые», думают только о себе, никому из них дела нет до народа, до будущего страны. А почувствовав свое бессилие, они, как разбойники, прячутся в темных закоулках, с оружием нападают на своих противников. Убийство Оим Шо не случайно, она — одна из жертв…

Раздался стук в дверь, вошел секретарь Центрального Комитета Турсун Ходжаев. Это был подвижный, приветливый мужчина средних лет. Он был в легком весеннем сером пальто, в красивой фуражке. Несколько месяцев назад по совету Среднеазиатской Комиссии при РКП (б) он был избран первым секретарем ЦК Коммунистической партии Бухары и очень активно боролся со всякими уклонистами, был беспощаден к врагам Советской власти…

— Здравствуйте, товарищ Хайдаркул! — сказал он, входя. — Извините, что зашел без предупреждения. Сейчас мы с вами поедем в Российское представительство к товарищу Юреневу. Хочу вас познакомить с ним.

— Хорошо, — сказал Хайдаркул, — поедемте. Мне надо кое-что вам рассказать. По пути и поговорим.

— Очень хорошо. Фаэтон ждет.

Они вышли к воротам. На улице их ждал парный фаэтон. Турсун Ходжаев и Хайдаркул уселись на заднее сиденье. Ходжаев, обратясь к кучеру, велел ему ехать к Российскому представительству, потом уселся поудобнее и взглянул на Хайдаркула.

— По глазам вижу, что вы хотите сообщить что-то важное и тревожное.

— Вы угадали, товарищ Ходжаев! — сказал Хайдаркул. — Если бы вы ко мне не заглянули, я бы сам к вам пришел. Перед вашим приходом меня посетил некий шейх Рамазан.

— Мне Насим-джан из ЧК говорил об человеке, что он занимается контрреволюционной пропагандой.

— Ко мне он пришел с ультиматумом…

И Хайдаркул коротко рассказал о миссии шейха Рамазана. Рассказывая, Хайдаркул заметил, что кучер прислушивается к их беседе.

Поэтому он сказал в заключение:

— Надо быть бдительным. Хорошо, что ЦК напало на след убийц и ведет расследование.

— «Правые» отрицают, что поддерживали Асада Махсума и осуждали нас за борьбу с ним, — сказал Турсун Ходжаев. — Теперь они против того, чтобы мы для открытой борьбы с басмачами обращались за помощью к Красной Армии, — говорят, что русских и так много в Бухаре.

— Они не хотят также, чтобы мы наши местные отряды передали в подчинение общего командования Красной Армии.

— Эти ваши «левые» помогают «правым». Я убежден, что шейх Рамазан приходил к вам от какого-то единого тайного центра, который руководит и теми и другими.

В это время фаэтон выехал за ворота Кавола, но не поехал прямо по большой дороге, а свернул к вокзалу, на пыльную улицу, по одной стороне которой, под стеной крепости, расположились мастерские по ремонту экипажей, а по другой — какие-то сараи и лавки. На вопрос Турсуна Ходжаева, почему свернули на эту улицу, кучер отвечал невнятно, что большая дорога в этих местах повреждена. Ни Ходжаев, ни Хайдаркул не обратили внимания на его слова. Но почему-то руки кучера тряслись, и он еле удерживал лошадей. С трудом он вывел фаэтон с пыльной улицы и, проехав мимо вокзала, снова, уже с другой стороны выехал на большую дорогу и через несколько минут остановился у ворот представительства. Полномочный представитель РСФСР товарищ Юренев встретил их приветливо, пригласил в гостиную, усадил за стол, уставленный сластями, угостил черным чаем.

— Вчера ко мне приходили представители от «левых», — сказал Юренев. — От имени правительства РСФСР и от имени ЦК РКП (б) я объявил им, что мы считаем избранный ими путь противоречащим линии нашей партии. Они говорили, что мы хотим насильно насаждать здесь коммунизм. Я им объяснил, что насильно, по приказу нельзя установить в стране социализм и коммунизм, что для этого нужны социальные и экономические условия. Долго говорили, потом Акчурин и другие согласились, что они ошибаются, что в Бухаре, экономически отсталой, где только что господствовали феодальные отношения, конечно, нельзя сразу провести социалистическую революцию без соответствующей подготовки.

— Поздравляю вас, — сказал Турсун Ходжаев. — Это очень важно для республики, если «левые» сложат оружие.

— Но можно ли верить их словам? — сказал Хайдаркул. — Сдадутся ли они в самом деле? Я слышал, что у «левых» в Бухаре, в Чарджоу и в Керках созданы подпольные центры.

— Напрасные усилия! — сказал Юренев. — Как бы они ни старались, у них нет опоры в массах, люди не пойдут за ними.

— У таджиков есть поговорка, — сказал Турсун Ходжаев. — «Муха ничто, но от нее тошно на сердце». Вот и эти «левые», если их не уничтожить, будут все время вызывать тошноту.

— Я хочу, — сказал Юренев, вставая, — прочесть вам заявление Валериана Владимировича Куйбышева…

— Пожалуйста! — ответили гости.

Прочтя обстоятельное заявление Куйбышева, где он высказал свое мнение о положении в республике.

Юренев добавил:

— ЦК РКП (б) согласился с таким мнением. Поэтому, товарищи, мы поддерживаем политику и порядок управления, которых придерживаетесь вы и правительство Файзуллы Ходжаева. Товарищ Ленин, несмотря на свою огромную занятость, уделяет особое внимание Бухаре и Хиве. Он дал нам указания всячески помогать вам.

— Благодарю! — сказал Турсун Ходжаев. — Бухарская республика создана при помощи революционной России и самого Владимира Ильича Ленина. Если бы не было этой помощи русского народа, мы давно были бы разбиты. Бухара не забудет этого. Нам и сейчас не встать крепко на ноги без помощи России.

— Я слышал, — сказал Юренев, — в Бухаре ощущается недостаток в таких товарах, как керосин, сахар, мануфактура. Товарищ Ленин дал указания, и этот вопрос будет разрешен в ближайшие дни.

— Благодарим за такое внимание! — сказал Хайдаркул. — Но если есть возможность, дали бы вы нам для вновь создаваемых воинских отрядов Бухары оружие, военных инструкторов. Трудящиеся Бухары решили во что бы то ни стало разгромить басмачей. Если хорошо обучим и вооружим эти отряды и пошлем в помощь Красной Армии и Восточной Бухаре, то победа ускорится.

— Да, — подтвердил Турсун Ходжаев, — это поважнее керосина и сахара. Не уничтожив басмачей, не поднять народное хозяйство.

— Верно, — согласился Юренев. — Я передам вашу просьбу в Москву. Кстати, в ближайшее время в Ташкент прибудут командиры Красной Армии, они, конечно, смогут вам помочь. А какие вести об Асаде Махсуме?

— Асад Махсум, — отвечал Турсун Ходжаев, — скрывается в горах Байсуна. Он выжидает. Не уходит, не сдается, не воюет. Но и близко к себе не подпускает.

— Он очень большая помеха нам, — сказал Хайдаркул. — Байсун — это ворота Восточной Бухары. Пока мы полностью не очистим его от басмачей, нам не проникнуть в Восточную Бухару.

— Тут есть один юноша, по имени Карим, — сказал Юренев. — Он раньше служил у Куйбышева, а сейчас рвется пойти против Асада.

— Асад причинил ему огромное личное горе, — промолвил Хайдаркул.

— У него есть какой-нибудь точный план? — спросил Турсун Ходжаев.

— Сейчас мы его самого спросим, — сказал Юренев и, встав с места, вышел.

— Карим — это тот юноша, у которого Асад увез невесту? — спросил Турсун Ходжаев.

— Да, — отвечал Хайдаркул, — это тот самый Карим, который не может забыть свою Ойшу… Мне кажется, именно он уничтожит Асада.

— Возможно, — сказал Турсун Ходжаев, закуривая папиросу. — Интересно, наметил ли он себе какой-то план действий… Он знает горы?

— Думаю, что нет. Правда, он родился в горах, но вырос в Гиждуване…

В эту минуту вернулся Юренев, прося извинения за то, что оставил гостей одних.

За ним в комнату вошел Карим. Он был в военной форме, вьющиеся волосы зачесаны назад. Большие черные глаза его были печальны. Но выглядел он крепким, здоровым и приветливо улыбался.

— Здравствуйте! — сказал он, вытягиваясь по-военному — руки по швам. — Карим Сафар-заде к службе готов!

— Проходи, садись! — сказал Юренев. Расскажи нам, пожалуйста, каким образом ты собираешься поймать Асада Махсума?

— Слушаюсь! — ответил с готовностью Карим и, сев на стул напротив гостей, стал говорить: — Асад воюет в Байсуне, в горах Санг Кала. Он разделил свой отряд на десять — двенадцать групп. Самого Асада никто давно не видел. Он или убит, или искусно прячется… Воины его никогда не вступают в открытый бой, они неожиданно нападают на наши войска и так же неожиданно, быстро исчезают Говорят, Асад в том краю ведет сильную агитацию среди населения, выдает себя за революционера, защитника бедняков. Вряд ли найдется кто-нибудь, кто открыл бы нам местонахождение Асада или его отряда.

— А комсомольцы, члены партии — разве они не могут нам помочь? — спросил Турсун Ходжаев.

— Не осталось там в живых ни комсомольцев, ни партийцев, — печально сказал Карим. — А если и остался кто-то — побоится действовать против Асада.

— Так что же теперь? — спросил Хайдаркул. — Как же, по-твоему, можно справиться с этой заразой, уничтожить ее?

Карим подумал немного и сказал с улыбкой:

— Или силой или миром.

— То есть? — спросил Турсун Ходжаев.

— Если не справимся силой и дело затянется, можно заключить с ним мир… Ведь Асад называет себя революционером!

— Он стал называться революционером лишь для того, чтобы добиться власти и высоких должностей! — сказал Юренев.

— Он никогда не сдастся, — сказал Хайдаркул, который хорошо знал Асада, — никогда он не покорится, не склонит головы…

— Если бы в тех дальних кишлаках найти своих людей… — проговорил Юренев.

— Люди найдутся, конечно, — сказал Турсун Ходжаев, — но как организовать связь с ними?

— Надо найти Ойшу и ее мать, — сказал Хайдаркул. — Я уверен, что они помогли бы нам.

— Вы верно говорите, — сказал, обрадовавшись, Карим. — Я тоже об этом думал. Я слышал, что Асад не возит за собой Ойшу и ее мать, он их где-то скрывает. Нужно найти их, связаться с ними.

— Да, да, — поддержал его Хайдаркул. — Если ты сумеешь связаться с Ойшой, то, конечно, будет легче напасть на след Асада. Но как это сделать? Это очень трудная задача!

— Конечно, это трудная задача, — сказал Турсун Ходжаев. — Но если взяться за дело серьезно, можно ее разрешить. Ведь в отряде Асада не все контрреволюционеры, враги революционного правительства. Многие из них — просто обманутые люди, пошедшие за Асадом вслепую.

Вот среди них и надо искать помощников.

— Вы правы, — сказал Юренев, — ЦК РКП (б) рекомендует распространить среди населения воззвание ко всем басмачам с призывом сдаваться революционной власти. Правительство простит их, даст им землю и работу, чтобы они жили честным трудом и мирно крестьянствовали.

— Правильно, — сказал Турсун Ходжаев. — Даже если сдадутся сами курбаши, главари басмаческих шаек, их тоже надо амнистировать. Помните: когда курбаши Джаббар сдался со своим отрядом, а Асад, который тогда еще был с нами, велел расстрелять его и людей, которым было обещано прощение, — как тогда все в испуге шарахнулись от нас! Сейчас нужно добиваться, чтобы как можно больше басмачей сдавались нам, Карим-джан! Асад, очевидно, выжидает, держит своих воинов обещаниями какой-то большой помощи извне.

— Точно! — сказал Карим.

— Какой же у тебя план? — спросил Юренев.

— Мой план таков, — ответил Карим. — Пусть правительство Бухары даст в мое распоряжение большой отряд молодых новобранцев, только что призванных в армию. Я и наш командир, полковник Соловьев, займемся обучением молодых воинов. Затем напечатаем в газете и устно распространим слух, что специальный отряд под моим командованием направляется воевать с Асадом. Пусть Асад и его люди узнают об этом еще до нашего прихода в тот край. Я уверен, что Ойша постарается дать мне весть о себе. Я и сам буду искать ее. Сердцем чую, что мы достигнем цели.

— Хорошо, пусть будет по-твоему! — сказал Турсун Ходжаев. — Завтра же зайди ко мне, мы подробно обсудим твой план… Я сообщу о твоем предложении товарищу Файзулле Ходжаеву, он, как глава правительства и военный комиссар, примет тебя. Надеюсь, он тебя поддержит.

— Что скажешь, Карим? — спросил Юренев.

— Я рад и благодарен вам от души! — отвечал Карим. — Если со мной согласятся и дадут мне отряд, я сделаю все, что в моих силах.

— Молодец! — воскликнул Хайдаркул. — Я тоже постараюсь помочь тебе чем смогу. Может быть, я сам отправлюсь с тобой в Байсун.

— О, это будет отлично! — поддержал его Юренев. — Отправляйтесь туда и возглавьте поход.

— Посмотрим, — сказал Турсун Ходжаев. — Если будет возможность, то, может, и пошлем товарища Хайдаркула. Хотя его возраст не очень подходит, но мы верим в его вечно молодое сердце.

— Теперь разрешите идти? — спросил Карим.

— Можешь идти, — ответил Юренев, — но завтра утром пораньше будь у товарища Ходжаева.

Карим поклонился и вышел из комнаты. Гости еще с полчаса обсуждали вопросы государственной важности.

Затем распрощались.

У ворот посольства их ждал тот же большой фаэтон и тот же кучер с круглой бородкой. Ходжаев и Хайдаркул сели, и фаэтон тронулся.

— Юренев один из видных дипломатов России, — сказал Турсун Ходжаев, — Ленин оказывает ему большое доверие.

— А зачем нашей Бухаре такие видные дипломаты? — спросил Хайдаркул.

— Если внимательно присмотреться к тому, что делается в мировой политике, — отвечал Турсун Ходжаев, — то окажется, что Бухара и Хива играют в ней немаловажную роль. Все, кто точит зубы на революционную Россию, стараются использовать в своих целях контрреволюционное движение в Бухаре и Хиве. Через Иран, Афганистан и отчасти Турцию они стремятся напасть на наши земли. Поэтому Россия и шлет нам в помощь своих лучших людей, опытных политических деятелей. Ведь наши ошибки могут послужить причиной больших бед.

— Понимаю, — сказал Хайдаркул.

— Что, Шоди, — обратился вдруг к кучеру Турсун Ходжаев, — почему ты опять свернул с большой дороги? Неужели до сих пор ее не починили?

— На этом участке дороги повреждена мостовая, неизвестно, когда ее починят, — отвечал кучер. — Ничего, мы обьедем.

Турсун Ходжаев ничего не сказал на это. Фаэтон проехал близ вокзала, вновь выехал на пыльную дорогу и двигался мимо лавок и мастерских, которые к тому времени были уже закрыты. Внезапно из открытого окна какой-то мансарды по фаэтону дважды выстрелили. Хайдаркул, сидевший с той стороны, откуда стреляли, быстро закрыл своим телом Турсуна Ходжаева. Выстрелы испугали коней, они помчались, но третья пуля настигла Хайдаркула. Он вскрикнул, схватился за бок и свалился с сиденья.

Фаэтон уже въезжал в городские ворота. Оттуда, услышав стрельбу, выскочили сторожа и солдаты. Кучер изо всех сил старался удержать лошадей, но не мог остановить экипаж. Лошади скакали дальше, и хорошо, что не было встречных — ни повозок, ни людей. Лишь на повороте улицы удалось остановить их.

Турсун Ходжаев уже поднял Хайдаркула и, усадив на сиденье, глядя на побледневшее лицо, старался привести его в чувство.

— Хайдаркул-амак! Хайдаркул-амак! — взывал он. — Вы ранены? Куда попала пуля? О-о, да тут кровь!

Хайдаркул открыл глаза и проговорил:

— Хорошо, что вы живы… Я… ничего… ранен…

В это время взгляд Турсуна остановился на кучере, который смотрел на раненого бледный, с испугом, весь дрожа.

— Что остановился? Гони к воротам ЦК!

Кучер тронул лошадей и медленно повел фаэтон к зданию ЦК. Был конец дня, служащие, закончив работу, выходили из ворот…

Следователь ЧК Хабибуллин занимался делами торговых учреждений и рынка. Это был высокий худощавый мужчина, желтолицый, в очках, всегда угрюмый и раздражительный. Никто из работавших с ним не видел улыбки на его лице. Про него говорили, что он важничает будто бы потому, что ему покровительствует кто-то из лидеров младобухарцев.

В этот день он быстро закончил свои дела и ушел. Его спрашивал председатель, но не могли найти, не знали, где он. Только под вечер он появился, и комендант передал ему, что его ждет председатель. Хабибуллин сразу понял, в чем дело. Но так как он все знал заранее и был уверен, что его не смогут ни в чем уличить, он твердыми шагами, решительно направился в кабинет председателя. Едва он вошел в приемную, как двое чекистов с двух сторон направили на него револьверы, а встретивший его Асо скомандовал:

— Руки вверх, Хабибуллин!

— Что это значит?! — в ярости, грубо спросил он.

— Ничего. Просто сейчас такой порядок для посетителей председателя. Ну, быстрее! Заберите у него пистолет, проверьте, нет ли у него другого оружия. Да, вот так! Теперь вы можете пожаловать к председателю!

— Безобразие! — сказал Хабибуллин. Направляясь к двери в кабинет председателя, он уже не сомневался, что тайны его раскрыты… Значит, Бако-джан не умер… Асо и председатель узнали, что он, Хабибуллин, заходил к нему. Но сам Асо, какое он имел право оставить Бако-джана и уйти? Почему он, не закончив дела, оставил такого важного заключенного одного? Или Асо сам захотел отомстить за Насим-джана? Да, да, надо попытаться опорочить Асо!..

В кабинете председателя за отдельным столиком сидел секретарь, приготовив бумагу и ручку. Хабибуллин понял, что его ждет не обычная беседа, а допрос. Он побледнел, задрожал. Но тут же взял себя в руки, и, глядя на председателя, сказал, не ожидая разрешения:

— Товарищ Аминов, что значит такое обращение со мной? Я буду жаловаться в ЦК РКП, пошлю жалобу в Ташкент. Я коммунист, я чекист!

Завтра придут сами вас навестить.

— Спасибо! — сказал Хайдаркул. А как твои дела? Сам-то ты здоров?

— Все хорошо, все нормально, — радостно отвечал Карим. — Сейчас самое главное — ваше здоровье! Хорошо, что операция прошла успешно. Врачи ваши довольны вами, значит, скоро позволят встать.

— Не знаю, — сказал Хайдаркул, ничего не известно… Когда ты отправляешься?

— Подготовка продолжается.

Хайдаркул задумался. Он знал, что Кариму не терпится поскорее отправиться в Байсун, скорее победить своего врага, добиться встречи с любимой. Но, конечно, командование хочет, чтобы отряд был хорошо подготовлен. Только тогда его пошлют. Если бы Хайдаркул был здоров, он пошел бы вместе с Каримом, помогал бы ему своими советами.

— Жаль, что я не смогу пойти с тобой, — сказал он. — Я хорошо знаю Асада, его сильные и слабые стороны, достоинства и недостатки. Боюсь, он может обмануть тебя…

— Конечно, вы знаете его лучше. Но у нас особый отряд, все молодежь — горцы, две легкие горные пушки, колесные и ручные пулеметы, сильные лошади… Добравшись до Байсуна, мы не сразу кинемся в бой.

Сначала разведаем местность, узнаем обстановку, постараемся окружить Асада, только потом перейдем в наступление.

— Будьте осторожны, бдительны! — сказал Хайдаркул. — Асад не зря прячется… он боится самого себя, боится всех, даже своих людей… Он может изменить свое лицо, появиться неожиданно, откуда ты его и не ждешь… обмануть и оказаться рядом с тобою… Плохо то, что уловками, хитростью, обманом он старается привлечь на свою сторону население окрестных кишлаков, бранит всюду правительство Бухары, обвиняет его перед народом. Ты знаешь об этом… Поэтому надо повести дело осторожно, терпеливо. Старайся найти помощников себе среди людей Асада, свяжись с Ойшой, она смелая… И сообщай мне обо всем, пиши! Помни, что Ойша и Раджаб-биби — пленницы, что они — в руках Асада. Как бы он не расправился с ними, бедными…

— Я думаю об этом. Буду осторожен.

— Ну и хорошо… хорошо…

— К тому же, — сказал Карим, — у нас есть приказ товарища Турсуна Ходжаева…

— Какой приказ?

Карим не успел ответить. Сильная боль пронзила все тело Хайдаркула, он застонал и схватился за сердце. Подбежала медсестра, которая была тут же в палате, сразу дала ему какое-то лекарство, сказала Кариму, чтобы он уходил. Растерянный Карим не знал что делать. Вошел доктор, вывел Карима из палаты, вернулся и сел у изголовья больного…

Страшная боль длилась почти полчаса. Врачи сделали все что могли — и добились улучшения.

Через полчаса Хайдаркул успокоился, закрыл глаза, стал ровно дышать. Только перед закатом солнца он очнулся, спросил, приходил ли Асо. Ему ответили, что доктор запретил всякие посещения. Хайдаркул умолил позвать доктора. Пришел доктор. Хайдаркул сказал, чтобы обязательно пропустили к нему Асо и юношу по имени Мирак, что у него к ним важное дело, а потом он больше ни о чем не будет просить. Доктор понял, что, если не исполнит эту просьбу, состояние больного ухудшится, и приказал сестре: когда придут эти люди, допустить их к Хайдаркулу на пятнадцать минут. Но ничего съестного у них не брать.

И вот они пришли и сидели возле Хайдаркула — Асо и Мирак.

— Я долго жил, — говорил Хайдаркул тихим голосом. — Жизнь бросала меня то в жар, то в холод, я испытал и горечь и сладость ее. Не буду жалеть, если и умру теперь. Но меня угнетает, что я не выполнил просьбу моего друга Сайда Пахлавана — не вывел в люди его сына Мирака, не направил его учиться. Это я поручаю тебе, Асо-джан.

— Не говорите так! — возразил Асо, у которого сжалось сердце. Вы поправитесь, встанете, закончите все свои дела…

— Не знаю, сынок, не знаю! Конечно, как говорят, пока корень в воде, есть еще надежда, что будут плоды. Так и я: пока сердце не перестанет биться, буду надеяться, что еще увижу Мирака взрослым, образованным, хорошим человеком. Но кто знает… Все может случиться…

Оттого, что Хайдаркул говорил это тихим, слабым голосом, Мирак не выдержал и расплакался.

— Не плачь, сынок! — сказал Хайдаркул. — Лучше дай мне обещание, что пойдешь учиться. Мать твоя не одна, с ней твои сестры, есть зятья, есть кому помогать ей. А ты должен учиться. Поезжай в Ташкент или в Москву, учись! Я верю, что ты станешь хорошим человеком. Что скажешь?

Мирак плакал и не мог сразу ответить.

За него ответил Асо:

— Конечно, он обещает. Разве он может вас не послушаться?

— Обещаю… — тихо сказал Мирак.

Хайдаркул улыбнулся и, помолчав минуту, добавил:

— Будь молодцом, сынок! Учись, стань грамотным, образованным человеком! Я ничего не скопил за свою жизнь, да и наследников нет у меня. Но все то немногое, что у меня есть, мой домик и двор, я завещаю Мираку. Прошу тебя, Асо, напиши от моего имени такое завещание и принеси завтра, чтобы я подписал его.

Асо кивнул головой в знак согласия, не в силах вымолвить что-либо. Слезы душили его.

Один-одинешенек, лежал Низамиддин в темной кишлачной хибарке на грязной кошме, положив под голову хурджин. На нем не суконный голубой костюм назира, а грубые защитного цвета панталоны, светлый легкий халат, остроносые бухарские сапоги, поношенная каракулевая шапка… Он без пенсне, три дня не бритый подбородок покрылся густой щетиной.

Лежа в этом бедном крестьянском жилище, он восстанавливал в памяти события последних дней. Да, многое отошло в прошлое власть, роскошь, комфорт, покорные слуги и высокие друзья, настало время лишений, оторванности от всего, чем жил раньше, унижений — и ко всему этому надо было привыкать…

Низамиддин был неженкой, баловнем, привыкшим к богатству и роскоши. Он был капризен, разборчив в еде, высокомерен с людьми, никогда не говорил с сослуживцами как равный… А сейчас он лежит на грязной, полной блох кошме и со вчерашнего дня не съел ни кусочка хлеба. И был даже доволен, потому что при выезде из Бухары не знал, удастся ли ему вырваться из рук ЧК. Не доехав до Кагана, он оставил нанятый фаэтон и до заката солнца шел по полю, заросшему колючками и лебедой, сторонясь людских глаз. Лишь когда стемнело, он, усталый и разбитый, пришел на вокзал.

То, что произошло на станции Каган, повергло его в смятение, он едва не умер от страха. Шел девятый час, в зале ожидания горели фонари. Он сидел среди разных людей, вокруг были и русские, и казахи, и узбеки, и таджики. Ни одного знакомого. Это было хорошо. Воздух в зале ожидания был спертым, вонючим, вокруг курили махорку, рядом возились дети, спали, ели, тут же мочились, голова кружилась от невообразимого шума, криков, говора людей. Но выхода не было — приходилось терпеливо ждать. Он сидел с краю на длинной скамье и держал в руках газету, но не читал, а закрывался ею от каждого вновь входящего человека.

Он еще не купил билет: у кассы стояла большая очередь. Он подумал, что сядет в поезд без билета, а там скажет, кто он такой, заплатит за место в вагоне. В это время к нему подошел мужчина в форме железнодорожника, остановился перед ним и, запинаясь, на ломаном узбекском языке сказал:

— Вас спрашивает начальник, просит, чтобы вы зашли к нему в кабинет.

Низамиддин оцепенел: он решил, что получен приказ о его аресте, что сейчас его повезут обратно в Бухару. Но, несмотря на страх, охвативший его, он взял себя в руки и строго сказал:

— Вы, наверное, ошиблись. Вы знаете, к кому обращаетесь?

— Нет, я не ошибаюсь, — отвечал железнодорожник, — я знаю: я говорю с назиром внутренних дел Бухарской республики.

Теперь он уже не сомневался. Он решительно встал со скамьи, сложил газету, засунул ее в карман своих грубых панталон. Делать нечего, надо держаться!

Начальник станции при его появлении встал. Никого в кабинете не было. Низамиддин удивился, он молчал.

— Здравствуйте, здравствуйте, назир-эфенди! — поздоровался по-русски начальник станции. — Проходите, пожалуйста! Почему вы сразу ко мне не зашли?

— Зачем вас беспокоить? — улыбнулся Низамиддин. — Я хотел побыть немного среди простого народа, посмотреть, как он живет…

— Хорошо, хорошо, я понимаю, вы хотите познакомиться с нашими порядками, — сказал начальник станции, приглашая Низамиддина сесть и садясь сам. — Да, конечно, здание вокзала требует ремонта, надо бы создать лучшие условия для пассажиров, но что поделаешь, денег нет, материалов нет, инвентаря нет… Вот если бы правительство Бухары пришло нам на помощь, то мы отремонтировали бы вокзал в Кагане.

— Хорошо, — многозначительно пообещал Низамиддин. — Я поговорю с товарищем Файзуллой Ходжаевым. Мы обязательно поможем. Ведь Каган и наша станция!

— Да, да! — обрадовался начальник станции. — Каган подведомствен и Бухаре. А скажите, пожалуйста, какой ветер занес вас сюда?

— Я должен поехать в Карши. Срочное и в какой-то степени секретное поручение. Прошу, чтобы о моем отъезде в Карши никто не узнал.

— Будьте спокойны.

Но у нас вагоны только третьего класса. Просим извинения, но на этой ветке не ходят скорые и почтовые поезда.

— Ничего, я это знаю.

Начальник позвонил в кассу. Быстро принесли билет.

— Я сам вас посажу в поезд, поедете в купе проводника.

— Благодарю, — сказал Низамиддин.

Казалось, год прошел, пока наконец подошел поезд. Низамиддин почти не слышал, о чем его спрашивал начальник станции, едва отвечал, он боялся, что вот-вот явятся чекисты и арестуют его прямо здесь, в кабинете начальника. Всякий раз звонок телефона заставлял его вздрагивать. И как назло, телефон все время звонил. Часто вызывали начальника, и он, извинившись, уходил.

Наконец начальник усадил его в вагон, устроил в купе проводника и, попрощавшись, вышел. Когда поезд тронулся, Низамиддин вздохнул с облегчением, сказал проводнику, когда его разбудить, и улегся, положив под голову подушку.

Он спокойно проспал до Карши, в два часа ночи его разбудили:

— Просили разбудить, когда будет Карши…

— Да, да, — сказал Низамиддин, поспешно вскочил с места и сошел с поезда.

Его встретили два человека, похожие на милиционеров, взяли его хурджин и, отойдя в сторону от станции, усадили на иноходца…

Шаги на дворе и у двери прервали воспоминания Низамиддина. Вошел человек средних лет, длиннобородый, в пепельной чалме в два оборота, в стеганом халате, подпоясанном платком, снял у входа свои кауши и, ступая грязными ногами по кошме, приблизился к Низамиддину. Привстав, он слегка пожал протянутую ему руку.

— Как ваше здоровье? Добро пожаловать в нашу келью!

— Так вы хозяин этого дома? — спросил Низамиддин. — Я не видел вас, когда приехал.

— С утра уходил в горы, надо было, да и кислячки немного собрал, — ответил длиннобородый. — Мне сообщили, что вы прибыли. Очень рад, что остановились в нашем бедном жилище. Здесь вы можете чувствовать себя как дома, располагайтесь удобней, приказывайте, все, что вам надо, мы исполним!

— Спасибо! — сказал Низамиддин, а сам подумал: Хоть бы ты принес на подносе немного той кислячки, что собрал, и угостил бы меня…

— Мне сказали, что вы хотите видеть Махсума? — сказал мужчина.

— Махсума? А кто это такой? — испуганно спросил Низамиддин.

— Махсум… — задумчиво проговорил хозяин и, поглаживая бороду, внимательно посмотрел на Низамиддина.

Господин Асад Махсум… Конечно, сейчас наше время трудное, не каждому можно доверять… Я понимаю вашу осторожность. Я, ваш покорный слуга, один из доверенных людей Махсума. Да, поверьте, я один из верных людей. Вас недаром поместили в этом бедняцком доме. Это один из дворцов господина Махсума. Две недели назад он жил здесь. Потом, когда нужно было, перебрался в кишлак Оби Кабуд… А сейчас, насколько мне известно, он поднялся выше — в Санг Калу… Мой господин бывает в самых разных местах… Люди, которые вас встречали и проводили сюда, опытные и преданные люди. Один из них — мой сын. Вы можете довериться мне.

Низамиддин понял, что его собеседник не такой уж глупый степняк, как выглядит, а деловой и толковый человек, который еще до его приезда разведал о нем все, знал, кто он, чем занимается. Он немного успокоился и сказал:

— Простите, я ведь незнаком с вами…

— Меня зовут Закирбай, во времена его высочества эмира меня называли Закирбай-джевачи. Здесь в округе меня все знают и уважают. У меня два сына, оба взрослые, смелые и во всем мне послушные. У меня есть земля, немало добра и скота. Но иные люди, вот как и вы, увидев мою длинную бороду и пестрый халат, смотрят на меня недоверчиво, не придают значения… Ну и пусть, это даже в какой-то степени хорошо для нашего времени, ваши джадиды и младобухарцы не обращают на меня внимания, а я назло им хожу себе, живой и невредимый.

— Интересно, — сказал Низамиддин, — вы, видно, не любите джадидов?

— Да, питаю к ним отвращение! — резко ответил Закирбай. — Если бы я не питал к ним отвращения, я бы не мог завоевать доверия Асада Махсума. Как-то мы с ним просидели до полуночи вдвоем за дружеской беседой. Выяснилось, что мы с ним единомышленники по многим вопросам. Махсум рассказал мне про вас, сказал, что вы хоть и выдаете себя за джадида, но не можете с ними ладить. Это хорошо, вы правильно делаете! Нужно проникнуть в стан врагов в удобный момент, по виду стать их другом, а потом вытрясти из них душу. А ладить с ними трудно. Вы молодец!

— Мы потому и враждуем с ними, — сказал Низамиддин, проникаясь доверием к хозяину дома и стараясь подчеркнуть это, — что хотим очистить наш край от русских, создать свое национальное государство. Мы надеемся, что нам это удастся, хотя бы для этого пришлось пожертвовать многими жизнями!

— Неплохая мысль… — задумчиво проговорил хозяин, поглаживая свою бороду…

— Асад Махсум чуть было не попался в руки чекистам, был почти разгромлен, — продолжал Низамиддин, — но мы помогли ему скрыться.

Свои богатства он спрятал в надежных местах. Я занимал высокую должность и тайно старался помогать друзьям. Но ЧК едва не схватила меня. Я был вынужден бежать, оставив свои ценности, все свое достояние. Но бог даст, если народ поддержит нас, мы с победой вернемся в Бухару.

— Трудно, — сказал Закирбай. — Очень трудно! Бороться с русскими — дело нелегкое. Я говорил Асаду Махсуму, что пустой болтовней ничего не добьешься.

— Вы что, не верите в нашу победу?

— Я молю бога, чтобы вы победили. Если бы не так, я не стал бы помогать Асаду Махсуму.

— А в чем же дело?

— А в том, братец, — уверенно сказал Закирбай, — что я много раз бывал в Оренбурге, часто бываю в Самарканде, хорошо знаком с русскими. Знаю, что с русскими воевать очень трудно, для этого нужно иметь силу. А такой силы, которая могла бы разбить сегодняшнего русского, его Красную Армию, у вас нет. Напрасно стараетесь!

Низамиддин подумал с досадой, что этот человек не знает, конечно, как сильна бухарская группа оппозиции, потому и судит так.

— Да, если смотреть поверхностно, то в ваших словах есть правда, — сказал Низамиддин, закуривая папиросу. — Но мы не так наивны. Подождите, наши дела только разворачиваются. Ибрагимбек, Фузайль Махсум, Абдулкаххар и ваш Асад Махсум — это только начало. В самое ближайшее время дела примут другой оборот…

— Хорошо, если бы так! — проговорил Закирбай, а в душе рассмеялся, решив, что гость ничуть не лучше своих друзей-джадидов. — А тех, кто верит пустым обещаниям, ждет гибель… Но мы будем поступать по-своему…

Низамиддин подумал, что нехорошо, когда люди Махсума проявляют такое неверие. Если уж Закирбай считает, что с русскими трудно воевать, невозможно победить их, значит, большевики непобедимы… Но зачем пытаться укорять других! Сейчас главная задача, моя первейшая задача, задача Махсума и его товарищей — в том, чтобы вести агитацию среди населения. Людей надо подготовить к большим сражениям. Если народ не будет нам верить, если наши люди будут бояться Красной Армии, то мы не будем иметь успеха в боях. Большая ошибка Асада Махсума, если он отстранился от народа, не считается с мнением народным, властвует только силой кнута и пули. Когда у тебя нет крепкой основы, нет опоры в народе, твоя сила скоро иссякнет и ты будешь разбит. Асад Мах-сум здесь как в своей вотчине, знает только свою волю, не считается ни с чем. Если бы он думал о народе, его приближенные не выказывали бы такого недоверия к его делам… Неверие в свое дело — червяк, который точит тебя изнутри, подтачивает весь организм! Конечно, если подумать хорошенько, почему должен народ нам верить? Мы ни одной победы не одержали, никогда не шли впереди… Закирбай в чем-то прав.

Трудно стало жить. Что за напасть этот большевизм! Как с ним воевать? Может, хоть Энвер-паша поможет нам. Да, да! Прибудет Энвер-паша, и все пойдет по-другому. Сейчас нужно думать о будущем.

Он снова обратился к Закирбаю:

— Если вы помогаете Махсуму, в чем выражается ваша помощь?

— Я собираю и доставляю ему муку, мясо, масло, корм для лошадей. В это время кто-то кашлянул у двери, и в комнату, кланяясь, вошел один из юношей, которые, очевидно, охраняли дом.

— А, Сафар-джан, сказал Закирбай, — что скажешь?

— Махсум наверху, в горах, на скале… — проговорил Сафар.

Это был молодой, крепкого сложения юноша с черными глазами. Он стоял перед отцом навытяжку, говорил тихо и почтительно.

— Почему он остался наверху? - спросил Закирбай. — Ведь ему сказали, что прибыл гость?

— Я был в кишлаке Оби Кабул, отвечал Сафар. — Там сидят в засаде люди Махсума во главе с караулбеги Я от самого караулбеги слышал: красные воины узнали, что Махсум в Санг Калу, обнаружили тайную тропу, и там произошло большое сражение Много людей Махсума побито. Сейчас красные сторожат, не отходя от входа в ущелье. Хорошо, что с Махсумом поднялось в горы много его людей, они преградили путь красным и не пустили их на тропу Караулбеги думает, что теперь Махсум задержится там, наверху…

— А почему караулбеги не освободит дорогу для Махсума? — спросил Закирбай.

— Караулбеги говорит, что у него нет для этого сил. Он хочет, выбрав удобный момент, уйти из этих мест, податься в сторону Душанбе — Гиссара.

— Интересно! — проговорил Низамиддин. — Ну и везет же мне!..

— Да! — сказал Закирбай. — Не понимаю, почему Махсум, зная о вашем приезде, ушел в Санг Калу. Правда, там его семья, и место там прочное, туда ведет только одна тропа, и ее никто не знает. А если и узнают и будут пытаться по ней подняться, то один стрелок наверху сможет уложить тысячу людей. Вся беда в том, что раз красные сторожат вход в ущелье, то Махсум не может спуститься вниз.

— Наверху можно с голоду умереть…

— Нет, — возразил Закирбай, — во-первых, мы с Махсумом заготовили там много припасов, во-вторых, можно через пещеру в корзинах подымать наверх все что нужно…

Мы все предусмотрели.

— Караулбеги сказал еще, что сегодня в пещеру спустится к нам человек от Махсума, — сказал Сафар. — Нам велено ждать его.

— Хорошо, подождем, — согласился Закирбай. — Ну, мальчики, идемте. Я приготовлю дастархан, вы, верно, проголодались.

Мальчики вернулись вечером. Их было трое — те двое, что встречали Низамиддина, третий — спустившийся сверху посланец от Махсума.

— Господин Махсум передали вам привет, — сказал этот третий, протягивая Низамиддину письмо. — С нетерпением ждали вашего прибытия. Меня послали провести вас наверх.

— Мухаммед Ер — один из близких к Махсуму людей. Он родом из здешних мест, но потом попал в Бухару, присоединился к отряду Махсума. На свете нет более ловкого канатоходца и человека, знающего горы. Это он нашел пещеру для передачи наверх провизии…

— Очень хорошо! — сказал Низамиддин. — Как здоровье господина? Весел ли он?

— Ничего, неплохо, — отвечал Мухаммед Ер и, подумав, прибавил: — В горах всякое бывает… то хорошо, то плохо…

Низамиддин, который думал, что у Асада в горах целая крепость, был несколько удивлен такими словами. Открыв письмо, он принялся читать послание Асада.

…Да будет бог покровителем нашим… После всех благословений и приветов сообщаю вам, что ваш покорный слуга жив и здоров, чего желаю и вам молю о том бога.

Узнав о вашем прибытии, я хотел провести с вами несколько дней в Санг Кале, отдохнуть и побеседовать на свободе, без помех. Здесь относительно безопасно, далеко от вражеских глаз и недоступно для неприятеля. Внизу сейчас слишком жарко, а здесь наверху прохладно. Здесь Ойша, ваша служанка, и ее мать, мы не испытываем недостатка в пище и в напитках… Для этого я и прибыл сюда два дня назад, но враги напали на наш след и перекрыли дорогу. В ближайшее время нам, видимо, не придется спуститься за вами. Поэтому мы решили пригласить вас взобраться сюда к нам путем, тайным для врагов. Это пещера, из которой вас подымут наверх…

Я бы мог и сам спуститься к вам и посидеть с вами в доме Закирбая, но здесь, как я уже сказал, спокойней и безопасней. Здесь мы можем побеседовать откровенно, наметить планы на будущее. Затем, если вы согласитесь, совершим ночную вылазку, чтобы продолжать свою борьбу…

Буду считать, что в вашем лице встречу всех своих бухарских друзей, подышу воздухом Бухары. За то время, что я далеко от всех вас, среди каменных гор под высоким небом, я чуть не умер с тоски. Около меня нет ни одного искреннего друга…

Все беседы и обсуждения будем вести здесь. Но я считаю необходимым предупредить вас, чтобы вы были осторожны.

Скажу вам откровенно, состояние моих львят не очень хорошее. Длительные походы, бои, усталость, голод и беспросветность угнетают их. Боюсь, как бы они не восстали против меня! Вы должны поговорить с ними, сообщить им радостные новости, ободрить их, поселить в их сердцах надежду. Начинайте это делать уже там, внизу, давайте побольше обещаний, говорите, что день победы близок…

Посылаю за вами одного из своих самых ловких, умеющих лазать по горам воинов. Хотя подняться сюда нелегко, вы не бойтесь. Мухаммед Ер знает свое дело, он доставит вас в целости и сохранности, не то я ему голову отрублю. Достойный человек и Закирбай, но на всякий случай не слишком раскрывайте ему наши секреты. Сейчас никому нельзя верить. Если сможете, возьмите с собой сахару и сластей. Продукты за большие деньги доставляет нам сюда Закирбай. Хорошо, что я захватил с собой из Бухары немного денег! Надеюсь, у вас тоже есть деньги? Ну, пока будьте здоровы, с нетерпением вас ожидаю. Ваш друг и покорный слуга.

Прочитав письмо, Низамиддин расстроился, страх овладел им с новой силой. Он понял, что Асад уже не тот лев, каким он знал его раньше, неудачи и лишения ослабили его. Теперь он нуждается в лишней головке сахара, просит его достать. О боже! И этот человек, который своим взглядом мог сразить леопарда, теперь стал слезливым, словно побирающийся ученик медресе, написал такое жалкое письмо, не мог даже солгать, чтобы скрыть неблагополучие в своем лагере. Какие черные дни! Какой поворот судьбы!

Зачем же ему, Низамиддину, идти к Асаду Махсуму? Одним едоком будет больше в лагере голодных.

Нет, уж лучше я отсюда прямо отправлюсь в Самарканд. Неужели не смогу прожить там какое-то время, изменить имя, не выдавать своего прошлого, своего высокого чина?.. Зачем мне лезть в пасть дракона? Скитаться по полям или лазать по горам? Как говорит Закирбай, с русскими воевать трудно… Не надо верить пустым обещаниям, ждать, что придет Энвер-паша и совершит чудо!..

— Мы решили сегодня же ночью доставить вас наверх, — сказал посланец Асада, прерывая размышления Низамиддина.

— Как? Кто решил? — спросил Низамиддин, не поняв. Мухаммед Ер, человек от Асада Махсума, удивился и посмотрел на Закирбая. Опытный и наблюдательный Закирбай сразу понял, что письмо Асада не понравилось гостю, и, помедлив, ответил:

— Ребята хотят сегодня ночью отвести вас к Асаду. Но я вижу, вас утомила дорога. Отложим это на следующую ночь. Во-первых, вам надо отдохнуть как следует перед трудным подъемом, во-вторых, пусть ребята хорошенько обследуют местность, убедятся, что все спокойно вокруг. Что ни говори, а подняться на вершину, обвязавшись веревкой, не так-то легко!

— Обвязавшись веревкой? — удивился Низамиддин.

— А как же иначе? — сказал Закирбай. — Ведь я вам все время об этом твержу. Мы подтаскиваем провизию, овес и клевер к пещере под горой, даем сигнал, высекая огонь из кремня, условным криком вызываем людей Асада.

Нас ждут, спускают сверху веревку. Мы обвязываем веревкой мешки и снопы, подаем сигнал, они тянут веревку наверх. Бог даст, так и вас обвяжем и подымем.

— А вдруг веревка оборвется?

— Не оборвется, — сказал Мухаммед Ер. — Я уже два раза сам подымался и спускался на ней. Нужно только немного смелости и ловкости!

— Нет! — решительно сказал Низамиддин. — Я так не хочу. Нужно поискать другой путь. Неужели вы, местные жители, каждый день бродя по горам на охоте или собирая ревень, не можете найти более безопасный путь?

— Другого пути нет! — отрезал Закирбай. — Раз нужно, вы подниметесь на гору и по веревке!

— Хорошо, хоть этот путь есть, а то наши люди там с голоду бы умерли, — сказал Мухаммед Ер. — Слава богу, что большевики не знают об этой дороге!

— Недаром эту гору называют Санг Кала[1], — сказал Закирбай. — Кто туда поднимется, будет спасен, надо только охранять единственную узкую тропу наверх, и ничто живое не сможет добраться. Сам бог создал эту крепость, и она много раз спасала мусульман от натиска неверных. Много раз разбитые, измученные отряды находили прибежище в Санг Кале, там отдыхали, залечивали раны и, восстановив силы, скатывались вниз, как огненный сель, на головы врагов… И ваш отряд, даст бог, когда-нибудь покатится вниз, сметая врагов со своего пути!

Низамиддин слушал Закирбая, не вникая в смысл его слов, — мысли его были далеко. Узнав про веревочный путь, он внутренне весь задрожал и сказал себе, что ни за что — ни по веревке, ни другим путем — не пойдет к Асаду Махсуму. Он оттянет отправку на два-три дня, уговорит кого-нибудь, чтоб его проводили в Самарканд. Если пообещать Закирбаю много денег, он все устроит… Машинально он повторил вслед за Закирбаем:

— Да, покатимся вниз. Но неужели красные не могут дознаться про этот ваш веревочный путь и по нему взобраться в лагерь?

— Если узнают, конечно, доставят нам много хлопот. Но мы осторожны.

— Да, надо быть осторожными, — сказал Низамиддин. — Мы еще подумаем, как мне туда добраться. Конечно, лучше было бы подняться на коне, а не по веревке, как канатоходец…

Закирбай промолчал.

Поужинали — поели шурпу, выпили зеленого чая. Закирбай и его сын приготовили гостям постели и ушли. Посланец Асада снял сапоги, разделся, лег и, растянувшись, вздохнул свободно.

— Слава господу богу! — выговорил он. — Хорошо лечь в мягкую постель, увидеть над головой потолок мирного дома! Сколько уж дней камень служил мне подушкой, трава и солома — постелью, а пищей — вода и пустая похлебка без мяса!..

— Такова война, такова участь беглецов… — сказал Низамиддин и, подумав, спросил: — А что говорят львята? Выражают недовольство?

— Еще как! Некоторые даже попытались взбунтоваться против Асада Махсума…

— А Махсум?

— Что Махсум? Он их всех расстрелял. Потом начались побеги. Чуть не пятьдесят человек убежали… Сейчас Махсум сам не спит и нам покоя не дает.

— Такой нервный стал?

— Нервный?! Как масло каленое! Искры довольно, чтобы вспыхнул.

— Бедный Махсум, бедный Махсум! — проговорил Низамиддин и больше ни о чем не спрашивал.

Усталый Мухаммед Ер тут же захрапел. Но Низамиддин уснуть не мог, страшные мысли овладели им.

Он говорил бедный Махсум, а сам был в худшем положении. Он не знал, что ему делать, куда податься, что придумать. В Бухаре он был в такой панике, что ничего не соображал, не было времени сесть и все обдумать как следует. Его судьбой, его жизнью распоряжались другие, и он без сопротивления выполнил их приказ и отправился к Асаду Махсуму. Но он не мог тогда представить себе, до какой степени положение Асада было гиблым. Он думал, что Асад создаст ему сносные условия жизни, хоть и не такие, как в саду Дилькушо, что он приготовит для него отдельный дом, слугу, повара… Но вот, оказывается, вместо подушки — горный камень, а пища — вода и постная похлебка!

Нет, Низамиддин не дурак, чтобы обречь себя на такие муки! Нужно что-то предпринять, обмануть судьбу! Если отправится в Самарканд, не попадется ли он и там в руки врагов? Где он будет жить? Правительству Бухары сейчас уже известно, кто он такой, к чему стремился, значит, бухарское правительство обратится к правительству Туркестана, и его тут же поймают! Что же делать? Если пойти к Асаду, там голод и холод и всякие ужасы, да еще придется сносить тяжелый характер Асада, все его выходки!

Нет, ни за что он не пойдет к Асаду. Надо пробраться незаметно к Самарканду, скрыться в каком-нибудь дальнем глухом кишлаке! Но до Самарканда по дороге — тысячи преград и препятствий. И что скажет тот, кто прислан Асадом, чтобы доставить меня наверх целым и невредимым? Как его уговорить? Ведь если он вернется без меня, без Низамиддина, Махсум его в живых не оставит. Нет, он не поддастся моим уговорам — ведь он называет себя приближенным Махсума, верным ему человеком. Махсум не приблизит к себе человека, не проверив его. Лучше всего — поговорить с Закирбаем. Если Закирбай согласится, то он сумеет найти отговорки, чтобы выпроводить Мухаммеда Ера. Например, найдет подставного гонца, который будто бы привезет новое указание мне — выехать срочно в Самарканд для переговоров с туркестанскими властями. Да, Закирбай может все устроить.

На следующий день утром, за завтраком, Низамиддин обратился к Закирбаю:

— Вы сегодня не собираетесь пойти за кислячкой?

— Возможно… Если других дел не будет, пойду и нарву для вас и для господина Махсума немного кислячки.

— Вы не возражаете, если я пойду с вами?

— Пожалуйста!

Закирбай отправил сына и посланца Махсума в другой кишлак за овсом и пшеницей, а сам вместе с Низамиддином отправился в горы.

Кишлак, где они находились, был расположен у северного подножия Байсуна и считался одним из красивейших в окрестности. Кишлачные дома подымались один над другим, как на ступеньках, с двух сторон с шумом текли вниз две речки, беря начало в родниках наверху. В кишлаке было немного зелени, росло несколько исполинских чинар. Высокая мечеть и просторная каменная площадка перед ней видны издалека. Ниже площадки бил из скалы родник, на берегу его росла чинара.

Проходя мимо мечети вместе с Закирбаем, Низамиддин поздоровался со стариками, сидевшими у входа в мечеть на деревянных чурбаках, и удивился, что в ответ они даже не встали с мест.

Небо было ясным, ярко светило солнце. Хотя шел уже июль, в горах еще царила весна. Оттого ли, что не было пыли, или от частых дождей листва на деревьях казалась изумрудной. Земля за кишлаком была покрыта свежей травой, пестрела цветами. В ветвях деревьев порхали, пели, чирикали птицы.

Низамиддин и Закирбай прошли по улочкам, проложенным между домами и садами, добрались до каменистой горной стены. В лучах яркого утреннего солнца камешки на ней блестели, как осколки стекла.

Низамиддин пришел сюда, на эту каменистую, почти лишенную растительности гору не для того, чтобы собирать ревень, он хотел в укромном местечке открыться Закирбаю, поговорить с ним по душам. Как только они миновали кишлак и поднялись немного в гору, он сказал, что устал, сел на плоский камень и внимательно огляделся — нет ли кого поблизости.

Вокруг никого не было. Кишлачное стадо давно ушло наверх, за первую горную гряду, население кишлака занято домашними хлопотами. Низамиддин усадил Закирбая рядом с собой и, помолчав минуту, сказал:

— Горный край — удивительная красавица, с ней приятно полюбезничать два-три дня, а долго жить трудно.

— Да, — отвечал Закирбай, — в горах нелегко жить, для этого нужно много мужества и выносливости.

— Вот я и думаю, — сказал Низамиддин подчеркнуто, желая привлечь внимание собеседника, — надо ли мне подыматься в Санг Калу, что я там буду делать, как жить?

— Конечно, будет немного трудновато, — ответил Закирбай, — но ведь вы там будете не всю жизнь!

— Трудно будет, — повторил Низамиддин. — Боюсь, что я не выдержу тех трудностей…

— Не дай бог, почему же?..

— Да, да, я знаю, — прервал его Низамиддин, — лезть мне туда неразумно, бессмысленно.

— Конечно, — отвечал Закирбай, — умный человек не бросится в огонь. Но Санг Кала не такое страшное место. Бог посылает вам все необходимое — для этого существуем мы, верные ваши слуги. У Мухсума наверху два дома, он устроит там и вас, а наступит день — и вы с победой спуститесь вниз.

— Нет, Закирбай, — решительно сказал Низамиддин, — я решил не идти в Санг Калу!

Закирбай был ошеломлен. Он взглянул в глаза Низамиддину.

— Не пойдете в Санг Калу? Что же, вы хотите вернуться обратно в Бухару?

— Нет, в Бухару я не вернусь. Я хочу уехать в Самарканд.

— А что вы скажете Махсуму?

— Ничего…

Придумаем что-нибудь. Конечно, без вашей помощи я ничего не смогу сделать. Вот почему я и привел вас сюда. Теперь — Ваш подол — моя рука — давайте договоримся. Все что хотите я могу вам дать. Сколько вам нужно золотых? Сколько штук? Скажите!

— Постойте, постойте! — проговорил Закирбай, отталкивая от себя протянутые к нему руки Низамиддина. — Не в деньгах дело! Как же так? Из Бухары ваши руководители сообщили нам, чтобы мы вас встретили и проводили к Махсуму. Мы так и передали. Махсум прислал к нам своего верного человека и ожидает вас с нетерпением… Как же мы теперь можем, вместо того чтобы отвести вас в Санг Калу, проводить в Самарканд? Махсум в первую же ночь спустит к нам своих воинов и вырежет всех нас вместе с семьями!

— Ничего он не сделает, если действовать разумно. И ведь нелегко спустить сюда людей и оружие.

— Что же вы считаете разумным?

— Я думаю, что будет хорошо, если вы найдете мнимого гонца. Гонец этот нынче же, перед закатом солнца, прискачет на коне в кишлак и скажет, что есть новый приказ моих руководителей, что Низамиддин-эфенди должен срочно ехать в Самарканд, и передаст мне подложное письмо. Я, сделав вид, что обязан подчиниться, напишу Махсуму письмо с извинениями и пошлю с его человеком, а сам с вашей помощью отправлюсь в Самарканд.

— А если про эти махинации узнает! Махсум. Что тогда?

— Не узнает, если у вас есть надежный человек.

— А если ему сообщат, что вы в Самарканде?

— А я не буду ходить по Самарканду, я где-нибудь скроюсь. Закирбай ничего не сказал и задумался.

Он и представить себе не мог, к чему приведет их беседа. Он считал, что Низамиддин является одним из руководителей той группы, чьи приказы исполняет Махсум как военный. Центр ной группы, который находится в Бухаре, очевидно, возлагал большие надежды на Низамиддина, доверял ему. Недаром были приняты все меры, чтобы он смог убежать из Бухары и добраться сюда. А теперь этот их доверенный человек хочет удрать в Самарканд, предать все их дело! Удивительно! Если Низамиддин таков, каковы же они все, их цели и стремления? Все это ложь! Не зря он, Закирбай, ненавидит этих джадидов и их друзей, никакой в них нет стойкости, все их слова — ложь, вранье. Каждый из них только о себе думает, для себя старается…

— Что скажете? — прервал Низамиддин размышления Закирбая.

— Не знаю… Я поражен… — отвечал Закирбай, запинаясь.

— Не удивляйтесь, а лучше возьмите вот эти пять золотых как аванс! — сказал Низамиддин. — Как только перейдем границу и доберемся до безопасного места, получите еще — в два раза больше.

Закирбай сначала отказался было, но блеск золотых монет ослепил его, он протянул руку, быстро взял деньги и незаметно сунул в карман.

— Не знаю, что мне делать… — сказал Закирбай уже гораздо мягче. — И не проводить вас к Махсуму нельзя, и отклонить вашу просьбу не хочется…

Может, и впрямь действовать по вашему плану? А что, если мне пойти прямо отсюда в дом к мяснику Орифу и сказать ему, чтобы он незаметно ушел из кишлака, а вечером вернулся и сказал Мухаммеду Еру все, что вы предлагаете?

— А на этого Орифа можно положиться?

— Он свой человек, проверенный, к тому же ловкий.

— Тогда так и порешим! Человека от Махсума пошлем наверх, а сами — в сторону Самарканда. Вот и все!

— Хорошо, пусть будет, как вы сказали. Если не можете иначе, то что поделаешь!

Закирбай отправил гостя домой, а сам действительно пошел к мяснику Орифу, который был его другом. Их никто не называл ворами и грабителями, басмачами — напротив, они считались почтенными жителями кишлака и пользовались в народе авторитетом. Но на деле это были отъявленные разбойники с большой дороги, подлинные басмачи. Эти их тайные таланты знали лишь немногие, но от страха держали язык за зубами. Закирбай, хоть не был ни аксакалом, ни кишлачным старшиной, командовал здесь всеми. Ни одна свадьба, никакой обряд не могли совершиться без его согласия. Люди спрашивали у него разрешения даже на выезд в любой город — в Самарканд, Карши, Бухару. Если он не разрешал или не советовал, то поездка никогда не кончалась благополучно, если он говорил: Нет, не езжай, а кто-то все-таки уезжал, то обычно в пути с ним что-нибудь случалось и даже бывало, что он не возвращался живым назад. Мясник Ориф давал деньги в долг за проценты — был ростовщиком. Его бараньи отары увеличивались с каждым днем — за счет краденого, и его мясные лавки в Китабе, Шахрисябзе, Гузаре и Байсуне ломились от говяжьих и бараньих туш… Ему было все равно — убить барана или человека.

У них обоих были здоровые, сообразительные сыновья, под началом у которых всегда находились ловкие и умные воришки. И вся эта шайка, вооруженная ножами, револьверами и винтовками, представляла собой тайный разбойничий отряд.

…Итак, в мехманхане Орифа сидели рядышком Закирбай и Ориф. Пониже их сидели и слушали беседу два старших сына Закирбая, сын мясника и Мухаммед Ер, посланец Махсума.

— У него, наверное, много золота и драгоценностей. Такой солидный куш бог впервые нам посылает.

— Верно, верно, — говорил мясник Ориф. — Эти люди, уходя из дома, забирают с собой все что можно.

— Значит, так и порешили? Ночью я сам отведу гостя в условленное место, — сказал Закирбай. — Мулла Ориф и вы, ребята, пойдете за нами.

— Хорошо! — сказал мясник.

— Очень хорошо! — отозвались ребята.

За это время в мелких боях погибло немало его людей. Разгромленный в Бухаре, Асад Махсум бежал в сторону Гиждувана, а оттуда к границам Самаркандской области. В пути он обманывал всех, кто еще не знал о его поражении, говорил, что отправляется на маневры, на военные ученья. Несколько небольших отрядов Красной Армии пытались остановить его. Но Асад не стал вступать с ними в бой, сделал вид, что отступает, и, перехитрив красных воинов, скрылся в безопасном месте — не на ровном поле, а в горной дикой местности. Асад приказал своим воинам сделать привал и отдыхать, а сам с Окиловым и Исмат-джаном стал совещаться.

Посовещавшись, они решили, что Окилов отправится в Самарканд, сдастся там туркестанским советским властям, войдет в их доверие и добьется принятия отряда Асада Махсума на их сторону. Но с тем чтобы отряд не разоружили, а отправили на охрану границы. А там Асад соберет новые силы и снова пойдет на Бухару.

После ухода Окилова на военный лагерь Асада Махсума ночью неожиданно напал отряд красноармейцев Асад не принял боя, отступил и бежал в сторону Байсуна. Но красные преследовали его. Тогда он вступил в бой, захватил несколько пулеметов, ящики с патронами и много винтовок. Еще несколько раз удалось ему разгромить небольшие отряды красных. Воодушевленный этими победами, он решил не переходить бухарскую границу, воевать в горах Байсуна.

В Байсуне в его отряд вошло несколько местных басмаческих отрядов. Асад связался со своими бухарскими «руководителями», они велели ему скрываться и выжидать, совершая небольшие набеги в окрестностях, пока не прибудет Энвер-паша и, объединив всех своих сторонников, не начнет крупное наступление…

С той поры и до последнего времени действовал: разделил отряд на несколько небольших подвижных групп руин, которые совершали набеги на окрестные кишлаки. С помощью таких людей, как Закирбай, он нашел Санг Калу — эту каменную крепость, которую сделал своим центром. Он перевез туда жену и ее мать, запасы оружия, провизии и часто сам подымался туда и по неделям отдыхал…

Ранен был Исмат-джан, долго болел и умер от ран Асад Махсум подыскал себе среди своих воинов новых помощников. Но они не могли заменить ему Окилова, Исмат-джана и Найма Перца Их пришлось назначить потому, что не было других Но Асад Махсум не вполне доверял им. Он никому не доверял, не верил даже самому себе, жил в постоянном страхе, подозревая всех, но, стиснув зубы, пытался продолжать борьбу…

В этот вечер, когда совсем стемнело, Махсум с несколькими близкими людьми направился в северную часть Санг Калы, куда поступали передачи из пещеры внизу. Он хотел сам встретить прибывшего друга.

Воспользовавшись этим, Ойша вышла из каменного дома на вершине крепости, словно для того чтобы погулять на свежем воздухе.

Никого вокруг не было. Немного побродив, она свернула в густой арчовый лес, заросший кустарником и тянувшийся до самого края пропасти. Ветер свистел в ветвях деревьев, но Ойша смело пошла по тропинке и вошла в лес, тихо напевая какую-то песенку, потом остановилась, прислушалась. Все было тихо. Она пошла дальше и снова запела. На этот раз она услышала, как под чьими-то ногами трещал сухой валежник.

— Гаюрбек? — прошептала она. — Это вы?

— Я! — отвечал человек так же тихо. — Нехорошо, что вы опять назвали мое имя… И у деревьев есть уши! Я говорил вам: называйте меня «друг». Спросите: «Это вы, друг?», и я отвечу: «Да, это я».

— Верно, верно! — сказала Ойша. — Простите меня, глупую, я забыла. Вы знаете, как я волнуюсь всякий раз, когда жду вас… сердце мое бьется так сильно… Ну, вы видели Карима?

— Нет, — ответил Гаюрбек. — Карим еще не прибыл. Я встретился с его командиром, Фатхуллиным. Ваше письмо он послал Кариму. Говорят, что Карим тщательно готовится к походу, чтобы разгромить Асада…

— Когда же он выступит? Когда доберется сюда? — нетерпеливо спрашивала Ойша.

— Этого он не сказал. Во всяком случае, в ближайшее время. Еще он сказал, что Карим думает о вас, надеется на вашу помощь…

— Конечно, мы поможем…

— Фатхуллин сказал, что они признательны вам и мне за то, что мы показали дорогу в Санг Калу и сообщили, что Махсум находится здесь. Теперь, сказал он, надо постоянно следить за Махсумом и, если узнаем, что он собирается спуститься, во что бы то ни стало сообщить об этом. До приезда Карима красные войска постараются не дать Махсуму спуститься…

— А почему они сами не подымаются сюда?

— Вы же знаете, что четверо лучших стрелков Махсума защищают тропу так, что и муха не пролетит, — сказал Гаюрбек. — А за ними еще три засады с верными людьми. Если бы, кроме этой, была другая дорога, мы бы им сообщили.

— Пусть стреляют из пушек или вызовут аэроплан.

— Снаряды не долетят сюда — пушки тоже должны стрелять с высоты. А об аэроплане ничего не знаю. Приедет Карим, может быть, тогда и аэроплан…

Ойша глубоко вздохнула и спросила:

— А еще что он сказал?

— Сказал: берегите себя. Если вдруг узнает Махсум, то и вам будет плохо, и нашему делу.

Так он сказал. Теперь, дорогая сестренка, старайтесь поддерживать с Асадом хорошие отношения, не злите его. Мы должны быть живы до прихода Карима.

— А как ваш дядя? — спросила Ойша.

— Мой дядя Яхья-палван — молодец, — отвечал Гаюрбек. — Он склоняет на свою сторону недовольных воинов… Нас уже десять человек. Но мы осторожны.

— Да, да, будьте осторожны, без вас я как птица без крыльев.

— Не беспокойтесь, все будет хорошо. Ну, я ухожу. Встретимся снова здесь же в это же время через три дня. Я принесу вам новости.

— Если я не смогу прийти, значит, приходите на следующий день.

— Конечно, — ответил Гаюрбек и мгновенно исчез в темноте.

Этот Гаюрбек был одним из тех, кто недавно присоединился к отряду Махсума и, прибыв сюда, скоро понял истинное положение дел. Некоторое время он был сторожем при доме и в отсутствие Махсума познакомился с Ойшой и ее матерью, сговорился с ними. Дядя Гаюрбека Яхья-палван был поваром в лагере Махсума. Они собрали вокруг себя несколько человек таких же недовольных, как они сами, искали удобного момента уйти и сдаться в плен красным или, если наберется побольше сторонников, поднять бунт против Махсума. Однажды Гаюрбек, спустившись вниз, ушел в лагерь красных и сдался в плен. Но командир Фатхуллин, познакомившись с ним и узнав его хорошенько, посоветовал ему вернуться в отряд и организовать связь с красными.

Так и получилось.

Ойша удивляла Гаюрбека бесстрашием. Она узнавала все что могла о планах и замыслах Махсума, передавала Гаюрбеку, а он сообщал Фатхуллину. Ойша радовалась, что помогает красным и тем как бы искупает свою вину перед Каримом. Она делала это без сомнений и страха, мечтая о счастливом дне, когда избавится от тирана…

Прошел уже час, как Махсум ушел на край горы. В лагере было тихо, ждали его возвращения.

В небольшом домике, выложенном из неотесанных горных камней, очень старом (кто знает, может, выстроил его какой-то беглый военачальник или разведчик эмира), сидели при свете свечи Ойша и ее мать, пили чай и тихо разговаривали. В доме была только одна дверь, старая, из толстого ствола чинары, и два отверстия вместо окон. Стены почернели от дыма и копоти, потолок — без поперечных балок и перекрытий, как купол в медресе или в бане, — был крепок. В доме пахло сыростью.

— Сейчас в Бухаре, наверное, тепло, проговорила Ойша.

— Да, сейчас там лето, — сказала Раджаб-биби, — в Бухаре жара, фрукты поспели, собирают урожай…

— Наверное, дыни созрели, урюк, персики…

— Поспел и виноград.

— Как хорошо! Была бы спокойная ночь, лежала бы на дворе, глядела на небо, усыпанное звездами… А потом вы бы принесли дыню «ходжамуроди», захотели ее разрезать, но едва поднесли нож, как дыня с треском разломилась бы на части от одного прикосновения… Мы бы смеялись, шутили и при свете звезд ели бы ту сладкую, как мед, дыню… А потом… потом вы бы мне рассказали старую сказку… А потом…

Раджаб-биби только приговаривала «да, да», стараясь не спугнуть настроение дочери. Хорошо, что было темно и Ойша не видела материнских слез.

— А потом… — сказала задумчиво Ойша, — я бы заснула, и никто мне не мешал бы… и во сне я увидела бы Карим-джана…

— Почему только во сне? — возразила мать. — Карим-джан жив и здоров, готовится к бою и надеется увидеться с тобой.

Ведь не обманывает же Гаюрбек.

— Нет, Гаюрбек не обманывает…

— Не печалься, доченька, Карим жив. Жив и твой герой дядя!

В это время дверь отворилась и в комнату вошел Асад Махсум. Видно было при свете свечи, что на устах его змеится торжествующая улыбка.

— Герой дядя? — повторил с издевкой Махсум, поглаживая заросший подбородок. — Это тот самый повар Хайдаркул, что ли? Благодарение богу, еще один грязный большевик покинул наш мир!

— Да отсохнет ваш лживый язык! — крикнула Ойша.

— Разве я лгу ради того, чтобы приобрести себе штаны? — насмешливо сказал Махсум, не повышая голоса. — Четыре дня назад пришло это приятное известие, не говорил до сих пор, чтобы не огорчать тебя… Ведь этот твой дядя стоил, говорят, двух отцов.

— Мало вам мучений, какие небо послало на наши головы, так вы, Махсум, еще терзаете нас, говоря такое о моем брате, — вступилась Раджаб-биби.

— Не верите — дело ваше, живите вашей надеждой! — спокойно возразил Махсум. — Вот войдем в Бухару, сами узнаете, когда Хайдаркул умер, в какой больнице и пуля какого смельчака его прикончила!

— Не довольно ли обманов, Махсум? — сказала Ойша. — Ты знаешь, что я сама хочу умереть, потому и не боюсь ни твоего гнева, ни твоих угроз и брани. Поступай как хочешь, но не играй так зло с нами!

Махсум слегка покраснел и, поглаживая бороду, нагло посмотрел на Ойшу, потом достал из внутреннего кармана френча сложенный лист бумаги.

— Я не собираюсь заискивать перед вами, собаки, — сказал он грубо. — И врать не хочу, чтобы казаться хорошим. Ты мне больше не нужна, Ойша. Я давно мог бы сбросить тебя с горы, но мужское достоинство мне этого не позволяет, мне неудобно перед моими людьми. Поэтому мне не имеет никакого смысла лгать. Это письмо я получил четыре дня назад. Оно секретное, я никому не должен его показывать. Но за вас я спокоен, кроме меня, вы можете увидеть в лицо только старушку смерть, поэтому я вам прочту, что тут написано. Слушайте и знайте, какие дела творятся на свете!

Он сел поближе к свече и стал читать:

— «Брат по борьбе, наш герой, борец за веру, господин Асад Махсум! Доводим до вашего сведения, что мы живы и здоровы, желаем и просим у бога и для вас здоровья и многих лет жизни, дорогой и уважаемый друг! По милости божьей и его благоволению, наши дела хороши, с каждым днем, с каждым часом приближается наша победа.

В Бухаре все больше разгорается движение против большевиков. Недавно наши люди стреляли в секретаря партии Турсуна Ходжаева, ноу Хайдаркул, бывший рядом с ним, прикрыл его, как щитом, своим телом и спас от неминуемой смерти. Хотя на этот раз секретарю удалось спастись, но скоро его душа отправится в преисподнюю, как и душа проклятого Хайдаркула, которая сейчас отдает отчет в своих делах ангелам смерти… Мы решили послать к вам Низамиддина-эфенди, завтра вечером он выедет в Карши. Вам нужно будет встретить его и доставить к себе известным вам путем…» Ну, и так далее… Это письмо пришло четыре дня назад, — сказал Махсум. — А сейчас Низамиддин подымается в Санг Калу. Мои люди его встречают. Подробности узнаем у Низамиддина… Теперь вы верите?

Ойша и Раджаб-биби ничего не ответили, будто онемели. Хайдаркул, любимый их человек, опора, единственный их защитник, погиб. Кто теперь побеспокоится о них, кому они нужны? Никому! Никому! Земля тверда, а небо высоко — хоть плачь, хоть кричи! Неужели это правда? Неужели?

— Ну, что ж вы молчите? Говорите, кричите, зовите: «О мой дядюшка, о мой братец!» Причитайте!

— Нет, — неожиданно решительно и смело сказала Ойша. — Не будем кричать, не будем плакать! Дядя Хайдаркул жив и никогда не умрет!

— Верно говоришь, доченька, — сказала и Раджаб-биби, — твой дядя не умрет!

— Да, да, он стал Хизром, напился живой воды! Ну ладно, оставим эти разговоры. Вставайте-ка да принимайтесь готовить что-нибудь горячее из наших запасов! Сегодня Низамиддин-эфенди будет нашим гостем.

Женщины ничего не ответили. Махсум снял с гвоздя халат из алачи, набросил его на плечи, надел каракулевую шапку, сказал:

— Сегодня ночью я хочу повеселиться, выпить вина с гостем. Каждому, кто захочет мне помешать, голову отрублю!

В это время кто-то снаружи позвал Махсума. Он поспешно вышел, чтобы встретить гостя. За дверью стоял слуга Махсума, в темноте не видно было выражения его лица.

— Прибыл Мухаммед Ер, — сказал слуга.

— А Низамиддин-эфенди?

— Низамиддин-эфенди… — Слуга замялся и замолк, потом опустил голову и сказал — Он там…

У Махсума, который немного ожил в ожидании Низамиддина, вдруг сжалось сердце, во рту пересохло, он молча пошел вслед за слугой. Первое, что пришло на ум: Низамиддин убит красными. Но где?

Разве красные появились уже возле пещеры? А если он убит, почему слуга сказал «там»?

Выйдя из ворот, они подошли к площадке неподалеку. Там горел костер. У костра на земле на чем-то вроде носилок лежал кто-то, чье лицо было закрыто суконным халатом. Площадку кольцом окружали воины Махсума. У изголовья трупа стоял, опустив голову, мрачный Мухаммед Ер. Махсум быстрыми шагами подошел к трупу, наклонился и приподнял халат.

— О боже, что это?! — закричал он.

— Когда мы поднимались, — сказал Мухаммед Ер, — сверху посыпались камни.

— Камни? Какие камни? Почему они не посыпались на твою голову? Почему раздавили моего друга? — Махсум крепко схватил Мухаммеда Ера за грудь и рванул к себе. — Говори, проклятый предатель!

— Я не предатель! — отвечал Мухаммед Ер, отрывая от себя руки Махсума. — Я ранен, ногу мне пробил камень, но я все же притащил его сюда! Если бы я был предатель, не пришел бы!

— Кто же сбросил эти камни?

— Кишлачные воришки… — сказал Мухаммед Ер. — Устроили на горе засаду и стали сбрасывать на нас камни. Ногу мне зашибли, не мог пошевельнуться. Я кинулся спасать гостя, но в это время камень попал мне в голову, и я упал. А когда пришел в себя и вытащил Низамиддина из-под камней, увидел, что воры уже обчистили его карманы и скрылись.

— Ладно, — сказал Махсум, в ярости поглаживая бороду, — это мы все проверим. Урунбай!

— Слушаю вас! — отозвался высокий силач, стоявший поблизости.

— Уведите этого предателя, хорошенько обыщите, осмотрите рану на ноге! А ты, Убайдулла, осмотри одежду Низамиддина-эфенди, не найдется ли что-нибудь в карманах — письмо или еще что-нибудь. Потом отнесите тело погибшего — положите под айван, прикройте чем-нибудь. Завтра похороним.

Отдав эти распоряжения, Махсум вдруг заплакал и, вытирая слезы платком, повернулся и пошел. Люди были ошеломлены, увидев его в таком состоянии, никогда до нынешнего дня никто не видел его слез, и даже представить себе не могли его плачущим. Медленно прошел он к себе во двор, вошел в мехманхану и приказал слуге никого к нему не впускать.

Мехманхана была немногим лучше комнаты, где жили женщины. На каменном полу лежал старый грязный ковер, вдоль стен сатиновые, ситцевые и из кустарной ткани одеяла, разноцветные подушки и курпачи. На вбитых в стену гвоздях висели винтовки и револьверы, в углу комнаты стоял пулемет на колесах, в другом углу — коробки и мешки с патронами. Комната была не только приемной, но и его личным складом оружия.

Войдя в комнату, Асад закрыл за собою дверь и, сев возле пулемета, тяжело вздохнул. Снаружи и в доме было совершенно тихо.

Слышалась лишь трескотня сверчков. Это были голоса лета, только они и говорили о нем на этой пустынной горной вершине. Махсум уже давно не прислушивался к этим размеренным успокоительным вечерним голосам, твердившим о мире и благополучии. Каждый вечер перед сном он спорил или бранился со своими подчиненными, спорил или бранился с Ойшой. То доносили о приближении красных, то кто-то бежал из лагеря… А сейчас была такая тишина… Но почему же? Что случилось? А-а, привезли труп Низамиддина, все видели его размозженную, окровавленную голову и теперь сидят тихо, вспоминая об убитом… Всюду тишина, кажется, все вокруг объято печалью…

«Да, раньше они не знали, что такое горе, были беспечны и самонадеянны, а вот теперь каждый день, каждую ночь испытывают лишения, узнали горечь жизни и думают о том, что их ждет… Ах, почему злая судьба лишила меня счастья? Почему теперь нет мне ни в чем удачи? Друзья один за другим покинули меня — люди, которые были мне ближе всех, во всех случаях жизни были мне помощниками, шли со мной по одной дороге, к одной цели, не щадя се, бя… Все ушли!..

Бедный Низамиддин! Сколько он перенес из-за меня! Жить среди врагов, заискивать и лгать, притворяться, каждый час и каждый день ждать разоблачения — хуже смерти. Всякая еда казалась ему отравой, всегда он должен был скрывать свою истинную личину, обдумывать каждое слово, прежде чем его произнести; он не был ни открытым врагом, ни другом Советской власти. Ни зерно, ни солома! Жил только в надежде на будущее и вот разбил голову о камень — теперь, когда мог, сняв маску, хоть несколько дней пожить свободно, насладиться открытой борьбой… Кто знает, какие мысли унес он с собою… какие важные сообщения…

До каких же пор я буду сидеть здесь, на вершине горы? Неужели нельзя с боем спуститься вниз и пробиться в Восточную Бухару? Что думают мои трусливые руководители? Зачем они прислали ко мне Низамиддина? В письме об этом нет ни слова.

Он поднял голову и посмотрел на чайник, стоявший в нише.

— Эй! — крикнул он слугу, находившегося за дверью.

— Слушаю вас! — отвечал тот, открыв дверь.

— Подай мне чайник и пиалу!

Слуга достал чайник и пиалу, поставил их перед Махсумом и, вынув из-за пазухи перевязанную тесемкой бумагу, передал хозяину.

— Это нашли в карманах Низамиддина-эфенди.

— А еще что?

— Ничего нужного, платочек, карандаш, ножичек…

— Принеси все вещи Низамиддина, положи вон на ту полочку. Если утаишь что-то, пеняй на себя!

— Хорошо!

Слуга подкрутил фитиль в лампе, чтобы получше осветить комнату, и вышел.

Махсум развязал бумаги и стал читать:

«Бог покровитель наш! Находящемуся вдали от нас брату и герою нашему сообщаем, что мы живы и здоровы и просим у бога здоровья вам и успехов в ваших делах. Вместе с тем сообщаем, что мы послали к вам господина Низамиддина-эфенди. Этот человек будет вам полезен в вашем отряде, надеемся, что он будет вашим заместителем. Наше положение в Бухаре сейчас стало затруднительным. Но это временно. Даст бог, этой осенью известный всем национальный герой, знаменитый военачальник и наша опора — господин Энвер-паша изволит прибыть в Бухару со своими людьми, и мы направим его к вам. Тогда начнутся великие дела, вы и люди в Восточной Бухаре пойдут в наступление и победят. По намеченному высшим советом плану, под знамя защитников нации соберутся сотни тысяч преданных нам воинов, и мы возьмем власть над всей Средней Азией. Подробности узнаете от Низамиддина. А пока мы просим от вас только терпения, выдержки и стойкости. Скоро взойдет заря нашего торжества. Терпение — залог успеха!»

Махсум сложил бумагу вчетверо, положил в карман френча, взял чайник, налил из него в пиалу красного вина и жадно выпил. Закирбай иногда посылал ему снизу вино. Хотя оно было дороже и мяса и масла, но он не мог отказать себе в этих расходах, так как надеялся на помощь своих бухарских друзей. Он надеялся, что Низамиддин привезет ему денег и золота. Он был убежден и потому послал за ним проверенного человека.

«Неужели Мухаммед Ер — предатель? — спрашивал себя Махсум. — А почему бы ему им не быть? Разве сейчас можно верить кому-нибудь? Может быть, он, зная, что у Низамиддина есть золото, сговорился с Закирбаем и совершил это злое дело? Как узнать? Он, конечно, хоть убей, не сознается ни в чем. Нужно обдумать все это. Если я обращусь к своим помощникам, вряд ли они смогут узнать что-нибудь. Если бы я мог спуститься в кишлак, я бы, наверное, узнал. Но спуститься мне нельзя, невозможно. Ну что ж, допрошу хорошенько Мухаммеда Ера…»

Вдруг снаружи послышались выстрелы. Махсум вскочил, но не успел он подойти к двери, как в комнату вошел его слуга.

— Мухаммед Ер сбежал из-под стражи… Куда? Стражники говорят, Махсум грубо оттолкнул слугу и, схватив маузер, кинулся из дома…

Сентябрь 1921 года подходил к концу. Отсняло жаркое солнце, все лето щедро дарившее свои лучи земле. Оно принесло изобилие овощей и фруктов, но оно же своими яростно жаркими лучами загоняло людей в прохладные подвалы и погреба, заставляло их бежать из города, чтобы глотнуть свежего воздуха. Особенно трудно приходилось тем, кто соблюдал уразу. И вот наконец пепельно-серые, пыльные облака закрыли солнце, стало чуть-чуть прохладней, но еще по-прежнему душно.

Закрытые было базары вновь открылись. Торговцы возводили свои лавки. Магазины ломились от товаров, как когда-то. Казалось, что вернулось время баев, богачей, купцов. Еще несколько месяцев назад в Бухаре негде было купить спички, а сейчас? Глаза разбегаются… Чего только здесь нет! Бензиновые зажигалки и папиросы высшего качества, фарфоровая посуда и обувь, готовые платья и материи — бархат, сатин, ситец и еще многое… Откуда только торговцы доставали все это?

Но военное и политическое положение в стране оставалось весьма сложным, тяжелым. Эмиру Алимхану хоть и пришлось бежать в Афганистан, но он и оттуда пытался руководить басмачеством, строить козни. Деньгами его люди были обеспечены. Оружием тоже — английским, немецким… Басмаческое движение разрасталось, особенно в Восточной Бухаре. Недалеко от Душанбе находилась банда Ибрагимбека. В Гар-мском районе действовала банда Фузайля Махсума. Куляб, Бальджуан занял Давлятманд. Разные города и селения захватывали другие курбаши.

Со всеми этими хищниками вела борьбу Красная Армия, защищавшая революцию и новый общественный строй. Основные силы красных войск действовали в Душанбе, Кулябе, Курган-Тюбе, Денау… Не хватало продовольствия воинам, фуража для лошадей. Выводила из строя убийственная жара, малярия, другие болезни. Немало зла приносил Асад Махсум, укрывшийся в Байсуне, как, впрочем, и другие курбаши.

Военный комиссариат Бухарской республики и военное командование туркестанских войск решили окружить и уничтожить отряды Асада. Это должно было обезопасить дороги Байсун — Шахрисябз и Байсун — Восточная Бухара.

Но вернемся к тому сентябрьскому дню, о котором было сказано выше. В такие душные и облачные дни даже здоровым неможется. Они не находят себе места. В комнаты вползает сырая мгла, на улице так же сыро и темно.

В тот день Карим пришел в казарму побеседовать с бойцами и командирами. Чувствовал он себя неважно, но после казармы отправился еще в представительство РСФСР, чтобы ознакомиться с последними сообщениями о положении на фронтах Восточной Бухары.

Вручив Кариму листки с фронтовыми донесениями, секретарь приветливо улыбнулся и сказал:

— Как хорошо, что вы пришли! Вас ждет письмо от Фатхуллина. А еще звонили из Центрального Комитета Бухарской Коммунистической партии, просили передать, что в тринадцать часов вас приглашает товарищ Турсун Ходжаев.

Приятно слышать. Если бы я это знал раньше, пришел бы до рассвета, ожидая вас у закрытой еще двери.

— Вот как! А вы приходите почаще, хоть каждый день, я всегда буду радовать вас.

Поблагодарив секретаря еще раз, Карим присел к столу и с нетерпением стал читать письмо от Фатхуллина. Положение командующего было очень трудным. Сам Махсум спрятался в горах, но его отряды, действующие внизу, мешали Фатхуллину освободить Санг Калу. К тому же небольшие шайки басмачей, возглавляемые разными курбаши, появились у Шахрисябза и Китаба. Они нарушают планы командующего, наносят ощутимые удары по его войскам. Ни правительство Бухары, ни особенно военный комиссариат не оказывают нужной помощи. Продовольствие и фураж не доставляют вовремя, бойцы частенько голодают. Не хватает лекарств, людей валит с ног малярия.

Фатхуллин дважды писал об этом Файзулле Ходжаеву, но ответа не получил. Что бы это значило? Неужели донесения не дошли? Тогда Фатхуллин написал в Ташкент главнокомандующему войсками Туркестана. Это письмо звучало как крик о помощи.

На днях от Ойши и Гаюрбека пришло сообщение, что Асад Махсум, видимо, готовится к бою. Срок неизвестен. Фатхуллин опасается, что это может произойти внезапно и он будет атакован с двух сторон, если басмачи, действующие в окрестностях Байсуна, соединятся с отрядами Асада. Большая угроза нависла над этим городом. Карим должен все взвесить и добиться, чтобы его немедленно отправили в Байсун. Обо всем этом Фатхуллин просил сообщить Центральному Комитету и правительству Бухары.

В письмо Фатхуллина было вложено еще одно короткое письмецо, при виде которого у Карима сильно сбилось сердце. Писала ему Ойша.

«Дорогой мой, милый Карим-джан Я пишу Вам третий раз, а от Вас получила только одно письмо. Но и короткие строки, написанные Вашей рукой, — мой талисман, я ношу его в своем сердце. Эти строки вдохнули в меня, несчастную, оскорбленную и униженную, новую надежду. Мечтаю дожить до гибели моего тирана, до той минуты, когда он будет уничтожен. Я хочу всем, чем смогу, помочь Красной Армии одержать победу. У меня есть верные люди, через них буду вам передавать по возможности точные сведения о планах Махсума. Он сейчас хмурый, как туча. Каждый день проводит военные занятия, составляет какие-то планы и то принимает, то отвергает какие-то решения. Неведомо откуда приходят к нему письма. Однажды он явился радостный и веселый, был разговорчив. «Скоро, скоро, — сказал он, — к нам прибудет главнокомандующий тюрков, и с его помощью мы отправим на тот свет всех большевиков и джадидов. Победителями войдем в Бухару. Возьмем в свои руки и присоединим к ней Ташкент и Самарканд». Ума не приложу, что это за главнокомандующий, но ясно, что Махсум рассчитывает на большую помощь с его стороны, потому и готовит свое войско.

Вот пока все новости. С нетерпением буду ждать Вас. Предупредите, если сможете, заранее, и я сделаю все, что окажется в моих силах, выполню любое поручение. Жизнью готова пожертвовать ради Вашего дела…»

Карим был счастлив, он читал и перечитывал письмо. «Милая Ойша, — думал он, — моя храбрая, моя героиня! Потерпи еще немного, подожди, я страстно хочу тебя видеть и полетел бы к тебе в Байсун, не медля ни минуты, но это невозможно, ты же знаешь…»

Посмотрев последние сводки, Карим занес в свою тетрадку самое главное и, вернув документы секретарю, ушел.

На душе у него стало легко. Даже походка его стала такой бодрой, словно он обрел крылья. Последние месяцы он ни днем, ни ночью не знал покоя, все думая, как завершить дела поскорее. Руки чешутся схватиться с Асадом, взять его в плен, вырвать из рук злодея любимую Ойшу. Хлопоты по отъезду шли гладко, ему помогали организации, связанные с этим делом. Но все время бередила одна мысль: жива ли Ойша, здорова ли? Как ее мать? Ведь высоко в горах не все выдерживают. А вдруг Ойша его забыла? От этой мысли замирало сердце, леденела кровь… Недавно Карим получил известие от одного воина, бежавшего из отряда Махсума. И Ойша и ее мать живы-здоровы, но Махсум мучает бедных женщин, так что живется им там плохо. Примерно в это же время Фатхуллин установил связь с обеими женщинами, и, наконец, пришло это письмо… И все же Карим понимает, что жизнь Ойши в опасности Господи, хоть бы она продержалась до его прихода, только бы продержалась!

У здания Центрального Комитета Карим повстречал Насим-джана. Тот, видимо, куда-то спешил с толстой папкой в руках. Они обрадовались друг другу.

— Ну, что нового? — спросил Насим-джан. — Готов ли отряд добровольцев?

— Готов! Собираемся в путь, — уверенно сказал Карим. — Вот иду к Турсуну Ходжаеву, важно знать, что он скажет… А у тебя как дела? Ухватился за кончик клубка, размотал его?

— Вот именно — разматываю. — Насим-джан опасливо оглянулся. — Раскрылась целая контрреволюционная организация, во главе ее — зять эмира В числе активнейших руководителей Низамиддин-эфенди и еще несколько так называемых «правых коммунистов». По их злой воле, оказывается, творились эти темные дела: покушение на Турсуна Ходжаева, убийство Хамрохон и другие…

Приди сегодня вечером ко мне, есть о чем поговорить!..

— Непременно приду, если дела не задержат…

— А ты постарайся их закончить. Ведь я вот-вот уеду в Тифлис.

— Почему туда?

— Постпредом.

— Ого, поздравляю!

— Спасибо! А ты приходи сегодня…

— Хорошо, хорошо…

Насим-джан снова заспешил куда-то. Карим вошел в здание Центрального Комитета Коммунистической партии Бухары. В приемной у кабинета Турсуна Ходжаева он подошел к секретарше, представился и спросил, когда его примут.

— Вас вызвали на час дня, но тут возникло неожиданное дело… У товарища Ходжаева сейчас председатель ЦИК республики Усманходжа Пулатходжаев. Вам придется немного подождать.

В приемной сидели еще два человека. Карим тоже присел и размечтался… В мечтах он видел рядом с собой Ойшу, веселую, счастливую. Асад Махсум исчезнет, как дурной сон, а он и Ойша вместе с ее матерью будут ездить по стране, увидят много разных городов — Москву, Баку, Тифлис… Что может быть интереснее, да еще если с тобой рядом любимая жена.

А в кабинете у Турсуна Ходжаева в это время шел серьезный разговор с председателем Центрального Исполнительного Комитета Усманходжой Пулатходжаевым.

— Вы и ваш брат, достопочтенный Атоулло, состоите в родстве с Файзуллой Ходжаевым. Он сердечно относится к вам обоим, — говорил Турсун Ходжаев, — к тому же вы один из лидеров младобухарцев. Вы один из главных распространителей джадидизма в Бухаре… Это сыграло определенную роль при вашем избрании на пост главы республики. Такова была воля народа. Это так! Но все это еще не дает вам права своевольничать, вершить государственные дела, как вам вздумается! Народ Бухары понес много жертв в борьбе за свои права, испытал немало трудностей и тягот, обид и унижений и наконец добился победы, отвоевал с огромными усилиями принадлежащее ему место в жизни. Однако еще не зажили раны, нанесенные в этой кровавой борьбе, еще свежа память о них. Во многих семьях еще носят траур, не высохли слезы осиротевших детей. А некоторые беспечные руководители ищут легкого пути для достижения власти, хитрят, изворачиваются… Это вместо того, чтобы усилить власть тех, для кого она предназначалась — власть неимущих, трудового народа.

Усманходжа был в ярости, еле сдерживался, чтобы не поднять голос.

Плотный, среднего роста, он выглядел весьма солидно. Сквозь очки в золотой оправе глядели большие круглые глаза, редкая черная бородка едва прикрывала подбородок. На нем был ладно сшитый черный костюм из добротного материала; под пиджаком — белая рубашка с накрахмаленным воротничком, золотая цепочка от карманных часов вилась по жилетке. Стараясь казаться спокойным, он так сжимал пальцы, что они хрустели в суставах.

— Я не понимаю, — начал он, когда Турсун Ходжаев умолк, — с какой целью вы мне это говорите? Неужели я, глава Бухарской республики, заслужил такие упреки!

— А я вас и не упрекаю, я взываю к вам! — Турсун Ходжаев улыбнулся — Вы не просто глава, вы старший в нашем роду… К тому же умный и рассудительный человек, искренне служащий делу революции. Вы из тех, на ком лежит большая ответственность…

— А что случилось, Файзулла совершил какую-нибудь ошибку? Какое мне до этого дело! Я за него никогда не ручаюсь. Должен вам сказать, что я не питаю к нему доверия…

Турсун Ходжаев с недоуменной и недовольной усмешкой посмотрел на собеседника. И после минутной паузы твердо сказал:

— Что вы! Мы абсолютно доверяем товарищу Файзулле Ходжаеву. Он самый подходящий для главы правительства.

— О да, конечно, он самый подходящий, лучший… Все остальные плохи… — язвительно сказал Усманходжа.

— Да, я не устану повторять, что Файзулла Ходжаев прекрасный человек и работник, он всю душу свою вкладывает в дело революции. Но сейчас не о нем я хочу говорить с вами, а о других ваших родичах. Я вызвал вас, чтобы обсудить по-дружески до заседания бюро…

— Как, — изумился Усманходжа, — будет бюро?

— Да, я вынужден поднять этот вопрос!

— Относительно нашей семьи?

— Да, да, не касаясь, конечно, Файзуллы Ходжаева.

— Вот так так! — воскликнул закипающий гневом Усманходжа. — Так вы цените всю нашу семью! Весь наш род! Людей, которые отдали революции все, что у них было, людей, которые служат революции, государству на ответственнейших постах, руководят народным хозяйством. И вы намерены обсуждать их поведение на бюро!

— Будьте любезны, успокойтесь, — прервал его Турсун Ходжаев. — Наберитесь терпения и выслушайте меня. Во-первых, не упускайте из виду, что революцией руководила и руководит Коммунистическая партия. А во-вторых, представители вашего рода, руководящие народным хозяйством, находясь на ответственнейших постах, злоупотребляют властью…

— Приведите примеры, — огрызнулся Усманходжа.

— Не перебивайте меня, пожалуйста, — стараясь говорить как можно вежливее и спокойнее, сказал Турсун Ходжаев.

Вы хотите примеры, пожалуйста! Возьмите младшего брата Файзуллы Ибода Ходжаева. Он творит такое, на что бы не решились никакие беки или разнузданные сынки самого эмира.

— Но я к Ибод-ходже не имею никакого отношения. Конечно, он младший брат Файзуллы, крайне избаловвн. Но вы можете и должны найти на него управу. Все в ваших руках. Он член партии, вот и учите его, наставляйте, удерживайте от возмутительных дел!

— Напрасно, бесполезно! Он лжет, изворачивается и продолжает поступать по-своему. Файзулла совсем с ним замучился. Слушая упреки Файзуллы, он притворяется дурачком, грозит самоубийством. Файзулла просто не знает что делать, с кем бороться, то ли с басмачами, всякими левыми и правыми уклонистами, или с собственным братом и племянниками.

— И племянники уже виноваты! — с обидой в голосе сказал Усманходжа. — В чем же, позвольте спросить?

— Вот хотя бы такой пример. Мы послали вашего младшего брата в Восточную Бухару председателем диктаторской комиссии… Поручая ему вершить там все дела, надеялись, что он — член партии, революционер, умный и способный человек — справится с порученным делом. Мы верили, что он твердо убежден в правильности наших идей, наших целей и будет проводить их в жизнь, устанавливать в районе, далеком от Бухары, революционную власть, мир, спокойствие. А он…

— А что он натворил?

— Прежде всего он решил, что, как ваш родственник, может считать себя единоличным правителем в Душанбе. Уже одним этим он нарушил принципы революционного правления. Вместо того чтобы привлечь к делу трудящихся, еще вчера страдавших от несправедливости и злобы богачей, он привлек эмирских чиновников и роздал им все тепленькие местечки. Не забыл, конечно, и себя при этом! А что там делалось! Некий Халимов, вместо того чтобы заготовлять провиант для красных воинов, занимался воровством и под крылышком вашего родственника не понес никакого наказания! Там чиновники берут взятки, царит подкуп, строятся козни… Все это, естественно, вызывает недовольство.

— А если окажется, что это клевета, ложь, исходящая из личных врагов Атоуллоходжи?

— Мне на него жаловались многие… Не могут же все сговориться и рассказывать одно и то же! Особый отдел подтвердил это.

— А что он из себя представляет, этот Особый отдел?

— Глаза, уши и бдительный ум нашего государства?

— О! Глаза, уши и ум России.

— Значит, то что нужно.

— Так или иначе, все эти наговоры требуют проверки!

Советую вам принять к сведению.

На это замечание Турсун Ходжаев сначала ничего не ответил, затем вытащил из ящика своего письменного стола какой-то документ и сказал:

— Хорошо, проверим. Но что вы скажете об этом документе? Он вполне официален, заверен самим Агоулло Ходжаевым, тут его печать.

— А о чем он?

— Позавчера мы получили это послание на имя ЦК компартии Бухары. — Говоря это, Турсун Ходжаев пробежал письмо глазами.

— Мда! — проговорил Усманходжа. — О чем же письмо?

— Председатель диктаторской комиссии Восточной Бухары Атоулло Ходжаев сообщает: «Первого августа 1921 года мы отправились из Душанбе в Бальджуан. Он был разорен и безлюден. Курбаши были нами оповещены о том, что мы приедем. На наше сообщение Давлятманд-бий ответил: «Мы не хотим воевать, проливать кровь, всегда задираются и являются зачинщиками ваши люди. Они разграбили все наше достояние, оскорбили нас и унизили».

Турсун Ходжаев посмотрел пристально в глаза Усманходже и резко сказал:

— Оказывается, это наши люди грабят и насильничают… Слыхали вы что-нибудь подобное?! Как говорится, и вор жалуется, и обкраденный. И Атоулло Ходжаев пишет об этом всерьез!

— Ну, хорошо, Атоулло сообщил только факты, в этом и состоит смысл письма от Давлятманд-бия.

— По-разному могут звучать сообщения подобного рода. Возможно, что ваш брат писал, поверив словам басмачей, допустим, что он не знает, да и не желает знать истину. Но послушайте дальше: «…оскорбили нас и унизили, и поэтому мы тоже подняли оружие…» — Турсун Ходжаев снова оторвался от письма и пристально посмотрел на Усманходжу, говоря: — То есть убили сотни мирных людей… Но слушайте дальше: «Мы не знаем никакого эмира, у нас нет с ним никаких дел…» — Турсун Ходжаев горько усмехнулся. — Да, но на деньги эмира, его оружием они творят свое грязное дело, прислушиваясь к его приказу. Нужно ведь трезво судить…

— Пожалуйста, товарищ Ходжаев, — прервал его Усманходжа, — если можете, читайте без толкований и пояснений.

— Постараюсь, — усмехнулся Турсун Ходжаев. — Это нервы шалят, с трудом сдерживаюсь, простите. Итак: «Мы не знаем никакого эмира… и знать его не хотим. Сами за властью не гонимся, но терпеть бесправие, несправедливость, гонения на нашу религию тоже не хотим. Нам нужно только одно — мудрое, справедливое правительство, мы не потерпим, чтобы власть в нашей стране была в чужих руках…»

— Ну и ну! — не выдержал Усманходжа.

— А! И вас проняло!

— Да уж… — пробормотал он. Турсун Ходжаев продолжал читать:

— «Мы будем бороться до тех пор, пока в нашей стране не останется у власти ни одного русского, и преклонения перед русскими не допустим».

Турсун Ходжаев отложил письмо.

— Ну, что скажете на это? Чем провинился русский перед Давлятманд-бием, русские трудящиеся? Мы, коммунисты и младобухарцы, избавили народ Бухары от ига и тирании эмира и его приспешников, обратились к Ленину, к русским с просьбой помочь нашей борьбе с угнетателями, и они протянули нам руку. Русские воины, не щадя своих сил, помогали нашему народу избавить страну от власти эмира, дали народу хлеб, одежду, орудия производства!.. Если бы не красные воины, разве Давлятманд-бий, Ибрагимбек и им подобные не задушили бы уже республику, не потопили ее в крови? Не сомневаюсь, что председатель диктаторской комиссии Восточной Бухары достаточно осведомлен… И все же попал под влияние контрреволюционеров!

— Из письма я этого не вижу! — как-то вяло произнес Усманходжа. — Не понимаю, почему вы так в этом уверены.

— Тот, кто делает подобные сообщения ЦК партии, правительству, — враг либо человек, попавший под чуждое влияние. Но послушайте письмо до конца, и, надеюсь, вы поймете.

— Пожалуйста, читайте!

— «Если правительство хочет с народом дружить, то оно должно снять со всех постов русских и поставить на их место мусульман…»

— Ну что же… — начал было Усманходжа и осекся.

Он, видимо, хотел сказать, что это правильно, но сдержался.

— Вы что-то хотите сказать? — спросил Турсун.

— Нет… Я так… Читайте, пожалуйста!

— Очевидно, говоря о порядочных и почтенных мусульманах, Давлятманд-бий подразумевает самого себя, Ибрагимбека Галлю, Фузайля Махсума и Атоуллоходжу. Так?

— Похоже, — как-то нехотя согласился Усманходжа.

— Именно так, — отрезал Турсун Ходжаев. — Слушайте дальше. «В Бальджуан пришло приглашение явиться двенадцатого августа в местность Калта Чинар, находящуюся в пяти километрах от Бальджуана, у подножия гор, в ущелье. Приглашается диктаторская комиссия для переговоров о создавшемся положении Мы были вынуждены принять приглашение. Нас было восемь человек, оружия мы решили с собой не брать. А в условленном месте, словно муравьи или саранча, копошились люди. Чуть ли не две тысячи человек спустились с гор. Все вооруженные, они построились в два ряда. В тени под чинарой сидели Давлятманд-бий, Мулло Камол-бий, Кенджа-туксаба, Абдулкаюм-туксаба, Мухаммед Ходжа-муфтий и еще многие.

Давлят-бий произнес речь, длившуюся два часа, и после этого был подписан договор.

Он состоит из восьми пунктов. Все мы приняли его и подписались. Наша встреча, длившаяся с десяти часов утра до трех пополудни, закончилась, и мы отбыли.

Пришли к следующему решению: пока не уверены, что их не тронут, они оружия не отдадут. Мы, в спою очередь, твердо заверили, что наше правительство притеснять никого не будет. Каждый может приступить к своей работе. Мы поможем им получить обратно забранное или разграбленное имущество. Завтра в Кулябе, в связи с праздником жертвоприношения, будет совершен намаз…

Мы, уполномоченные представители от Бухары, просим следующее. Пункт первый: вывести из Куляба и Бальджуана все отряды русских войск, заменив их бухарцами».

Турсун Ходжаев оторвался от письма и посмотрел на Усманходжу.

— А где найти бухарцев-воинов.

— Ну, предположим, что это — их мечта! - буркнул Усманходжа. — Неисполнимая к тому же! Ведь все красные воины находятся под общим командованием Красной Армии. Ну, об этом — потом!

— Хорошо, что там у вас дальше, читайте!

— «Пункт второй: для того чтобы успешно проверить и установить, что делалось в этих краях, какой нанесен вред, нужно назначить комиссию, включив в ее состав лишь двух русских. Хорошо бы, если б в нее входил бывший консул из Душанбе Дуров.

Пункт третий: необходимо немедля убрать из Восточной Бухары Особый отдел». Непонятно, зачем? — воскликнул, оторвавшись от письма, Турсун Ходжаев.

— Все ясно.

— Что ясно? Председателю диктаторской комиссии Особый отдел нужен, как воздух, как дыхание. Особенно в нынешней обстановке, когда мы со всех сторон окружены врагами.

— Мда!.. Читайте дальше.

— «Пункт четвертый: нужно срочно послать в Восточную Бухару промышленные товары, народ совсем обносился». Пункт пятый гласит:

«В Восточной Бухаре нужно уволить всех ответственных работников, заменив их бухарцами. И если вам нужна Восточная Бухара, то пришлите двести человек.

Если вы хотите владеть Восточной Бухарой, то должны принять наши условия и незамедлительно выполнить их.

А иначе незачем нам тут толкаться». Подпись председателя: Ато Ходжаев.

Турсун Ходжаев гневно сверкнул глазами:

— Ему только остается сказать, что нужно вернчть на престол эмира Алимхана!

— Да, мой братец, видно, очень напуган… Иначе чем объяснить это письмо?.. Не стоило его писать, ведь он…

— Центральный Комитет, — прервал на полуслове Усманходжу Турсун Ходжаев, — думает отозвать Атоуллоходжу, а на его место назначить вас. Мы с товарищами уже согласовали это.

— Меня? Странно… Впрочем, я и сам собирался туда поехать, проверить, как идут дела. Но со мной вместе нужно отправить триста воинов и несколько государственных чиновных лиц.

— Это все еще нужно продумать… Ведь это по нашему предложению Атоуллоходжа ведет переговоры с Давлятманд-бием, и что же получилось? Атоуллоходжа то ли от страха, то ли по другим причинам предъявляет нам настоящий ультиматум, один из пунктов которого гласит, чтобы мы отвели Особый отдел.

— Ну, все это не страшно, образуется, — Усманходжа встал, — в государственных делах бывают такие недоразумения. Могу заверить, что Атоуллоходжа — преданный нам человек. Думаю, что его действительно надо отозвать из Душанбе. И побыстрее. А я завершу наиболее срочные дела и поеду туда, наведу порядок, если окажется возможным, договорюсь с басмачами…

— Нет, не так все просто! Атоуллоходже больше доверять нельзя.

— Вот приедет сюда, поговорим с ним как следует, построже. Турсун Ходжаев промолчал.

Усманходжа счел разговор оконченным, попрощался и ушел.

В кабинет вошел делопроизводитель и доложил, что явился Карим.

— Ах да, по вызову, просите.

Карим вошел, отчеканил «здравствуйте» и отдал честь.

— Разрешите войти.

— Заходи, заходи, Карим-джан! — приветливо встретил его Турсун Ходжаев. — Давно хочу поговорить с тобрй, да вот все срочные дела мешали… Ну, как живешь, здоровье как?

— Спасибо, дела идут, на здоровье не жалуюсь.

— Что там с добровольческим отрядом? Хорошо освоили военное дело?

— Освоили хорошо. Все готовы к бою, ждут приказа. Я сам собирался к вам прийти с просьбой — получить разрешение…

— Прекрасно, — тихо, как бы в раздумье, сказал Турсун Ходжаев, — очень хорошо… Раз твой отряд готов… Догадываешься, зачем я тебя срочно вызвал? Дело в том, что с выступлением на Байсун надо повременить.

Карим взволнованно и удивленно посмотрел на Турсуна Ходжаева.

— Да, — подтвердил тот, — принято решение отправить отряд в сторону Кермине и Нураты.

— Что случилось?

Там возникла большая опасность… Подробнее тебе объяснят в назирате. Я лишь познакомлю тебя с одним знаменательным фактом: бывший военный комиссар Абдулхамид Орипов оказался предателем, изменил нашей партии, революции, перешел на сторону басмачей, действующих в Нурате.

— Комиссар Орипов? — изумился Карим.

— Да, да! Самое плохое то, что он знал наши военные тайны, осведомлен, сколько у нас продовольственных запасов, оружия… Такой человек, ставший во главе басмачей, находясь совсем близко от столицы, крайне опасен. На данном этапе даже опаснее Байсуна. Чувствуешь — опаснее Байсуна!

— Чувствую… — приглушенно сказал Карим и, помолчав, продолжал: — Но ведь мы готовили ребят к походу на Байсун, изучили местность по картам, планировали. Как же теперь?

— Вот потому-то я и вызвал тебя. Нужно заранее подготовить отряд, объяснить причину изменения планов… Из Центрального Комитета партии мы выделили тебе в помощь двух человек.

— Спасибо. Буду стараться как можно лучше выполнить ваше задание.

— А сейчас прямиком иди в Совет назиров, к Файзулле Ходжаеву. Услышав, куда его посылают, Карим пришел в недоумение. Кто-то на днях при нем говорил, что Файзулла Ходжаев — сын миллионера из Бухары. Карим никак не мог себе представить, чтобы сын миллионера оказался во главе правительства. Узнав о предательстве Абдулхамида Орипова и о полуголодном существовании военного отряда в Байсуне, о том, что Военный назират не торопится ему помочь, он решил, что все это происходит из-за халатного отношения к делу со стороны Файзуллы Ходжаева. Еле сдерживая свои чувства, Карим спросил:

— Товарищ Турсун Ходжаев, что, я должен непременно явиться к Файзулле Ходжаеву?

— Непременно! — твердо сказал Турсун Ходжаев, не подозревая даже, какие бури бушуют в сердце Карима. — Он военный назир, он может быстро снестись с нужными для дела людьми… Ему подчинен и твой отряд!

Карим помолчал, задумавшись, что-то взвешивая в уме, потом сказал:

— Я пойду к нему, конечно. Но вот какое дело: сегодня я получил письмо от командующего байсунскими войсками Фатхуллина. Он жалуется на плохое снабжение, наши люди ходят полуголодные, болеют, а лекарств нет, голод и малярия очень изнуряют их.

— Это ужасно! Странно, что Фатхуллин не сообщает об этом мне.

— Он говорит, что писал — и не раз — в военный комиссариат, но ответа не получил.

— Это, значит, произошло из-за предательства Орипова.

— На, а что думал Файзулла Ходжаев?

— Его не было здесь, он находился в Москве, собираясь поехать в Европу. Правда, мы отозвали его, вернулся только два дня назад и сразу погрузился в работу. Если бы не измена Абдулхамида Орипова, он бы сам поехал в Байсун.

Карим молчал, думая о чем-то, видимо, очень важном для него.

— Я давно хотел спросить у вас…

— Пожалуйста, спрашивай!

— Очень трудно мне понять… Все мы знаем, что революцию совершил трудовой народ, что он проливал кровь в борьбе с баями, духовенством, эмирскими чиновниками…

Не баи строили Советскую Республику. Как же так получилось, что сын миллионера эмирской Бухары занимает ответственные советские посты?

Легкая улыбка сверкнула на губах Турсуна Ходжаева. Он встал и молча прошелся по комнате, потом, подойдя к Кариму, сказал:

— Твой вопрос вполне понятен, ты правильно сделал, что спросил меня. Но ты должен знать и о положении в Бухаре и причинах, заставляющих идти на некоторые уступки. Дело в том, что в Бухаре наряду с трудящимися революцию делали представители других классов. Кто был недоволен и обижен эмиром, кто, как джадиды, например, хотели добиться более широкого культурного и торгового общения с другими государствами и народами. К тому же трудящиеся — рабочие, крестьяне, ремесленники — в подавляющем большинстве неграмотны, а для нашего дела необходимы грамотные люди. Таковы, в основном, джадиды. Но их работа должна происходить под неусыпным вниманием коммунистов… Если в процессе строительства нового общества они оправдают доверие, то пойдут с нами рука об руку; те, кто окажутся нестойкими, неверными, отпадут, их отвергнет жизнь. Надо в это глубоко вдуматься! К Файзулле Ходжаеву это не относится. Вся его деятельность доказывает преданность Советской власти.

— Знаю только, что он возглавлял партию джадидов и младобухар-цев…

— Да, так было, но сейчас он член Коммунистической партии. Много думает и понимает, в чем состояли ошибки прошлого и заблуждения. Пока мы ему верим.

— Хорошо, в таком случае, я пойду к нему, — сказал Карим.

Он намеревался пойти прямо в Совет назиров, но, почему-то передумав, повернул в сторону ЧК.

— У меня есть дело к председателю, — сказал он коменданту ЧК.

— Пожалуйста! — сказал комендант, знавший Карима в лицо. — Проходите, кажется, он в своем кабинете.

Да, председатель ЧК республики Бухары Алим-джан Аминов был у себя и сразу принял Карима.

— Ну, как здоровье? — приветливо спросил председатель — Как дела? Подготовлен ли твой отряд для похода на Асада Махсума.

— Готов! — сказал Карим и замялся, как бы собираясь с мыслями. После короткой паузы добавил: — Но у нас теперь другая забота…

— Знаю, Абдулхамид Орипов.

— Кто тебе сказал?

— Я был на приеме у Турсуна Ходжаева, получил приказ.

— И от Военного назирата тоже?

— Еще нет. А пришел я к вам вот почему: меня все время мучают сомнения — друг ли нам Файзулла. Говорят, что он сын крупного бухарского богача… Трудно поверить, что выходец из такой семьи может стать моим другом… Но товарищ Турсун Ходжаев разъяснил мне…

— Ну, теперь твои сомнения исчезли?

— Исчезли, но…

— Что «но»?

— Но я считаю, что все же нужно быть бдительным!

— Вижу, что твои сомнения еще не улеглись… Говорят, что сомнение — отец правды, но тут особый случай, хотя Файзулла Ходжаев и сын миллионера, он участвовал в бухарской революции… Конечно, есть у него и недостатки, но партия старается их выправить, указывает ему верный путь. И еще запомни, что не все выходцы из богатого сословия подлецы и предатели. Многие из них — порядочные, справедливые люди. Бывает и это.

— Видимо, так, — сказал, соглашаясь, Карим.

Аминов раскрыл объемистую папку, лежавшую перед ним на столе.

— Вот, например, — сказал он, — эта папка стала такой толстой из-за жалоб и клеветнических писем одного джадида. Обследовав подробно и тщательно это дело, мы выяснили, что сам жалобщик — сын крупного богача, подлый и низкий человек. Сейчас он маскируется под благородного и честного человека и под этой маской порочит порядочных людей. Торгует на барахолке, клевещет же на своего родного племянника Халим-джана, очень порядочного человека, члена нашей партии, возглавляющего крупное учреждение. В результате следствия выяснилось, что все нападки на Халим-джана — клевета. Интригана сняли с работы, а Халим-джан остается на своем посту. Если хочешь глубже ознакомиться с образом жизни и прихотями эксплуататоров и их прихвостней, прочти это дело.

— С большим удовольствием! — живо откликнулся Карим. — У меня как раз есть время.

— Я ухожу по делам и предупрежу секретаря, чтобы он тебе нашел место и принес чаю.

Аминов ушел. Карим стал читать дело, история которого начиналась в 1911 году.

В 1911 году в квартале Гозиен в тот день в большом байском доме Ахмадходжи шумно справляли свадьбу. В квартале — да и не только в этом — не было дома великолепнее, пышнее. Сам хозяин сделал чертеж для строителей, сам все распланировал и следил за ходом работ. Высокая стена, огораживавшая его владения, была покрыта нарядной штукатуркой.

На суфе, на скамейках и стульях расселось много людей; тут были и местные аксакалы, и родственники жениха и невесты, и слуги. Встречая гостей, они здоровались, почтительно скрещивая руки на груди.

Среди гостей был Самадходжа, младший брат Ахмадходжи. Бледный, он выглядел очень плохо. Как раз накануне его осадили кредиторы, говорили с ним оскорбительно, всячески поносили. Собирались передать дело в суд.

Угроза заставила его действовать. Он пошел на женскую половину, сорвал с жены и дочери надетые на них кольца, брошки, серьги, ожерелья и отдал все это кредиторам. Они несколько угомонились и продлили срок уплаты еще на месяц.

Кредиторы ушли, но чувство страха не покидало Самадходжу, ведь угроза позора продолжала висеть над ним. Ему стоило больших усилий выдавить улыбку на своем лице. Все мысли его были поглощены одним: как избежать позора?

Высоко под натянутым широким полотнищем сидели известные певцы, танцоры и музыканты. Лились чарующие мелодии.

Постаревший Ахмадходжа, хоть и плохо чувствовал себя, сам руководил празднеством. Он сидел в обитом бархатом кресле, окруженный близкими друзьями. Среди них был его личный врач — индус.

Свадебный пир проходил шумно и весело. В небольшом дворике, соседствующем с двумя главными дворами — внутренним и внешним, варили плов в больших чугунных котлах. Молодые люди, выстроившись в ряд, передавали по цепочке тяжелые блюда с пловом и жареным мясом. Людям, работающим у бая, помогали соседи.

Среди совсем юных молодых людей, помогавших на этой свадьбе, находились пятнадцатилетний Халим-джан и тринадцатилетний Алим-джан. Они таскали тяжелые блюда, прислуживали гостям, а потом играли с ребятами, бегали в соседние дома. На них были новенькие халаты из гиссарской алачи, на голове маленькие нарядные чалмы, обуты они в булгарские ичиги и кауши…

Алим-джан приносил из внутреннего двора грецкие орехи, халву, лепешки, угощал своих дружков. Характер у него неважный, он шумлив, капризен и упрям, не в пример своему старшему брату Халим-джану. Тот спокоен, благоразумен, доброжелателен… Он не ввязывается в драку с мальчишками, не озорничает. Сейчас, в день свадьбы любимой сестры, Халим-джан особенно задумчив и грустен. Он привык проводить с ней много времени, разговаривал, разделял ее взгляды и суждения.

Робияхон было уже двадцать лет, девушку, достигшую этого возраста, считали старой девой. Почему же так получилось? Да дело в том, что красотой она не блистала, к тому же у родителей ей жилось неплохо, она была очень избалована, родители во всем ей потакали, никогда не наказывали. А жизнь текла, годы улетали… И вот дошло до того, что сваты забыли дорогу к дому Ахмадходжи, сначала уходили обиженные, расстроенные отказом, а потом, видимо не без их участия, стали распространяться слухи о том, что Робияхон некрасивая, тощая, что у нее дурной характер и тому подобное.

Первое время это мало заботило Ахмадходжу. Мысли его поглощены торговыми делами, он много разъезжал, бывал то в Москве, то в Оренбурге. Однажды он приехал из Москвы совсем больным, прилежно лечился, но врачам пришлось приложить немало усилий, чтобы поставить его на ноги. На долгий срок прекратились его поездки. И вот, находясь безвыездно дома, он призадумался о своей семье и о своей двадцатилетней дочери. Как человек практичный, он тут же решил действовать.

У его сестры был единственный сын, Хамидхан. Длиннобородый, с большой чалмой на голове, он был уже и немолод, и весьма непривлекателен. А жил он вместе с матерью очень бедно, на женитьбу средств не хватало. И вот Ахмадходжа вызвал сестру и сказал, что хочет выдать дочь за Хамидхана. Сестра просто опешила: подумать только, какое счастье свалилось на голову ее сына — стать зятем богача!

— Ай-вай, — простонала она, — может ли мой сын, бедняк, стать вашим зятем? И могу ли я привести дочь самого Ахмадходжи в свое убогое жилище?

— Пустяки! — ответил ей брат. — Я беру все расходы на себя. А насчет дома тоже не беспокойся… По соседству с нами есть пустырь, там я распорядился построить новый дом и привести в порядок участок. Прямо завтра начнется строительство… Я уже договорился с мастерами, будь спокойна! А сыну скажи, чтобы он сейчас приостановил на время свои занятия в медресе, накрутил чалму поменьше, подкоротил бороду и надел халат понаряднее, нынешний уж очень плохо сидит на нем.

— Этот халат я сама ему шила, из лоскутьев! Что делать! Трудно на его фигуру найти подходящий халат в лавке или вытащить из дядиного сундука.

— Потерпи немного — ив твоем доме будет достаток и сундуки, полные добра!

— Если ты правду говоришь, а не шутишь, молиться буду за тебя, жертву святым принесу…

— Незачем приносить жертвы, — резко оборвал ее Ахмадходжа. — Ты лучше слушай, что я скажу. Завтра же разнеси слух, что собираешься женить своего сына на Робин. Всюду говори это, не смущайся. Все необходимое для свадебного пира я пошлю тебе домой, а ты пригони сватов.

— Хорошо, хорошо, уж так и быть.

— О нашем разговоре никому не рассказывай. Даже нашим братьям.

— На меня можешь положиться, но разве можно что-нибудь скрыть от Самадходжи?

— К сожалению, ты права. Самад неудачник, картежник, он нас позорит. Постараемся быть как можно осторожнее, это дело нашей общей с тобой чести!

— Постараюсь, конечно.

— Значит, решено!

Когда Робия узнала о том, кому ее сватают, она рассвирепела.

— Нашли кому меня сбыть, — плакалась она матери. — Противному Хамидхану!

— А чем он плох?

Он свой человек, наша родня!

— Родня! — кипятилась Робия. — Уродина, длиннобородый, мужлан, в потрепанном халате!

— А ты, дочь моя, сама более достойных отвергла. Да и не такая уж ты и красавица. Надеюсь, что с Хамидханом ты обретешь свое счастье.

— Нет, нет, за него не пойду, лучше уж остаться старой девой!..

— Не отвергай! Ты знаешь строгость и суровый нрав отца. Выдаст за какого-нибудь арбакеша!

— Ну и лучше за арбакеша, чем за этого жалкого муллу!

— Что ты чепуху несешь! Хамидхан — человек ученый, образованный, знает толк в жизни.

— Нет, нет и нет!

— Ну и глупо! Все равно будет так, как велит отец. Мать сказала это в повышенном тоне и вышла из комнаты. Робия, рыдая, упала на ковер. Она оплакивала свою уходящую юность, свою зависимость от родителей, свою неволю. Казалось бы, все у них в доме есть, многие молодые девушки завидуют ее богатству. А счастья нет. Дочери мелких торговцев и даже простых чесальщиков шерсти вышли замуж за того, кто им нравился, нашли свое счастье, а она, дочь бухарского миллионера, обречена быть всю жизнь с нелюбимым человеком! Ее выбрасывают из родного дома, как ненужную вещь! Кому же пожаловаться на горькую долю?..

Робия понимала, что происходит: отказывая женихам, она не заметила, как шло время и она уже стала считаться старой девой, что роняет достоинство ее отца, набрасывает на него тень. Но нельзя же из-за этого оказаться в объятиях нелюбимого, скучного, холодного человека!..

И вот в эту страшную для нее минуту в комнату вошел ее младший брат, Халим-джан. Он увидел свою любимую сестру, лежащую на ковре, ее полные отчаяния глаза, красные от слез, подошел к ней, помог подняться, вытер слезы на ее щеках и участливо спросил:

— Что с вами, сестра? Вы больны?

Робия, всхлипывая, отрицательно покачала головой.

— Так что же с вами? Обидел кто-нибудь?

Робия чувствовала, что во всем мире только один этот ее брат, пятнадцатилетний юноша, заботливый и добрый Халим-джан поймет ее переживания и сделает для нее все что сможет.

— Замуж меня хотят отдать… — проговорила она, задыхаясь от слез, — этому… Хамидхану… — ей было противно даже произнести его имя.

— Хамидхану? — изумленно воскликнул Халим-джан.

— Да, уж такое мое счастье, невезучая я! Робия снова заплакала, припав к плечу брата.

— Что мне делать? Как быть?

Не смогу я с ним жить…

— А как отец к этому относится?

— Отец! — презрительно буркнула Робия. — Да он сам все это придумал! Пока был здоров, не обращал на меня внимания, а засел дома и заметил, что я уже старая дева. Вот хочет убрать меня поскорее, выбросить, как ненужную тряпку!

— А вы сами с отцом не говорили?

— Нет! Мать пугала меня: если, говорит, ты будешь отказываться, отец выдаст тебя за арбакеша… Я отца тоже понимаю, он стареет, болеет, настроение дурное…

— Давайте я с ним поговорю.

— Ох, Халим-джан, — Робия даже посветлела, — поговори. На мать надежды нет. Может, отец пожалеет?.. Не могу я… за Хамидхана.

— Будьте спокойны, непременно скажу. Отец вас любит… Халим-джан был умен и развит не по летам, умел различать, где черное, а где белое. Задумывался над сложностью жизни, над, казалось, неразрешимыми ее задачами. Он сетовал на отсталость своего народа, на его бедность, часто повторял известное двустишие:

Два-три года, проведенные в Москве, приобщение к русской культуре очень расширили его знания и представления о жизни. Он знал больше, чем не только его сверстники, но и люди значительно старше его. Учился он в свое время и в старометодной школе Бухары, и это тоже оказалось не напрасно: хороший, знающий литературу учитель привил ему интерес к чтению, к поэзии. Халим-джан читал стихи Хафиза, Саади, Бедиля… А живя в Москве, он изучал русский язык. Отец не жалел денег на образование сыновей, он пригласил для Халим-джана и его брата опытного, широкообразованного учителя, который не только учил их русскому языку, но проводил интересные беседы, в которых знакомил с духовным миром русского народа, с русской классикой. Познакомившись с произведениями великих русских классиков, он глубже понял и великие произведения родной литературы. Со временем он обратился и к газетам, читал и журнал «Молла Насреддин». Прочитанное Халим-джан проверял жизнью и все более убеждался, что встречавшаяся там критика правильна.

Пытливый юноша хотел видеть все собственными глазами. С этой целью он посещал — и довольно часто — крытые базары, торговый двор. В торговом дворе шла бойкая торговля каракулевыми шкурами. Там же их сортировали, красили, связывали в тюки для отправки в разные города и страны. Богатые торговцы восседали на обитых бархатом креслах и на деревянных суфах, покрытых коврами и одеялами.

Между делом они попивали чай, угощались сластями и фруктами… Расторопные слуги, подобострастно приложив руки к груди, выслушивали их приказания и молниеносно выполняли их.

Однажды Халим-джан оказался свидетелем, как поденщика, пришедшего с гор, оклеветали, обвинили в краже. Напрасно бедняк со слезами на глазах заверял, что не брал ничего, — управляющий отца твердил свое: пропала дорогая золотисто-коричневая шкурка и взял ее именно этот поденщик, передал сыну, а тот ее унес.

— Да, сын мой приходил, — признался поденщик, — он сказал, что матери вдруг стало плохо… Он пришел за мной, совсем, бедняга, растерялся… Но я не пошел — нужно же что-нибудь заработать. Дал ему один мири — купить для матери гранат, они очень ей помогают — и сам остался на работе… Вот… Никаких шкурок я не брал!

— Врет, врет, негодяй! — бесновался управляющий. — Он украл ее, некому больше!..

Владельцем шкурки был отец Халим-джана. Волевой человек и крепкий хозяин, он строго держал в руках своих подчиненных. С теми, кто бывал пойман на краже, обращался жестоко…

Удивительна человеческая натура. Будучи сам не без греха, человек для себя всегда находит оправдание. Но если кто-нибудь другой совершит проступок в сотую долю меньше, то он обрушивает на него гром и молнии, готов растерзать этого человека.

Ахмадходжа приказал высечь поденщика, бить, пока тот не сознается. Но тут подал голос Халим-джан.

— Отец, — воскликнул он, — не наказывайте, не бейте этого человека, он ни в чем не провинился. Я видел, когда уходил его сын, он ничего не унес с собой.

— А ну-ка, уйди отсюда!.. Ты не разбираешься в этих делах! — прикрикнул на него отец.

— Нет, я знаю! — твердо и настойчиво заявил Халим-джан. — Шкуру взял вот этот, — он указал на управляющего. — Он унес шкуру. Я видел это собственными глазами.

Ахмадходжа вскочил.

Управляющий хорошо изучил хозяйский нрав, испугался не на шутку и, осмотревшись, почел за лучшее поскорее исчезнуть — скрылся за воротами торгового ряда. Учинив обыск в его комнате, хозяин нашел украденную шкурку и, что самое удивительное, сделал своим управляющим оклеветанного поденщика.

А вот что произошло в другой из летних дней за городом, куда отправилась, спасаясь от жары, семья Ахмадходжи. С самого утра они приехали в сад и расположились у хауза. В саду все было подготовлено для приятного отдыха: хауз наполнен водой, все тропинки и дорожки чисто подметены, расстелены дастарханы, уставленные дарами щедрого лета. Чего только тут не было: яблоки, персики, инжир, виноград; огромные дыни и арбузы источали сладкий аромат…

Была тут и очень вкусная деревенская еда.

Насытившись, Халим-джан и брат его Алим-джан сняли с себя верхние халаты, остались в легких камзолах.

У Халим-джана в кишлаке был друг по имени Садык. Умный, разносторонний, способный юноша вырос в бедняцкой семье и сам остался бедняком, но, спокойный и рассудительный, никогда не жаловался и не терял бодрости.

В тот день Халим-джан пошел, как обычно, к Садыку, а Алим-джан отправился с сыном садовника покататься на ослике.

Рядом с садом, прямо за забором, стоял полуразвалившийся домишко. В нем жил Садык со своими родителями. Он был единственным сыном в семье. На стук Халим-джана вышла мать Садыка. Приветливо поздоровавшись, она сказала, что Садык с отцом пошли к распорядителю воды, так как сегодня была их очередь получить воду для посевов.

Халим-джан направился было туда же, но увидел Садыка, поливавшего огород. Халим-джан окликнул его, и они побежали навстречу друг другу. Здороваясь, обнялись, как это делают взрослые мужчины.

— Как хорошо, что ты пришел наконец.

— Отец болел, а то бы давно навестил тебя. А что у вас, как дела?

— Да как будто неплохо, но земля иссохла без воды, весь урожай мог пропасть. К счастью, сегодня получим воду, наша очередь. Поскорее бы полить землю. Немного хотя бы, если останется, попоить и деревья… Отец наказал мне присмотреть за поливом.

— Как, и на воду очередь? — изумился Халим-джан. Он никогда не задумывался над этим, считал, что все на свете продается, только воду и воздух не продают.

— Кому по очереди, а кому и без. Если арыки будут переполнены, достанется и нам немного, а если нет — пусть земля сохнет от жары, пусть выгорают все посевы!..

— Что же будет с бедняками?

— Богатым не все ли равно? — с горечью сказал Садык.

— А что, если сказать об этом аксакалу или мирабу, наконец?

— Пойти к ним без ничего — пустое дело. Но ведь и нечего нам отдать-то, ни крошки лишней нет…

Оставим этот разговор… Я вырезал для тебя красивую трость, она в доме.

— Спасибо тебе, друг, ты ведь настоящий мастер! Существует ли еще твоя свирель?

— Да, если хочешь, я тебе поиграю.

— Конечно, хочу!

Беседуя, юноши подошли к дому Садыка. Во дворе стоял страшный шум: кричали, ругались, кто-то выкрикивал проклятья.

Во дворе Халим-джан и Садык увидели такую картину: со всех сторон сбежались соседи, отец Садыка сидел на суфе, из раны на голове сочилась кровь, кто-то прикладывал к ней пепел от сожженного войлока. Мать, рыдая, сказала Садыку, что отца жестоко избили у арыка, у ворот мираба.

— Но ведь наша очередь на воду, — изумился Садык.

— Сейчас, сынок, право сильнейших, резко сказал его отец и, увидев Халим-джана, еще резче воскликнул: — Вот слуга этого избил меня и отнял воду!

— Мой слуга? — недоумевая, спросил Халим-джан. — Кто же?..

— Пойдите и сами узнайте! Лучше бы мы жили где-нибудь рядом с нищими, с кафирами, чем с баем…

Халим-джан минуту постоял в нерешительности, потом круто повернулся, выбежал со двора и помчался в свой сад. Садык в это время поливал из кумгана окровавленные руки отца.

— Отец, — сказал он, — Халим-джан — мой друг! Ручаюсь, что он ничего плохого не сделал и не сделает!

— Погоди, сынок, вырастет твой друг и тебя же побьет той самой тростью, которую ты для него вырезал. Не зря народ говорит: волчонок вырастет — непременно волком станет!

Садык в ответ твердил уверенно и упорно:

— Нет, нет, не волк он и волком не будет!

Так препирались отец с сыном. А тем временем кипящий гневом Халим-джан вбежал в свой сад. У ворот стоял фаэтон его дяди Самада, и кучер, набрав ведро воды из полноводного арыка, тщательно мыл его, приводил в порядок.

— Это приехал мой дядя? — спросил Халим-джан.

— Да, ваш дядя… Отдыхает в беседке…

Беседка была сооружена недавно из добротных деревянных досок и походила больше на маленький домик. Ряд миндальных и айвовых деревьев и густые кусты ярко-красных роз скрывали ее от глаз гуляющих в саду, от входа в сад. Эта часть сада у ворот считалась мужской половиной. Женщины, гулявшие по саду, могли быть спокойны: никто их не увидит…

Халим-джан решительно ринулся к беседке. Там сидели Самадходжа и его старший сын, они играли в карты.

Отдавая дань приличиям, Халим-джан вежливо поздоровался, но тут же резко спросил:

— В этом арыке не было воды, откуда же она появилась? Лицо Самадходжи выражало полное недоумение.

— То есть как откуда? Мы приказали слуге, он пошел и пустил. Ты, видно, плохо соображаешь…

— Сегодня очередь отца Садыка, воду должны были они получить. А вы приказали провести воду в этот арык. И ваш слуга исполнил ваше приказание: он не только повернул воду, но еще разбил голову отцу Садыка.

— Что ты болтаешь, племянничек? — зло усмехнулся Самадходжа. — Дался тебе этот Садык! Да кто он такой, в конце концов! Вода эта божья, а не чья-то…

— Нет, тут на нее очередь, потому что сразу на всех не хватит! Пойду скажу отцу, он не допустит насилия, не захочет прослыть убийцей.

Самадходжа молчал. В его руках задрожали карты, он бросил их на ковер. Карты взял его сын, нехорошо усмехнувшись. Он быстро и аккуратно сложил колоду и сунул ее в карман.

— Ну, уж если мы убийцы, так беги и докладывай миршабу, а не твоему отцу! Вставай, сынок… Больше ноги нашей здесь не будет!

— Бросьте, отец, стоит ли обращать внимание на слова этого глупого мальчишки? А вы еще обижаетесь. Он недостоин этого!

— Сами вы поступили недостойно! — резко воскликнул Халим-джан..

— Ну, погоди, щенок, так тебя стукну, что пылинки от тебя не останется! — прокричал яростно Самадходжа.

Увидев, какой оборот принимает дело, папенькин сын Самадходжи быстро побежал к воротам; за ним, тяжело ступая, шагал его отец. Он что-то бурчал, ругался и отплевывался.

Лошади еще не были распряжены, и через минуту фаэтон двинулся с места. Халим-джан облегченно вздохнул. К нему подбежал услышавший крики садовник и взволнованно спросил:

— Что случилось, мой господин?

— Поскорей собирайтесь, отведите воду в земли огорода отца Садыка!

Халим-джан говорил так решительно и резко, что садовник, пробормотав лишь: «Хорошо, хорошо», взял кетмень и ушел.

Халим-джан, глубоко задумавшись, пристально смотрел на журчащий арык. Вода была мутной, нечистой, но в то же время целительной. Души дехкан радуются при виде воды, каждая капля ее — жемчужина, источник благополучия для народа, особенно для бедняков…

Уровень воды в арыке все понижался и понижался, и в конце концов вся вода ушла. «Ага, — подумал Халим-джан, — значит, садовник перевел воду к соседям».

Подле водоема он встретил мать и сестер. Они уже обо всем знали.

— Ах, сынок, какой ты добрый, справедливый! — Мать погладила сына по голове…

Робия хорошо знала характер брата. Ей казалось, он не допустит, чтобы она страдала, будет на ее стороне. Он пожалеет ее и непременно поговорит с отцом.

Случай вскоре представился. В мехманхане сидели вдвоем отец и сын. Для Ахмадходжи это было теперь обычное времяпрепровождение. Вернувшись из Москвы больным, он большую часть дня проводил в гостиной. Его навещали друзья, и день проходил в беседе с ними. В тот день он получил письмо из Москвы, которое по слабости зрения сам прочитать не мог; позвал Халим-джана, чтобы тот прочитал ему вслух. Письмо оказалось от московского врача, лечившего его там. Врач напоминал, что он должен соблюдать режим, не волноваться, не нервничать, подольше отдыхать…

— Вот что, сын мой, — сказал он, — я плохо себя чувствую. Хотя врачи поставили меня на ноги, но боли продолжаются… Опасаюсь, что дети мои останутся сиротами.

— Да хранит вас бог, что вы такое говорите? Вы еще крепки и не стары. Это врачи вас запугали, чтобы набить себе цену.

— Дай бог, чтобы ты оказался прав!.. Но, во всяком случае, пока я жив, я должен выполнить еще два дела на земле. Во-первых, выдать замуж твою сестру Робию, во-вторых…

— Да, я узнал, что… — перебил Халим-джан отца и тут же умолк.

— Ничего, говори, говори… Что ты хотел сказать? Халим-джану пришлось сделать над собой усилие, чтобы сказать:

— Говорят, что вы намереваетесь выдать Робияхон замуж за Хамид-хана?

— Ну и что ж, сынок, лучше его не найдешь!..

— Но Робия не хочет.

— Э, сынок, девушки капризны… никогда сразу не дают согласия… Ты еще в этом не разбираешься.

— Нет, отец, это не так, Робия говорила со мной откровенно, всю душу открыла. Ей не нравится Хамидхан, она не может даже думать, что он станет ее мужем!

— Ну, а что мне делать? — воскликнул Ахмадходжа и сразу умолк, призадумавшись.

Его угнетала мысль о неустроенной судьбе дочери.

— Где найти такого человека, который понравился бы ей? Хамидхан, по крайней мере, порядочный человек, наш родственник! Он скромен, беден… Я ему охотно помогу стать на ноги. Он в тысячу раз лучше зазнавшихся, глупых папенькиных сынков, которые выросли в роскоши и богатстве. Они ничего не хотят делать, только проживать отцовские деньги, кутить! Робия — глупенькая девушка, она всего этого не знает. Вот ты — другое дело. Ты должен понять меня: я уже сказал тебе, что хочу выдать Робию замуж, проводить ее в дом мужа, тогда и умереть не страшно… Вот так, сын мой!

— Все это верно, отец! Но если Робия будет несчастна в этом браке, то вы же будете расстроены… Неужели нет другого выхода из положения?

— Это все, что я вижу, — грустно ответил отец. Голос у него был усталый, надтреснутый. — Ты не волнуйся, сын мой, все образуется. День и ночь благодарю бога за то, что он послал мне тебя. На тебя все надежды мои! Ты мой наследник и станешь хозяином моего добра… Тебе придется опекать своих братьев и сестер. Поэтому выслушай меня внимательно. Прежде всего надо объяснить глупой Робии, что лучшего мужа, чем Хамидхан, ей не найти. Он — ее судьба, ее счастье. Он будет ее на руках носить. Будущая свекровь относится к ней доброжелательно и сердечно, поможет и по хозяйству. Их дом стоит неподалеку, к тому же начали строить новый, как достроим его — сыграем свадьбу.

Халим-джан призадумался. В общем, отец говорит убедительно, по-видимому, он прав.

— Хорошо, отец, я поговорю с ней.

— Вот-вот, на тебя вся моя надежда! И когда мы закончим это дело, то отправимся с тобой в хадж! Хочу побывать там, пока жив.

— А как с моим ученьем? — встревожился юноша.

— Вернемся, и ты продолжишь свои занятия. Само путешествие расширит твои представления о мире, о людях, явится хорошей школой для молодого ума.

— Но, отец, вы еще не совсем оправились после болезни… А дорога не близкая, трудная…

— Уповаю на божью милость. Как выйдем в путь к святым местам, все болезни уйдут, как рукой снимет…

— О, если бы!

С того дня все пошло как по расписанию. Настал день, и праздновали свадьбу.

Все комнаты и большой зал были полны людей. Музыканты яростно били в бубны, танцоры плясали, на широко раскинутые дастарханы ставились все новые блюда.

А в новом доме, выстроенном для молодых супругов, хлопотали родственники и самые близкие друзья. Стены комнат были украшены мастерски исполненными рисунками.

Особой роскошью отличалась комната молодых. Пол покрыт красивым ковром, называвшимся «кизыласк», в одном из углов висели «чимилек» — свадебные занавески. Вдоль стен натянуты веревки, на которых висела женская одежда — атласные, бархатные, парчовые, расшитые золотыми нитями платья, платки. Это богатое приданое преподносит жених невесте. А развесили наряды так, чтобы гости видели — жених у девушки не бедняк. На гвоздях, вбитых в стену, красовались наряды жениха — камзолы, искусно расшитые халаты.

Соседняя комната, чуть меньше этой, предназначалась матери жениха.

Сейчас за дастарханом сидели Самадходжа, Хамидхан и его мать, они мирно беседовали.

— Милый племянничек! — сахарным голосом говорил Самадходжа. — Всей душой радуюсь, что ты стал зятем Ахмадходжи. Тебе на долю выпал счастливый жребий!

— Кто знает, дядя, — в раздумье сказал молодой человек. — Главное, чтобы я понравился невесте. Иначе счастья не будет.

— Э, что там невеста! Главное — деньги, богатство. А сойдутся ли ваши «звезды» или нет, тебя это не касается. Станешь богачом, будешь жить припеваючи…

Хамидхан усмехнулся каким-то своим мыслям и промолчал. Тут заговорила его мать, не проронившая до того ни слова:

— Ты не смейся, сынок, дядя правильно говорит: имея деньги, ни в чем нуждаться не будешь, жизнь улыбнется тебе, да и к концу ее подготовишься прилично… Вот подумай, твой дядя Ахмадходжа намеревается пойти паломником в Мекку, замаливать свои грехи у божьего порога. Многие бы хотели, да не каждому это доступно. Путь из Бухары в Мекку не дешево стоит. А при деньгах сможешь богу долг отдать и местечко в раю получишь!

— Это, значит, правда, что братец хочет в Мекку отправиться? — удивился Самадходжа.

— Правда! Говорит, что сразу после свадьбы и поедет.

— Но ведь он еле ходит, неужели один поедет?

— Не знаю…

— А впрочем, пусть едет! Ведь говорят, что тот, кто умер по пути в Мекку, становится шахидом, — сказал Самадходжа.

К этому времени Самадходжа обанкротился и погряз в долгах. Единственную возможность выкрутиться из этого положения он видел в наследстве богатого брата. Днем и ночью молил он бога, чтобы прибрал Ахмадходжу поскорее к себе и он стал его наследником. Сыновья Ахмад-ходжи еще не достигли совершеннолетия, и это давало ему особые права. Узнав, что Ахмадходжа собрался совершить хадж, он обрадовался, уверенный в том, что брату не выдержать трудного пути.

К Ахмадходже за день до отъезда в Мекку пришел врач, лечивший его. Выходец из Индии, он много лет жил в Бухаре.

— Вот хорошо, что вы пришли, я уже собрался послать за вами. Нужно ведь перед таким далеким путешествием человеку моего возраста посоветоваться с врачом, запастись лекарствами.

— Конечно! Я готов дни и ночи думать о вашем здоровье, мой господин!

— Спасибо, господин хаким. Я вам очень за это благодарен. Что же вы мне посоветуете, какие лекарства принимать, чтобы живым и здоровым добраться до священного места?

Лекарь замялся и в раздумье сказал:

— По правде говоря, господин бай, это путешествие вам будет трудно перенести… Но нужно уповать на всевышнего… Если бог смилостивится, вы преодолеете все трудности. Но для этого вы должны и сами себе помочь — вселите в сердце свре уверенность, что все будет хорошо, храбритесь, не падайте духом. Вот я приготовил для вас лекарства, поглядите. Этот шербет должен помогать желудку при переваривании пищи, а это снадобье — для укрепления сердечной деятельности… Эти таблетки — новое лекарство, вы его еще не принимали, оно успокаивает нервы…

Говоря все это, лекарь вытаскивал из своего мешочка лекарства, клал их перед баем.

— Согласно нашим правилам, — продолжал он, — я обязан принять в вашем присутствии по одной дозе от каждого, дабы вы были уверены, что они не ядовиты.

— Нет, нет, незачем, — отмахнулся Ахмадходжа. Он доверял этому врачу.

Но тот все же налил в пиалу шербет, закрыв глаза, взял первую попавшуюся из кучки таблетку и запил ее. То же самое он проделал и с другими лекарствами. Покончив с пробой, врач, улыбаясь, поклонился пациенту и сказал:

— Я бы с радостью проводил вас, мой господин, и сопровождал до Кагана, но, к сожалению, расхворался господин казий из Гиждувана, и я должен сегодня же поехать туда, осмотреть больного.

— Ничего!

Хорошо, что вы пришли и снабдили меня лекарствами. Ахмадходжа тщательно осмотрел пакетики с лекарствами и протянул лекарю золотую пятирублевку.

Врач еще раз проверил пульс у пациента, надавал ему еще много разных советов, откланялся и ушел. Направился он прямо к себе домой, в квартал Мехчагарон. Там его уже ждали. В гостиной сидел Самад-ходжа.

— Ну что? — нетерпеливо воскликнул он. — Отдали ему все?

— Отдал все и, чтобы у него не было никаких подозрений, отведал при нем от каждого.

— Как? И таблетку съели?

— Да, и таблетку.

— Что же теперь будет?! Вы либо умрете, либо таблетки ваши никуда не годятся.

— Не беспокойтесь — и я не помру, и таблетки свое дело сделают! Я предварительно принял противоядие… За такие дела надо браться умеючи.

— Ну вы и мастер! — восхищенно сказал Самадходжа. — Вот вам аванс — пять золотых пятирублевок.

Лекарь спрятал деньги в кошелек и тревожно спросил:

— А письмо?

— Позора боитесь? — усмехнулся Самадходжа.

— Как же, народ мне верит, со мной считаются, а вы заставили меня изменить самым гуманным заветам профессии врача…

— Хорошо, вот вам письмо!.. Но учтите — я не пощажу вас, если окажется, что вы меня обманули. У меня есть сотня способов доказать ваше преступление.

Лекарь промолчал и сосредоточенно начал читать письмо. Вот что там было написано:

«Высокочтимый господин, уважаемый друг Салахиддин! Позвольте сообщить вам, что все мы живы и здоровы и молимся за вас денно и нощно, чтобы бог дал вам долгую жизнь, чтобы сопутствовала вам во всем удача! А еще сообщаю вам, что пишет один из ваших верных друзей, ваш покорный слуга и доброжелатель, один из тех, кто рьяно молится за ваше здоровье. Каждый ваш успех, каждое достижение делает нас счастливыми и гордыми, каждая ваша неудача — это и наше горе! Поэтому я обязан, хотя и неловко об этом говорить, сообщить вам, что здесь, в благородной Бухаре, ложится темное пятно на вашу честь, что кое-кто соблазнил непорочную до сего времени вашу жену. Это было обнаружено и установлено вашим покорным слугой и другом следующим образом. В Бухаре проживает лекарь по имени Мухаммад Каримхон, он не то индиец, не то афганец, он лечит моего старшего брата Ахмадходжу. Болезнь моего брата затянулась, и я решил незаметно проследить за лекарем, узнать, как он ведет свои дела, прийти потом открыто к нему домой, спросить, как он находит здоровье брата.

И вот я стал следить. Однажды, когда он вышел со двора, я тут же последовал незаметно за ним. И вот я увидел, что он пошел по вашей улице, остановился, осмотрелся внимательно вокруг и затем вошел в ворота вашего дома. Я был крайне удивлен, так как знал, что вы отсутствуете. Я затрепетал от страха, не знал, что и думать, может, заболела ваша жена и пришлось вызвать лекаря?.. Так или иначе, я счел необходимым узнать истинное положение вещей. Но когда я подошел к воротам, они оказались закрытыми на засов изнутри. Я задрожал от негодования. По соседству с вашим домом проживает один мой приятель, Абдурасул Намак, вы его, конечно, знаете. Я постучался к нему. Он сам мне открыл калитку. Взяв с него слово молчать, я должен был выложить все, объяснить мое внезапное появление. Он все понял с полуслова. Мы вместе заглянули в ваш двор… Врагу вашему я не пожелаю увидеть то, что мы там увидели. Ваша чистая, незапятнанная жена вышла из дому, обнявшись с лекарем, проводила его до ворот, поцеловала его и вернулась в дом. Можно понять, что там только что происходило! Зная неприступный нрав вашей жены, ее сильную волю, ее преданность богу и его заветам, понимаю, что она ни в чем не повинна: это все должно быть на совести коварного, хитрого лекаря! Это он опутал ее колдовскими чарами, дал ей какого-то дьявольского снадобья и поймал в свои сети. Так или иначе, произошло нечто для нас всех оскорбительное! Так как это дело касается прежде всего вашей личной чести, то я счел своим долгом рассказать вам о нем со всеми подробностями. А как быть дальше, решайте сами, мы, ваши друзья, готовы исполнить все ваши распоряжения и приказы.

Ваш покорный слуга мулла Самадходжа».

Лекарь задумчиво посмотрел на Самадходжу.

— Ну что, прочитали? — живо спросил тот. — Имейте в виду, если это письмо попадет в руки Салахиддину, то вам не сносить головы! Будь их у вас хоть сотня — каждой достанется!

— А вы, оказывается, злой человек, нехороший… Это я теперь понял!

— Как говорят, голодный может и на обнаженный меч броситься. Другого выхода у меня нет. И не забывайте, что мы теперь связаны одной веревочкой. Если будете держать язык за зубами, промолчу и я… Но если хоть словечко оброните, то… пеняйте на себя! Да, — воскликнул Самад-ходжа, — сколько ног у курицы?

— Одна.

— Правильно! Не забывайте только — до завтрашнего вечера вы сидите дома, вас нет, вы уехали в Гиждуван.

Помню, помню!

Такой ответ подразумевает, что между спрашивающим и отвечающим заключено условие, которое надлежит держать в тайне.

Ахмадходжа и Халим-джан отправились к святым местам. В большом доме стало тихо и безлюдно. И Алим-джан как-то сразу повзрослел, стал замкнутым.

Зато Самадходжа, очень редко заходивший раньше в этот дом, стал наведываться чуть ли не ежедневно. Он часами сидел в гостиной, принимал там агентов по торговым делам и других людей старшего брата. Вел себя так, словно брат поручил ему это, и все кругом, даже посторонние, говорили, какой он замечательный родственник. Только Хамидхан и его мать понимали, что это хитрость, что им движет корыстная цель. Оставаясь друг с другом наедине, они часто обсуждали поведение этого хитреца. Робия при разговорах не присутствовала, она предпочитала проводить время с матерью.

— Что-то дядя Самадходжа стал частенько наведываться сюда, — говорила Хамидхану мать.

— Да, ходит.

— Это напоказ, перед людьми выставляет себя: вот какой я заботливый дядя. Ты еще узнаешь, что он за штучка! Дармоед, прокутивший все свое состояние!.. Теперь он зарится на деньги старшего брата, хочет стать его единственным наследником, заграбастать все себе.

— Но есть ведь шариат, законы, судьи, справедливость!..

— Как ты наивен, сынок, ты незнаком еще с проделками жуликов. Самадходжа из тех, кто пальцем не пошевельнет, шагу не сделает туда, где нет ему выгоды. А если что заинтересует его, на все пойдет, никого не пожалеет, не окажет снисхождения ни сестре, ни брату, ни племяннику!

А Самадходжа был в тревоге. Нервы вконец расстроились, от этого он становился еще безжалостней и бездушнее. Да и было от чего расстраиваться: от Ахмадходжи вестей не было, кредиторы насели с небывалой силой, заявили, что передают его дело в суд. А это значит: сразу его с семьей выселят из дома, заберут все имущество. Надежда была только на капитал брата, но он почему-то все больше сомневался в удачном исходе затеянного им преступления. По ночам его мучила бессонница. Осенние ночи были длинными, холодными, страшными… В оконные щели с воем врывался ветер. Он бил в окна шелестящими листьями, бросал их с шумом на землю. Стонали двери, раскачиваясь, гудели обнаженные ветви деревьев. То громко, то еле слышно дребезжали оконные стекла. Иногда слышались чьи-то шаги на крыше.

От всех этих звуков Самадходжой овладевал непреодолимый страх, била дрожь, он никак не мог заснуть. Он без конца задавал себе вопрос: почему никогда ничего подобного не испытывал? Год назад такой же сумрачной осенью он не слышал этих беспокойных голосов природы. И не подозревал, какими долгими, холодными, мрачными бывают осенние ночи!

Будь проклята эта коммерция! Одного она поднимает до небес, другого отбрасывает далеко назад, третьего убивает. Ах, почему он не выбрал себе другое занятие? Лучше был бы чиновником или миршабом. К чему он занялся торговым делом, не умея вести борьбу с конкурентами, ловчить, изворачиваться! Он потерял все! А старший брат, бессовестный Ахмадходжа, отказывается ему помочь какими-то несколькими тысячами рублей! Тех денег, что он предлагает, хватит лишь на несколько дней. А нужна большая сумма. Но большие деньги с неба не падают, их можно обрести или от удачной крупной сделки, или от не менее крупной кражи, или получив большое наследство. Сейчас он готов пойти на все, лишь бы добыть нужную сумму. Все зависит от задуманного плана. Если он будет выполнен — наследство в его руках. Но нужно ждать… А у Ахмад-ходжи куча родственников. Четыре сына, дочери, четыре жены, сестра, зять… да еще, кто их знает, найдутся… Чтобы всех удовлетворить, не хватит и богатства легендарного Каруна! Нет, нужно что-то предпринять, овладеть всем наследством. Только когда он пресытится, можно немного и им всем оставить, пусть поклюют. «Господи, помоги мне! Сделай так, чтобы наследство брата целиком досталось мне! Молю тебя, спаси меня от унижений и обид».

С такими мыслями он засыпал и просыпался. Его одолевали кошмары. Порой ему снилось, что он проваливается в яму, наполненную золотом. Он хватал его обеими руками, совал куда попало — в карманы, за пазуху, в рот. То ему снилось, что он босиком, с непокрытой головой бежит за арбой, везущей золото; бежит, бежит, но догнать никак не удается… Он теряет последние силы, задыхается и падает на землю, твердую как камень. Эти кошмары доводили его до изнеможения. Утром он просыпался с тяжелой головой, вспотевший, усталый.

Утро, о котором пойдет речь, было безоблачно, на синем небе сияло золотое солнце, легко дышалось — чист воздух осеннего дня. Самадходжа приободрился, принялся размышлять, попивая зеленый чай. Нужно действовать, думал он, под лежачий камень вода не течет, как говорится.

Зайдя в чулан, он порылся в тряпье, лежавшем в углу, и извлек оттуда небольшой кувшин, а из кувшина — десять золотых монет по десять рублей, десять пятирублевых, одно кольцо с алмазом и одно с бриллиантом. Взял две десятирублевки и десять пятирублевок, засунул все остальное обратно в кувшин, завязал горлышко и спрятал обратно в кучу тряпья. Потом вышел из чулана, запер дверь на замок и ушел из дому. Во дворе он встретил жену и сказал ей:

— Если кто придет ко мне, скажи, что не знаешь, куда пошел. А после обеда я буду у себя во дворе.

Жена кивнула головой и заперла за ним входную дверь.

Идя переулками, Самадходжа быстро дошел до здания суда. У ворот он спросил, где сейчас казикалон и принимает ли он посетителей. Оказалось, только что окончился урок по предмету, который он преподавал, и господин верховный судья в канцелярии беседует с раисом.

Самадходжа быстро прошел в переднюю перед канцелярией и, увидев, что других посетителей нет, спросил у находившегося здесь чиновника, может ли казикалон его принять. Даже не выслушав ответа, он вынул из кошелька несколько серебряных монет, сунул их чиновнику в руку и взглянул на него, приветливо улыбаясь. Чиновник бросил беглый взгляд на монеты и спокойно положил их в карман.

— Что прикажете? — подобострастно спросил он.

— Но смею ли я приказывать? Прошу лишь, если нетрудно, передать небольшую вещицу его превосходительству и сказать, что с просьбой принять его пришел младший брат Ахмадходжи, Самадходжа.

— Сейчас передам!

Чиновник живо вскочил с места и направился в канцелярию. А Самадходжа ощупал внутренний карман своего халата и, убедившись, что золотые, завернутые в бумагу, лежат на месте, присел, спокойно ожидая приема. «Подарок для кушбеги обеспечен», — подумал он с уверенностью в успехе своего дела.

Тем временем чиновник побывал уже у верховного судьи и, наклонившись так, чтобы не заметил раис, передал ему завернутые в бумагу золотые. В глазах у судьи заискрились веселые огоньки, когда он заглянул в сверток.

— Господин Самадходжа пришли, — елейно доложил чиновник. — Говорят, дело к вам есть, — сказал он, отвечая на немой вопрос судьи.

— Пусть войдет, — сказал судья и, обращаясь к раису, добавил: — Это младший брат Ахмадходжи, Самадходжа. Думаю, он собирается просить, чтобы мы объявили его единственным наследником старшего брата.

— Вы просто ясновидящий, мой друг, — улыбаясь, сказал раис.

— О, ваше степенство, вы на этом деле не потеряете…

В этот момент в комнату вошел Самадходжа. Быстрым шагом он подошел к казикалону, схватил его руку и, в знак высшего почтения, провел ею по своим глазам. Затем повернулся к раису, поклонился ему и, сев недалеко от входа, опустил голову.

— Господин Самадходжа, как поживаете?

— Слава богу! Под сенью вашего превосходительства, по милости и щедрости вашей, хорошо.

— Насколько нам известно, ваш брат Ахмадходжа отправился паломником в Мекку.

Есть ли от него какие-нибудь вести?..

— К сожалению, никаких вестей от него нет, — холодно сказал Самадходжа. — Он уехал, не совсем оправившись после болезни… Боюсь, как бы снова не расхворался!

— Бог — покровитель рабов своих, — сказал казикалон, — он не допустит такой несправедливости… Даст бог, и ваш брат достигнет исполнения своего заветного желания!

— Аминь! — воскликнул с чувством Самадходжа. — Но я все время волнуюсь… все мне кажется, что с братом произошло несчастье. Мне снятся страшные сны, кошмары… вот и пришел к вашему высокостепен-ству за советом: как быть, если с братом что-нибудь случится?

— Будем говорить прямо: вы хотите, чтобы вас признали наследником…

— Его сыновья еще несовершеннолетние, — смиренно сказал Самадходжа. — Боюсь, что мои недруги воспользуются моментом…

— Та-ак! — многозначительно произнес казикалон. — Вот сидит господин раис… Необходимо с ним посоветоваться, получить его разрешение. Конечно, и господина кушбеги.

Раис, видимо, был подготовлен к приходу Самадходжи.

— Непременно, непременно поддержим вас, — приветливо сказал он. — Я вижу, что вы смотрите далеко вперед. — А про себя он подумал:

«Богатым халва достается, а бедняку — палки. Немалую взятку получит от этого господина его высокостепенство… Да и кушбеги с удовольствием примет дары… А писать исковое заявление и ставить печать только мне придется. Правда, надеюсь, что и мне кое-что перепадет…»

— Будьте здоровы, ваше сиятельство! — сказал, вставая, Самад-ходжа. Он понял, что прием закончен. — Конечно, я отблагодарю вас, господин раис! Я надеюсь на вашу щедрую милость и верю в ваше доброе ко мне, слуге вашему, расположение. Хочу также навестить господина кушбеги.

Самадходжа явно намекал на взятку.

— Правильно! — поддержал его намерение раис.

— До свидания!

В веселом настроении Самадходжа вышел от казикалона и направился к Арку.

Примерно в это же время из Москвы в Одессу мчался с быстротой ветра скорый поезд. В вагоне первого класса занимал для себя и для сына два отдельных купе Ахмадходжа. Время было за полдень. Низко стлались хмурые облака, дождь обильно поливал вагонные окна.

Ахмадходжа, лежа на низком диване, следил за играющими в шахматы Халим-джаном и соседом по вагону, известным врачом одесского военного госпиталя. Их знакомство началось с того, что Халим-джан предложил ему сыграть в шахматы. Врач Иван Иванович охотно принял предложение. Сначала он решил, что юный Халим-джан не является сильным соперником, играл небрежно, уверенный, что в несколько ходов обыграет его.

Не тут-то было! Халим-джан очень быстро объявил ему мат. Он не верил глазам своим: его, известного в Одессе шахматиста, обыграл какой-то смуглолицый молодой человек. И как быстро, и как легко!

— Дорогой мой, — обратился к нему Иван Иванович, — вас, кажется, зовут Халим-джан? Вы, оказывается, очень хорошо играете в шахматы!

— В Бухаре много прекрасных игроков, есть у кого поучиться, — скромно ответил Халим-джан.

— А вы считаете себя только учеником?

— Да, я пока еще ученик.

Иван Иванович, улыбаясь, расставлял фигуры на доске. Теперь он играл внимательно, осторожно и выиграл. Началась третья партия. Ахмадходжа со своего ложа следил за ходом игры и, увидев, что Халим-джан решительно идет к победе, недовольно пробурчал:

— Пусть лучше будет ничья! А так — нехорошо получается… Халим-джан понял намек — нехорошо обыгрывать старшего, и через несколько ходов была ничья. Иван Иванович действительно был обеспокоен, считал себя проигравшим и очень обрадовался такому исходу. Он стал расхваливать Халим-джана. Потом, взглянув на Ахмадходжу, тихо сказал:

— Кажется, ваш отец засыпает… Выйдем, не будем ему мешать. Они вышли из купе и тихо закрыли за собой дверь.

— Мне кажется, что ваш отец не совсем здоров? — участливо спросил Иван Иванович.

— Да, болеет, — с грустью сказал Халим-джан, — он после длительной болезни несколько месяцев лежал, только недавно немного поправился.

— Куда же вы его, такого больного, везете? Ему что, одесский санаторий советовали или специальную лечебницу?

— Нет, мы едем за границу, в Мекку, паломниками…

— В таком состоянии! — воскликнул врач. — Ему вообще вредно совершать путешествия, а паломником особенно. Я вам не советую пускаться в такой дальний путь… Доезжайте до Одессы и сделайте длительную остановку там. Хорошо бы положить его в какую-нибудь специальную лечебницу. А паломничество никуда не денется.

— Отец не хочет лечиться в больнице. Он верит в снадобья своего индийского лекаря.

— Удивительно! Удивительно и странно, до чего сильны в людях предрассудки! Насколько я понимаю, ваша семья не из простых и на нужду вы тоже не можете жаловаться. Вы получили, видимо, хорошее образование. И вот, с одной стороны, знание русского языка, приобщение к европейской культуре, с другой — какие-то снадобья! Мне известно, что ежегодно тысячи мусульман совершают паломничество в Мекку, преодолевая огромные трудности.

Но знаю я и то, что немалая часть их там погибает. Даже совсем здоровые люди заболевают от невыносимо тяжких условий тамошнего быта. И вы и ваш отец, наверно, все это знаете из рассказов побывавших там.

— Вы совершенно правы, но религия для мусульманина священней всего. Мы верим всем указаниям шариата, стремимся к духовному совершенствованию. Эта вера в то, что каждому мусульманину все предопределено судьбой, совсем иная, чем у европейцев. Я не могу сказать, что мой отец невежественный и суеверный человек, нет, да он и не всегда и не во всем придерживается религиозных предписаний. Но в последнее время, постарев, он все чаще и чаще высказывал свое желание совершить паломничество в Мекку.

Халим-джан замолчал, глаза его были задумчивы и строги.

— Знаете, — заговорил он снова, — я бы не удивился, узнав, что его тайное желание — умереть в Мекке и стать шахидом.

— Как это грустно! — с искренним сожалением произнес Иван Иванович.

— Я надеюсь, что само путешествие, перемена климата и радость от достижения цели пойдут ему на пользу, помогут его исцелению.

— Возможно! Так бывает.

— У меня есть к вам одна просьба, — вдруг, словно спохватившись, сказал Халим-джан. — Если вам, конечно, не трудно, посмотрите лекарства, которые он принимает.

— Пожалуйста. Хотя предупреждаю, что я неважный фармацевт.

В два часа дня в купе, занимаемое Ахмадхаджой, вошел сопровождавший их всю дорогу из Бухары повар Мирзо Вафо. Он принес еду: курятину, холодное мясо, сливочное масло, фрукты и сдобные лепешки.

— Как, лепешки еще не кончились? — явно довольный, воскликнул Ахмадходжа.

— Это последние, — ответил Мирзо.

— Ну, ничего, — сказал Халим-джан, — купим хлеб на ближайшей большой станции.

— Кстати, в этих краях пекут очень вкусный хлеб, — поддержал его Иван Иванович, приглашенный к трапезе.

Ахмадходжа между тем достал коробочку с мачджуном, известным как укрепляющее лекарство, вынул таблетку, проглотил ее и стал рыться в мешочке в поисках еще какого-то снадобья. Старик явно нервничал.

— Два дня ищу уже и не могу найти, — проворчал он. — В Москве оставил, что ли, или где-нибудь уронил.

— Что вы потеряли, отец? — участливо спросил Халим-джан.

— Да вот хорошие таблетки для сердца. Лекарь немало потрудился, пока нашел все что нужно. Он принес это лекарство лишь за день до нашего отъезда. Я еще ни разу не принимал его, все откладывал, чтобы осталось до той поры, когда мне станет худо…

Сейчас они бы мне и пригодились.

— Что, сердце заболело? — обеспокоился Халим-джан.

— Нет, сердце пока ничего… но чувствую какую-то слабость. Ну, надеюсь, пройдет.

— Отец, покажите доктору, какие лекарства вы принимаете. Может, он даст вам совет.

— Ты прав, сын мой, — сказал Ахмадходжа и тут же обратился к доктору: — Прошу вас, ешьте, вот мясо, курятина… Жаль, что нет у нас спиртного, коньяку, вы бы рюмочку выпили. Будем считать, что мы в долгу.

— Что вы! Я не пью. Так не дадите ли посмотреть ваши снадобья? Вот, например, то, что вы сейчас приняли?

— Это мачджун. В него входит мед, раствор золота, черный перец и еще и еще какие-то лекарственные травы, всех названий не упомнишь.

Иван Иванович взял одну таблетку, понюхал ее, затем отломил с разрешения старика кусочек и положил в рот. Пососав с минуту, он убежденно сказал:

— Насколько я понимаю, это хорошее лекарство. Оно дается как тонизирующее средство, можете спокойно его принимать.

Ахмадходжа сразу повеселел, заулыбался, даже чуть порозовели его бледные, дряблые щеки.

— Да, индийский лекарь — мастер своего дела! Он сам составляет такие лекарства, которые даже в московских аптеках не найдешь.

— Вполне возможно, — сказал Иван Иванович, отдавая коробочку.

— Жаль, что я забыл в московской гостинице его таблетки! Это одно из новых, сильнейших сделанных им лекарств для сердца. Даже не знаю, что я буду делать, если начнется приступ.

Иван Иванович ласково взглянул на старика и успокаивающе сказал: — Во-первых, почему вы думаете, что будет припадок? У вас вполне здоровый вид. А во-вторых, позвольте мне пощупать ваш пульс.

Ахмадходжа охотно протянул худую руку, и врач, глядя на часы, считал слабые, но ровные удары пульса.

— У вас и пульс неплохой. Не волнуйтесь, лекарство это не понадобится — есть чем заменить. Для сердца есть у меня одно замечательное средство. Я привез его из Германии. Чуть кольнет у вас сердце и вы почувствуете слабость, положите таблетку под язык. К тому же и запах его и вкус не только не противны, но даже приятны.

Ахмадходжа взял дрожащими от волнения руками довольно объемистую коробочку. Растерявшись, он не знал, какими словами отблагодарить врача: по-русски ему запаса слов не хватало, по-таджикски — врач не понимает. И он все повторял: «Хорошо, хорошо!..»

Ахмадходжа не хотел умирать — ведь годами он еще не был очень стар, еще многое ему предстояло сделать.

Он и в паломничество пустился ради жизни. Он много думал, прежде чем решился на это. И рассчитал так: путешествие внесет некоторое разнообразие в его жизнь. Он засиделся в Бухаре. Ему надоели одолевавшие его заботы, люди, говорившие только о делах, или глупцы, ведущие пустые разговоры, раздражающие нервы и сердце… Поехать просто в Москву — это опять же значит заниматься только торговыми делами. Ему нравилось, что его считали опытным и умным коммерсантом, преуспевающим в делах, но жить только этим он не мог, у него были и другие, духовные запросы. И вот паломничество в Мекку поможет их удовлетворить. Он увидит новые места, новые города, новых людей и отдаст свой, святой для каждого мусульманина, долг богу. Это все вместе взятое принесет покой его изболевшемуся сердцу.

А все же нескладно получилось с забытыми в Москве таблетками. «Какой хороший человек наш спутник, доктор, отдал свои целительные таблетки. Он привез их из Германии и отдал. Чем смогу я одарить его за это? Нельзя же предложить ему деньги — обидится…»

Эти мысли очень волновали старика, и вдруг он вспомнил, какие у доктора неказистые часы, и цепочка дешевая, серебряная. Ахмадходжа вытащил свои золотые часы на золотой цепочке и протянул их доктору:

— Не откажите взять от меня на память!

— Нет, что вы, — сдержанно, твердо сказал Иван Иванович. — Мои часы, правда, не золотые, но работы одного из лучших мастеров в мире, Павла Буре.

— Очень хорошо, но мои часы — просто вам на память! Возьмите их, очень прошу!

— И я прошу, возьмите, — подал голос Халим-джан. Краснея от смущения, доктор протянул руку:

— Что ж, возьму, чтобы не обиделись… Спасибо!

Часа через два после этого разговора поезд внезапно остановился на небольшом разъезде, где уже несколько лет не останавливались даже товарные поезда. Оказалось, как сообщил проводник, между этим разъездом и следующей за ним станцией произошло крушение: столкнулись два поезда, много жертв… Пока исправят путь и все приберут, их поезду придется стоять чуть ли не сутки.

— Что поделаешь, очень жалко погибших людей. Но возблагодарим господа, что пока нас миновало, — сказал торжественно Ахмадходжа. — Пусть вагон отапливают, кипятят воду для чая — и с нас довольно! Мирзо, а Мирзо, у нас хватит еще на сутки провианта? Да? Ну и хорошо!

— Но хлеб кончился! — сказал Мирзо. — Мы надеялись на Киев.

— На Киев? — спросил Халим-джан. — Там мы теперь будем только завтра ночью. Но неужели здесь где-нибудь поблизости не найдется хлеба! Выйдем, поищем… Хорошо, отец?

Конечно, идите!

Ахмадходжа надел очки и взял подаренную ему доктором коробку с таблетками.

В поисках хлеба с поезда сошли многие пассажиры. Один из них обратился к местному жителю с просьбой продать ему хлеб, но тот только рукой махнул: сам, мол, ищу!

— Что же делать? Дети голодные сидят, — воскликнул, чуть не плача, пассажир.

— Жаль, ничем помочь вам не можу.

— А где же вы сами достаете хлеб, продукты?

— Мы? В селе… Да, — воскликнул он, — це ж вы можете теж пойти туда, попросить хлеба. Час вы маете, поезд будет здесь стоять усю ничь.

— Какое село?

— Оно недалече, во-он видно.

Несколько человек решительно двинулись в указанном направлении.

Халим-джан и Мирзо последовали за ними. Дождь прошел, небо прояснилось. Село хотя и виднелось с того места, где они находились, но оказалось значительно дальше, чем они думали. На бревнах, видимо предназначенных для стройки, сидело несколько человек, с любопытством глядевших на пришельцев. Поздоровавшись с ними, пришельцы сразу перешли к делу.

— Не продадите ли нам хлеба? — спросил один из них. Сидевшие на бревнах с недоумением смотрели на него.

— Дело в том, — решительно заговорил Халим-джан, — что наш поезд вынужден простоять чуть ли не сутки, а у многих нет хлеба… Вот мы и просим продать нам, за любые деньги, хлеб.

— Хлеб мы дадим, — усмехнувшись, ответил один из крестьян. — Но я никогда не слышал, чтобы им торговали!

— Ты, Микола, еще молодой, многого не знаешь, — засмеялся пожилой крестьянин, — в городе не бывал… А там все покупают, и хлеб и воду… Без денег ничего не получишь!

— Как это, воду продают? — спросил другой.

— А так, наливают в бутылки и продают.

— Интересно! — воскликнул Микола и побежал в хату.

Довольно скоро он вышел оттуда, с трудом неся три буханки свежеиспеченного хлеба. Следуя его примеру, и другие крестьяне принесли, а старый крестьянин сказал добродушно-насмешливо:

— В карманах не ройтесь, денег не ищите!.. Хлеб не продают, грешно! Халим-джан с Мирзо пришли к себе на полустанок уже в темноте. Но юноша сразу узнал своего отца, беспокойно ходившего туда-сюда вдоль состава.

— Отец, что с вами? Почему вышли один из вагона?

— Ах, это ты, наконец-то! — радостно воскликнул старик. — Я чуть с ума не сошел от беспокойства!..

— Почему?

Ведь я был не один.

Он помог отцу подняться в вагон и поскорее уложил его в постель. Уже когда отец лежал в постели, он подал ему горячего чаю, лекарства, больше, чем обычно, мачджун…

— А где все это время был доктор? Неужели он разрешил вам выйти из вагона? И без верхней одежды!

— Ну, в тулупе было бы жарко! А доктор, кажется, спал, в проходе не появлялся…

— Попросили бы проводника о помощи.

— Ничего, как видишь, не случилось, сын мой! Главное, что ты жив и здоров, все тревоги позади… А можно и без хлеба день прожить.

— Я не знал, что село так далеко, думал гораздо раньше вернуться. Волнение и простуда оказались опасными. Ахмадходжа проснулся утром в жару. Иван Иванович сделал все возможное в тех условиях. А когда приехали наконец в Одессу, он не пошел к себе домой — прежде всего позаботился о больнице для старика. Выхлопотал для него отдельную палату, сам взялся его лечить.

— Состояние здоровья вашего отца тяжелое, — сказал врач Халим-джану, — будьте готовы ко всему, дружок. Да, воспаление легких — болезнь в его возрасте очень серьезная!

Юноша едва сдерживался, чтобы не заплакать!

В доме Ахмадходжи — глубокий траур. Из женской половины доносятся стоны и рыдания. На мужскую половину то и дело входят муллы и чтецы Корана. Читают молитвы, выражают сочувствие родственникам и близким друзьям покойного и уходят: им на смену приходят другие… И всех их встречает то у ворот, то в крытом проходе сам Самадходжа или Хамидхан. Все сочувствуют им, плачут вместе с ними. «Какой любящий брат», — думают они о Самадходже, глядя на его расстроенное лицо, слушая его жалобные вскрики: «О отец наш, о родной наш, о опора и защита наша!»

— Привезли? — спрашивали у Самадходжи.

— Нет, скорее всего завтра…

— А кто везет, отсюда кто-нибудь поехал?

— Нет, ведь его с самого начала сопровождал Халим-джан. Везет покойного в специальном вагоне.

— Когда похороны?

— Если поспеют приехать завтра, то в пятницу.

Так каждый посетитель засыпал Самадходжу вопросами, на которые тот охотно отвечал — пусть все видят, как он заботится о памяти брата, как горюет. Это все было напоказ. Внутренне он ликовал. Теперь ему не страшны никакие кредиторы…

Стоит поработать в эти траурные дни! И он от души трудился, следил, чтобы были выполнены все обряды, весь похоронный ритуал. Зато как спокойно он будет спать теперь по ночам!

Торжественно встречали на каганском вокзале поезд с прахом покойного Ахмадходжи. На похороны в пятницу явился казикалон, множество духовных лиц, мулл и муфтиев. На широкой площади у мечети Девонбеги собралось множество жителей.

Время бежало быстро. Вот прошли уже поминки — и через двадцать дней и через сорок. И всем этим энергично, по-хозяйски руководил Самадходжа.

Пришла пора заняться наследством Ахмадходжи. В суд вызвали сыновей покойного — Халим-джана и Алим-джана, зятя Хамидхана и еще нескольких более дальних родственников, также заявивших о своих правах на часть наследства. Казикалон прочитал исковое заявление, написанное от имени раиса и главного законоведа Бухары. В заявлении было сказано, что, по велению шариата, подтвержденному его высочеством, все деньги и имущество покойного не будут разделены до совершеннолетия его сыновей и все, чем он владел — дома, сады, земли, торговые дворы, лавки, — переходит, согласно шариату, в руки муллы Самадходжи.

Это возмутило всех родных и родственников. Первым выразившим свое несогласие с решением суда был Халим-джан. Но когда он заявил об этом, ему ответили: «Вы не достигли совершеннолетия».

Едва Карим закончил читать дело, как вернулся Аминов.

— Ну как, Карим, прочел?

— Да, прочел и поражаюсь. Неужели этот гнусный Самадходжа смеет так бесстыдно, не считаясь с советскими законами, жаловаться на Халим-джана?!

— Как видишь! Он думает, что и мы, как кушбеги, казии, муфтии, поддержим его, вырвем из рук Халим-джана и других ближайших родственников наследство его покойного брата и отдадим ему!

— А распределили наконец имущество покойного Ахмадходжи?

— Через два года после его смерти, с помощью русских адвокатов и Российского политического агентства, Халим-джан добился распределения имущества отца между законными наследниками. Правда, в годы революции он, как член партии младобухарцев, вынужден был уехать и бросить все это дело… Но он не предал революцию и то, что осталось от состояния, пожертвовал ей. Потому-то я тебе и сказал, что нужно различать людей, видеть, чем отличаются друг от друга такие люди, например, Халим-джан от Самадходжи…

Хотя они и родня.

— А что теперь поделывает Самадходжа?

— Как я тебе уже говорил, он торгует на барахолке, обманывает покупателей. Пора закрыть барахолку.

— Настанет время — закроем… А пока пусть выносит свое барахло!

— А Халим-джан действительно оказался порядочным человеком.

— Да, и среди баев есть такие. Файзулла из их числа. Это натуры сложные, они ошибаются, но прислушиваются к голосу партии.

— Значит, можно им верить?

— Можно! — усмехнувшись, сказал Аминов.

Когда Карим вышел на улицу из здания Совета назиров, был пятый час. И хотя до вечера было еще далеко, кругом стояла мгла. Хмурилось небо, покрытое темно-серыми облаками, и как ни старался порывистый ветер их развеять, это ему не удавалось. Казалось, что из этих тусклых, скучных облаков польется не дождь, а серая муть. Мысли, перебивая друг друга, теснились в голове. «Хорошо, что уже август подходит к концу, — думал он, — скоро спадет летний зной… Очень трудно в жару драться с басмачами. А теперь, когда легче дышится, самое время воевать, изловить этого проклятого предателя Орипова! Кто мог подумать, что Орипов станет изменником! Ведь он считался революционером с давних пор. Я был тогда еще ребенком… Странное дело — стал предателем! Впрочем, кто знает, был ли он искренним революционером? Может, носил маску, чтобы быть хорошо осведомленным и тем самым получше служить контрреволюции. Быть против эмира еще не значит волноваться за судьбу трудящихся… Ведь эмир надоел и баям, и купцам, и националистам… Но когда эмира свергли и революция приняла нежелательный для них характер, они сделались яростными ее врагами — и Асад Махсум, и Абдулхамид Орипов, и всякие там еще «левые» и «правые».

Вот какие мысли волновали Карима, когда он шел к Файзулле Ходжаеву.

Файзулла Ходжаев подтвердил, что прежде всего предстояло сразиться с Ориповым в Кермине и Нурате.

— Завтра в Военном назирате получишь особый приказ и соответствующие инструкции, — сказал Файзулла Ходжаев, прощаясь с Кари-мом. — Подавив Орипова (я надеюсь твердо, что это произойдет), начнешь поход против Асада Махсума… Отряд у тебя молодой, еще неопытный… Он закалится в этих боях.

Выйдя от Файзуллы Ходжаева, Карим раздумывал, куда ему отправиться. У него свободным оставался только этот день. Завтра он получит приказ, нужно быть готовым к выступлению. Ему показалось заманчивым прогуляться по улицам и базарам Бухары, а потом навестить Насим-джана.

Центром торговли, как и раньше, была площадь у хауза Девонбеги. Она вновь стала многолюдной, шумной, красочной… Это одна из характерных черт старого городского быта на Востоке. Базары и торговые ряды отражают жизнь города. Все важные события сказываются на базаре. Там узнают последние новости, назначают деловые свидания и просто дружеские встречи, там поэты читают свои новые стихи, звучит музыка. Когда-то в Бухаре главные базары были расположены в трех местах: у Регистана, у Таи Манора и у хауза Девонбеги.

Теперь из названных осталось только два.

Произошли изменения и подле хауза Девонбеги. Там, где раньше располагались маленькие парикмахерские, теперь появилось двухэтажное здание, носившее название «Клуб Мирзо Назрулло». Вблизи выросли новые столовые и чайханы. На прежнем месте, перед мечетью, торговали лакомствами — халвой, жареным горохом, миндалем.

На этой же площади часто слышались голоса маддохов — рассказчиков священных историй. Показывали свое искусство фокусники, а иногда появлялись даже канатоходцы.

Карим попал на эту площадь в момент, когда маддох привлек внимание собравшихся рассказом о битвах халифа Али за религию. Время от времени, в самых интересных местах, маддох прерывал рассказ и, воздев руки как на молитву, просил пожертвовать что-нибудь в награду за рассказ. Слушатели, увлеченные рассказом и пылкими речами маддоха, желая узнать, что было дальше, вытаскивали из тощих карманов или из-за пазухи мелочь и отдавали ему. Иные даже забывали, зачем сюда пришли, что собирались купить… Карим, увидев, какой эффект производит рассказчик, подумал, как хорошо было бы направить этот талант на пропаганду революционных идей.

Поодаль показывал свое искусство фокусник. Вокруг него собралось тоже немало людей. Все они ахали и охали при виде «чудес», которые он творил.

Вот он завязал крепко-накрепко платком глаза своему ученику, посадил его в центре круга, образованного зрителями так, чтобы отовсюду можно было видеть, что делается на этой площадке, и обратился к ученику с вопросом:

— Что надето на голову этого человека? Ученик мгновенно ответил:

— У него на голове шапка.

— А во что он одет?

— На нем китель и шаровары, — так же быстро и уверенно ответил ученик.

Пораженные зрители покачивали головами, делились впечатлениями. «Подумать только — с завязанными глазами увидеть, что на ком надето!»

Карим вначале тоже не мог себе представить, как это делается, но, вдумавшись, пришел к выводу, что все кроется в тексте вопросов, которые задает фокусник своему помощнику-ученику, в последовательности слов, которые он произносит. Так, он говорит: «Какой головной убор на голове этого человека?» На вопрос, так поставленный, нужно ответить: «шапка». Если он расставит эти же слова иначе, то будет назван другой убор. Все это условно, нужно только иметь хорошую память, чтобы не перепутать, когда что говорить. Далеко не все додумывались до этого, а особенно мальчишки, которым было и весело и немного жутко от этих «чудес».

С площадки, где только что выступал фокусник, Карим направился к проезду Токи Саррофон и прошел через большой торговый ряд. Здесь тоже толпился народ, и продираться сквозь толпу было нелегко. По обеим сторонам этого ряда выросли многочисленные ларьки, киоски, магазины со всевозможными товарами.

Соблазнов было масса. Тут же помещались биржа и государственный банк.

Карим здорово проголодался, хотел было зайти в шашлычную, но вовремя остановился: зачем насыщаться, когда идешь в гости к другу, где будут угощать, а ты не сможешь есть и обидишь этим его!

Пробираясь медленно по рядам, Карим дошел до торгового купола Саррофон[2], где в те дни осталось уже мало менял. Там он неожиданно встретился с Мираком.

— Здравствуй, дружок, как твои дела? — ласково спросил Карим.

— Меня вызвали в Центральный Комитет, я оттуда иду. Товарищ Аббас Алиев, — глаза мальчика щурились от радости, — посылают в Ташкент учиться.

— Прекрасно! Что ты ответил?

— Конечно, я хочу учиться в Ташкенте, но сказал, что должен посоветоваться с матерью.

— Она, конечно, согласится… Непременно поезжай! В Ташкенте школы хорошие, получишь хорошее образование.

— Непременно поеду, — весело и решительно сказал Мирак. — Так хотел дядюшка Хайдаркул… я должен исполнить его желание…

— Правильно решил, молодец!

Глядя в большие ясные глаза юноши, слушая его ломающийся голос, Карим чувствовал: теплая волна любви к нему заливает сердце. «Как Мирак вырос, — думал он, — кажется, вчера еще был ребенком… А теперь? Он стал выше ростом, шире в плечах. Да-а, этот год не прошел для него даром. Работа водоноса не легка, но она закалила Мирака… А как поумнел! Рассуждает толково, как взрослый».

— Молодец! — снова воскликнул Карим. — Не сомневаюсь, что, получив образование, ты станешь руководителем какого-нибудь учреждения.

— То есть, вы хотите сказать, заработаю себе на хлеб? — пошутил Мирак.

— Ого, ты даже шутишь, как взрослый! — засмеялся Карим. — Да, конечно! Но для этого надо хорошо учиться… И особенно дорожить временем — каждым часом, каждой минутой.

— Обещаю вам! Не зайдете ли сейчас к нам домой?

— Я бы с радостью, спасибо, но я должен сегодня навестить Насим-джана. Кстати, ты давно видел Асо?

— Да, давно! Но собираюсь пойти. Нужно же с ними посоветоваться.

— Правильно! Передай привет матери. А мне сообщи, когда будешь уезжать в Ташкент. Провожу.

— Спасибо!

Они распрощались. Мирак пошел в сторону хауза Девонбеги, а Карим в сторону Сесу.

Как же получилось, что Аббас Алиев принял участие в судьбе Мирака? А было это вот как. Однажды водоносы во время обеденного перерыва отдыхали у хауза. Несколько в стороне от всех, на каменной суфе под тенью тутового дерева, сидел Мирак. Прошел ровно месяц со дня смерти дядюшки Хайдаркула. На поминках, проводимых через двадцать дней после этого печального события, много добрых слов было сказано о покойном. Говорилось там и о том, что нужно позаботиться о Мираке, который после смерти отца лишился такого покровителя, как Хайдаркул.

Об этом он с грустью вспоминал, сидя у хауза. Он старался работать как можно больше и тратить как можно меньше, все сбережения отдавал матери, говоря:

— Храните эти деньги, они вам понадобятся, если уеду на учебу или вдруг заболею.

Желание учиться, получить образование завладело всеми его помыслами. Об этом мечтал его отец, это завещал ему дядюшка Хайдаркул. Он должен этого добиться! Но как? И где? В Бухаре открылся учительский институт, начала работать школа в здании медресе Кукель-таш. Там дают койку, одежду, кормят и, кажется, даже снабжают деньгами. Но попасть туда очень трудно, много желающих. Конечно, если б кто-нибудь замолвил о нем словечко директору школы, может, что-нибудь бы и вышло. А так, явиться без поддержки — говорят, ничего не получится. Как знать, может, это неправда?..

— О чем размечтался?

Этот вопрос вывел Мирака из задумчивости. Он встрепенулся, поднял голову и увидел перед собой бывшего школьного товарища, своего друга Богир-джана. Он вскочил, схватил Богира в объятия, даже слегка приподнял его.

— Здравствуй, как я рад, что ты пришел. Что ты так долго не показывался?

— Ну, я-то являлся, да все тебя не заставал. Приду к тебе домой — говорят, пошел к хаузу; прихожу к хаузу, а ты уже ушел к другому. А ищу я тебя для того, чтобы сказать, что я уезжаю на учебу и ты едешь со мной.

— Что ты говоришь! — воскликнул изумленно Мирак. Он не верил собственным ушам. — Вот так новость!

— Да, приятная новость. На днях меня вызвали в Центральный Комитет к Аббасу Алиеву. Он поручил мне найти тебя и еще кое-кого из ребят. Нас отправляют в Ташкент, учиться.

— А кто он, этот Аббас Алиев? Откуда знает меня?

— Он один из партийных руководителей, ведает народным образованием. О тебе он хорошо осведомлен, ведь ты сын Сайда Пахлавана.

— Погоди, не сочиняй, а лучше скажи: если ты не найдешь подходящих ребят, пошлют ли нас двоих?

— А ты мне лучше скажи, поедешь ты на учебу?

— Поеду! — сказал решительным тоном Мирак.

— Тогда точно через три дня сиди с утра дома. Я за тобой зайду. На этом они распрощались.

А через три дня, как и условились, Мирак, Богир и еще двое юношей вошли в кабинет Аббаса Алиева. Он принял их приветливо, сказал, что в Ташкенте открылось много новых школ и они широко раскрывают двери для желающих учиться. Всем предоставляется жилище, дается одежда, питание, немного денег на мелкие расходы.

Дорогу оплатит Центральный Комитет.

Юноши стали наперебой благодарить Аббаса Алиева, но, дав свое согласие, все же оговорили, что окончательный ответ дадут завтра — нужно получить разрешение родителей.

— Хорошо, — согласился Аббас Алиев, — получите разрешение, а если чьи-нибудь родители станут чинить препятствия, пусть придут поговорить со мной.

Встреча с Аббасом Алиевым, предвкушение поездки в Ташкент, учеба в школе — все это переполняло сердце Мирака радостью, уверенностью в своих силах. Встретив Карима, он поделился с ним своей радостью.

Расставшись с Мираком, Карим глубоко задумался. Разговор всколыхнул воспоминания о недавнем прошлом, о Хайдаркуле.

Как жаль, что он умер, не достигнув цели… Нет, неправда, что за мысль! Он достиг своей цели: он увидел победу революции, и в этой победе — немалая доля его личного участия. Теперь его дело продолжат его ученики, его молодые друзья. Отряд Асада Махсума будет разбит. И Карим соединится со своей любимой Ойшой.

Погруженный в свои мысли, Карим не заметил, как дошел до Сесу. Там вспомнил, что собирался купить теплую каракулевую шапку, и повернул назад, чтобы попасть туда, где продавались шапки. Вдруг его кто-то окликнул. Он остановился, повернулся и увидел Насим-джана.

— Ты куда? — спросил Насим.

— В Токи Тельпак, нужна шапка потеплей.

— Вот как!.. А я подумал, что ты ко мне. Ну, хорошо, пойду с тобой, помогу выбрать шапку, а затем отправимся ко мне. А?

— Договорились!

Кариму повезло, выбор шапок был большой, у Насима хороший вкус — купили недорогую и красивую шапку из светлого каракуля.

— Почему тебе так срочно понадобилась теплая шапка? — спросил Насим.

— Видишь ли… В Байсуне пригодится…

Насим-джан понял, что расспрашивать не надо, и перевел разговор на другое.

— У нас дома никого сейчас нет, — сказал он, — тетушка с девушками из женского клуба поехала на два дня в сад… Абдуллобай отправился в кишлак.

Теперь сами себе повара, сами гости. Да, чуть не забыл, сейчас придут Асо с Фирузой.

— Ого, значит, угощение будет.

— Надеюсь, голодными не будем.

— Правда ли, что Фируза-апа уже не работает в клубе?

— Да, она пошла в гору, заведует женским отделом в Центральном Комитете.

Карима очень порадовало это сообщение, он любил Асо и Фирузу. Его удивляло и огорчало то, что Фируза не занимала места, достойного ее ума и организаторского таланта. Он считал, что она могла бы принести своей стране гораздо больше пользы, чем некоторые малоопытные назиры.

— Ты прав, что настала пора занять Фирузе более высокий пост, но создание женского клуба — дело ее рук, и в свое время это было делом огромной важности… И она преуспела в нем!

— Конечно! Ведь не случайно такие люди, как Низамиддин, выступали против нее, ставили палки в колеса.

— Конечно!

— На Пленуме Центрального Комитета очень многие в своих выступлениях хвалили ее, предлагали избрать на должность заведующей женским отделом.

— Прекрасно! Я так был занят подготовкой добровольческого отряда, что не знал этого.

Друзья подошли к дому Насим-джана, и он привел своего друга в комнату, которую еще так недавно убирала Хамрохон. В комнате все оставалось на своем месте, как при жизни ее несчастной хозяйки. Карима и Насим-джана встретил бой настенных часов, пробивших пять раз. Тотчас же за ними стали бить старинные часы с кукушкой.

Насим-джан пригласил гостя сесть и сел сам.

— Все в этой комнате расставлено или сделано руками Хамрохон, — сказал он, тяжело вздохнув. — Ей очень нравился бой часов, слушая его, она радовалась, как ребенок…

Карим грустно молчал, то ли не находил слов для выражения сочувствия другу, то ли весь ушел в воспоминания о Хамрохон. Он видел ее дважды: первый раз в этой самой комнате, вторично — в клубе, у Фирузы. Он был поражен ее красотой, голосом…

Карим молчал, словно боясь спугнуть тишину, навеянную грустью…

— Что поделаешь! — нарушил он наконец паузу. — Теперь уж горю не поможешь… Благородная женщина пожертвовала собой ради любимого — вот что такое настоящая любовь! Если бы наше время было богато такими поэтами, как Низами, Физули, Навои, они бы запечатлели образ Хамрохон в своих поэмах.

— Ты прав, мой друг! Я не поэт, но Хамрохон научила меня любить и понимать поэзию. Она и дня не могла прожить без стихов, без книг.

Взяв танбур, Насим-джан начал играть на нем. Играл он так, что Кариму казалось: мелодия выливается прямо из его души.

Карим потонул в море звуков.

Да, мне думается, что танбур — один из самых поразительных инструментов, созданных музыкальным гением человечества. Подумать только — три струны, натянутые на длинный гриф и сравнительно небольшую музыкальную коробку из тутового дерева, в руках хорошего музыканта творят чудеса.

Струны танбура передавали боль и тоску Насим-джана. У него был приятный низкий голос, он запел, и мелодия этой песни слилась с звуками, извлеченными из танбура.

Карим был тронут. Тоска по Ойше, по несчастной Ойше, томящейся в плену, затмила в эти минуты все. Как ни велико горе Насим-джана, его горе еще ужаснее, думалось Кариму. Насим-джан хотя бы изведал счастье совместной жизни с любимой, был рядом с ней… А он, Карим, находясь у самого сказочного порога счастья, был оторван от него безжалостной рукой и повергнут в тьму разлуки. Так развеялись все его надежды и мечты… Как бы пережил он это горе, если бы не было рядом таких людей, как Куйбышев, как дядюшка Хайдаркул, если бы не проявили о нем заботу такие преданные друзья, как Асо и Фируза!

Он пережил столько горьких минут, чувствуя себя безнадежно униженным, попавшим в безвыходное положение. И вот он снова воспрянул духом, снова дышит живительным воздухом надежды. Друзья вдохнули в его сердце уверенность, что зло будет побеждено, что он вырвет из рук тирана свою любимую… Но где она теперь, бедняжка? Вернется ли к ним, после всего пережитого, незапятнанное чувство любви? А, не об этом сейчас надо думать! Все мысли, все силы должны служить главному делу — разгрому Асада Махсума. Нужно подавить мятежников во что бы то ни стало. И Ойша будет освобождена. Он должен этого добиться! Это его долг, долг мужчины, человеческий долг!

— Я навел на тебя тоску? — спросил Насим, глядя на призадумавшегося Карима.

— Нет, нет, — ответил Карим, улыбаясь.

— Да, — вздохнул Насим-джан, — таково уж свойство музыки и песни, в них или торжествует радость, или изливается человеческое Насим помолчал, потом круто повернул разговор:

— Давай сделаем плов, чтобы он был готов к приходу Лео и Фиру Пошли на кухню! Нечего тебе быть гостем.

И друзья вышли из комнаты.

Асо пришел один. Друзья были рады ему, но недоумевали.

— К сожалению, моя повелительница (Асо в шутку иногда так Фирузу) уехала в Гала Осиё, — сказал он. — Там проводится собрание.

— Она уехала одна? — спросил Насим-джан.

— Нет, у нее есть спутники — комсомольцы, профсоюзные работники еще кто-то. Правда, она уехала чуть пораньше… Ну, да там будет.

В общем, порядок.

Но Насима это не успокоило.

— Порядок-то порядок! Но у нас еще немало людей, вражде настроенных к женским собраниям… Ну, а почему ты такой.

— Да нет… Просто устал я… Много забот. Из Восточной приходят тревожные известия. В Кермине и Нурате бесчинствуют.

— А что с Низамиддином?

— Не выяснено, кто участвовал в этом, но Низамиддина забросали камнями… Махсуму достался его труп.

— Досадно, много тайн он унес с собой!

— Да, Низамиддин знал очень много. Попади он в наши руки, могли многое выяснить.

Плов поспел, друзья, накрыв его полотенцем, чтобы распри вошли в дом. Карим и Асо хотели помочь Насиму накрыть на стол, н< запротестовал:

— Нет, нет, не нужно, тут я сам справлюсь. Сейчас вы — гости располагайтесь поудобнее.

Насим достал из шкафа и поставил на стол четырехгранную бутыль с самодельным вином и три бокала.

— Дорогие друзья, — торжественно сказал он, — давно мы уже не собирались. И как хорошо, что мы трое сохраняем нерушимую данность друг другу! Как хорошо, что мы вместе. Увы, нет с нами любимых — Хамрохон и дядюшки Хайдаркула, но они всегда будут в наших сердцах. Первый бокал выпьем за них!

Выпили. Вино оказалось очень вкусным, ароматным. По телу приятная теплота. Сердце было полно воспоминаний ушел любимых людях…

— Хорошо, что мне удалось выполнить заветы дядюшки, — сказал Асо. — Во-первых, Мирак и его мать получили дом и кое из вещей покойного. Они уже поселились в его доме; поддерживают память ушедшего из жизни замечательного человека. Во вторы убедил Мирака, что ему надо учиться, внес его в список. На днях он в Ташкент.

— Да, я видел его, он очень доволен, — сказал Карим веселый шел от Аббаса Алиева…

— Конечно, получив образование, он станет еще более обществу, — подхватил опять Асо. — Он умный, понятливый.

Друзья помолчали, сидя в раздумье. Первым заговорил Карим:

— Я собирался завтра выступить с отрядом против предателя Асада Махсума… К сожалению, не получается…

— Почему? — в один голос воскликнули Асо и Насим-джан.

— Придется идти на другое задание — поимку изменника Абдулха-мида Орипова.

— Да, я слышал, — сказал Насим-джан, — Орипов в Нурате примкнул к басмачам.

— Измена за изменой! — гневно воскликнул Асо.

— Неспроста со всех сторон появились и подняли головы предатели, — сказал Насим-джан. — Они пронюхали, что прибывает Энвер-паша, и, наверное, не с пустыми руками.

Его появление для революционной власти опасно.

— Говорят в народе, что кот видит во сне мышь, — сказал Асо. — Изменники революции надеются на помощь иностранцев, особенно англичан.

— Совершенно верно, — подхватил Насим, — они надеются не столько на Энвера, сколько на стоящих за его спиной иностранцев.

— А где сейчас этот Энвер-паша? — поинтересовался Карим.

— Не знаю, каким образом, но он пробрался в Баку, явился на съезд народов Востока. Сейчас несколько наших бухарцев под видом участия в этом съезде тоже собираются в Баку. Ну, мы еще проследим, чем они намерены заняться там!

— Значит, ты едешь в Баку встречать Энвера? — спросил Карим. — А как же с твоей поездкой в Тифлис?

— Так же, как с твоей поездкой в Байсун. Думал одно, а на деле оказалось другое. Некоторые наши поклонники ислама считают, что я влюбился в турчанку и попал в ее сети. Под этим предлогом, для отвода глаз, меня и включили в делегацию… Ну что ж, послушаем, что изрекает этот Энвер-паша!

— Соблюдай крайнюю осторожность, — с тревогой заметил Асо.

— Не беспокойся, — сказал Насим-джан, наполняя бокалы. — Теперь выпьем за успех, за нашу победу!

Три товарища, три закадычных друга, крепко сплоченных революционной борьбой, подняли бокалы, звонко чокнулись и выпили за победу революции. Каждый из них думал об одном: доведется ли еще им троим встретиться как сегодня, вместе поднять бокалы, или погибнут они в боях, ожидавших их впереди?

В первые дни октября погода в Бухаре еще была устойчиво теплая, даже жаркая. Но вот налетел откуда-то холодный буйный ветер, поднял столбы уличной пыли, занавесил небо серыми тучами, и пошел холодный, назойливый дождь.

Рабочий день закончен. Асо вышел на улицу. Настроение у него было под стать мрачной погоде. Он нахлобучил круглую каракулевую шапку и, не глядя по сторонам, направился домой.

Военное и политическое положение в Бухаре было весьма сложным. Не было сплоченности, единства, решительности в самом составе правительства Бухары. Вместо того чтобы дружно вести общее дело вперед, некоторые члены правительства заняты личной карьерой, транжирят государственные средства, порой идут на прямое воровство…

Если бы не Россия, не моральная и материальная помощь Москвы, гражданская война была бы в полном разгаре. Басмачи отрывали дехкан от дела. Кишлачные юноши, наслушавшись вражеской пропаганды, не разобравшись в ней, поддавались обману.

Вооруженный отряд Карима, направленный в Кермине и Нурату, как ни старался, но не поймал предателя Абдулхамида Орипова.

Он успел сбежать в сторону Гузара. Там он присоединился к местным курбаши.

От Насим-джана шли невеселые вести. Он принял участие в съезде народов Востока, на который поехали джадиды Бухары. Видел он там и Энвер-пашу. Бухарцы встретились с ним, но Насим-джана на эту встречу не позвали. До него дошли все же сведения, что джадиды звали Энвера в Бухару.

Плохи были дела в Восточной Бухаре. Курбаши Ибрагимбек со своим почти трехтысячным отрядом создал угрозу подходам к ней. В государственных учреждениях порой оказывалось больше врагов, чем друзей. Ежедневно в ЧК и в Особый отдел приходили телеграммы с просьбой прислать людей для работы в этих учреждениях.

В этот день председатель ЧК вызвал Асо, обрисовал обстановку и спросил, кого из ответственных работников он посоветует послать в Душанбе. Асо понял намек, и, хотя председатель не обмолвился ни словом, ясно было, что хочет послать самого Асо.

— Если хотите послать меня, то пожалуйста, — прямо сказал он, — но…

— Что «но»?

— Много незавершенных дел, — сказал Асо замявшись, так как основная причина была не в этом.

— Ну так побыстрее кончайте. Мы поможем!

— Хорошо, но окончательный ответ я дам завтра. Предложение председателя ЧК явилось для Асо неожиданным; он вышел от него в глубокой задумчивости. Плохая погода тоже действовала на нервы, портила настроение.

На улицах было мало прохожих. Все старались оказаться у домашнего очага. В те времена в Бухаре зонтики еще не водились, попавшие под дождь промокали до нитки или искали какого-нибудь укрытия.

Фируза, перешедшая на работу в ЦК, была по горло загружена работой. Ежедневные командировки, прием посетителей, просмотр заявлений, разбор семейных неурядиц поглощали все ее время.

Однажды к ней пришла жена видного ответственного работника с жалобой на мужа: он хочет привести в дом еще одну жену. Фируза сначала не поверила в это… Она хорошо его знала, не раз слышала его пылкие речи, в которых он ратовал за раскрепощение женщин, за их равенство с мужчинами, выступал против ношения паранджи и чашмбанда.

Жена его, пришедшая к Фирузе, так горячо умоляла пойти с нею к ним домой, что Фируза не смогла отказаться.

Что же выяснилось? Молодая девушка из округа Пирмаст сбежала в Бухару и явилась на прием к некоему председателю искать защиты от жестокого отца, который под влиянием мачехи собирается выдать ее замуж за старого шейха, имеющего уже двух жен. Председателю девушка понравилась, он приветливо разговаривал с ней и, так как деваться ей было некуда, привел к себе домой. Всячески ублажая ее, сначала разыгрывал доброго дядюшку, потом предложил ей стать его женой. Не имея другого выхода, она дала согласие…

У Фирузы нелегкая задача — объяснить девушке, что председатель плохой человек и лучше ей будет поселиться в женском клубе, куда она отведет ее. Девушка с радостью согласилась, и Фируза, не теряя времени, повела ее в клуб.

Узнав об этом, председатель пришел в ярость и решил отомстить. Он не поленился поехать в Пирмаст, нашел отца девушки и научил его, как надо действовать, а сам при этом остался в тени. Отец девушки, наглый и злой человек, подал заявление в милицию и в суд. К тому же стал ежедневно являться к Фирузе, и на службу и домой, устраивал скандалы, совершенно измучил бедную женщину. Она обратилась за советом в Центральный Комитет, передала дело на расследование и вскоре оно разрешилось по справедливости.

Асо шел домой растерянный и усталый. Его одолевали противоречивые мысли. Какое счастье, что у них такая соседка, как Оймулло! Она и за домом присматривает, и дочку их воспитывает. Но вот ему, Асо, приходится ехать в Душанбе, а Фируза безотлучно целый день на работе, дел становится все больше… Что же будет с домом, когда он уедет? И Оймулло и ее муж сильно постарели, они как заходящее солнце над горой: вот-вот скроется, и — навсегда! Но не ехать в Душанбе нельзя… Ведь у товарищей, уехавших туда, тоже есть жены и дети. Надо ехать в Восточную Бухару! Непременно! Там нужны такие люди, как он. Это он хорошо понимает. Тем более что в Бухаре много людей для любого дела, работа кипит, а в Душанбе их нехватка.

Асо дошел до своего дома. Калитку на засов не запер, зная, что Фируза еще не вернулась домой. Идя во внутренний двор, он услышал, как Оймулло пела колыбельную, укачивая ребенка.

Увидев вошедшего в комнату Асо, она кивком головы пригласила его сесть. Потом, заглянув в люльку, тихо пропела:

Ну вот, кажется, уснула. Сегодня прямо замучила она меня своими вопросами: где мама, где папа? Спасибо дедушке, это он смастерил люльку… стало легче с ребенком управляться… Что же вы стоите? Снимите камзол, вы совсем промокли!

— Ничего, поднимусь к себе, разденусь. А жена еще не пришла?

— Нет, что-то запаздывает… Будете есть суп?

— Хорошо, спасибо! Сначала переоденусь! — И он вышел. Оймулло подошла к мужу и, стараясь говорить потише, сказала:

— Он, кажется, чем-то озабочен, ты не заметил?

— Нелегко заниматься государственными делами, — сказал Тахир-джан. — Забот полно.

— Да, басмачи подошли уже к Ситораи Мохи Хосса… Народ волнуется, запуган, распространяют всякие страшные слухи… Понятно, это не может не беспокоить такого преданного делу работника ЧК, как Асо.

— Конечно! Назиры наши уж больно беспечны. Развлекаются. А все дела ложатся на таких людей, как Асо… Вот кто-то пришел, — прислушавшись, сказал Тахир-джан.

— Фируза, наверное. Даже не зашла к нам — видно, сильно промокла, бедняжка. Хоть бы в комнатах было тепло…

Действительно, это была Фируза. Ей не хотелось сейчас заходить к Оймулло. Если дочка проснется или еще не спит, то кинется к ней на руки и уже не отпустит. А Фируза вся мокрая, сначала нужно переодеться, а уж потом спуститься к старикам.

Войдя в свою комнату, Фируза удивилась, увидев мужа. Он не снял с себя даже мокрого камзола, сидел за столом, углубившись в чтение какого-то письма.

— Что это вы читаете? Случилось что-нибудь?

Асо только сейчас увидел, что жена вошла в комнату. Он улыбнулся, говоря:

— А, это ты? Какая отвратительная погода! И мы, кажется, промокли до нитки! Что, не было для тебя фаэтона?

— Представь себе, нет! — сказала Фируза, стаскивая с себя мокрую верхнюю одежду. — Я пришла пешком. Спасибо моей парандже, она хоть немного защищает от дождя. А что у вас нового? От кого письмо получили?

— Оно лежало на столе, видимо, Оймулло положила. Письмо от Сангина, он пишет…

— Хорошо, сейчас дочитаете. Но прежде снимите камзол и шапку. Или простудиться хотите? Встаньте, да побыстрей!

Невеселое письмо пришло от Сангина, того самого Сангина, которому удалось в свое время спасти Сайда Пахлавана и Хайдаркула от воинов Асада Махсума. В Душанбе он попал по рекомендации Асо; его пригласили на работу в Особый отдел. В письме, полученном сегодня, он сообщал о тяжелом положении, в каком находился в окружении изменников и предателей. В Душанбе власть была сосредоточена в руках председателя диктаторской комиссии. Он приглашал на работу кого вздумается и снимал с постов неугодных ему. Так, начальником милиции был связанный с басмачами Сурайе-эфенди. По его приказу в кишлаке Туда арестовали ни за что ни про что двадцать крестьян-бедняков. Теперь их насильно заставляют работать, то есть, попросту говоря, этот «блюститель порядка» обеспечил на свою потребу даровую рабочую силу. Много дел в Особом отделе лежит неразрешенными по целым месяцам.

Не хватает надежных людей! Если так пойдет и дальше, революционная власть не сможет удержаться. Нужно принять срочные меры, прислать немедленно преданных революции людей, иначе будет поздно!

— Письмо Сангина подтверждает то, о чем говорил со мной председатель, — задумчиво сказал Асо. — Просто не знаю, как мне быть.

— А что сказал председатель? — тревожно спросила Фируза.

— Он рассказал о положении дел в Восточной Бухаре. И затем спросил, кого, по-моему, из самых надежных можно туда послать. Он ничего не сказал мне прямо. Он очень сдержанный человек… Но у меня создалось впечатление, что Центральный Комитет назвал ему мое имя…

— И что вы ответили?

— Пока не дал окончательного ответа, сказал, что должен посоветоваться раньше…

— С кем же это?

— Как с кем? С вами, с Оймулло… Если б я был одинок, сразу принял бы решение, а так…

— А вы представьте, что вы одиноки… Хотелось бы вам поехать?

— Конечно, поехал бы… Там так нужны люди, столько работы!.. Но боюсь оставить вас с Гульбахор одних… Наши друзья, Оймулло и Тахир-ювелир, уже не молоды…

— А я на что?

— Но вы загружены работой, домой приходите поздно.

— А вы нет? Сидите целый день дома?

— По крайней мере, меня в любой момент можно найти…

— Ну, а если и мне поехать с вами?..

— А как же Гульбахор?

— И ее возьмем с собой.

— Нет, в Восточной Бухаре очень неспокойно, полно басмачей, нужно быть всегда на страже, жить по-солдатски. Женщинам и детям нельзя там находиться.

Фируза прекрасно понимала, что творится в душе мужа. Ему трудно, очень трудно расстаться с семьей, но еще труднее отклонить назначение в Восточную Бухару: совесть замучает его.

— Завтра же скажите, что согласны поехать в Душанбе! — решительно сказала она.

— Что?

— Да, да, и я поеду с вами.

— Центральный Комитет не отпустит.

— Отпустит!

Еще, может, сами пошлют меня.

— И опять тот же вопрос — что делать с Гульбахор?

— Сначала оставим ее здесь. В Душанбе осмотримся, а потом и ее возьмем туда.

Асо был приятно поражен смелым решением жены. В то время в Бухаре вряд ли нашлась бы еще женщина, которая по собственному желанию отважилась поехать в Восточную Бухару. Да что там женщина! Многие мужчины отказывались от работы в Душанбе. В конце 1921 года Восточная Бухара была своего рода огнедышащим преддверием гор. На этой земле хозяйничали курбаши, они заняли не одну область, зверски обращались с людьми, в первую очередь с представителями революционной власти.

— Дорогая моя, храбрая Фируза, вы понимаете, на что идете? И это ради меня?!

— Почему ради вас? — Фируза чуть лукаво улыбнулась. — Мне самой хочется побывать в горах, помочь тамошним женщинам овладевать знаниями, учиться… бороться за свои права.

— Ах вы храбрый борец, моя дорогая жена! — сказал Асо, крепко обняв Фирузу.

С большим трудом шел небольшой караван, тяжело груженный книгами, тетрадями и другими школьными принадлежностями. Вечером, как только стемнело, он был вынужден остановиться в кишлаке Равотак, расположенном близко от дороги. С караваном ехали десять красноармейцев, шесть служащих различных учреждений, Асо и Фируза. Рано утром они выехали из Денау, надеясь, что к вечеру прибудут в Душанбе и отдохнут наконец после мучительно трудного пути. Но не тут-то было. Дорогу преграждали бурные речки, мостов почти не было, после бесконечных дождей переходить их стало опасно, надо было соблюдать крайнюю осторожность. Опытный, хорошо знающий этот путь караванбаши ловко перевел караван, но шли они медленно.

— Нам предстоит перебраться еще через три речушки, — сказал караванбаши, высокий, широкоплечий, смуглолицый мужчина. — Даст бог, завтра, как только рассветет, спокойно двинемся в путь, дойдем до Душанбе. Хоть кишлак Равотак и не велик, но как-нибудь на ночь устроимся.

— Есть ли в этом кишлаке какой-нибудь караван-сарай? — спросил Асо, впервые оказавшийся в этих краях.

Караванбаши рассмеялся:

— Если бы тут был караван-сарай, то это не был бы Равотак. Животных мы оставим на площадке перед мечетью, сами расположимся в мечети. А вам, — обратился он к Асо, — я надеюсь найти другое место, есть у меня тут один друг, попрошу, чтобы он взял к себе вас и вашу жену. Неудобно как-то ей, женщине, среди мужчин.

Фируза между тем помогала мужчинам сгружать и складывать кипы книг и тетрадей, накрывала брезентом, мешками, досками, чтобы не промок этот бесценный груз. Фируза отвечала за его благополучную доставку. Ее откомандировали в распоряжение отдела народного образования, в ее обязанность входило обеспечение учащихся Душанбе — как детей, так и взрослых — учебными пособиями.

Одетая в короткий белый чекмень, высокие сапожки, с шерстяным цветастым платком на голове, Фируза была очень хороша. И приятно было смотреть, с каким энтузиазмом она работает.

У Асо свои очень важные задания. В двух кожаных портфелях он вез тугие пачки денег и денежные документы. Об этом грузе не знали даже его спутники.

Появление этого каравана в кишлаке Равотак было большим событием. Кишлак стоял на отшибе, вдали от главного караванного пути. Всего десять — двенадцать дворов насчитывалось в нем. Когда кончалась летняя страда и день становился короче, жители кишлака ходили друг к другу в гости, жили, можно сказать, как одна семья. Редко кто из посторонних навещал их. Правда, имам и аксакал Равотака знали караванбаши и приветствовали его как знакомого, распорядились, чтобы принесли дров и разожгли костер. Красноармейцы привязали коней к колышкам, подложили клевер и, усевшись вокруг костра, снимали промокшие гимнастерки, портянки, чтобы высушить их.

Асо отвел в сторону караванбаши и тихо, чтобы не донеслось ни до чьего уха, спросил:

— Что, аксакал — ваш друг?

— Нет, — удивился караванбаши, — а что?

— Ничего, — ответил Асо и, усмехнувшись, добавил: — Не знаю почему, но что-то этот аксакал мне не нравится.

— Представьте, и мне он не понравился. Надо быть бдительными, — ответил караванбаши. — Зато моему другу, о котором я вам говорил, можно вполне довериться. Он скоро придет… А, вот он уже здесь, разговаривает с командиром. Пойдемте, познакомлю вас.

Они подошли к молодому человеку лет тридцати, одетому в старенький, заплатанный халат из темного сатина. Из-под халата выглядывали защитного цвета китель и галифе.

— Знакомьтесь, это мой друг Латиф Кутул, — торжественно сказал караванбаши, — он единственный представитель власти в этих местах. Басмачи, услышав это имя, удирают куда глаза глядят. Я передаю под его защиту вас и вашу жену.

— Добро пожаловать! — радушно сказал Латиф и протянул Асо руку. — Ваше появление здесь — словно луч солнца, озаривший наш скромный Равотак!

— Спасибо на добром слове! Нам пришлось побеспокоить вас, сделать здесь привал. Даст бог, завтра пораньше утром мы двинемся дальше.

— Никакого беспокойства, наоборот, мы очень рады вам! Ваше появление здесь — настоящий праздник! А где ваша жена?

— Сейчас, — сказал Асо и вместе с Латифом и караванбаши пошел на площадку подле мечети.

Фируза оказалась у погонщиков верблюдов. Она втолковывала им, как охранять сложенные в кучу кипы книг, тетради и прочие школьные принадлежности, чтобы они не промокли во время дождя. Тут же стояли двое детей, кудрявая девочка и худенький высокий мальчик.

— Вот мои новые друзья и помощники, — сказала, улыбаясь, Фируза подошедшему к ней вместе с Латифом мужу. — Эту кудрявую зовут Занджира, а этого мальца-молодца, ее брата, Шанбе.

Караванбаши в свою очередь представил ребят:

— Это воины Латифа Кутула. — И тут же обратился с вопросом к детям: — Вы из какого отряда?

— Мы из первого, — отчеканил Шанбе, — зовут нас «Огонь».

— Ну, молодцы, — сказал караванбаши. — А чей ты сын?

— Я сын Аваза — охотника.

— Привез дрова красноармейцам?

— Привез.

— Вот молодец! Теперь отведем гостей в дом.

Ребята в сопровождении Фирузы шли впереди, Асо и Латиф — за ними.

Кишлак был расположен у подножия гор. Двор Латифа стоял несколько в стороне от остальных, в нем было всего два небольших дома, айван и хлев.

Латиф зажег коптилку. Проем в стене, служивший окном, почти не пропускал света. Недалеко от него находилось сандали, вокруг которого Латиф расстелил несколько шкур, на них положил одеяла, подушки и предложил сесть.

Ребята принесли дрова и разожгли их. Из очага мгновенно вырвался дым, клубами окутавший потолок.

— Ничего не поделаешь, в наших горных домах всегда так, — сказал Латиф извиняющимся голосом. — К тому же я сам здесь не каждый день бываю. Хозяева дома — вот эти осиротевшие дети. Отца убили басмачи, я отомстил за него и привел сюда детей.

— Правильно сделали, — живо откликнулась Фируза, — Занджира вот-вот станет взрослой. Сама себе хозяйкой будет, станет готовить обед, убирать комнаты.

— Я и теперь убираю, — горделиво сказала она.

Взрослые рассмеялись и стали готовить ужин. Фируза вытащила из мешка взятые в дорогу запасы. Латиф принес свое — хлеб, чай, сливочное масло. Усевшись поудобнее, они приступили к еде, делились впечатлениями. Фирузе очень хотелось узнать, чем занимается Латиф Кутул, есть ли у него жена, дети, почему на нем старая солдатская форма. Но она так и не решилась его спросить.

Ужин был закончен.

— А теперь отдыхайте, ложитесь спать, — сказал Латиф. — Занджира остается здесь. Если понадобится что-нибудь, она поможет. А Шанбе пойдет со мной.

— Выходит, что мы вас выставляем из собственного дома! — сказал Асо. — Да вы не беспокойтесь о нас. Все мы можем устроиться на ночлег в этой комнате. Трудно ли — одну ночь?

— Нет, нет, — запротестовал Латиф, — дело не в этом. Мы с Шанбе каждую ночь дежурим. Курбаши Хаит-палван со своими басмачами хоть изредка, но совершает ночные набеги… Если мы на страже, они не решатся напасть.

А вы спите спокойно, никто вас не потревожит.

— И я останусь дежурить с вами… Можно?

— Не нужно! Сегодня все спокойно. Басмачи далеко, о караване и не подозревают.

— Почему вы так уверены? Ваш аксакал уж слишком лебезил. Не значит ли это, что он успел сообщить о нас?

— Да, он на это способен. Но придет время, и лиса попадет в капкан. Он будет наказан… руками своих же односельчан.

— А до сих пор ни разу не попадался? — спросила Фируза.

— Нет, он очень изворотлив. Но я не выпускаю его из поля зрения. Сегодня ночью он не рискнет напасть. Спокойно спите, наши не допустят, чтобы хоть один волосок упал с вашей головы. Недалеко отсюда, в Кара-таге, стоят войска. В случае чего… В общем, спите. Если понадобится, я вам сообщу.

— Ну, хорошо!

Латиф и Шанбе ушли. Фируза и Асо молчали, задумавшись.

— А все-таки было бы лучше, если бы мы были с нашими воинами, — нарушила молчание Фируза.

— Ничего, не волнуйтесь, я верю Латифу.

— Если нападут басмачи, — неожиданно заговорила Занджира, — тут недалеко есть сухой колодец, мы иногда в нем прячемся. О нем знают только дядя Латиф и Шанбе.

— Басмачи не придут, — уверенно сказал Асо, — они боятся красноармейцев.

— Да, они их боятся, — подтвердила Занджира. Она улеглась на шкуру, подложив ладошку под голову.

— Вот видите, Занджира не боится, легла спать, а вы, всегда такая храбрая… испугались? Ложитесь тоже!

Фируза была веселой, решительной, смелой. В начале пути она из предосторожности надела паранджу и чашмбанд. Потом сбросила их, прикрыв голову большим шерстяным платком. Познакомившись со своими спутниками поближе, она совсем освоилась, помогала чем могла. Что же беспокоит ее в эту ночь, почему тревожные огоньки время от времени вспыхивают в ее глазах?

— Хотел бы я все-таки понять, чего вы боитесь? — понизив голос, спросил Асо, когда Занджира заснула. — Что произошло?

Фируза посмотрела на спящую Занджиру и, убедившись, что девочка спит, так же тихо сказала:

— Ничего не произошло… Но не нравится мне здешний аксакал. Да и имам тоже. А Латиф… Кажется, будто он хороший, а что у него на душе — неясно! Вот и все. На всякий случай держите оружие наготове.

— Все учтено.

— Вот и хорошо!

Теперь я лягу и немного посплю.

Асо подбросил дровишек в очаг и задумался, глядя на огонь. «Неужели Латиф Кутул может оказаться предателем? Нет, ведь караванбаши знает его, вряд ли, если бы у него была хоть тень сомнения, он привел бы нас сюда. За Латифа говорят его поступки. Разве дурной человек взял бы на воспитание двух осиротевших детей! Фируза напрасно заподозрила его… Хотя, как говорится, «сомнение — отец истины»… Выйду-ка я, посмотрю, что он делает».

Вооружившись винтовкой, Асо вышел из дому. Став под айваном, он вгляделся в темноту. Сквозь сетку мелкого дождя ничего не было видно. Кругом стояла тишина. И только со стороны мечети порой доносились чьи-то голоса и ржание лошадей. Асо кашлянул несколько раз и направился к воротам. Тут же он услышал голос Латифа.

— Что, не спится в гостях? — спросил он шутливо.

— Да, захотелось узнать, что тут делается.

— Все спокойно. Я только что из мечети. Красноармейцы — на страже. Расставили посты…

— А где сейчас аксакал и имам?

— Наверное, спят.

Латиф взял Асо легонько под локоть и направился вместе с ним к айвану, говоря:

— Раз не спится, посидим тут немного.

Они уселись на узкий деревянный топчан и положили рядом с собой винтовки.

— Странная у нас жизнь пошла — со всех сторон опасности! — заговорил Латиф. — Нельзя спокойно ночь провести. С тех пор как отомстил за несчастных сироток убийцам их отца, я лишился покоя. Меняю места для ночлега. Никто не знает, где я сплю сегодня и где окажусь завтра.

— А вы не могли бы переменить местожительство? Вам необходимо жить именно здесь?

— Да, я должен быть здесь, где всех хорошо знаю. Дело в том, что к басмачам нужен особый подход. Далеко не все взявшие в руки ружье и севшие на коней — настоящие басмачи. Тут нужно разобраться. Что толкает человека примкнуть к басмачам? Бывает так, что диктаторская комиссия отдает судьбу жителей этих мест в руки людей, нравственно нечистоплотных. Так случилось у нас, где действует Сурайе-эфенди. Даже выступая против басмачей, он попутно громит всех и вся, принуждает мирных жителей вступить в свой отряд, отрывает от мирного труда. Я не могу спокойно видеть эти беззакония. Русские не разбираются в этих делах, но они мне доверяют и приглашают меня с собой, действуют по моему совету. Иначе, не зная наших гор, оказались бы в трудном положении. Не могли бы и шага ступить.

— Я совершенно с вами согласен, — сказал Асо, — не все басмачи разбойники, многие втянуты в их банды обманом и насилием, многие запутаны… Нужно разбираться в каждом отдельном случае.

— Да, нужно по-человечески разбираться! — тяжело вздохнув, сказал Латиф. — Но кто этим займется?

А сколько гибнет людей понапрасну. Приходят басмачи — убивают, приходят воины Сурайе-эфенди — убивают. Пора положить этому конец! Брат, скажите об этом властям, как прибудете в Душанбе. Не то все курбаши — Ибрагимбек, Хаит-курбаши, Давлятманд-бий, Фузайль и еще разбойники помельче — используют неосведомленность наших руководителей, их неспособность понимать людей. Правильно говорится: «Там, где нет котов, мыши вылезают».

— Но и в русских войсках есть разные люди, — сказал Асо. — Часть из них несколько лет не снимает военной формы. Воюют то на одном фронте, то на другом. Они не знают ни сна, ни отдыха и другим не дают отдохнуть. Смерти они не боятся. Хорошо, что среди этих военных есть коммунисты, комиссары. Они понимают и разъясняют солдатам, но дело это очень трудное.

— Верно вы говорите, — сказал Латиф. — Я для этого и живу здесь. Еще отец мне завещал: никогда не отказывайся от службы народу и уважай всех, кто предан народу.

— Хороший завет оставил ваш отец. И вы молодец, что его выполняете.

— Я что! Народ если захочет, то и глину в яхонт превратит.

— Где вы учились? — живо спросил Асо. — Ваша речь очень богата.

— Я учился в школе жизни, служил одно время в армии… Да чего это я разговорился, — оборвал он сам себя, — вы, наверное, спать хотите… Нужно пораньше лечь, чтобы пораньше встать. А я пойду проверю посты.

С этими словами Латиф встал, закинул за плечо винтовку, пошел к воротам и вскоре исчез в туманной мгле. Асо еще посидел немного, размышляя о сказанном Латифом, храбрым, мужественным человеком. Всю жизнь боролся и борется за справедливость. Ему постоянно грозит опасность быть убитым, но он не прячется в крепости, спасая свою шкуру, как некоторые… Все делает для народа.

Несмотря на все эти волнующие мысли, Асо клонило ко сну. Он встал и тихо-тихо, на цыпочках, вошел в дом. Костер, освещавший комнату, погас, и в комнате было темно. Фируза и Занджира, по-видимому, спали. Асо тихонько, не раздеваясь, прилег в углу и уснул, как только его голова коснулась подушки. Трудная, утомительная дорога дала себя знать.

Он не мог бы сказать, проспал ли он час или десять минут, когда его разбудил одиночный выстрел из винтовки. Он вскочил, взял ружье и, увидев, что Фируза тоже встала, сказал:

— Фируза, вы не выходите из дому! Я узнаю, что там.

— Нет, я тоже!

Фируза не успела договорить, как в комнату влетел Латиф.

— Идемте со мной и захватите все ваше оружие, а ты, Занджира, вместе с братом спускайся в колодец, а потом подожжешь на холмике хворост. Поторапливайтесь.

Сказав это, Латиф тут же выскочил из дому. На улице было темно — хоть глаз выколи, лил дождь, со стороны мечети раздавались выстрелы. Асо заставил Фирузу пойти с Занджирой в сухой колодец.

— Кажется мне, — сказал Латиф, — что на этот раз к нам явился сам Хаит-палван. Он знает, где мой дом… Я потому и разбудил вас. А за жену не беспокойтесь. Занджира, хоть еще и девочка, очень смышленая, знает, что нужно делать.

Латиф и Асо заняли позицию на высоте. Густая тьма не давала возможности что-либо видеть, но, судя по выстрелам, можно было заключить, что басмачи окружают кишлак с запада и юга. Красноармейцы и кара-ванбаши укрылись в мечети и во дворах, окружающих мечеть.

Асо, вглядываясь в темноту, разглядел группу всадников, направлявшихся к ним. В руках у Латифа был ручной пулемет. В ту самую минуту, когда басмачи с воинственными криками бросились в атаку, заработал пулемет. Несколько человек из нападающих были сбиты с коней, остальные бежали… Асо тоже не упускал момента, все время стрелял.

Фируза и Занджира в сухом колодце прислушивались к стрельбе.

Занджира старалась успокоить Фирузу:

— Вы не волнуйтесь, они сюда не придут. Они не знают про этот колодец. Мы уже прятались здесь. Потом я выйду и подожгу хворост. Спички при мне. Мне дал коробочку командир красноармейцев. Вот она.

— А зачем ты это делаешь?

— Это сигнал для Шанбе: увидев огонь, он должен зажечь такой же у себя, там холм повыше… На его огонь пойдут красноармейцы.

— Как же ты решаешься выйти из колодца и поджечь хворост?

— А это не опасно. Хворост лежит на верхушке холма. Я осторожно поднимаюсь на холмик, поджигаю кучку хвороста. Вот и все.

— Где Шанбе?

— Он уже далеко, на высоте. Там большая пещера. Басмачи о ней тоже не знают..

— Занджира! — откуда-то издали донесся голос Латифа.

— Ну вот, — сказала Занджира, — пришло время. Вы оставайтесь здесь и не беспокойтесь, я скоро вернусь. Красноармейцы, получив сигнал Шанбе, придут, а басмачам не под силу воевать с ними, и они отступят.

Занджира выпрыгнула из колодца и исчезла во тьме.

— Погоди, Занджира, — вскочила Фируза, — и я с тобой.

Но Занджиры уже и след простыл. Как резвый козленок, она бежала на вершину холма.

Фируза вылезла из колодца, пытаясь что-то увидеть, но смогла различить только смутные очертания холма, на вершине которого нужно поджечь хворост. Едва начала она подниматься, как услышала крик Занджиры, сразу оборвавшийся, словно кто-то зажал ей рот. Смятение, страх за девочку придали Фирузе силы, и она довольно легко и быстро взбежала на холм, держа револьвер наизготове… Думать не было времени, надо было решать немедленно, что делать. На вершине холма было чуть светлее, чем внизу, и она разглядела мужчину, который боролся с Занджирой. На какое-то мгновение она вырвалась из его рук, и тут же раздался выстрел. Мужчина упал плашмя на землю. Но упала и Занджира.

В мужчине Фируза узнала человека, который ей уже днем показался подозрительным: это был аксакал!

Кругом раздавались выстрелы, стрельба становилась все чаще и чаще, стреляли из винтовок и пулеметов. Опасность вновь приблизилась, но Фируза ни на что не обращала внимания, она склонилась над Занджирой, ласковыми словами и горячими поцелуями старалась привести ее в чувство. Через несколько минут девочка очнулась и прошептала:

— Хворост… огонь… спички.

Фируза пошарила вокруг и нашла коробок спичек, завернутый в тряпочку. К счастью, спички еще не успели отсыреть. Нашла она и кучку хвороста, быстро подожгла тряпочку и подложила ее под него. При свете вспыхнувшего костра она стала спускаться с холма, неся на руках маленькую Занджиру.

Под утро тучи развеялись, дождь прекратился, а небо на востоке стало розоветь. Красив был кишлак с его домами, разбросанными по склонам холмов. Вчера вечером усталые путники не могли увидеть всей его прелести. Широкую долину внизу омывали бурные горные речки. Деревья были щедро разукрашены чарующими красками осени: зеленые, желтые, лиловые, красные, розовые… Глаз не оторвать от этой красоты!

Сырость, принесенная дождями, испарилась, и воздух был напоен нежным запахом цветов и трав. Легкий утренний ветерок гнал по небу разрозненные тучки, а вершины высоких гор были освещены лучами восходящего солнца. Казалось, сама природа, раскаиваясь в своей вчерашней жестокости — напустила тьму, дождь и туман, — стремилась искупить свою вину.

Да, но это — природа! А люди в кишлаке сегодня суровы и печальны. Они все напуганы ночной стрельбой. И хотя басмачи были отогнаны людьми из каравана и подоспевшими в самую трудную минуту красноармейцами, победа досталась дорогой ценой. На площадке у мечети лежали трое раненых, а подле суфы стояли два наскоро сколоченных гроба. Два русских парня, два красноармейца! Прошедшей ночью они твердо, нерушимо стояли на посту и пали первыми жертвами от рук разбойников.

Одним из трех раненых, лежавших у мечети, был Асо. По счастью, среди ехавших с караваном оказался врач. Он сидел подле раненых и перевязывал раны. Ему помогала Фируза.

Асо стрелял по басмачам… Когда раздался крик Занджиры и за ним два револьверных выстрела, он вскочил и, не слушая Латифа, ринулся туда, откуда донеслись эти звуки. Но не успел он сделать и пяти шагов, как ему в плечо впилась пуля и он упал. Латиф с трудом поднял его и, накрепко перевязав рану, остановил кровотечение.

— Вам повезло, — сказал врач, — хорошо, что сразу наложили такую прочную повязку!.. А то могли потерять много крови и совсем обессилеть. Ничего, все поправимо, рана небольшая… Пуля задела лишь лопаточную кость. Сейчас мы немного почистим рану и снова забинтуем.

Асо посмотрел с нежностью на своего нового друга Латифа Кутула. Латиф ответил ему тем же. Этот вчера лишь появившийся в его жизни человек по имени Асо вызвал у него горячие чувства братской дружбы. Как благородны его мысли, его взгляды на долг человека! Вот у кого надо учиться познавать смысл жизни…

Латиф сошел на площадку у мечети и остановился перед гробами, где лежали два русских парня, погибших далеко от родного дома, в борьбе за торжество революции.

Латиф всмотрелся в молодые лица красноармейцев и представил те далекие края, откуда они пришли на его родину. И нашли здесь смерть. Он представил себе, как выходят на дорогу их матери и невесты (наверно, у этих парней они уже есть) и до боли в глазах всматриваются в даль, ожидая их возвращения. Как обидно и горько, что гибнут молодые, полные сил люди, так и не насладившись жизнью. Они пожертвовали ею ради товарищей, ради их детей и жен, ради Занджиры и Шанбе, ради Фирузы. Эти молодые солдаты воевали за мирный труд, за счастливую жизнь и братство народов. А погибли от рук предателей народа! Если вдуматься, то, может быть, в их гибели виноват и он, Латиф.

Вчера Фируза и Асо спросили его, можно ли доверять имаму и аксакалу, а Латиф, не вдумываясь в их вопрос, спокойно сказал, что они, должно быть, мирно спят. И что же получилось? Как выяснилось, эти подлые люди послали своего человека к Хаит-палвану — сообщить ему, что в кишлаке Равотак остановился на ночлег большой караван с дорогими товарами… Подумать только, маленькая Занджира тоже могла пасть жертвой. Хорошо, что Фируза подоспела вовремя, спасла девочку и достойно наказала преступника. «Вся эта история — хороший для меня урок!»

Фируза не замечала красоты и прелести свежего утра. На душе у нее было мрачно и тяжко, как вчера. Она сидела около любимого человека и, стараясь казаться спокойной, улыбалась. Без конца мысленно повторяла: «Нет, нет, он будет жить… Полежит, и через несколько дней все пройдет. Ведь он молод, силен, потерял немного крови, ранен навылет, пуля проскочила, не принеся особого вреда… Ничего, ничего, все будет хорошо».

Так она уверяла себя. Но где-то в глубине души, в каком-то ее уголке, темнела черная точка сомнения, надежда и отчаяние беспрестанно сменяли друг друга. То ей верилось, что они благополучно приедут в Душанбе, а потом поедут за Гульбахор, любимой дочкой, и их новый дом озарится радостью и весельем. С Гульбахор в дом придет сама весна. То вдруг Фирузу охватывало чувство тревоги, радость меркла при мысли, что Асо погибнет. Разве она сможет жить без Асо?! Для нее тогда дни и ночи, все померкнет, весна и лето, осень и зима — все будет неузнаваемо, и люди тоже — не отличишь врагов от друзей. Нет, нет, не дай бог, чтобы это случилось. Лучше ей самой умереть, чем дожить до такого ужасного дня!

А что переживал Асо в это время? Он не очень страдал от раны. Больно было, когда врач ее чистил, но потом рану смазали чем-то, туго перевязали, и боль улеглась. Правда, температура поднялась, в горле пересохло, болела и кружилась голова, становилось темно в глазах. Но он не терял надежды на скорое выздоровление. А мысль о смерти в голову ему не приходила.

«В бою, хочешь не хочешь, надо быть готовым ко всему, а рана не смертельна, нужно запастись терпением. Жар спадет, голова перестанет болеть, и я буду готов снова идти в бой».

Караванбаши тем временем доложил командиру, что можно хоронить. Бойцы, товарищи убитых, подняли гробы на плечи и двинулись к холму, на котором были вырыты две могилы. Все жители кишлака, все едущие с караваном присоединились к траурной процессии. На месте остались врач, Фируза и три вооруженных бойца.

Фируза вдруг увидела приближающуюся к ней Занджиру. В руках девочка несла крынку молока и две только что испеченные лепешки. У Фирузы даже слезы выступили на глазах — так она была растрогана заботой Занджиры, ее добротой.

— Здравствуй, дорогая девочка, — приветствовала она Занджиру. — Как ты донесла лепешки, горячие какие!

Занджира присела у постели Асо и, сочувственно глядя на него, тихо спросила:

— Больно?

Асо ласково погладил здоровой рукой кудрявую голову девочки.

— Нет, не больно…

Ты принесла мне здоровье.

Асо чуть ли не залпом выпил пиалу парного молока.

— Хлеба мне что-то не хочется, ешьте сами, поделитесь с товарищами. Фируза кормила раненых. Вдруг с вершины холма загремел ружейный залп. Занджира задрожала, готова была бежать, но ее успокоил доктор.

— Не бойся, девочка, — сказал он, — это стреляют наши бойцы над могилами своих убитых товарищей. Так они прощаются с ними… Это военный обычай.

Трижды раздался залп, и наступила тишина. Через час караван тронулся в путь. Раненых везли на арбах, подстелив солому и одеяла. Остальные ехали на конях. Караван выехал из кишлака, в котором за одну ночь произошло столько событий!

Душанбе расположен у подножия холмов, примыкающих вдали к горам Гиссарского хребта. Когда-то его даже городом назвать нельзя было. Он скорее походил на большой кишлак с богатыми садами, украшенными цветами необыкновенной прелести и раскраски. Недаром правители и знатные люди Гиссара любили отдыхать здесь, укрываясь от нестерпимой жары, наступающей летом. Большой, полноводный арык Хазора щедро поил сады и цветники Гиссара, хотя этого было недостаточно…

После революции эмир бежал в Гиссар и объявил своим «дворцом» здания военного гарнизона бывшего русского правительства, построенные из жженого кирпича на европейский манер. Душанбе эмир объявил своей столицей. После того как эмир был вынужден бежать и отсюда, революционное правительство Бухарской республики сделало Душанбе политическим и административным центром Восточной Бухары. Резиденция ее полномочного представителя и учреждения разместились в обширном доме, похожем на небольшую крепость А кирпичные здания гарнизона занимали бойцы Красной Армии.

Обстановка в этих местах была напряженной и сложной. В Кокташе в те дни находился Ибрагимбек, а его шайка совершала набеги до самого берега Кафирнигана, в сторону Янги-Базара.

Менее опасной была только дорога в Бухару. Но и оттуда никто не мог приехать без военной охраны.

Жители Душанбе несказанно радовались каждому, кто прибывал из Бухары. Прибывавших оттуда встречали, как желанных гостей, расспрашивали их о новостях.

Жили в Душанбе в это время трудно. Опасно было ходить в одиночку даже в кишлак Шахмансур, находившийся в пяти километрах от города. И все же в базарные дни туда стекалось много народу. Приезжали торговцы и покупатели из кишлаков Варзоба, Янги-Базара, из городов Гиссара, Каратага, Кокташа и других мест. Что только здесь не продавалось: рогатый скот — крупный и мелкий, лошади, ослы, верблюды, пшеница, ячмень, кукуруза; много хозяйственных товаров, лопаты, топоры. Приезжали в Шахмансур смелее, так как басмачи не решались нападать на этот базар: поблизости стоял сильный гарнизон Красной Армии.

Знакомый нам караван прибыл в Душанбе как раз в базарный день. На широкой площади, расположенной вблизи дороги, по которой шел караван, собралось много людей. Увидев его, все вышли к берегу реки.

Появились даже музыканты…

Кругом стоял шум и гул, кричали дети, громко приветствовали караван и взрослые. Из гарнизона явился отряд красноармейцев с носилками и постельным бельем… Увидев это, все недоумевали: что случилось, почему носилки?.. Но более опытные понимали, что не зря пришли санитары встречать караван, — видимо, кто-то заболел или ранен…

Искусный караванбаши благополучно переправил караван через реку. Тепло встретили прибывших представители правительства — работники просвещения, финансовых и других учреждений. Командир прибывшей группы красноармейцев коротко отрапортовал начальнику гарнизона и увел красноармейцев. Врачи и санитары занялись ранеными. Фируза сидела рядом с мужем. Асо был встревожен и нервничал, чувствуя свою беспомощность.

— Узнай, есть ли среди встречающих кто-нибудь из ЧК и из банка, — попросил он Фирузу.

Его беспокоила судьба денег, которые он привез из Бухары. Фируза собралась уже пойти поискать этих людей, как к ним подошел работник Особого отдела. Сказав раненому несколько ободряющих слов, он пошел искать представителя банка и вскоре привел его. Асо облегченно вздохнул, когда в присутствии работника ЧК сдал два портфеля с деньгами и получил расписку.

В госпитале Асо сразу отнесли в операционную. Прощаясь с ним, Фируза крепко обняла его, целовала лицо, лоб, руки, шептала успокаивающие слова, стараясь всеми силами вселить в него бодрость. Говорила, что сбудутся все их мечты и надежды…

Это были хорошие слова. Нужные человеку! Ведь мечты и надежды придают уверенность, усиливают стремление жить, помогают бороться с несправедливостью и злом, помогают преодолевать трудности жизни…

На Фирузу с удивлением смотрели проходившие мимо. «Что здесь делает эта мусульманка без паранджи?» — мысленно спрашивали они себя. Фируза не замечала людей, все ее мысли были заняты лишь одним вопросом: что делается в операционной?

Она не знала, сколько времени прошло с той минуты, когда несли Асо, но примерно через час его на носилках пронесли мимо нее. Он был бледен, глаза закрыты.

Фируза тихо, покорно последовала за носилками, зашла в палату, куда внесли Асо.

В этой палате было еще три человека, все русские красноармейцы. Один из них встал, взял стул и, поставив у кровати, на которой уложили Асо, предложил Фирузе сесть. Она вдруг почувствовала, как похолодели у нее руки и ноги, и чуть не упала, садясь…

В палату вошел врач. Подойдя к Асо, он взял его руку, чтобы проверить пульс.

— Неплохо, — сказал он по-русски, обращаясь к Фирузе. — Пульс у вашего мужа хороший, операция прошла нормально. А он у вас молодец! Терпеливый… Сейчас он очнется, откроет глаза… Ну, братец, как тебя звать? Говори!

— Асо-о, — с трудом открывая глаза, произнес он.

— Он, конечно, устал… Но вы не волнуйтесь. Сейчас ему сделают укол, он спокойно уснет и проснется почти совсем бодрым.

Асо сделали в присутствии врача укол, и врач лишь тогда ушел из палаты. Но Фируза не могла успокоиться, с тревогой всматривалась в лицо мужа, и слезы то и дело навертывались на глаза. Асо почувствовал прикосновение ее рук, губ. Он приоткрыл глаза, но виделось ему все как в тумане, он тихо сказал:

— Я буду здоров… Но сейчас я очень устал… Спать, спать, — пробормотал он, уже засыпая.

Спал он спокойно, и Фируза немного повеселела. Вскоре вошел санитар и сказал, что ее спрашивают, просят выйти. Фируза была поражена. «Кто бы это мог быть, — думала она, — ведь меня не знают в этом пока еще чужом краю?»

Она поправила платок на голове и вышла. У ворот стояли караванбаши и двое незнакомых мужчин. Они приветливо поздоровались с ней, выразили искреннее сочувствие ей и ее мужу и сказали о цели своего посещения.

— Мы из отдела просвещения. Председатель диктаторской комиссии поручил нам приготовить для вас квартиру и все необходимое в хозяйстве. Все у нас готово! Не смогли бы вы сейчас пойти посмотреть свой дом и вещи, отвезенные туда любезным караванбаши?

«Да, — подумала Фируза, — хорошо бы до того, как проснется Асо, пойти и посмотреть».

— Пожалуй, я пойду с вами, спасибо! А далеко ли идти?

— У нас фаэтон… И Фируза уехала.

…Асо проснулся, когда на дворе стояла ночь. Палату освещала десятилинейная лампа. У его кровати сидела Фируза и ласково улыбалась ему. Крепкий, глубокий сон значительно улучшил его состояние. Асо проснулся в хорошем настроении.

— Я так долго спал, — сказал он, — что не заметил, когда внесли лампу…

Дрожащей от слабости рукой Асо взял руку жены.

— Хорошо, что в палате два источника света, — сказал он улыбаясь. Фируза удивилась:

— Откуда два?

— Один — это лампа, другой — ваше лицо.

Фируза была счастлива: Асо говорит такое — значит, он хорошо себя чувствует.

— А как вы? — ласково спросила она. — Не болит плечо?

— Болит? Что болит? Да и болело ли что-нибудь?

Я не чувствовал… Он говорил так весело, так шутливо, что Фируза готова была поверить ему, но ей вспомнился его короткий страдальческий стон, и слезы навернулись на глаза, дрожь пробежала по телу. Между тем принесли ужин.

— Ого, — шутливо продолжал говорить Асо, — вот и ужин уже готов! Вместе и поужинаем. Хорошо?

Фируза протянула Асо пиалу кислого молока, положила в куриный бульон лепешку, говоря:

— Нам тут приготовили уютный домик, с большими окнами, с верандой, постелили большой ковер… Караванбаши помог вещи занести.

— Вот и хорошо! Когда я поправлюсь, устроим в новом доме пир.

— Непременно устроим!

— Вы сегодня будете ночевать там?

— Нет, я останусь здесь.

— Где же?

— Рядом с вами. Я говорила тут с врачами, они разрешили мне побыть несколько дней с вами, пока окрепнете… Целый день я буду за вами ухаживать, а когда настанет пора спать, уйду в соседнюю комнату, где стоит удобная кровать, и там посплю и отдохну… Будьте спокойны!

— Милая вы моя, любимая! — Только эти слова смог произнести Асо — так он был взволнован. По щеке покатилась слезинка, одна, другая, еще и еще; они убедительнее всяких слов говорили о его чувствах…

Это было в конце октября в полдень. На одной из платформ, немного в стороне от станции Каган, готов был к отправлению специальный эшелон, состоящий из красных теплушек и одного синего пассажирского вагона, прицепленного в конце состава. В теплушках с настежь раскрытыми дверями ехали красноармейцы, в закрытых находились лошади и оружие. Синий вагон был отведен для командования.

С воинским отрядом, разместившимся в этом эшелоне, почти месяц Карим преследовал в степях Кермине и Нураты Абдулхамида Орипова. Но поймать Орипова не удалось. Почуяв, откуда грозит опасность, он вместе со всеми своими людьми бежал в сторону Гиссара, к Бабатагу. Тогда отряд Карима отозвали в Бухару, пополнили новыми людьми, предоставили возможность передохнуть — и вот сегодня он снова в строю и направляется в сторону Байсуна. Настроедие у Карима было приподнятое, он был поглощен стремлением скорее расправиться с басмачами, встретиться лицом к лицу с ненавистным Асадом Махсумом, покончить с ним и освободить любимую свою Ойшу!

Вместе с Каримом до Карши собирался ехать и Насим-джан. Он имел задание ЧК, в связи с чем должен был встретиться там с Файзуллои Ходжаевым, выехавшим для проверки хозяйственных дел в областях. Кроме того, нужно было подробно рассказать, как прошла встреча Энвер-паши с группой правых джадидов. Но перед самым отправлением пришло распоряжение эшелон задержать.

— Видимо, позвонил сам председатель ЧК, — сказал опытный в таких делах Насим-джан, — не каждый имеет право задержать уходящий поезд.

— Что же случилось? — нетерпеливо воскликнул Карим.

— Наверное, что-то серьезное.

Время тянулось очень медленно. То и дело машинист подавал прерывистые гудки, словно выражал этим общее нетерпение. Да что машинист — сам пыхтящий паровоз как будто хотел сорваться с места и покатить, покатить по рельсам.

Наконец прискакали три всадника. Одним из них оказался председатель ЧК. Спешившись, он подошел к Насим-джану и Кариму и сразу приступил к делу.

— В Бухаре ожидаются большие события, — сказал он. — Предвидя их значение, мы рассудили, что я должен сам сообщить вам о них. Передайте, пожалуйста, лично Файзулле Ходжаеву этот пакет и скажите ему, что джадиды от имени бухарского правительства и от имени Файзуллы Ходжаева намерены самовольно оказывать помощь Энвер-паше. Есть среди них и такие, которые готовы поднять мятеж и взять власть в свои руки. Вот уже несколько дней, как в определенных домах и с определенными лицами ведутся тайные переговоры… Имена их и адреса — в том пакете, что я вам передал… Мы должны опередить их и принять все меры, чтобы не допустить восстания. Обстановка очень тревожная. Об этом, конечно, осведомлен председатель ЦИК республики… Знает и товарищ Юренев. Ну, все. Теперь можете ехать!

— До свидания! Всего хорошего!

— Да, Карим, — спохватился председатель, — находясь в Байсуне, проследи внимательно за Усманходжой Пулатходжаевым. Он может внезапно дать указ, якобы от имени Бухарской республики, чтобы помешать твоим делам… Ты действуй самостоятельно, ему не подчиняйся!

— Усманходже нечего делать в Байсуне, наверное, ушел оттуда.

— Возможно, что ушел, но не исключено, что он еще там. Мы узнали недавно, что Энвер, оказавшийся в наших краях, был его главным гостем.

— Вот как! — воскликнул Карим. — Хорошо, что предупредил… Спасибо!

— Итак, до свидания. Желаю удачи!

По сигналу Карима начальник поезда дал свисток. Раздался протяжный гудок, и поезд тронулся…

Насим-джан и Карим сели в последний, синий вагон и помахали на прощание председателю рукой… Поезд набирал скорость. Он мчался к городу Карши, где ехавших в нем молодых бойцов, может, ждали суровые битвы с врагами революции. Кто знает, кому суждено погибнуть в кровавых схватках… А пока они ехали и пели бодрые, подымающие дух песни.

Карим еще за час до отправления прошел по теплушкам, поговорил с бойцами, узнал, в каком они настроении, и остался очень доволен. Ребята порадовали своей боевитостью, бодростью. В купе, которое он занимал вместе с Насим-джаном, он пришел в приподнятом настроении и первым делом попросил чаю. Когда чай был принесен, Насим вынул из своего вещевого мешка хлеб, холодное мясо, халву, и друзья принялись за ужин.

Поужинав, Насим сказал:

— До Карши примерно пять-шесть часов езды, ты можешь спокойно отдохнуть, поспать…

— Спасибо, но я не устал. Ты лучше скажи, что было в Баку? Насим-джан по привычке к конспирации хотел было уже сказать «ничего»: как опытный чекист, он на вопросы отвечал одним словом, или переводил разговор на другое, или отделывался шуткой. Но от Карима нечего было скрывать.

— Ты ведь знаешь, что в мою задачу входило выяснить взаимоотношения бухарцев с Энвером. Я знал, что у наших делегатов единственная цель поездки — встреча с Энвером. Но я не знал, на чем основана их связь. Узнать это оказалось нелегким делом. Наши бухарцы меня на встречу с ним не пригласили. Зато помогли азербайджанские друзья. Они записали почти все, что говорилось на этой встрече. Так выяснилось, что правая группа джадидов поручила своим делегатам пригласить Энвера в Бухару. Он с радостью принял это предложение, сказав, что посещение Бухары в первую очередь входит в его планы; у него, мол, есть там важные дела… Я хотел сделать все возможное, чтобы сорвать его планы, но руководители Азербайджанской ЧК воспрепятствовали. Против его появления в Бухаре не возражали и представители российского правительства… Вот так он и поехал туда. Тут ведется какая-то непонятная политика, о которой мы не осведомлены. Так или иначе, Энвер в Бухаре ведет свои дела!

— Какие дела? На Регистане комсомольцы помешали ему, не допустили к трибуне. Он попытался говорить с автомобиля. Но его почти не было слышно, к тому же не понимали из-за его турецкого произношения.

— В домах правых джадидов он проводил собрания, подготовляющие заговор махровых реакционеров…

— Почему же вы его не арестуете? — взволнованно воскликнул Карим.

— Во-первых, мы еще не имеем достаточно веских доказательств, во-вторых, он — иностранец, и арестовать его мы можем только с разрешения Москвы и Ташкента.

— А теперь вы едете рассказать об этом Файзулле Ходжаеву? Неужто ему самому об этом не известно?

— Да, не известно! Он и не подозревает, какая ему грозит опасность. Где-то в Карши или в Керках должны на него напасть и убить. Нужно предотвратить их черное дело, спасти его. Вот моя задача.

— Это дело как-то связано с прибытием Энвера?

— Да, и очень крепко! — Насим помолчал минуту и продолжал: — Я сопровождал Энвера в Бухару в составе делегации. Всех разместили в Назирате иностранных дел. Бухарцы попрощались и ушли, кроме двух — Мирзо Исама и Нугман-джана Масума. Мирзо Исам хотел что-то сказать Энверу и заговорил с ним по-тюркски, но произношение у него такое плохое, что Энвер ничего не понял и обратился за помощью ко мне. Ты ведь знаешь, что я хорошо говорю по-тюркски. «Что вы хотите сказать, ака Мирзо? — спросил я. — Могу перевести».

Мирзо Исам ответил не сразу, он посмотрел на Нугман-джана Махсу-ма, как бы спрашивая разрешения говорить, и, лишь увидев в его глазах согласие, сказал:

«Скажите, что господина пашу приглашают к господину Нугман-джа-ну Махсуму, там уже собралась революционная молодежь и с нетерпением ждет его прихода».

Я перевел. Энвер принял приглашение, но с условием, чтобы я был там тоже.

Вот и пришлось пригласить и меня. Там уже собралось человек восемь поклонников тюркизма… Они хоть почти не умели говорить по-тюркски, подчеркивали, что их предки были тюрками. И они, мол, готовы сию минуту ринуться в бой, поднять восстание за тюркскую нацию, за ислам! Пыл этих молодых людей был несколько охлажден спокойным тоном старших участников этого сборища, да и самим Энвером, который сказал, что в таком важном деле нужно все глубоко обдумать, посоветоваться. Энвер только спросил, где сейчас находится Файзулла Ходжаев, и ему ответили, что уехал по делам в Карши и Керки.

«Я слышал это имя за границей, на Западе, — сказал Энвер. — О нем говорили как о зрелом и умном молодом человеке… Он из тюрков, из богатой семьи, получил хорошее образование. Я считал, что он может много сделать для укрепления и процветания тюркской нации… Но в Баку я узнал, что это не так. Он, оказывается, продал Москве и тюркскую нацию, и священную Бухару!»

«Да, да, да, — зашумели юноши, — он предатель, изменник!»

«Я думаю, — вмешался хозяин дома, — что неспроста ваше своевременное появление в Бухаре совпало с его отсутствием…»

«Мы не можем найти с ним общий язык! — воскликнул один из присутствующих на собрании. — Даже его родич Усманходжа-эфенди крайне недоволен им…»

«Значит, не надо посвящать его в наши дела», — сказал Энвер.

«Его надо уничтожить!» — решительно заявил один из ретивых молодых людей.

«Мы собираемся это сделать», — сказал хозяин дома, вопросительно глядя при этом на Энвера.

…Насим-джан горько усмехнулся и замолчал.

— М-да! — промолвил Карим.

— Эти сведения, — продолжал после минутной паузы Насим, — я передал нашему председателю. В ЧК, оказывается, о заговоре и подготовке террористического акта уже знали из других источников. Вот поэтому я и еду к Файзулле Ходжаеву. Дай бог успеть предупредить убийство!

— Конечно, хорошо, что послали вас, у вас такой опыт!..

— Да, опыт, — задумчиво, как бы что-то вспоминая, сказал Насим, — в тысяча девятьсот семнадцатом, когда началось широкое преследование джадидов, у меня не было никакого опыта, и все же удалось притворяться и благодаря этому спасти некоторых товарищей и себя от верной гибели.

— Каким образом?

— Знаешь что, — оживленно сказал Насим-джан, — давай сначала выпьем по пиале вина, его мне дал один хороший друг, еврей, Якуб-красилыцик…

Друзья выпили вина и закусили холодным мясом. Вино оказалось вкусным, и Насим начал рассказывать:

— Эмир объявил свой манифест, и джадиды, приветствуя его, подняли дикий шум. Из Самарканда приехал Бехбуди. Ты ведь его знал. Он был одним из главных в Самарканде, выпускал журнал «Ойна». Он решил бежать за границу… Но не тут-то было, сторонникам эмира удалось его задержать в Карши, где он и был убит. В честь его памяти Карши теперь называют городом Бехбуди. Как же развивались дальнейшие события? А вот как: в квартале Бозори Гул, в доме Халима Ашурова, собрались джадиды на совещание. Кто-то предложил в ознаменование поддержки манифеста эмира организовать демонстрацию. Разгорелись споры. Дальновидные люди не советовали делать этого, демонстрация может повредить революции, говорили они… Но легкомысленная молодежь настояла на своем, и демонстрация была организована…

На следующий же день у книжной лавки «Баракат» собралась уйма народу… Я был просто поражен. У хауза Девонбеги состоялся митинг. Забравшись на плоские крыши парикмахерских, ораторы произносили страстные речи, поздравляли народ со свободой, благодарили эмира за манифест, который, по их словам, провозгласил ее. В демонстрации, помимо джадидов, участвовали персы и бедняки евреи, лишенные в то время прав.

Демонстранты шли в сторону проезда Токи Саррофон. Там снова выступали ораторы, выкрикивали лозунги… После этого в квартале Говкушон к процессии присоединились еще многие. Таким образом собралось не меньше пяти-шести тысяч человек. После митинга отправились в квартал Гозиен…

Как известно, Хиёбон — самая широкая и длинная улица в Бухаре. Пока мы дошли до нее, собралось еще более двух тысяч человек, преимущественно бухарские персы и иранцы. На наши головы с крыш богатых домов сыпались конфеты, орехи и миндаль, звучали дойры, молодежь пела веселые песни… В одном многолюдном квартале была сооружена даже трибуна для ораторов. Кто-то хотел пригласить военных музыкантов эмира и под их бодрящую музыку, вслед за ними, выйти на Регистан.

— Глупцы! — воскликнул Карим.

— Да, глупость нашла там пристанище… Люди еще недостаточно разобрались в событиях, в многотысячной толпе не нашлось ни одного, кто бы сказал слово против эмира. Наоборот, на транспарантах, которые несли демонстранты, были начертаны слова благодарности эмиру за манифест, пожелания ему здоровья и долгих лет жизни.

Но вот совсем неожиданно распространился слух, что на Регистане собралось несколько тысяч мулл и учащихся медресе с дубинками, копьями, топорами… И еще триста пехотинцев и двести всадников поджидают демонстрантов…

Тут только я понял, как правы те, кто предупреждал, что затея с демонстрацией принесет лишь вред.

Взволнованные этой мрачной вестью, руководители этой демонстрации, спешно посовещавшись, решили разойтись по домам.

Что и было сделано.

Правда, после небольшой суматохи, руководители демонстрации решили послать к кушбеги трех своих представителей — Мирбобо Мухсин-заде, Атоуллоходжу и Юсуф-заде, чтобы они рассказали о миролюбивых целях демонстрантов. Вскоре пришла печальная весть: этих представителей схватили и бросили в тюрьму, а теперь рыскают по городу, хватают тех, кто заподозрен в джадидизме… Оказавшийся тут Файзулла Ходжаев посоветовал всем участникам демонстрации покинуть Бухару, поскорее добраться до Кагана. Сам же ушел домой.

Насим-джан отпил еще глоток вина, съел кусок мяса и выглянул в окно вагона. Поезд медленно шел по безжизненной пустыне. За окном мало что можно было разглядеть. Сплошные тучи заволокли небо, минутами в вагоне становилось совсем темно. Насим продолжал:

— Итак, народ разошелся по домам, на месте осталось лишь несколько организаторов демонстрации, в их числе Мукам Махсум, Халим Ашуров и я. Мы решили скрыться в доме знатного человека, занимавшего раньше высокий пост и находившегося теперь в тени. Он был другом Мукама, и тот заверил, что мы будем у него в полной безопасности.

«В доме этого человека нас не станут искать… К тому же я сделал ему немало хорошего. Неужели в опасное для нашей жизни время он не поможет нам?»

Пословица гласит: утопающий хватается за соломинку. Вот мы и схватились за «соломинку»… Оглянувшись по сторонам и убедившись, что нас никто не высматривает, постучались в дверь дома прежнего хакима. Он был крайне удивлен нашим появлением, но любезно поздоровался и только попросил побыстрее войти в калитку.

«Кто-нибудь за вами шел, вы не заметили?»

«Нет, — заверил его Мукам Махсум, — никто за нами не шел… Мы не беглые преступники… Можете не бояться! Просто нужно подождать, пока улягутся страсти. Вот мы и решили найти у вас на некоторое время приют».

«Ясно. Но должен вас предупредить, что мой дом не безопасен».

«Почему вы так думаете? Вы — почтенный, благонадежный человек. Кто вас станет преследовать? Неужели вы…»

«Простите меня, Махсум-джан, — перебил его хозяин дома, — всюду есть злые духи, нечистая сила… Все время неожиданно, сами собой воспламеняются одеяла, подушки, уголь, дрова… Днем и ночью летят в мой дом сухие комья глины. Сейчас у меня и в женском и в мужском дворе сидят шесть чтецов Корана и читают священную книгу. А тут еще демонстрация, восстание… Я просто с ума схожу от всего этого! Если я впущу вас, муллы непременно донесут на меня… Вы уж простите меня, Махсум-джан!»

Нам стало ясно, что из этого «укрытия» ничего не выйдет… Мы потихоньку вышли на улицу и начали обсуждать положение.

Куда же идти? Я считал, что самое безопасное место — кладбище. Друзья сначала замялись, но в конце концов пришли к такому же выводу. И мы, не теряя времени, двинулись в сторону кладбища, называющегося холмом Ходжа-аспгардона. Мы, все четверо, поместились в заброшенном, полуразрушенном склепе, сооруженном из камня и жженого кирпича. Один из наших спутников, не помню уже кто, очень боялся мертвецов, его мы оставили у самого входа, чтобы он мог время от времени высовываться, глотнуть свежего воздуха. Мукам Махсум и Халим Ашуров мертвецов не боялись, но оказались изнеженными: затхлый воздух склепа и мелкая въедливая пыль вызвали их крайнее раздражение, они то и дело отряхивались, морщились, что-то бормотали, видимо, ругались. И все же им пришлось лежать на этой затхлой земле, ожидая, когда можно будет уйти. Я был моложе их, но, как ни странно, рассудительней и осторожней. Я напряг весь свой слух, стараясь услышать, что происходит поблизости… Вот проехал фаэтон, вот прогрохотала арба, прокричал осел, свора собак с лаем носилась внизу, у самого холма…

Наконец наступила ночь. Ее темное покрывало окутало Бухару. Но казалось, что и во тьме она кипит интригами. Мы хотим света, но, оказывается, и темнота в иных случаях бывает нужна. Она может спрятать человека от грозящей опасности, от нападения врага… Мы вышли из склепа, когда на улицах уже никого не было. С холма спускались поодиночке и быстро свернули в переулок, в котором жил Мукам. Все вместе вошли в его невзрачный домик, закрыли на засов дверь, опустили занавески. Ждали.

Утром пришел водонос, рассказал, что творится в городе. По улицам ходят приближенные эмира и кушбеги, муллы и их ученики и еще разный сброд… Они вылавливают джадидов и вообще всех, кто им кажется джадидом или их единомышленником. Тащат в Арк, а там бросают в темницу. Они разгромили дом Файзуллы Ходжаева, но ни его самого, ни его семьи там не оказалось. Они своевременно ушли…

…Мы сидели в доме Мукама словно пленники, обдумывали, что нам делать. Любым путем надо выбраться из Бухары. И конечно, добраться до Кагана. Я сделал из найденных в доме волос для всех искусственные бороды и усы, намотал огромные чалмы, надел широкие халаты. Водонос пошел на биржу, нанял щеголеватого извозчика с красивым фаэтоном и подъехал к дому. Пара коней бежала резво и быстро, и мы скоро очутились за городом. Так мы избавились от преследования и благополучно добрались до Кагана.

Рассказ Насим-джана был прерван, поезд прибыл на станцию Караул-Базар и остановился. Карим и Насим-джан вышли из вагона и прошли вдоль всего состава, чтобы поговорить с красноармейцами, узнать, как они едут, каково их настроение… Все было хорошо. По словам начальника эшелона, часов через пять поезд должен прибыть в Карши.

Поезд тронулся примерно через час. Карим ждал продолжения рассказа Насим-джана.

— Мне довелось еще раз спасти Мукама Махсума… Он был на волоске от гибели… Это было во время наступления белых войск под командованием генерала Дутова.

— Интересно, расскажите!

— Дело было летом 1918 года в Ташкенте. Революционный комитет младобухарцев решил отправить в Москву комиссию для переговоров с правительством РСФСР, с товарищем Лениным, просить о помощи… В эту комиссию входили Файзулла Ходжаев, Ахмад-джан Махсум Хамди, Мукам Махсум и я… Вдруг перед нашим выездом пришло сообщение, что генерал Дутов идет на Оренбург. Удастся ли проехать или нет? Но революционные дела не терпели отлагательства, а все надежды были на помощь России, так что мы решили ехать. Будь что будет!

За час до прибытия в Оренбург к нам в купе вошел кондуктор и предупредил, что поезд дальше не пойдет. Собирайтесь, мол, выходить.

«Почему? — спросил Файзулла. — Ведь у нас билеты до Москвы».

«И я бы не прочь быть в Москве, — вздохнул кондуктор, — путь отрезан. Белые заняли Самару и другие города…»

Остальные члены комиссии тревожно смотрели на Файзуллу. Однако на его лице не было ни малейших признаков страха, он был спокоен, выдержан, как всегда.

«Ну хорошо, ничего не поделаешь, — сказал он, что-то обдумывая. — В Оренбурге живет много мусульман, у меня среди них есть хорошие знакомые и друзья, есть и постоялые дворы бухарцев…»

«В постоялых дворах бухарцев останавливаться опасно, — сказал Мукам Махсум, — там околачиваются разные люди… Нужно найти другое место».

«А может, лучше обратиться в штаб Красной Армии? — посоветовал Ахмад Махсум. — Там помогут».

«Хорошо, доедем — на месте обдумаем, видней будет», — заключил Файзулла и начал складывать свои вещи.

За сборами быстро прошло время, вот и оренбургский вокзал. На перроне нас встретил Олим-джан Джураев, друг Файзуллы Ходжаева.

Высокий стройный молодой человек, примерно одних лет с Файзул-лой, Олим-джан Джураев горячо поздоровался со всеми: «Добро пожаловать. За вокзалом нас ждет фаэтон. Идемте!»

Мы обрадовались этой встрече и с благодарностью приняли приглашение Олим-джана. В зале ожидания на вокзале к нам подошел полный человек с большим животом и маленькой круглой бородкой, одетый в бухарский халат, с чалмой на голове.

Он приветливо со всеми поздоровался и сказал:

«Я ходжа Гулом. Для своих земляков содержу постоялый двор, готов служить вам. Пришел поезд, я и вышел… Что ж, думаю, может, встречу земляков и смогу помочь им… Милости просим в дом слуги вашего!»

«Спасибо, дядя ходжа, — ответил за всех Файзулла, — я знаю о вас, вы очень хороший человек, заботитесь о земляках… Что поделаешь! Нас еще раньше пригласил Олим-джан».

«А, конечно, что поделаешь! Ну что ж, он мне как сын!»

«Вот и пожалуйте вечером к нам», — вежливо, но суховато сказал Олим-джан и направился вместе с нами к выходу.

Олим-джан Джураев был известен в свое время в Бухаре как один из самых богатых купцов и широкой души человек. Но ему пришлось расстаться с родной Бухарой, так как он не признавал власти эмира. Он переселился в Россию, избрав местожительством Оренбург. Там выстроил дом для себя и семьи, лавки и торговый двор. Еще в детстве он подружился с Файзуллой Ходжаевым. Живя до революции в Москве, Фаизулла не раз помогал ему, оказывал разные услуги. И неудивительно, что, узнав о прибытии Файзуллы с друзьями, Олим-джан встретил их и поселил в своем доме, где они были радушно приняты. В гостиной, убранной на европейский лад, гостей усадили за большой круглый стол. Гости изрядно проголодались и отдали должное вкусной еде… Попозже, за чаем, начали обсуждать создавшееся положение.

«С чего мы начнем? — обратился Фаизулла к хозяину дома. — Прежде всего нужно узнать, что делается у вас на фронте. Если можно надеяться, что генерал Дутов со своим войском скоро будет разгромлен, то мы обождем. Если же враг еще силен, то надо действовать. Но как?»

«Я пойду в гарнизон или в городскую комендатуру, — сказал Ахмад-джан Махсум. — Тут, как мне говорили, находится мой друг, татарин. Он командует воинской частью. Если он окажется здесь, то постараюсь с ним встретиться. Он, должно быть, сможет дать дельный совет».

«А я схожу к ходже Гулому, — сказал Олим-джан. — Этот старый хитрец общается с белыми и, наверное, знает многое… А вы лучше отдохните с дороги».

Время было послеполуденное. Небо серое, пасмурное, легкий ветерок, играя, поднимал дорожную пыль.

Мы с Мукамом Махсумом тоже ушли — хотелось пройтись по городу. В доме остался один Фаизулла.

Раньше всех вечером, как только стемнело, явился Олим-джан. Он был крайне возбужден и чем-то разгневан. Но, увидев Файзуллу, как-то сразу успокоился, и глаза его потеплели.

«А где другие? — спросил он. — Неужели еще не вернулись? Ну, наверное, сейчас придут… А вы молодец, что решили отдохнуть».

«Как ваша беседа с ходжой Гуломом?»

«Ох, лучше не спрашивайте!»

Он посидел минуту задумавшись, потом встал и вышел из комнаты.

Фаизулла недоумевал: «Что произошло? Странно!»

Через несколько минут Олим-джан вернулся, сел поближе к Файзулле, стал рассказывать:

«Я всегда думал, что это низкий человек, что он может оказаться предателем, шпионом… Но не представлял себе, до какой степени! Он встретил меня очень приветливо, угостил вином. Потом, когда заговорили о делах, он сказал, что белые очень близко, что не сегодня завтра они возьмут Оренбург».

«Он может и соврать, похвалиться своей осведомленностью», — заметил Фаизулла.

«Так или иначе, но город, кажется, действительно уйдет из рук красных, — с тревогой сказал Олим-джан. — Я-то смогу спасти вас и при белых, обеспечу укрытие… Но этот негодяй найдет и предаст вас! Он даже предложил мне стать его сообщником, сказал, чтобы я промолчал насчет приближения Дутова, наоборот, я должен вас уверить, что он при последнем издыхании. Зато, когда город будет занят белыми, чтоб я лично, своими руками передал ему вас, именно вас! Для меня, мол, это выгодно — заслужу расположение Дутова».

«Что же вы на это ответили?»

«Принял все его предложения, даже от себя добавил, сказал, что нужно сообщить каким-то образом об этом белым до их прихода».

«Вот молодец!»

«Да, я хотел разведать, кто здесь общается с Дутовым… Оказывается, он-то сам и держит эту связь со штабом генерала и уже успел о вас доложить!»

«Да, обстановка! — задумчиво сказал Файзулла. — Что же теперь надо делать?»

«По-моему, как можно скорее выбраться из города!»

«Куда и на чем?»

«Я могу привести пару добрых коней».

«Но нас четверо!»

Олим-джан смутился: как же он упустил это из виду! Но Файзулла его успокоил:

«Ничего, не тревожьтесь. Придут мои товарищи, вместе решим».

Все вскоре пришли, печальные и усталые, хотя ничего еще не знали о грозящей опасности. Только один Ахмад-джан Махсум, как всегда спокойный и сдержанный, чему-то даже улыбался.

«Ну как, — обратился к нему Файзулла, — были в штабе красных, нашли своего друга?»

«Нашел, он здесь и работает, в штабе… Сказал, что не вовремя мы приехали: Оренбург со всех сторон окружен белыми. Через день-другой штаб эвакуируется на восток. Он предложил присоединиться к ним и вместе сражаться с белыми».

«Что же вы ответили?»

«Сказал, что отвечу, когда посоветуюсь с товарищами… Лично я думаю, что другого выхода нет».

«Совершенно верно! — воскликнул Файзулла. — Мы оба можем присоединиться к Красной Армии. А что будут делать остальные двое?»

«О, за нас не беспокойтесь, — живо сказал Мукам Махсум, — меня и Насим-джана опекает ходжа Гулом. Он ручается, что с нами ничего не случится».

«Где вы видели его?»

«Мы гуляли по городу и встретились с ним… Он пригласил зайти в его лавку, угостил чаем и попутно рассказывал о событиях. Белые будто бы уже у входа в город. Мы спросили, что же делать, неужели мы приехали сюда, чтобы найти свою смерть? Ходжа засмеялся и весело сказал: «Нет, что вы! Вы ведь сын почтенного муллы! Ни один волос не упадет с вашей головы. Я не допущу. Но с одним условием: отделиться от Фай-зуллы!» Он нас ошеломил, мы терялись в догадках и не знали, что ответить. Тут, видя наше недоумение, он добавил: «Нужно найти какую-нибудь причину… А вы завтра же перебирайтесь ко мне. Об остальном позабочусь я!»

«Что вы ответили?» — нетерпеливо спросил Олим-джан.

«Что мы могли ответить? Мы согласились».

«Правильно! Молодцы! — воскликнул после короткого раздумья Файзулла. — Теперь нужно решить, как провести это дело. Я предлагаю, чтобы завтра утром Насим-джан и Мукам перешли в дом ходжи Гулома. Ахмад-джан уйдет к своему товарищу в штаб Красной Армии. А мы, Олим-джан и я, сядем на приведенных вами коней и поскачем в Саратов. Здесь нам оставаться при белых опасно».

«Вы правы. А из Саратова, надо думать, мы сумеем попасть в Москву».

Из кухни принесли тем временем дымящийся плов, и все подсели к столу.

С утра начали действовать, как решили. Первыми, собрав свои вещи, ушли мы с Мукамом Махсумом, отправились прямиком в дом ходжи Гулома, ушел и Ахмад-джан к своему другу в штаб. И тогда, накинув хурджины на своих коней, Файзулла и его друг Олим-джан пустились в путь.

О том, каков был их путь, мне много позднее рассказывал Файзулла.

Прощаясь с женой и детьми, Олим-джан сказал им, чтобы они распространили слух, будто он уехал по торговым делам в Казань.

Крепкие кони скакали быстро. На небе — ни облачка. Солнце сияло. Выехав из города, всадники скоро доскакали до реки Урал и спокойно перешли ее вброд в знакомом месте, где воды было по колено. Въехали в лес. В этом лесу, расположенном близ Оренбурга, по праздничным дням бывало много народу. Сейчас там было пусто. Слышалось только пение птиц да шелест листвы. А ведь еще вчера отсюда раздавались выстрелы… Трудно было поверить, что идет война, да к тому же совсем близко…

«Хорошо как! — мечтательно сказал Файзулла. — Тихий лес, шелест листьев, лучи солнца, золотящие их… Все так спокойно и радостно! Соловьи поют о том, что существует в мире жизнь, красота, покой, счастье… Чтобы вырвать до конца корни гнета, надо нам поскорее добраться до Москвы, просить помощи у Ленина. Сейчас это наша главная задача!»

Олим-джан слушал Файзуллу и одновременно думал о сегодняшних делах: надо поскорее выбраться из окружения белых. Важно, чтобы подлец ходжа Гулом не узнал об их отъезде из Оренбурга…

Друзья были уже далеко от города. Лес кончился, пошли пашни, крестьянские огороды. Но в поле, как это ни странно, никого не было видно.

«Неужели мы заблудились?» — озабоченно пробормотал Олим-джан, оглядываясь кругом.

«Вы говорили, что нужно идти на юго-запад. По-моему, мы так и едем?» — сказал Файзулла, глядя на свой компас.

«И никого нет, чтобы спросить, где мы находимся. Но погодите… вон там большая дорога».

Дорога тянулась за видневшимся невдалеке лесом, с юга на запад, видимо по направлению к Саратову… Всадники повернули в ту же сторону. Но как только они приблизились к лесу, оттуда выскочил отряд вооруженных всадников с криками: «Стой!»

Делать было нечего, либо застрелят на скаку, либо догонят и схватят, а там… Олим-джан боялся главным образом за Файзуллу. Но тот успел незаметно бросить бумажник с документами в придорожную канаву. Держался он совершенно спокойно, отдавал себе отчет в том, что может произойти…

Тем временем всадники подъехали к ним, окружили и по-русски спросили, кто они и куда направляются. Олим-джан сказал, что они бухарские купцы и едут в Саратов.

«Мы покажем вам Саратов!» — усмехнувшись, сказал начальник отряда и приказал тщательно их обыскать.

Во время обыска из кармана Олим-джана извлекли маленький пистолет и кошелек с керенками. В карманах Файзуллы никакого оружия не оказалось, а были только деньги, которые также перешли в карман начальника отряда.

Затем, взяв поводья коней, повели пленных в лес.

— Тем временем я и мой друг Мукам Махсум сидели у ходжи Гулома и угощались, — продолжал свой рассказ Насим-джан. Карим слушал его, затаив дыхание… — Я не могу до сих пор понять, почему ходжа Гулом был так доверчив, поверил в нашу искренность, предложил стать его сообщниками в темных делах.

— А какие вы приводили доводы, чтобы он поверил вашей искренности? — спросил Карим.

— Когда мы пришли к нему утром с вещами, то прежде всего попросили убежища. «Спасите нас, дядя ходжа, — жалобно попросили мы, — житья нет от Файзуллы и его дружков». Ходжа Гулом угодливо засуетился, пригласил в гостиную, подал обильный завтрак. А мы стали «разоблачать» еще резче Олим-джана, назвали его развратником…

«Файзулла же, вместо того чтобы быть с нами заодно, его защищал, ругался… Назвал нас невеждами, отсталыми людьми, зараженными суевериями и религиозными предрассудками. Мы не могли больше этого вынести, собрали наши вещи и вот пришли к вам, вы нас приглашали. Если революционность заключается в том, что человек предает религию, продает свое достоинство и честь, то нам не нужна такая революционность!»

Мукам Махсум говорил с такой страстью, что казалось, он выражает свои заветные мысли и чувства. Ходжа Гулом ликовал, вознес нас до неба и стал делиться своими планами. «Вы, — сказал он нам, — не обижайтесь. Эти планы придется мне по ходу дела уточнять. Белые вот-вот возьмут город. Я уже сейчас успел поставить их в известность о том, что Файзулла находится здесь. Как только город будет в руках у белых, я лично посажу его в тюрьму. Вот вы и будете свидетелями его злодеяний и отомстите ему за то, что он смеялся над вами». Мы во всем соглашались с ним, а сердце давила тоска и тревога: удалось ли Файзулле и Олим-джану выбраться из Оренбурга и добраться до Саратова? Ходжа Гулом щедро угощал нас, но мы не могли есть…

А ходжа Гулом был в чудесном настроении. Он без конца хвастался, рассказывал об услышанных им на улице разговорах, из которых явствовало, что большевики потерпели полное поражение. «Вся эта суета большевиков, — говорил он, — не больше чем на два дня! Даст бог, и вся власть вернется в руки прежних хозяев. Мы избавимся от этих голодранцев и воскресим торговлю и вообще все коммерческие дела…»

Узнав, что Файзулла и Олим-джан исчезли, он пришел в ярость. «Негодяи, шкуры свои спасают! — кричал он. — Ничего, ничего, далеко не уйдут, попадутся, голубчики!»

Через день белые захватили город. Ходжа Гулом до вечера не выходил из дому. К вечеру, когда стало тише и спокойнее, он повязал на рукав белую повязку, взял большой поднос с подарками и угощениями и ушел. Вернулся он через несколько часов радостный и возбужденный. Власть в руках у его друзей. Теперь можно и на Москву идти.

Мы спросили о Файзулле. Он сказал, что воины генерала Дутова задержали каких-то двух подозрительных. Сегодня ночью или завтра утром их привезут в городскую тюрьму и начнут следствие. «Я сам назову их имена в присутствии свидетелей, расскажу об их тайных замыслах. Потом судите и расстреливайте».

Да, этот гад так бы и сделал. Не удивительно, что мы сидели грустные и растерянные. Я решил выйти в город, сказал, что нужно прогуляться, зайти в дом Олим-джана, проведать его семью… Но план не был осуществлен, и вот почему. У ходжи Гулома был слуга-татарин, жуликоватый, очень преданный своему хозяину. Узнав, что я хочу выйти из дому, ходжа Гулом сначала не разрешал мне, а потом согласился, но с условием: меня будет сопровождать Мустафа-абзый. Конечно, в присутствии этого человека я ничего бы не смог сделать, только себя погубил бы.

Оставшись как-то ненадолго в комнате одни, мы с Мукамом стали советоваться: как быть, что предпринять? Я считал, что мы должны убрать подлеца, иначе он погубит наших друзей. Но как это сделать? А что, если выйти с ним вечером попозже погулять и пристрелить? «Это не так просто, вы рискуете попасть в лапы к белым, схватят и меня… — сказал Мукам Махсум. — К чему такие бессмысленные жертвы?»

Вопрос этот разрешился сам собой; вечером ходжа Гулом собрался уходить из дома. Он вошел в комнату, где мы сидели, в приподнятом настроении, нарядный. На нем был черный костюм, белая рубашка с крахмальным воротничком, французский галстук и американские ботинки.

«Я приглашен на ужин к самому генералу, — сказал он хвастливо. — Все поставки мои: мясо, масло, спиртные напитки. Хочу повеселиться. Наверное, вернусь поздно. Прислуживать вам будет Мустафа-абзый, отдыхайте, спите…»

Ну и отдых! Файзулла Ходжаев и Олим-джан в смертельной опасности. Неизвестно, что там с Ахмад-джаном Махсумом. А мы торчим в доме предателя и негодяя. Завтра или послезавтра нас потащат в суд как свидетелей… Нет, сейчас не время отдыхать и бездельничать. Нужно действовать! И вот я принял решение. Несмотря на то что было поздно, я встал, оделся… Мустафа-абзый проснулся и спросил, куда я иду. Я ответил, что мне снился страшный сон, что у меня сердцебиение и мне нужно выйти на воздух, проветриться… Он либо поверил мне, либо просто поленился, — голова его упала на подушку, он, по-видимому, снова заснул. Я вышел на улицу и тут же остановился: куда идти? Ведь в городе был объявлен комендантский час — после шести часов вечера запрещено появляться на улице, меня сразу же задержит патруль. Я осмотрелся и увидел, что на площадке у дома ходжи Гулома — телега, а рядом с ней большой железный чан. Я спрятался за ними и стал поджидать возвращения ходжи Гулома. Правой рукой, спрятанной за пазухой, я сжимал ручку пистолета… Вскоре к дому подъехал фаэтон и остановился у ворот. Из фаэтона вышли трое военных, и я увидел при тусклом свете фонаря, что они понесли во двор ходжу Гулома.

Он явно был в бессознательном состоянии. Потом все трое вышли со двора, уселись в фаэтон и уехали. Я очень жалел, что не мог осуществить свое намерение пристрелить Гулома, но изменить положение было невозможно. Я вернулся во двор. Там уже стонали и плакали. Выяснилось, что ходжа Гулом много выпил, веселился вовсю и вдруг вскрикнул, схватился за сердце и упал. Военный врач привез его домой, сказал семье, что надежды на его выздоровление почти нет. Так и покинул он бренный мир.

Мукам Махсум и я были весьма довольны, что одним хищником стало меньше, но на лицах наших застыла маска печали. Плач жены и детей ходжи становился все громче по мере приближения часа похорон. Понятно, что я и Мукам присутствовали на похоронах.

Дня через два после этого события Мустафа-абзый, которого мы считали преданнейшим слугой ходжи, вдруг открылся нам совсем с другой стороны.

«Дорогие братья! — обратился он к нам. — Не бойтесь меня, доверяйте мне! Я ваш друг и сторонник. Я читаю ваши мысли и чувства… Покойный, а вернее сказать, проклятый ходжа Гулом не дал возможности поработать вашей революционной комиссии и мог принести еще больше вреда. К счастью, он умер. Теперь ничто уже не угрожает вашим товарищам, что сидят под арестом! Даст бог, я найду возможность их освободить. Но сейчас нужно подумать, как вас уберечь. Надеюсь сегодня же прикрепить вас к одному бухарскому купцу и отправить обратно в Туркестан. Вот вам пропуска, чтобы вас не задерживала по дороге белая военщина».

Нас поразило такое превращение Мустафа-абзыя, и на радостях мы его обняли.

Покинув дом, где так много пережили волнений, мы направились к постоялым дворам бухарских купцов. Там стояла телега, а около нее толстопузый купец с большими, туго набитыми чемоданами поджидал нас.

Лошади и телега принадлежали купцу, но возницы у него не было. Пришлось мне стать кучером, а Мукаму Махсуму предназначена была роль слуги купца… Вот так мы и тронулись, тепло попрощавшись с Мус-тафа-абзыем. Дороги мы не знали, расспрашивали встречных. Наконец выехали на большую дорогу, ведущую в сторону казахской степи. Купец не знал, кто мы, да мы всего лишь и сказали, что из Гиждувана. Верил он нам или не верил, а только говорил с нами очень приветливо, был доволен, что выехал из города, находившегося на военном положении.

До самого вечера нас останавливали на многих постах и спрашивали пропуска. Все проходило гладко. И вдруг мы наткнулись на шалаш, где сидели четыре солдата.

«Куда прете? — грубо спросил один из них. — Кто вас пустил перейти границу к красным!»

«Мы едем не к ним, а в Бухару. Мы купцы, вот наши бумаги, пропуска…»

«Ты покажи эти пропуска своей бабушке! Ну-ка слезайте с телеги!»

Пришлось подчиниться. Они завели нас в шалаш и закрыли плетенную из прутьев дверь. Сами в шалаш не вошли, а стали совещаться. Говорили они тихо, но я все слышал. И волосы мои встали дыбом.

Один из них предложил, никого не дожидаясь, заколоть нас штыками, чтобы без выстрелов, втихомолку… А вещи наши поделить между собой. Другой возразил, сказав, что может нагрянуть десятник и им попадет. И еще как! Лучше его подождать.

Я думаю, что солдаты эти были из дозоров белой армии. Их жизнь всегда висит на волоске, потому они так грубы, злы и алчны.

Я видел смерть перед глазами, но спутникам своим ничего не говорил.

Бухарский купец весь трясся от страха. Мукам Махсум был растерян и вопросительно поглядывал на меня.

Солдаты еще не закончили спорить, как раздались ружейные выстрелы и крики… В щель я увидел, как все четыре наших стражника схватили свои ружья и побежали в сторону степи, откуда доносились крики.

«Давайте выйдем и убежим», — предложил я.

«Вы с ума сошли! — воскликнул купец. — Они нас поймают и убьют».

«И так нас не помилуют, лучше попытать счастья. Лошади у нас сильные. Мне кажется, где-то поблизости должны быть красные».

«Может быть, и так, но знаете…» — замямлил Мукам.

«Ах, до чего вы нерешительны, брат Мукам! Пока мы будем препираться, упустим время. Идем!»

Купец сопротивлялся, но мы вдвоем схватили его и посадили в телегу. Я хлестнул коней плетью, и мы поскакали в степь. Так через полчаса бешеной гонки мы попали к красноармейцам. Нас арестовали и повели к командиру. К счастью, здесь оказался Ахмад-джан Махсум. Он объяснил командиру, кто мы такие, и мы присоединились к отряду…

— Как вы потом вернулись в Бухару? — спросил Карим.

— Не в Бухару, а в Ташкент… О, это был трудный путь! Но все же добрались… Файзулла Ходжаев был освобожден с помощью друзей. Это целая история… Только в конце года он попал в Москву.

— А чем он занимался там?

— Писал новую программу партии младобухарцев… В середине тысяча девятьсот девятнадцатого года он приехал в Ташкент.

— Большое спасибо за интересный, волнующий рассказ.

Поезд подъезжал к Карши. Карим и Насим-джан собрали свои вещи.

Председатель ЧК Бухары Аминов с двумя помощниками проводил уходивший из Кагана воинский эшелон, которым командовал Карим. Затем вернулся в Бухару и прошел в свой кабинет. Его уже ждали — заместитель Федоров и два начальника отделов.

— Входите, пожалуйста! — пригласил он их. — Итак, продолжим наш разговор. Речь у нас шла об Энвер-паше. Все мы хорошо понимаем задачи и цели этого оголтелого авантюриста. Он таскался по всей Европе под защитой и на деньги капиталистических стран. Все знают, что он хорошо разбирается в военных науках, владеет искусством шантажа и подстрекательства. Другого такого не найти для организации контрреволюционного брожения в Бухаре. Он приходится зятем османскому халифу, турок по национальности. Чего же лучше? Его послали в Баку, то ли делегатом на съезд мусульман Востока, то ли в качестве гостя, но слова Энвер там не получил. Зато в Баку с Энвером встретились представители Бухары и от имени правительства пригласили в гости. И вот двадцать первого октября, проехав через Каспийское море, через города Красно-водск, Ашхабад, Мары, Байрам-Али, Чарджоу, Энвер прибыл в Каган и в Бухару. Ни в одном из названных городов он не останавливался, а приехал прямо в Бухару. Его здесь ждали и весьма хорошо встретили. Энвер выразил сожаление, что среди встречавших он не увидел Усман-ходжу, председателя Бухарской республики.

— А действительно, почему он отбыл на это время из Бухары? — спросил один из начальников отдела.

— Дело в том, что Усманходжа, стремясь установить в Восточной Бухаре мир с басмачами, чуть было не перешел на их сторону. В Центральном Комитете партии и Совете назиров был поставлен вопрос, не поехать ли ему туда самому и исправить допущенные ошибки. Решение было принято положительное. Зная о приезде Энвера, оставили это решение в силе. Усманходжа взял с собой для этой операции семьсот бойцов, семь пушек, начальника милиции Бухарской республики Данияр-бека. Как бы они там не затеяли какую-нибудь провокацию…

— Чего еще не хватает Усманходже? — недоуменно спросил кто-то.

— Ему русских не хочется видеть, — ответил Федоров.

— Так или иначе, надо предостеречь Байсун и Душанбе… Пусть следят за ним и его делами! — внушительно сказал председатель. — Я говорю об Энвере… Вместе с ним прибыли два турецких главаря: известный шпион и интриган Сами-паша и второй — Муиддин-бек. Тоже негодяй. По ним давно виселица скучает!

Срок их пребывания в гостях в их паспортах указан. Официально они гости Назирата иностранных дел, но в действительности у них другой хозяин… Мы еще не получили никаких сведений от Файзуллы Ходжаева. Сегодня отбыл Насим-джан и завтра должен с ним повидаться, узнать, что тот думает об этих делах, и сообщить его мнение нам. Какая же у нас задача? Мы должны следить за каждым шагом этих непрошеных гостей. Предусмотреть все их происки, чтобы пресечь провокации.

— А почему бы нам сразу их не схватить и не обезопасить? — спросил молодой чекист, начальник отдела.

— У нас еще нет в руках достаточных оснований для ареста. Энвер и остальные прибыли из-за границы как гости, а согласно международным законам, иностранцев нельзя арестовывать только по подозрению.

— Но ведь у Энвера нет хозяина.

— Стоит только арестовать его, как со всех сторон объявятся его хозяева… Ну что ж, товарищи, мобилизуйте своих работников. Пусть бдительно и осторожно следят за гостями, и не только за гостями. И никто не должен заметить эту слежку.

— Нужно привлечь к этому делу людей, знающих тюркские языки, — сказал Федоров. — Ведь в основном будут говорить на тюркских.

— Да, да, конечно, на тюркских, — ответил председатель.

Начало ноября. Дни становились все короче, но было сравнительно тепло. В большинстве домов еще не установили сандали, хотя окна закрывали плотно и спали под ватными одеялами. Эти дни известны разнообразием и красотой плодов. Собранные еще летом фрукты приобретают дивный вкус. Например, у винограда, называющегося «райским», летом, во время созревания, очень толстая шкурка, а к осени, полежав, каждая ягода превращается в сочный сахарный комочек, очень приятный на вкус. Знаменитый сорт дыни «бухарский караканд» уже кончается, но ему на смену идут новые замечательные сорта — «найшакар», «кулуштруми», «чарджоуский розовый». Украшают столы и айва, и гранаты, и груши. На базарах появляется виноградная патока, похожая на мед. А сколько других сластей выставлено в эти дни на базаре! Халва, сливки, сладкий горох и еще многое, разное. Люди, отдохнув от летнего зноя, с удовольствием едят все это. На базарах идет бойкая торговля.

В это время устраивают свадьбы, ходят в гости. Рачительные хозяева уже обеспечили себя на зиму, запаслись мешками муки и риса, лука, моркови, репы, заранее позаботились о корме для овец. Большие специальные кувшины наполнили жареным мясом и маслом, запаслись углем, под айваном до самого верха сложили дрова на зиму. Крыши домов помазали глиной, перемешанной с мелко нарезанной соломой, в окна вставили стекла. Словом, забот почти уже нет. Можно ходить в гости…

Но прием гостей в этот день в большом доме Сайда Ахрори носил особый характер. Жил он у Регистана, за Куш-медресе, на неприметной улочке Зато сам дом Сайда Ахрори был великолепен. Пойдемте туда! Из не очень широких ворот вы попадаете в крытый проход и, пройдя его, вступаете в просторный двор. Там высится суфа, сложенная из расписного кирпича; так же разукрашен росписью айван; стены широкой прихожей отделаны алебастром.

Пройдя эту прихожую, попадаете в большую гостиную В этот вечер она была убрана на полуевропейский лад, трапеза должна была состояться за длинным столом, вокруг которого расставлены стулья из цветного чинара. Радовала глаз с большим вкусом расставленная на полках фарфоровая и медная посуда. Ближе к входу стоял большой, обитый бархатом диван.

Стол ломился от изысканных блюд.

Комната освещалась двумя тридцатилинейными лампами с круглыми фитилями. На диване и напротив него сидели гости: тут был Абдухамид Муиддинов, Мирзо Муин, Мирзо Исам, Мирзо Абдурахим и еще несколько джадидов… Хозяин дома Сайд Ахрори подавал гостям чай.

— Жаль, что сегодня нет с нами Асада Махсума, — сказал Абдухамид. — Он засел в горах Байсуна. Зря он действовал так поспешно Сидел бы себе тихо и собирал силы..

— Не знаю, — заговорил Мирзо Муин, — поспешно ли поступил Асад, но другого выхода у него не было. Хайдаркул договорился с ЧК, Асад рисковал попасть в окружение, а войско его было бы поголовно уничтожено.

— Не следовало допускать этого, — снова заговорил Адбухамид и, помолчав минуту, добавил: — Так или иначе, дорогие друзья, я надеялся, что к прибытию нашего уважаемого и дорогого гостя вооруженные наши силы будут в боевой готовности. А сейчас что получается? Асад Махсум — как наш свято чтимый хазрат Али, спрятавшийся за гору Каф, чтобы уничтожить белого дива, собирается победить — красного!

— Неужели он не имеет ничего за пазухой? — спросил Сайд Ахрори.

— По его словам — ничего!

— Что же делать?

— Одно из двух, — ответил Абдухамид. — Или пожелать ему счастливого пути и с честью проводить, или провести вместе с ним совещание, и пусть он поделится своим опытом военачальника.

— Я всегда говорю, — сказал Барот-бек, — что нужно опираться только на свои внутренние силы, только на себя!

— Народ Бухары встретил Энвер-пашу не так, как мы предполагали, — сказал Мирзо Абдурахим. — Митинг на Регистане был немноголюден, к тому же комсомольцы плотным кольцом окружили трибуны и не пускали ораторов.

— А все же речь Энвера с автомобиля произвела впечатление, — сказал Сайд Ахрори. — Такого в Бухаре еще не слышали… Я внимательно смотрел на лица и видел, что духовенство, вообще почтенные люди были поражены.

— По-моему, — вновь заговорил Мирзо Абдурахим, — нужно принять все меры, чтобы Энвер побывал в Афганистане и спокойно выполнил все задуманное, переговорил с заинтересованными государствами, собрал войско, деньги…

И тогда уже снова пересек границу. Наши предводители, такие, как Ибрагимбек, Асад Махсум, Фузайль Махсум и им подобные, пусть объединяются под знаменем Энвера, и уж тогда..

— Все эти наши разговоры напрасны без самого Энвера, — сказал Абдухамид. — Вот придет он, тогда и обсудим. Да где же он? Что с ним, Ахрори?

— Он должен с минуты на минуту появиться…

— Ему известно, кто у вас сегодня в гостях?

— Да, приблизительно знает, кто будет и о чем пойдет разговор. В эту минуту с улицы прибежал мальчишка и сказал, что идут гости.

Сайд Ахрори и Барот-бек ринулись навстречу. По довору, в сопровождении слуг Ахрори, шли трое. Впереди — Энвер-паша. Это был человек чуть ниже среднего роста, ни худой, ни толстый, глаза и брови черные, без бороды, узкая полоска усов красовалась на его верхней губе, на носу пенсне. Одет в защитного цвета галифе и китель английского покроя, в сапогах, на голове — каракулевая шапка.

Один из сопровождавших его, по имени Сами-паша, высокий, худощавый человек с продолговатым угрюмым лицом, также был одет в военный костюм — китель и галифе из темного сукна. Второй сопровождающий, Муиддин-бек, наоборот, был толст и неуклюж; военная форма плохо сидела на нем. Но его франтоватые черные усики, закрученные кончиками вверх, говорили о том, что он заботится о своей наружности И у него, как у Энвер-паши, на носу было пенсне.

Здороваясь с Саидом Ахрори и Барот-беком, гости, как и полагается, отдали хозяевам честь и представились.

— Добро пожаловать, добро пожаловать! — заговорил Сайд Ахрори по-тюркски. — Очень рад и горжусь, что вижу вас в своем бедном доме, вас, знаменитого героя мировой войны, зятя халифа мусульман, главнокомандующего исламскими войсками. Пожалуйте, милости просим.

Так же торжественно, в высокопарных выражениях приветствовал он обоих спутников Энвер-паши. Представляя им Барот-бека, сказал:

— Временно исполняющий обязанности назира внутренних дел. Гости вошли в комнату. Сайд Ахрори представил их тем, с кем они не были еще знакомы. Затем пошли бесконечные вопросы о здоровье, о самочувствии. Наконец сели за стол. Абдухамид Муиддинов указал гостям их почетные места, а он сам, Муин и Абдурахим сели напротив. Остальные расселись за столом согласно своим чинам и должностному положению. Хозяин дома повторил «добро пожаловать» и поднял бокал.

Все проговорили «аминь».

Гостям подали чай, предложили отведать сласти и соленые закуски, стоявшие на столе… На какое-то время установилась тишина. Ее нарушил Абдухамид Муиддинов, он обратился к Энверу с вопросом:

— Как поживаете? Не скучаете ли у нас?

— Благодарю вас. Я счастлив, дышу воздухом священной Бухары, хожу по земле этого благословенного края, наслаждаюсь!

— Да, — подхватил Сами-паша, — это священный город ислама и родина тюрков!

— Бухара и Самарканд, — продолжал Энвер, — возвеличены Тимуром Гураганом по велению святого Али. Все мы из рода Тимура, все мы происходим из великого племени тюрков… Здесь мы чувствуем себя как в родном краю.

— Мы счастливы и горды тем, что видим вас в священной Бухаре, — сказал Абдухамид, — но нам неприятно, что мы не можем оказать вам должного и достойного вас приема. Вы, конечно, знаете, что мы здесь связаны по рукам и ногам. Мы, находясь в собственном доме, не чувствуем себя свободными, чтобы принять как должно такого почтенного гостя.

— Все это весьма прискорбно! — заявил Энвер. — Я измучен этими обстоятельствами! Они терзают мне душу. Я теряю терпение… Мою родину, мой дом, мой Туркестан топчут чужеземцы!.. Могу ли я спокойно смотреть на это?! Я приехал сюда для того, чтобы посоветоваться с вами: как быть? Мы должны обсудить это совместно. Это требует наша нация, родина. Мы должны выполнить свой священный долг!

— Ас каким нетерпением мы ждали вашего приезда, чтобы выступить вместе, — сказал Абдухамид. — Мы надеялись, что вы до отъезда к нам сюда переговорите с заинтересованными государствами, которые готовы нам помочь, и мобилизуете для нашего благородного дела военную силу, оружие и хоть немного денег.

— Все это будет, — сказал Энвер, закуривая папиросу. — И Англия, и Франция, и Германия готовы помочь нам — и людьми, и оружием, и деньгами. Но в капиталистических государствах денег не тратят зря, без полной уверенности, что это окупится. Они послали меня для переговоров и чтобы мы начали действовать пока собственными средствами. Как только мы начнем действовать, нам будут посылать все необходимое…

— Наш руководитель, господин Энвер, не придает особого значения иностранным войскам, — сказал Сами-паша, вмешиваясь в разговор. — Когда он берется за дело, совершается чудо: где бы он ни появился, нас ждет победа!

— Один рядовой воин мусульманин-тюрок может осилить десять неверных, а глава тюрков — тысячу! — сказал горделиво Муиддин-бек, включаясь в разговор.

Энвертпаша был явно смущен примитивными доводами своих спутников.

— Да, — сказал он, — я уверен, что мы придем к общему мнению и решению и будем единодушны… Пришла пора свершения великих дел, и в священной Бухаре есть все условия для этого.

Нужно лишь внимательно наблюдать!

— Конечно, конечно, — пробормотал Абдухамид.

Тут в гостиную внесли блюдо с жареным мясом. В комнате аппетитно запахло тмином, черным душистым перцем и разными ароматными травами. Хозяин дома тем временем разливал коньяк и водку и первый поднял свою рюмку за здоровье дорогого гостя. Абдухамид же с тревогой думал: «О каких это условиях для свершения великих дел в Бухаре говорил Энвер? Может быть, Энвер возлагает надежду на отряды басмачей в Восточной Бухаре? Но что могут сделать плохо вооруженные басмачи против пятизарядных винтовок, пулеметов «максим» и многочисленных пушек? Эмир со всем своим военным снаряжением, оружием и воинством — и тот был побежден! Русские солдаты сейчас, закаленные в боях, привыкли к трудностям; к тому же они владеют современным оружием. Если мы, глубоко не продумав план Энвера, ринемся в бой, то сразу будем разбиты. Прежде всего, если со мной согласятся остальные, надо господину Энверу поехать в Афганистан, заложить там твердую почву, заручиться реальной помощью. Если он не согласится с этим, то переправим его в Восточную Бухару… Действовать надо крайне осторожно, чтобы русские ничего не узнали о нашем участии».

Тут поднялся со своего места молодой человек, один из джадидов-младобухарцев, горячий приверженец тюркизма и один из инициаторов приезда Энвера; обращаясь к Абдухамиду, он попросил слова. Тот кивнул.

— Вот уже десять — двенадцать дней, — заговорил он, — священную землю Бухары осветил своим присутствием героический сын тюркского народа Энвер-паша. Земля Бухары, небо Бухары, сам воздух Бухары, душа бухарского народа ликуют от счастья! Мы это видели при каждой встрече с народом. Вместе с Энвер-пашой мы присутствовали на многих таких встречах, и повсюду нас принимали очень приветливо. Я предлагаю сегодняшнюю нашу встречу считать деловым собранием, а не праздничной трапезой, хотя и проводим ее за столом, полным замечательных яств… Да, даже за пышным дастарханом мы обязаны говорить о нашей разоренной родине, о нашей униженной нации. Довольно, хватит молчать и терпеть! Юноши наши готовы хоть сейчас пойти в бой, дайте прогнать врагов с нашей священной земли. Только дайте нам оружие, будьте нашим предводителем! Я предлагаю выпить за здоровье и успехи в нашем общем деле, за великого Энвер-пашу!

Энвер молча поднес свою рюмку к губам, сделал глоточек и поставил рюмку на место. Затем так же степенно взял вилкой кусочек мяса и съел его. Он молчал, разглядывая сидевших за столом. Остановившись на Абдухамиде, подумал: «На матерого волка похож этот безбородый толстяк. Видимо, он здорово разбирается в политике, не верит в пустые обещания, не хочет потерять свою должность, выпустить из рук власть. Мне это даже нравится!.. Нужно поговорить с ним наедине… И побыстрей отправиться в горы, к басмачам… Там свои люди — Хасан-бек, Алиризо-эфенди, Данияр-бек, Усманходжа…

Долго оставаться в Бухаре небезопасно».

Энвер встал и подал знак, что хочет говорить. Все замолчали.

— Господа! Я и мои друзья весьма признательны вам за гостеприимство, за ваши добрые чувства! Мы видим, что сердца ваших юношей охвачены болью за нацию, патриотизмом, верностью исламу. Они горят желанием доказать свою преданность родине. Они готовы немедленно поднять мятеж, разбить, смести с лица земли все и всех, кто мешает проявлять эти чувства. Радостно это видеть! Это вселяет в наши сердца веру в наши силы, в нашу храбрость. Да, храбрость! Это вдохновляет. Не нужно здесь доказывать, что я и мои друзья не принадлежим к числу нерешительных, трусливых людей. Но когда находишься в стане врагов, видишь их происки и коварство, то нужно быть крайне осторожным. И вот я открыто заявляю, что с момента прибытия нашего в Бухару мы видим со стороны государственных учреждений, отдельных лиц и особенно русских враждебное к себе отношение. Вокруг нас постоянно вертятся какие-то незнакомые люди. Это явная слежка! Здесь собрались лишь друзья, которым можно откровенно сказать, что после моей встречи с полномочным представителем России Юреневым мы твердо решили как можно скорее уехать из Бухары. Дело в том, что во время нашей беседы Юренев, как бы невзначай, несколько раз спрашивал, когда мы уедем из Бухары. А нам известно, что русские большевики на ветер слов не бросают. Они действуют… Разум подсказывает, что нужно как можно скорее прийти нам к какому-то решению, разъехаться и приступить к делам. Я поднимаю этот бокал за здоровье тех молодых людей, чья кровь бушует, как гроза, и которые готовы сейчас откликнуться на зов родины и нации!

…В этот вечер было произнесено еще немало речей, подобострастных тостов и громких слов о родине, нации и вере. И наконец приступили к деловому разговору.

Джадидам стало ясно, что Энвер со своими приспешниками ничего определенного не привезли, только пустые, зыбкие обещания. Кто знает, может быть, ему надоело топать по французской земле и он попросил у своих хозяев какую-нибудь другую работу… И они ему предложили вот эту — неопределенную и неоплачиваемую. Поедешь, мол, туда-то, соберешь вокруг себя недовольных, укрепишь ислам, объединишь и возглавишь басмачей Преуспеешь в этих делах — будешь есть свой хлеб с маслом, провалишься — пеняй на себя! Энвер, видимо, решил испытать свое счастье, потому и приехал… Ну да ладно, сейчас важно, чтобы он и его дружки выехали из Бухары, пока он не привлек к себе серьезного внимания советских органов, армии…

Заканчивая беседу, Абдухамид сказал:

— Значит, решено: дня через два вас и ваших друзей паши милицейские работники — османские тюрки по национальности — обеспечат оружием и выведут за город, якобы на охоту.

Вы же двинетесь прямо в Карши… Оттуда — через Термез и Кабадиан — в Душанбе к муджахи-дам.

— Там мы, конечно, встретимся с господином Усман-ходжой? — спросил Энвер-паша.

— Непременно! Все дела в его руках. Мы надеемся, если на то будет воля аллаха, вы займете Душанбе. В ваших руках будет и столица и оружие.

— Если на то воля аллаха.

Все молитвенно подняли руки и проговорили «аминь».

Бухара ты моя многострадальная! Сколько тяжелых дней и страшных ночей выпало на твою долю! Каких только обид и несправедливостей ты не перенесла!

Переворачивая страницы твоей истории, я который раз пропускаю через свое сердце твои страдания и боль, содрогаюсь и плачу… О, как я ненавижу и презираю тех, кто вырос на твоей земле и из корыстных целей готов предать и продать тебя! Я закипаю от гнева, думая о тех, кто, родившись на этой земле, топчет ее грязными сапогами.

Злодеи, проклятые недруги народа — Асад Махсум и Энвер-паша — подняли смуту на твоей священной земле, Бухара! На что они рассчитывают? Заверяю, что в ближайшее время они будут разбиты!

А сейчас, пока Асад Махсум находится в Байсуне, Энвер-паша в Бухаре, понаблюдаем за ними и за их делами.

Седьмого ноября 1921 года Энвер-паша проснулся взволнованный, ему приснилось что-то очень жуткое. Но, открыв глаза, он понял, что лежит в большой светлой комнате на мягкой кровати, и успокоился. Оба его спутника спали на полу, покрытом мягким пушистым ковром.

— Что с вами? — участливо спросил Сами-паша, проснувшийся от стонов Энвера. — Вы так стонали. Дурной сон привязался?

— Ох, лучше не спрашивай! А может, он и к добру!.. Трудно сразу разобраться. Как истолковать — не знаю.

— Я не верю снам, — сказал Сами-паша, — но все же расскажите, что вам приснилось… Может быть, я найду толкование.

— Снилась мне широкая бескрайняя степь и на ней большое войско. Я сижу на белом коне, разодетый как жених… Да, да, я это хорошо запомнил. Мне было весело, я гнал коня, вглядываясь в лица солдат, стоящих в строю. Вдруг мне путь преградила полная крови река… Представляешь? А мой конь бесстрашно, не снижая скорости, перешел через реку… Но шедшие за мной воины, дойдя до реки, тут же исчезли… Я остался один. Тут вижу, ко мне подходит бухарский эмир (кстати, я его никогда не видел), угрюмый и мрачный старик, снимает с головы огромную чалму монарха, надевает ее на меня. Чалма оказалась такой тяжелой, что я не мог шевельнуть головой. Голова моя под этой тяжестью непроизвольно клонилась набок, а чалма соскальзывала на лицо… Мне было трудно дышать, но, как ни старался я сбросить с лица душную чалму, это мне не удавалось.

Так я в мученьях и проснулся.

— Я думаю, что ваш сон можно истолковать так: вы будете эмиром Бухары, но до того придется претерпеть некоторые трудности, — сказал Сами-паша.

— Ты действительно так думаешь?

— Конечно! А что тут еще можно представить?

— Нет. Эмиром я не стану. Я буду диктатором. Диктатором всего Туркестана!

В эту минуту с улицы донеслись звуки музыки, веселый смех, голоса людей…

— Что произошло? Отчего такой шум? — встрепенулся Энвер.

— Не знаю, — ответил Сами-паша, недоумевая.

Тут подал голос только что проснувшийся Муиддин-бек:

— Должно быть, идет праздничная демонстрация в честь Октябрьской революции, ведь сегодня седьмое ноября.

— Да, Октябрьская революция, — в тяжком раздумье пробормотал Энвер и умолк.

Он ненавидел эту революцию, которая потрясла весь мир. Всем сердцем своим и разумом он желал ей поражения. В годы первой мировой войны он, известный агент кайзеровской Германии, мобилизовал турецкие войска на войну против России и Англии. Ради низменных интересов он, прислужник германских милитаристов, обрек на гибель тысячи молодых турецких юношей… После войны и великой революции в Турции он, как предатель интересов своего народа, был изгнан из страны и скитался вдали от родины. Мог ли такой человек, понимавший, какое влияние оказала Великая Октябрьская революция на передовых людей Турции, как окрылила их и вдохновила на борьбу, — мог ли он испытывать к ней какие-либо чувства, кроме ненависти?

Если бы не было Октябрьской революции, если бы Ленин не провозгласил исторического декрета о мире, если бы в ярких лучах солнца Октября не сгорели поджигатели войны, может, и не было бы революции в Турции, кто знает?

Октябрьская революция освободила от гнета Туркестан, который является частью Средней Азии, хотя Энвер почему-то именовал так всю Среднюю Азию.

Октябрьская революция передала истинным хозяевам Кавказ и Крым, а Энвер и подобные ему политики считали их неотъемлемой частью Турции… Словом, Октябрьская революция сделала нашу планету тесной для Энвера. Потому-то при одном упоминании о ней он приходил в дурное настроение.

Веселый шум, эти радостные возгласы свободного народа Бухары, эти песни и музыка словно пули вонзились в его сердце.

— Вставайте поскорее! Неужели вам нравится валяться здесь и слушать ликование большевиков?!

Говоря это, он вскочил. Ему бы в эти минуты с кем-нибудь поспорить, удовлетворить свою страсть к диспутам, забыться, чтобы хоть на время избавиться от гнетущих мыслей.

— Нет, мне совсем не нравится это ликование, — ответил Сами-паша. — Я люблю шум битвы и особенно, когда вступаю победителем в какой-нибудь город или селение и слышу стоны раненых бойцов, плач и причитания женщин и детей, треск пылающих костров, — все это доставляет мне истинное наслаждение, равного которому я не знаю.

— Ты старый кровопийца! — сказал Энвер, желая разжечь спор. — А если ты войдешь в комнату пыток и увидишь, что пытают меня, растянув на чорчубу, или что я валяюсь в луже крови и рыдаю от мук, — ты тоже будешь наслаждаться?

Сами-паша поморщился Это был человек безжалостный, жестокий и этим гордившийся. Если бы ему довелось действительно увидеть Энвера под пыткой, умирающего в мучительных страданиях, он был бы счастлив, он бы ликовал. Конечно, если бы ему лично это ничем не грозило. Смерть Энвера была бы ему только выгодна, не стало бы его главного соперника в борьбе за власть.

— А ты, Энвер, получаешь удовольствие от издевки над своим младшим другом… — тихо пробормотал он и вышел из комнаты.

— Что до меня, то я всем звукам предпочитаю звуки кипящего котла с пловом, — весело сказал Муиддин-бек, убирая постели. — Куда девались, черт возьми, хозяева этого дома? Оставили нас одних, а сами ушли на демонстрацию!

— Неужели у этих бухарцев нет ни стыда, ни совести? — проворчал Энвер. — А вот кто-то идет сюда.

В самом деле, пришли два человека — служащие Назирата иностранных дел, помогавшие по хозяйству. Они вошли в комнату и, приветливо поздоровавшись, сразу же принялись за дело, помогли Муиддин-беку убрать постели, принялись готовить завтрак.

— Какие новости? — спросил Энвер и добавил: — Мы еще не выходили на улицу.

— Новостей нет! Сегодня праздник, все учреждения закрыты, все отправились на демонстрацию, к Регистану.

— Ох да, демонстрация! — Он словно выплюнул изо рта это слово и вышел из комнаты.

Вскоре был готов завтрак, все принялись за еду. Вдруг один из служащих воскликнул:

— Да, совсем забыл вам сообщить. — Он обратился к Энверу: — Вы уж простите меня… Один человек… — он осекся, и его слова подхватил второй:

— …начальник милиции города Термеза Хасан-бек…

— Хасан-бек? — переспросил Энвер, как бы вслушиваясь в это имя. Наконец до него дошло. — Где мой милый Хасан-бек?

— Он здесь, ожидает ваших распоряжений и приказов!

— Почему вы до сих пор мне об этом не сказали? Почему заставляете его ждать!

— Мы не знали… А согласно правилам и порядку…

— Правила и порядки! — воскликнул вскипая Энвер. — Мне не нужны такие порядки! Немедленно приведите его сюда!

Один из служащих помчался выполнять приказание. Вскоре в комнату вошел рослый, крепкий тюрок в военной форме: он был весьма недурен собой.

— Дорогой мой Хасан-бек, — ласково сказал Энвер, встав и идя ему навстречу.

Остальные во время этой встречи почтительно встали. Энвер и Хасан-бек сжали друг друга в крепком объятии.

— Неужели это правда, неужели я вижу моего любимого Хасан-бека, — то и дело повторял Энвер. — С нетерпением ждал тебя.

— Мы еще в Батуме расспрашивали о тебе, — сказал Сами-паша. — Нам сказали, что ты поселился в Бухаре.

— Да, это верно! — сказал Хасан-бек. — У меня в пограничном городе Термезе хорошая должность. В моих руках гарнизон — более четырехсот конных и пеших воинов…

— Молодец! — восхищенно сказал Энвер. — А как ты узнал, что мы здесь? Тебе сообщили?

— Да, — как-то вяло ответил Хасан-бек и жестом дал понять, что не хочет говорить об этом при посторонних — Как только я узнал, что вы прибыли, я потерял покой и терпение, поскакал в Бухару, день и ночь скакал не отдыхая. Утром я был у ворот этого дома, но вы еще спали… Не хотел вас тревожить.

— Дорогой мой Хасан-бек, хорошо, что ты здесь, — сказал Энвер, — как вовремя ты явился. Именно сегодня, когда у меня на душе так неспокойно. Ты здесь — и вмиг исчезли все заботы и тревоги. А теперь, друзья, уберите дастархан и оставьте нас одних, нам о многом надо поговорить, посоветоваться.

Служащие быстро все убрали и ушли. Энвер подморгнул Муиддин-беку, чтобы он пошел за ними, проследил за их действиями. Ничто не должно помешать важной беседе с должностным гостем.

— Ну, расскажи, дорогой, — нетерпеливо сказал Энвер, садясь на диван, — как идут твои дела?

— В Термезе я собрал немногочисленную, но надежную и верную группу людей и поджидал вашего приезда. И вот три дня назад мне позвонил по телефону из Байсуна председатель республики и сообщил, что вы уже в Бухаре. Он тоже очень хочет повидаться с вами, потому и позвонил мне…

— Почему он уехал из Бухары? — присоединился к разговору Сами-паша.

— Точно не знаю, — ответил Хасан-бек, — но думаю, что они…

— Кто они? — перебивая, спросил Энвер.

— Усманходжа, Данияр-бек. Не зря они взяли с собой примерно семьсот воинов, четыре пушки и новые пулеметы.

Здесь поговаривают, что они собираются разгромить басмачей, — сказал Энвер.

— Это, скорее всего, предлог, — сказал Хасан-бек, — что может подтвердить письмо вам от самого Усман-ходжи.

Это письмо я получил в дороге. Господин Усманходжа движется к Душанбе, вероятно, он уже там.

Энвер взял у Хасан-бека письмо. Оно было коротким. Усманходжа приветствовал дорогого гостя и выражал большую надежду на встречу с ним в Душанбе. «По моему распоряжению, — писал он, — власти Бухары беспрепятственно, в полной безопасности, доставят вас в Душанбе. Там мы все обговорим, посоветуемся, разработаем сообща план наших дальнейших действий».

— Вот, — сказал Энвер, прочитав письмо, — он приглашает меня в Душанбе. Опасаются поднять восстание в самой Бухаре: русские близко. Да и железная дорога мешает.

— Ег, о соображения основательны, — сказал Хасан-бек, — здесь вести такие дела очень трудно даже для столь опытного командира, как вы. А в Восточной Бухаре у нас будет широкое поле действия. Там сейчас в самом разгаре басмаческое движение.

— Ты тоже мне так советуешь?

— Да.

— Хорошо, так и решим! — сказал Энвер, поглядывая на Сами-пашу. — Завтра же отправимся! Сообщи друзьям, чтобы начали собираться.

— Это я возьму на себя, — сказал Хасан-бек. — Здесь начальники милиции почти все наши соплеменники… Я все это учел. Заместитель начальника городской милиции Бортанли — мой друг. Я сегодня же с ним поговорю. А вечером доложу свой план.

— Хорошо, — сказал Энвер, — раз так, то мы и сегодня пойдем в гости!

Восьмое ноября в тот год пришлось на пятницу. В этот день все, в том числе ЧК, полномочное представительство Российской Федерации и Назират иностранных дел, получили сообщение, что Энвер-паша вместе с его друзьями выехали на два дня в близлежащие тумени на охоту. Все были крайне удивлены этой вестью. Ведь только накануне вечером распространилось известие, что в этот день в Большой мечети Бухары Энвер будет на молитве. Работники ЧК, да и других учреждений, были обеспокоены: а не уловка ли это? Не воспользуется ли Энвер мечетью, чтобы произнести перед народом проповедь, дезорганизующую, контрреволюционную речь?

Но все приняло другой оборот. Рано утром Энвер, Сами-паша, Хасан-бек, Муиддин-бек, старшина Нафи выехали на конях через ворота Намаз-гох и направились в сторону Карши.

А из ворот Кавола выехали — и тоже на конях — заместитель начальника городской милиции Бортанли и старшина Халил-бек. Догнав на каршинской дороге отряд Энвера, они присоединились к нему и тут же, не отдохнув, поскакали дальше. В тяжелых хурджинах у большинства всадников были запасы провизии на несколько дней, также деньги, золото и оружие. Отряд Энвера беспрепятственно проехал Карши и поскакал дальше, в направлении Кабадиана.

Эта дорога стала его последней дорогой — дорогой смерти.

В горной Санг Кале, где разместился лагерь Асада Махсума, уже давно наступила зима. В конце ноября выпал глубокий снег. Под его тяжестью прогибались шалаши и шатры. Жильем для большинства воинов Асада служили теперь землянки. Хорошо еще, что успели запастись топливом. Но провизия уже кончалась. Закирбай сообщал снизу, что ему стало трудно доставать продукты, так как красные все теснее и теснее сжимают кольцо, и еще труднее доставлять их наверх.

Съев почти все запасы, воины Асада с жадностью смотрели на лошадей. Асад Махсум предвидел, что могут сделать голодные люди, и заявил, что не снести головы тому, кто попытается зарезать лошадь. Сначала, пока еще было немного пшеницы и сухарей, люди терпели, но когда и это иссякло, они готовы были нарушить приказ. Махсум это понимал. Он решил еще раз сам проверить, нет ли внизу корзины, не доставлены ли продукты, и если окажется, что ничего нет, то разрешить зарезать самых старых коней.

Корзин с продуктами не было. Асад Махсум в сопровождении нескольких человек подошел к краю обрыва, посмотрел в бинокль. В кишлаке шла мирная жизнь. По улице бегали и резвились ребятишки, из труб валил дым, там либо пекли лепешки, либо готовили плов. На крыше здания сельсовета развевался красный флаг. На скамейке подле бакалейной лавки сидели несколько человек и, видно, спокойно беседовали. На склонах холмов почти не было снега, там паслись телята и козы, принадлежащие жителям кишлака. Не видно было ни одного человека в военной форме.

Глядя на мирный кишлак, Асад Махсум подумал (о чем мечтал уже не раз): нельзя ли спуститься вместе с воинами вниз, а там найти дорогу на Душанбе, в Гиссар? Нет, нельзя! Есть, правда, дорога на Карши и Гузар, но она опасна. К тому же очень трудно спустить столько людей сразу: многие из них тут же разбегутся, а не то еще сообщат красным. Нет, невозможно. Эти мысли терзали его.

Махсум оторвался от бинокля. Он приказал поджечь кучу хвороста, лежащего на краю обрыва. Хворост задымил, и дым густым столбом поднялся в небо. Погода была тихой и безветренной. Столб дыма, поднявшийся в небо, был особым сигналом, он подавался только в очень трудную минуту. Закирбай и его приспешники хорошо это знали. Махсум снова стал пристально глядеть в бинокль на дом Закирбая. Но там никого не было видно.

— Вот проклятый изменник! — прошипел Асад в сердцах. — Мало я тебе хорошего сделал? Чтоб ты ослеп, неблагодарный! Ну, погоди, еще попадешь в мои руки!

Вдруг раздался чей-то крик:

— Смотри сюда, вот сюда, под обрыв! Эй! Эй!

— Замолчи, дурак! — Асад Махсум схватил бинокль и начал вглядываться в указанную сторону. Он увидел идущих к пещере людей во главе с Закирбаем. Они несли большие тяжелые мешки.

Это был давно не доставлявшийся провиант…

Верно говорится, что голодный готов броситься на обнаженный меч, лишь бы схватить кусок маячащего за мечом хлеба. Сейчас все взоры устремились в ту сторону, где шли люди с мешками. К их счастью, в тот час ни в кишлаке, ни на дороге не было красноармейцев, и это дало возможность доставить драгоценный груз куда им надо. Вскоре снизу дернули веревку, прикрепленную к валуну. Это был условный знак — можно поднимать груз. Люди Асада Махсума, преодолевая с огромным усилием тяжесть, втащили долгожданную корзину. В ней оказалось два мешка с мукой. Освободив корзину, они тут же спустили ее обратно. Так было доставлено много продуктов: мясо, сало, вино, рис, хлеб, сахар, чай, орехи, кишмиш, лук, морковь и вообще все, что нужно человеку, чтобы сохранить силы.

Люди, доставившие провиант, подняли руки. Это означало, что больше ничего нет, что они прощаются и говорят «аминь» и да будет на всех благословение божие.

Асад Махсум приказал привести лошадей, их нагрузили драгоценными мешками и погнали в военный лагерь.

А в лагере тем временем готовилось пиршество. По приказу Асада Махсума повара развели под большими котлами огонь, варили шурпу и мошоба, в чойджушах кипятили воду для чая. И злой дух голода пока покинул лагерь. Но кто знает, надолго ли?

Махсум стоял в землянке, в которой хранилось продовольствие, и отдавал распоряжения.

— Сегодня, так и быть, ешьте вволю, но с завтрашнего дня надо резко ограничить питание. Наши повара, дай им только волю, за два дня израсходуют все запасы. Вы должны быть на страже. Часть муки, риса и масла отложите совсем в сторону, как неприкосновенную, на черный день. Их выдавать можете только по моему личному приказу.

Все понимали, что Махсум не очень уверен в своем будущем. Не знал, доставят ли еще сюда когда-нибудь продовольствие, не представлял себе, когда и в каких условиях они будут спускаться с вершины.

Среди пакетов с чаем оказался небольшой пакет, адресованный лично Асаду Махсуму. Асад дрожащей от волнения рукой взял пакет и поспешно сунул в карман. Затем он обратился к своему главному помощнику — пятисотнику Урунбаю — и отдал ему распоряжение собрать после еды всех на площадке.

Как это ни странно, придя домой, он застал Ойшу и ее мать в хорошем настроении; они весело болтали, приготовляя все для плова.

Услужливая челядь принесла своему начальнику баранье мясо, мешок риса, сало, лук, морковь, хлеб, чай, сахар, кишмиш.

— Что ж, неплохо живете, — усмехнувшись, сказал Асад Махсум, — аппетит у вас не пропал.

— Конечно, — сказала Ойша, — от вкусной пищи мы, женщины, становимся еще прекраснее, а мужчины еще сильнее… И наконец, когда начнется долгожданное сражение, вы спустите нас с вершины горы!..

Ойша говорила шутливо, и Махсум, подхватив ее тон, ответил:

— Прекрасно!

Можете не сомневаться…

Причина радости обеих женщин заключалась не в том, что они собирались вкусно поесть. Но об этом будет сказано ниже. А сейчас нужно присмотреться к Махсуму, ведь он получил какое-то важное письмо, доставленное вместе с продовольствием.

Письмо было от Закирбая. Он сообщал, что красноармейцы появляются все чаще в близлежащих кишлаках. Они явно ищут, кто и откуда обеспечивает лагерь Махсума продовольствием. Поэтому снабжать лагерь продуктами становится все труднее. В то же время, писал Закирбай, положение красноармейцев незавидное и ухудшается с каждым днем. Дело в том, что Энвер-паша собрал в Душанбе многочисленное войско, призывает всех курбаши стать в его ряды. И если Асад Махсум найдет возможность спуститься с горы и соединиться с Энвером, то это намного приблизит день победы.

Прочитав письмо, Асад Махсум призадумался. Что делать? Там внизу совершаются большие дела, а он отсиживается в этой горной мышеловке. А что, если, накормив посытней воинов, сегодня же спуститься с горы и принять бой? Конечно, жертвы будут, зато можно спасти основную часть войска и вырваться из окружения. Другого выхода нет! Сидеть на месте и надеяться на чудо? Все равно погибнут и воины и он сам. Погибнут бесцельно, бесславно, так и не приняв участия в большом деле. Надо посоветоваться с людьми, сказать им, что пришло время сражаться.

Асад порывисто вскочил и вышел из комнаты. У дверей стоял пятисотник Урунбай, разговаривая со слугами.

— Ну, — обратился к нему Асад, — подготовили людей?

— Все построены на площадке и ждут вас!

— Закирбай прислал мне из Бухары письмо, — сказал, притворяясь веселым, Асад. — Идемте скорее, чтобы сообщить радостную весть всем.

— О, поздравляю вас! — воскликнул Урунбай, следуя за своим начальником.

На площадке собралось около двухсот воинов. Они дрожали от холода. Вместе с Урунбаем Асад Махсум поднялся на высокий плоский валун, улыбаясь, обвел взглядом строй воинов и громко, весело начал речь: — Героические мои братья, преданные мои воины! Я собрал вас, чтобы сообщить вам радостную весть, полученную мной сегодня. Верные люди из Бухары написали, что близится час нашей победы, нашего освобождения. Для того чтобы его ускорить, великие иностранные государства хотят нам помочь. Они послали к нам замечательного человека, опытного военачальника, зятя халифа, прославившегося в мировой войне господина Энвер-пашу! Под его руководством свыше двухсот тысяч воинов, вооруженных с избытком английским, французским, германским оружием… Энвер-паша уже взял Душанбе и призывает под свое победоносное знамя всех бойцов за веру, за ислам! Мой бухарский друг написал мне, что пока мои воины не соединятся с армией Энвер-паши. Наш отряд, мол, хоть и невелик, но проявил себя отлично в бою, каждый воин в нем может быть приравнен к десятку воинов противника. Все это написано по поручению самого Энвер-паши, который назвал нас отрядом победителей в священной войне! Наши соратники ждут нас, с ними вместе — нас ждут победы.

Конечно, продираться придется с боем. Вот я и собрал вас, чтобы посоветоваться, что делать. Положившись на милость божию, собраться с силами и сегодня же неожиданно ударить по врагу, открыть путь для победы над ним, или снова сидеть сложа руки, терпеть и ждать другого, более удачного случая?

Воины молчали. Тишину пронзил резкий голос пятисотника Урунбая:

— Давайте рискнем и ударим по врагу!

— Днем или ночью? — раздался чей-то вопрос.

— Думаю, что лучше всего после вечерней молитвы, — ответил Асад Махсум. — Сразу пойдем в наступление… Нападем неожиданно. Ведь они не могут даже предположить, что мы нападем в это время. Можно было бы и ночью, но именно тогда враги особенно бдительны.

Асад вместе с Урунбаем ушли с площадки.

К тому же в темноте мы можем не сразу найти дорогу. Ведь наша задача сейчас не в том, чтобы разгромить противника, а в том, чтобы расчистить себе путь для перехода к Энвер-паше.

— Верно, верно, — раздались голоса.

— Ну, если вы согласны, то сейчас я и пятисотник Урунбай проведем осмотр каждого из вас… Посмотрим, в каком состоянии ваше оружие, сколько патронов, чего вам не хватает. Я должен все знать.

А мы тем временем пройдем во двор Махсума к Ойше. Но прежде чем зайти в дом, объясним, почему Ойша и ее мать были сегодня в приподнято-радостном настроении.

В тот час, когда Махсум стоял на краю обрыва и смотрел вниз, не появится ли желанная корзина с продовольствием, Ойша получила письмо от Карима. Письмо принес один из караульных со сторожевого поста по дороге в лагерь Махсума. Это была единственная дорога, ведущая вниз. Ойше стало ясно, что Карим наладил связь с людьми Асада и привлек кого-то из них на свою сторону. Как раз вчера на посту дежурил один из этих людей. Закончив свое дежурство, он нашел удобную минуту и передал письмо Ойше, приняв меры предосторожности. Карим писал Ойше о своей горячей любви и преданности, просил, чтобы она берегла себя и мать, чтобы пока была с Асадом приветливой и ласковой, не злила его. Ведь Асад жестокий человек, от него можно чего угодно ждать. А Карим так беспокоится о ней, так жаждет встречи!

Карим принимает все меры к тому, чтобы заставить Асада сдаться без боя, без напрасного кровопролития. Если же из этого ничего не выйдет, придется дать бой и разгромить весь его лагерь. Во время боя Ойше и ее матери надлежит найти какое-нибудь надежное укрытие… Затем Карим просил Ойшу, приняв меры предосторожности, сообщить через подателя сего письма о планах Асада Махсума.

Письмо Карима, словно луч солнца в глухую холодную ночь, наполнило радостью сердца Ойши и ее матери. Давно не имели они от него вестей, и это приводило их в отчаяние.

— Выйдем ли мы когда-нибудь из этой крепости, избавимся ли от этого ада? — все еще сомневаясь, спрашивала мать.

— Да, день избавления близок! — уверенно отвечала Ойша. — Не стал бы Карим зря писать нам такое письмо.

Ойша и молодой человек, принесший письмо, вместе продумали план действий. За домиком, где жила Ойша, была низина, доверху заросшая густым кустарником. Тут часто прогуливалась Ойша. Средь трав высился молодой, еще очень тоненький одинокий чинар. Ойша называла его Каримом, нередко подходила к нему и, обняв его, горько плакала. Под его опавшей осенней листвой положили дощечку, под которую условились класть письма и ответы на них. Прощаясь с Ойшой, молодой «письмоносец» сказал, что через два часа придет за ее ответом.

И Ойша, пользуясь отсутствием Асада, села писать письмо.

Письмо начиналось словами стихотворения Хафиза, которые соответствовали чувствам и переживаниям Ойши:

«Боже, сделай так, чтоб любимый здоровым Вернулся ко мне и избавил меня от упреков. Все Ваши поручения и советы мы выполнили точно. Днем и ночью ждем Вас с нетерпением», — писала Ойша, но ей пришлось тут же спрятать начатое письмо, за дверью послышались шаги, в комнату вошел Асад. Не глядя на Ойшу, он прямо прошел в свою комнату, вызвал слугу, взвалил ему на плечи тяжелый ящик с патронами для винтовок и сказал, куда их нести. Затем вернулся к Ойше.

— Плов должен быть готов сегодня к закату. После вечерней молитвы мы нападем на врага.

— Значит, это будет плов «охират», — насмешливо сказала Ойша.

— Что ты хочешь этим сказать? — нахмурясь, спросил Асад.

— Только то, что это будет последний наш плов. Ведь мы, беззащитные женщины, когда начнется стрельба, погибнем…

— Не глупи, — оборвал ее Асад. — Вы двинетесь с места только после того, как мы пойдем в атаку и враг будет разбит!

Асад Махсум стремительно вышел из комнаты. Ойша переглянулась с матерью.

— Знает ли об атаке Карим? Я напишу ему об этом, его надо предупредить. Как важно, чтобы он об этом знал заранее!

Ойша вытащила из ящика свое незаконченное письмо и стала быстро его дописывать. Затем тихонько вышла из дому и положила письмо в условленном месте. Как только она ушла, из-за густых кустов вышел черноусый юноша, подошел к тонкому чинару, вынул из-под дощечки письмо и быстро ушел.

Еще не стемнело, когда Асад Махсум вывел свой отряд. За поворотом по склону горы шла единственная узкая тропинка. По ней и должны были спуститься воины. Но сначала Махсум послал несколько человек разведать обстановку. Вернувшись, они сообщили, что внизу все спокойно, нигде они никого не повстречали, а у красноармейцев, по-видимому, какой-то праздник, издали доносятся звуки барабана, бубна, кар-ная…

— И давно слышится оттуда музыка? — спросил Махсум.

— Нет, недавно.

Вскоре после вечернего намаза.

— Выслали вперед людей?

— Послали. Двое дошли почти до половины пути. Все мирно, спокойно.

— Хорошо! Если аллаху будет угодно и он поможет нам, то мы пойдем в атаку, застанем врага врасплох и до одного уничтожим! — сказал Махсум и, понизив голос, отдал приказ: — За избавление, за победу, вперед!

Все вооружились винтовками. На страже стоял пятисотник Урунбай, он следил за порядком и поторапливал проходивших мимо него воинов — то уговорами, то окриками, то угрозами, то сладкими обещаниями скорой победы. Вот воины уже вступили в кишлак, расположенный у подножия горы. Очутившись в мирном кишлаке, они почувствовали себя свободно. Но хитрый Урунбай, хорошо знавший, что такое коварство, забеспокоился, его как раз смущали тишина и безлюдье. Он встал посреди улицы, подозвал к себе воинов и приказал им открыть ворота всех домов, и если там окажутся спрятавшиеся мужчины, вытащить их на улицу.

Воины кинулись выполнять приказ и вскоре привели двух крестьян.

— Они стояли за воротами и следили за нами, — сказал один из воинов.

— Не бойтесь нас, — сказал Урунбай, — мы не враги вам, мы пришли, чтобы освободить вас от посторонних. Скажите, где тут красноармейцы?

— Мы не знаем, — ответил один из приведенных.

— Странное дело, — проворчал Урунбай, — только сегодня вы ели, пили чай с красными и уже не знаете, где они!..

— Да, не знаем, — вступил в разговор и другой крестьянин. — Мы не пили с ними чай и понятия не имеем, куда они ушли…

— Если вы не хотите рассказать нам, избавителям вашим, как было дело, значит, вы наши враги. Вас нужно уничтожить, как паршивых псов! Облокул, а ну-ка, веди их!

Облокул с помощью еще двух воинов подтащили крестьян к краю дороги, отскочили от них и, подняв винтовки, стали прицеливаться.

— Раз! — скомандовал Урунбай. Крестьяне не тронулись с места. Молчали.

— Два! — воскликнул он и поднял руку, словно хотел еще что-то сказать. Но в ту же секунду из-за угла раздался выстрел и пятисотник, вскрикнув, упал на землю. Его люди опешили, они не ожидали такого поворота событий, но потом быстро сообразили и бросились бежать.

Попытка спастись бегством оказалась напрасной — пули сыпались на них со всех сторон. Им оставалось только ползти по земле, прятаться за оградами и беспорядочно отстреливаться…

Те воины Махсума, которые еще не успели войти в кишлак, мгновенно побежали обратно, чтобы скрыться на вершине горы. Как Махсум ни кричал на них, ни пугал, ни грозил, приказывая им остановиться, все было напрасно.

Спасая свою жизнь, они не слушались даже его.

Когда стало совсем темно, в лагерь вернулись полтораста воинов. Погибли или попали в плен полсотни человек.

У поворота на склоне горы Махсум оставил стражу из преданных ему людей, а сам поднялся в свой лагерь. Он был бледен и угрюм, глаза яростно сверкали.

— Что там произошло с Урунбаем? — спросил он у воинов, которые были рядом с пятисотником.

— Первая же пуля свалила его.

— Теперь совершенно ясно, что красные ждали нас. Значит, они знали о наших планах… Значит, в рядах наших воинов есть предатель!

— Что вы, начальник! — воскликнул слуга Махсума. — Мы все верны вам, преданы душой и телом!

— Если вы преданы и верны, — с горькой иронией сказал Асад Махсум, — то объясните, почему они были подготовлены? Почему, почему, почему?!

Все молчали. Махсум крепко сжал ладонями голову и застонал… Потом, затихнув, сел на валун и глубоко задумался. Все молча глядели на него.

После долгого молчания Махсум вскочил с валуна и резко сказал:

— Прежде всего нужно выявить предателя и разрубить его на куски! Вдруг заговорил немолодой воин, находившийся в отряде Махсума с самых первых дней его существования:

— Дело не в предателе… Так нам на роду написано, такова наша судьба…

— Так что же, я должен подчиняться судьбе? — яростно воскликнул Махсум.

— Да, — ответил спокойно тот же воин, — от судьбы не уйдешь… Как бы человек ни старался изменить ее, ничего не выйдет. Лучше покориться ей! Если мы не спустимся с горы, то все помрем от голода и холода. Станем пищей для воронья…

— Заткни свою глотку, глупец! — крикнул Асад, схватив воина за ворот с такой силой, что ткань затрещала. — Ты хочешь учить меня? А может, ты продался красным, служишь большевикам? А?

— Совести у вас нет, — начальник, говорить такое… — сказал воин, отрывая от своей груди пальцы Махсума. — Это я-то предатель! В ваш отряд я пришел одним из первых… Кто у вас есть преданнее меня!

Поглядите в мои глаза. Вот уже около года, как я ушел с вами из родного дома, не вижу ни жены, ни детей. А вы, вместо того чтобы поблагодарить меня, особенно в такой тяжелый день, как сегодня, называете предателем…

Асад Махсум молчал, а тот, после короткой паузы, продолжал:

— Мы окружены красными со всех четырех сторон. Мы головы не можем высунуть из этого ада. Наши воины с каждым днем хиреют, а многие из них стоят сейчас на пороге смерти. Боеприпасы приходят к концу. Так не лучше ли объявить мир?

Он едва успел договорить эту фразу, как раздался револьверный выстрел. Пожилой воин упал мертвый. Почти одновременно с выстрелом прозвучал крик обезумевшего Асада Махсума:

— Это ждет каждого, кто окажется предателем!

А между тем внизу, в кишлаке, Карим, занявший в одном из домов небольшую комнату, отчитывал младшего командира отряда своего соединения:

— Почему ты без моего разрешения и преждевременно открыл стрельбу?

— Я не стерпел…

— Из-за того, что ты не смог сдержаться, сорван вырабатывавшийся много месяцев план! Понял? Что теперь мне с тобой делать?

— Если бы мы сидели не шелохнувшись, пятисотник расстрелял бы совершенно непричастных к нашему делу крестьян.

— Нет, не расстрелял бы, — резко сказал Карим. — Дело в том, что воины Махсума хотели застигнуть нас врасплох и напасть… А ты по глупости погубил весь наш план!

— Я не мог сложа руки смотреть, как будут погибать ни за что ни про что бедняки крестьяне!..

Карим не успел ответить младшему командиру — дверь в комнату отворилась, и вошел русский боец, отдал честь, вынул спрятанный за пазухой пакет и протянул его Кариму, отчеканив:

— Срочный.

Пакет был из Бухары, из Военного назирата. В письме сообщалось, что Энвер-паша, находясь в Душанбе, привлек в свой стан многих курбаши и собирается выступить в сторону Байсуна. А посему Кариму надлежит как можно скорее покончить с Асадом Махсумом и воспрепятствовать его присоединению к отрядам Энвера. Карим отпустил нарочного и продолжил разговор с младшим командиром:

— Вот центр попрекает нас за то, что мы еще не разоружили шайку Махсума…

Что же я им скажу? Стыдно даже сообщить, что все было подготовлено, тщательно разработано, да испортил все дело один мягкосердечный… Впрочем, сейчас говорить об этом ни к чему! Вот вернемся в Бухару, там и подумаем, что с тобой делать. А сейчас отправляйся к командиру, туркмену, и скажи, что я арестовал тебя на трое суток!

— Есть! — ответил арестованный и вышел из комнаты.

Карим вызвал своих помощников. Двое из них были русскими, двое — из местных.

— Товарищи, я получил из центра малоприятные известия, — сказал Карим и прочел им письмо. — Что будем делать?

После короткой паузы заговорил один из помощников Карима, Владимиров:

— Я допросил попавших к нам в плен воинов Асада… Они говорят, что в лагере положение очень тяжелое, они голодают, болеют… Боеприпасы у них на исходе…

— Это значит, что если мы будем держать их в осаде, то в один прекрасный день они вынуждены будут сдаться?

— Да, получается так… Волей-неволей…

— Было бы у нас время, хорошо бы продлить осаду, — сказал второй помощник, — но сейчас из Душанбе наступает Энвер… Да и Махсум, хорошо знающий эти места, может что-то сообразить… Найти никому не известную тропинку и обойти нас. Грозящая ему опасность заставит пошевелить мозгами. И по этой тропинке он спустит все свое войско!

— Но как? Где?

— А как он получает продовольствие и оружие? По этой, неведомой нам пока тропинке…

— Вы правы! — сказал Карим. — Медлить больше нельзя! Я думаю пойти посоветоваться к местному имаму… Говорят, что он хороший, порядочный человек и нам сочувствует. А утром я сам, взяв с собой караульного, поднимусь на гору, спокойно поговорю с Махсумом и предложу ему мир.

— А согласится ли Махсум заключить с нами мир?

— У него безвыходное положение, его собственные воины заставят мириться, — ответил Карим.

— Может быть, лучше мне пойти наверх, а не вам?..

— Вы не знаете характера Махсума! Это хитрый и коварный враг! Он может все так запутать, что вы и не заметите, как попадете в его лапы… К тому же мое появление там окажет благотворное воздействие на его людей. А для того чтобы постовые нас пропустили, нужна помощь имама, он поговорит с ними, объяснит, как обстоит дело, и мы пройдем…

— Хорошо, слушаюсь!

— Итак, товарищи, еще раз ознакомьтесь с нашими планами, разделите между собой обязанности, а я иду к имаму.

— Товарищ командир, — остановил Карима его помощник Берди, — кишлачный имам действительно хороший человек, но не лучше ли сначала поговорить с кузнецом Али? Он тоже высказывал пожелание побеседовать с вами об этом.

— Прекрасно! — воскликнул Карим. — Вот вместе и пойдем!

Вы знаете его дом?

— Конечно, знаю.

Кузница находилась во дворе дома Али. В этот день ему пришлось закрыть ее раньше обычного, еще до вечерней молитвы: в кишлаке ожидали нападения отряда Махсума. Нападение, как мы знаем, было отбито, воины Асада бежали, красноармейцы разошлись по своим местам, и Али разрешили снова открыть свою кузницу.

Вот он и сидел у пылающего горна, работал при свете висячей лампы, которую сам смастерил. По заказу Карима он должен был вместе с подручным к завтрашнему дню сделать сто пар лошадиных подков.

С треском выскакивали и рассыпались огненные искры из пылающего кузнечного горна.

Дважды за вечер Али протирал закоптившееся стекло от висячей лампы, и она ярко освещала не только кузницу, но и площадку перед ней.

Ловко работая длинными кузнечными щипцами, Али вытащил из горна кусок раскаленного железа, положил на наковальню и стал бить молотом. Искры так и сыпались. От жара у Али раскраснелось лицо. Несмотря на седину, посеребрившую всю голову, руки его работали с прежней мощью, удары по наковальне говорили о не покинувшей его энергии, о большом опыте и умении. Хотя капли пота становились все гуще на его изрытом морщинами лбу, он работал не покладая рук.

Подле кузницы, на небольшой суфе, вечером обычно собирались односельчане, и пожилые и молодежь, беседовали о событиях дня, просто болтали, шутили, смеялись… Но в этот вечер суфа пустовала. Всех напугала стрельба, разогнала по домам… Да и сам Али сегодня не хотел отвлекаться, у него была срочная работа.

Али был поглощен работой, когда в кузницу вошли Карим и Берди. Али отложил молот в сторону.

— Здравствуйте, здравствуйте, — ответил он на их приветствие. — Добро пожаловать! Извините только, у меня беспорядок… Усадить вас даже некуда.

— Ничего, — сказал Карим.

— Мы, дядюшка, пришли к вам за советом, — сказал Берди. — Паренек пусть закроет двери и идет домой.

Если что понадобится, я сам сделаю.

— Спасибо, спасибо, — пробормотал Али, крайне удивленный тем, что нужно закрыть кузницу. — Значит, прервать работу?

— Да, — сказал Карим, — вы ведь устали, наверное…

Тем временем подручный кузнеца закрыл по его указанию дверь. Карим, примостившись на каком-то ящике, сказал:

— Нужно кончать войну, дядюшка, не правда ли? Пора народу обрести покой. И вот мы пришли к вам за советом.

— Что я могу посоветовать вам? Вся военная наука в ваших руках…

— Мы хотим прекратить войну мирным путем, — сказал, присоединившись к разговору, Берди. — Вы однажды сами что-то такое говорили…

— Да, да, да, припоминаю… Ведь и те, что в том лагере, наверно, наши же люди! Они взяли оружие в руки, чтобы поддержать революционную власть. Они только не знают, кто из вождей прав… Вот их и ввели в заблуждение… К чему же это братоубийство? А если они спустятся вниз, сдадутся добровольно, их простят?

— В этом можно не сомневаться, — заверил Карим, — непременно простят! Но нужно, чтобы они это поняли, чтобы увидели ясно, кто друг, а кто враг!.. Вот мы и решили послать наверх делегацию из трех человек, чтобы они объяснили Асаду Махсуму бессмысленность дальнейшего кровопролития и предложили ему сдаться, заверив, что революционное правительство простит их заблуждения.

— Ну и хорошо! — воскликнул кузнец.

— Что ж, — продолжал Карим, — раз вы согласны с таким решением, то пойдете с нами в составе делегации.

— Я?

— Да, именно вы — трудящийся человек, сторонник мира, настоящий представитель народа.

Опешивший кузнец не знал, что и думать. Как он, простой кузнец, может от имени Красной Армии идти с предложением заключить мир к этому кровопийце Махсуму! Да станет ли Махсум слушать его, кишлачного кузнеца? От него может быть лишь один ответ — пуля! Али не боится смерти, но он не хочет бессмысленно погибнуть! Вот если б смертью своей он мог принести мир, счастье для народа.

Али молчал, думал.

— Так если вы согласны, — снова заговорил Карим, — то мы сейчас пойдем вместе к имаму, поговорим с ним спокойно, постараемся его убедить, что необходимо его участие в мирной делегации, и если он согласится, то мы втроем завтра же утром с белым флагом в руках поднимемся наверх.

— Я, имам и вы? — спросил кузнец.

— Да, мы втроем. Считаю, что достаточно Кузнец умолк. Он понял, чего хочет Карим.

— Втроем? — Али вдруг порывисто вскочил с места. — Хорошо, согласен, идемте к имаму, послушаем, что он скажет… Наш имам — образованный и справедливый человек. Он может дать дельный совет; что он посоветует, то я и сделаю!

— Хорошо, — сказал Берди, — только мы все просим вас первым начать разговор.

— Неужто имам станет слушать мои советы! Он человек ученый, сам знает, что ему делать.

— Если он такой ученый, он быстро поймет, чего мы от него ждем…

— Хорошо, согласен, идем! — решительно сказал кузнец. Имам увидел, что к воротам его дома подходят трое — два красных командира и кузнец Али. И не на шутку испугался. Он задрожал, и тысячи мыслей одна страшнее другой пронеслись у него в голове. Почему идут к нему красные командиры, да еще вместе с кузнецом? Неужели арестовать его? В чем он провинился? Что плохого сделал? И какое отношение к этому имеет кузнец Али?

— Мы просим простить нас, что в такое позднее время беспокоим, стучимся в вашу калитку! — сказал Карим.

Этот вежливый тон успокоил имама.

— Ничего, ничего, пожалуйста! — пригласил он гостей.

— Мы пришли посоветоваться с вами, ваша милость, — начал разговор кузнец. — Вот этот брат, наш командир, и этот брат Верди хотят выразить свое глубокое к вам уважение… И хотя час поздний, я сказал, что господин наш имам не рассердится и всегда даст мудрый совет по важному делу, не терпящему отлагательства.

— Конечно, конечно. Хорошо сделали, что пришли, — ответил имам и позвал гостей в комнату.

Имам действительно оказался умным и серьезным человеком. Он внимательно выслушал пришедших к нему за советом, призадумался и потом сказал:

— Служить народу — долг каждого правоверного мусульманина.

А также способствовать делу мира… Вы правильно поступили, решив послать к Асаду Махсуму не военную делегацию, а нас, далеких от войны людей — мастера Али и меня, вашего покорного раба. К тому же мы люди беспристрастные, не связанные с Асадом Махсумом личными враждебными отношениями… Мастер Али, видавший виды, опытный в житейских делах человек, первым начнет разговор и от имени народа предложит прекратить братоубийственную войну… Я же постараюсь воздействовать на него, призывать к миру словами священных писаний.

— Спасибо, глубокоуважаемый имам, — сердечно сказал Карим. — Вы совершенно верно поняли цель нашего похода. Сейчас мы пойдем, а утром сразу после завтрака тронемся в путь.

Но утром произошли события, задержавшие делегацию.

Когда взошло солнце, обещавшее ясный день, на фоне безоблачного голубого неба появился аэроплан. «Не худо было бы, — подумал Карим, — если бы с неба сбросили бомбу на лагерь Махсума и уничтожили бы его!..» Но никакой бомбы не сбросили, а с неба полетели на гору пачки разноцветных — белых, синих, красных — листовок. Такие же пачки были сброшены над кишлаком…

Дети и молодые красноармейцы бросились их поднимать и передавать Кариму.

Листовки были адресованы к обманутым воинам Асада Махсума. В обращении, написанном на таджикском и узбекском языках, говорилось, что хотя они заслуживают наказания, но, если сдадутся добровольно, революционное правительство помилует их…

Когда аэроплан исчез из виду, потонув в бездонном голубом небе, со стороны Байсуна прискакал отряд всадников во главе с председателем ЧК Аминовым. Карим ликовал. Он глубоко уважал товарища Аминова и встретил его с горячим радушием. Аминов отвечал ему тем же. Он приветливо поздоровался со всеми воинами отряда Карима, а позже провел особую беседу с командирами. Узнав о смелом плане Карима, он безоговорочно принял его.

— Но, — сказал он при этом, — не забывайте, что Асад очень хитрый и коварный человек. Он никогда не поверит, что получит снисхождение, если сдастся добровольно. Что же нужно сделать? Прежде всего, подготовить себе опору среди его же воинов.

— Это уже сделано, товарищ председатель, — сказал Карим. — Среди охраны Махсума — добрый десяток наших сторонников… Они по собственному желанию, добровольно связались с людьми из нашей охраны… Высказывают недовольство своей жизнью в отряде Махсума, хотели бежать к нам… Но мы их упросили еще какое-то время оставаться в отряде Махсума и помогать нам изнутри.

Они согласились.

— Отлично! — воскликнул Аминов. — Но для успеха нужны еще кое-какие меры. Вот я привез бумагу, подписанную членами правительства Бухары, с которой вы ознакомите Махсума. Там говорится, что если он безоговорочно сдастся, то будет помилован. А вы сейчас, поднимаясь в гору и проходя мимо постовых, попросите их не препятствовать вашим подняться в лагерь.

— К сожалению, это сделать невозможно, — с огорчением сказал Карим. — Кто знает, кто из наших сторонников будет, и будет ли хоть один, сегодня на посту.

— Вот как! — Аминов помолчал, задумался, потом улыбнулся, видимо вспомнив нечто приятное, и сказал: — Да, конечно, вы правы! Но на всякий случай знайте, что в лагере Махсума есть наши люди… К тому же мы пойдем вслед за вами, и все уладится…

— Простите, — недоуменно сказал Карим, — я не понимаю, как — за нами?..

— Ничего, ничего, поймешь. А пока вооружись белым флагом и иди с твоей делегацией… Я остаюсь здесь до вашего возвращения…

— Спасибо! — сказал Карим и ушел.

На улице его уже поджидали имам и кузнец Али.

Тем временем в маленьком домике на горе Ойша и ее мать обсуждали вчерашние события… Ойша сокрушалась о том, что Асад не попал в руки красных воинов из отряда Карима. Конечно, он послал на это опасное дело других, а сам остался в безопасности.

Сожалела Ойша и о том, что красные начали стрелять до того, как весь отряд Махсума спустился вниз… «Ах, как жаль, как жаль!» — повторяла она.

— Как бы этот волк в облике человека не придумал еще что-нибудь страшное — вот чего я боюсь! — озабоченно сказала Раджаб-биби.

— Что он может теперь сделать? — устало ответила Ойша. — Разве что кинуться с горы в пропасть. Единственную дорогу отсюда сторожат воины Карима. Самое большее, на что он может решиться, — это со всем отрядом броситься вниз, в атаку!

Раджаб-биби покачала головой:

— Нет, у него есть еще одна дорога, та, по которой доставляли продукты, снаряжение…

— К счастью, это теперь отпадает, — улыбнулась Ойша. — Воины Карима проследили за доставлявшими продукты, и теперь там расставлены посты красных. Мой любимый Карим-джан разобьет, даст бог, всю шайку Асада Махсума. Но доживем ли мы до этого сладкого мига? Кто знает!

— К чему такие мрачные мысли!

Непременно доживем!

От тяжелых переживаний, от недоедания Ойша очень похудела, со щек сошел румянец, кожа пожелтела… Искрившиеся некогда весельем, радостью глаза потускнели. И все же иногда в них загорались искорки, но это были искорки гнева и жажды мести за поломанную жизнь. Эти же чувства придавали ей силы преодолевать ощущение безнадежности. В такие минуты мечта повидать еще когда-нибудь Карима, поздравить его с победой не казалась ей такой же несбыточной, окрыляла ее. Чем сильнее презирала она себя, считая запятнанной, униженной, тем больше возвеличивала Карима. И снова надежда сменялась презрением. Нет, никогда не будет счастья! Чем заслужила она его — она, поддавшаяся обману? Да, ей довелось перенести много горя, много слез пролила она… Так и не дождалась она расцвета весны своей жизни!.. Но горе и закалило ее, она стала храброй, суровой, даже жестокой, иногда жажда мщения вытесняла все другие чувства из ее сердца. Совместная жизнь с Асадом Махсумом не могла не оказать на нее влияния: мягкая, добросердечная Ойша стала грубоватой, порой злой…

Все это замечал и понимал Махсум. Ему порой это даже нравилось, забавляло… Он играл с ней, как кошка с мышкой, радовался, наслаждался ее гневом и злостью. Она одна отвлекала его от мрачных мыслей о поражении. Ойша же ненавидела его все сильнее и яростнее.

— Мамочка, — спрашивала она с тоской, — неужели и на том свете женщина обречена быть вечно рядом со своим первым мужем? Неужели я и там не избавлюсь от этого проклятого?

— Не мучь себя, доченька, — утешала ее мать, — твоим первым мужем был Карим. Если богу неугодно было соединить вас на этом свете, то вы будете принадлежать друг другу на том. А у этого проклятого до тебя не одна жена была.

— Хорошо, что я умею стрелять из пистолета. Не знаю для чего, но этот изверг научил меня… Может быть, он еще пожалеет, что научил… — Ойша сверкнула глазами. — Пистолет всегда может пригодиться! Жаль, что у меня только один.

— Зачем тебе оружие, доченька? Что ты задумала? Отгони от себя злого духа и помолись: «Прости, боже, помилуй, боже». Играть револьверами — мужское дело!

— И женщина должна уметь стрелять. И даже из винтовки! — твердо сказала Ойша.

— Замолчи, замолчи, чтобы уши мои не слышали! Даст бог, и мы избавимся от тирана и без револьверов и винтовок! Нас спасет Карим.

Ойша молчала. Но про себя повторяла как заклинание: «Довольно, хватит сидеть сложа руки, полагаться лишь на судьбу… Надо действовать!»

— Какая сегодня хорошая погода! — сказала Раджаб-биби, отвлекая дочь от разговора о стрельбе. — Давно мы не видели такого яркого солнца. Пойдем посидим во дворе на солнышке.

— Да, мама, — согласилась Ойша, вздыхая. — А где этот изверг?

— Наверное, осматривает местность.

Но в эту же минуту дверь распахнулась и в комнату стремительно вошел Махсум. Мать и дочь переглянулись, как бы спрашивая: откуда взялся этот шайтан? А Махсум приветливо поздоровался, сказал, обращаясь к Раджаб-биби:

— Выйдите, полюбуйтесь прекрасной природой этих горных мест… Ведь скоро мы их покинем! Будем жить в городе.

Раджаб-биби молчала и не двигалась с места. Махсум повторил свою просьбу — выйти из комнаты, и Раджаб-биби вопросительно посмотрела на дочь.

— Идите, мама, подышите свежим воздухом Только платок повяжите потуже, сегодня прохладно.

— Хорошо, доченька, я пойду… Но буду поблизости…

Обмотав голову и плечи теплой шалью, старуха вышла. А Махсум запер дверь на засов.

Он был крайне раздражен вчерашним поражением. К тому же узнал, что Закирбай попал в руки красноармейцев и что секретная тропинка, по которой доставлялось продовольствие, раскрыта и там дежурят постовые красных. Единственный путь спасения на случай, если придется бежать, и тот потерян. Положение безвыходное! Теперь остается только сдаться, или умереть с голоду, или быть растерзанным своими же людьми! Да, земля тверда, а небо далеко!.. Как нарочно, именно сегодня с этого проклятого аэроплана были сброшены листовки. И воины уже успели прочитать их.

А там заманчивые обещания: правительство, мол, простит их и даст им свободу, если они сдадутся добровольно. Теперь невозможно будет удержать их. Скоро, скоро они поднимут мятеж, схватят его, свяжут крепкой веревкой, отнесут вниз и отдадут пленного на расправу врагам! Что же делать? Что же делать?

Сдаваться по своей доброй воле он ни в коем случае не будет!.. И умирать голодной смертью тоже не станет! А быть взятым в плен своими же воинами — разве не позорно? Лучше проявить мужество и погибнуть, как подобает мужчине, в бою! Есть тут еще у него преданные, верные люди, они не оставят его, пойдут с ним в атаку… Он будет, скорее всего, убит, но, может быть, прорвется и убежит…

Это единственный выход. Да, но бежать — это значит лишиться всего, чем он владеет: денег, жены, власти… Он уйдет, а жена его, дом достанутся ненавистному Кариму. Карим будет наслаждаться ее красотой, ласками… Воображение у Асада разыгралось… Ну нет, он собственными руками убьет ее, отправит на тот свет, постарается, чтобы это узнал Карим, и отправит его туда же. За ней!

С этой целью он и шел к Ойше. Но когда он услышал ее нежный голос, увидел ее большие печальные глаза, так пленившие его когда-то, его сердце, даже его ожесточенное сердце, потеплело… В эту минуту он вспомнил первые встречи с нею. Как он был очарован ее красотой! Он потерял покой, он сходил с ума… Да, эта поблекшая, печальная женщина была той самой красивой и гордой Ойшой, с которой связаны его воспоминания. Что знала тогда о жизни эта неопытная, чистая сердцем девушка? Весь мир сошелся тогда на нем одном, на его любви и нежности. Она ему верила.

И вот наступил час, когда тот самый, влюбленный и верный ей, Махсум пришел, чтобы своими руками убить свою любимую, свою милую Ойшу! О горе! О, что приносит злая судьба!

— Ойша, дорогая, — заговорил, потупившись, Махсум, — немного книг, ты прочла. А вот как пишет поэт — он словно был свидетелем нашей жизни:

Ойша стояла молча, пораженная его словами. В последнее время он всегда был с ней резок и груб. Она не понимала, что с ним произошло.

— Что же молчишь, дорогая? — снова заговорил Асад, погруженный в сладкие воспоминания. — Где твои прежние ласковые речи, доброта ко мне и нежность?

— Ты у себя спроси! — резко ответила Ойша, возмущенная его елейно-сладким тоном.

— Почему у себя? Разве не ты первая отвернулась от меня? Поверила словам чужих людей…

— А кому я должна быть преданной? С кем быть ласковой? Не с тобой ли?

— Да, конечно!

— Знаешь, кто ты? Тиран, лгун и клеветник! Ты солгал, сказав, что любимый и верный мой друг погиб… Я и мама моя были так беззащитны… И ты запутал нас…

— Замолчи, хватит! — прервал ее в бешенстве Асад Махсум. — Ты вернула меня в реальный мир! Жаль мне, что разрушен мир сладких воспоминаний, очень жаль! А я, доверчивый, увидев твое бледное лицо, вспомнил, каким оно было цветущим, пожалел тебя. В этот миг я забыл, что ты всегда была змеенышем, а теперь превратилась в настоящую змею!

— Какое счастье, что я не попала в пасть кровожадного дракона, но сама стала змеей, полной смертоносного яда. Его влил ты в меня, и надеюсь, ты же сам будешь им отравлен!

Кровь яростно забурлила в сердце Махсума, в глазах потемнело:

— А-а, ты сама призналась!

Так готовься к смерти, проклятая!

Асад вытащил браунинг из кобуры, как всегда висевшей у него на поясе, и собрался уже спустить курок, но вдруг раздумал и дико закричал, швырнув револьвер на кровать:

— Нет!

Ойша онемела, не пыталась убежать, да и некуда было, не стала звать на помощь, а, смертельно побледневшая, смотрела своими большими чистыми глазами в лицо убийце. Она приготовилась к смерти.

— Нет! — еще свирепее закричал Асад. — Не стоит тратить на тебя, собака, пулю! Я тебя задушу вот этими моими собственными руками! Не мечтай, что после меня ты достанешься Кариму!

Он прорычал это и, как дикий зверь, кинулся к Ойше. Он готов был ее разорвать. Ойша откинулась назад, защищаясь.

В эту минуту из проема в стене, служившего окном, раздался голос слуги Махсума.

— Хозяин, эй, хозяин! — кричал он. — Выходите, поторапливайтесь… От красных пришли делегаты с белым флагом!

— А! — рявкнул, закачавшись от неожиданности, Асад. — Делегаты?

— Да, делегаты. Пришел сам Карим-командир, с ним два старика.

— Пришел Карим, прекрасно, — прошипел Асад. — Когда вы насмотритесь друг на друга, мы его отправим на тот свет, и ты увидишь, как будет подыхать твой любимый друг… А уж вслед за ним подохнешь и ты!..

Изрыгнув эти слова, шатаясь как безумный, Асад вышел из дома.

Ойша безотчетно, словно действуя во сне, подошла к кровати, схватила револьвер и, подойдя к окну, прицелилась в Асада. Но тут же в комнату вбежала ее мать, бросилась на нее и отвела руку.

— Доченька, родная моя, не делай этого, отгони от себя шайтана! Не то после жалеть будешь… Где уж тебе стрелять! И цели своей не достигнешь, и себя погубишь! А ты еще так молода!

Ойша рыдала, ей было обидно и больно, что мать помешала убить Асада.

— О мама, мамочка моя! — говорила она в отчаянии. — Что вы наделали? Понимаете, что вы наделали?

Асад Махсум принял делегатов на площадке у своего дома, она была хорошо видна из комнаты, и голоса четко доходили до слуха находящихся в ней. Имам, кузнец Али и Карим остановились в нескольких шагах от Махсума. С обеих сторон и за ними выстроились вооруженные воины Махсума и командиры подразделений. Все с волнением ждали, какой оборот примет эта встреча.

— Здравствуйте, господин Махсум, — начал первым говорить имам. Асад Махсум, смотревший на пришедших исподлобья, молча кивнул головой.

— Мы пришли к вам, — продолжал имам, — как делегация, предлагающая мир. Ради аллаха и его пророков пожалейте и свою душу, и души несчастных ваших людей!

Они оторваны от своего дома, от семьи… Примите предложение правительства заключить мир!

— Кровопролитная война опротивела всем — старым и молодым, — вступил в разговор кузнец Али. — Мы пришли как посредники между вами и правительством. Примите предложение о мире!

Махсум, по-прежнему хмурый и злой, пробурчал, обращаясь к Кариму:

— А что ты скажешь, ты?!

— Я принес мирный договор, подписанный главой правительства Бухарской народной республики. — Карим достал из нагрудного кармана лист бумаги, сделал шаг вперед по направлению к Махсуму и протянул ему. При этом он заговорил громче: — В этом мирном договоре сказано, что если сдадитесь добровольно, то правительство простит вам все грехи и ошибки и вы сможете начать новую мирную трудовую жизнь! Это же относится ко всем вашим воинам…

Слушая Карима, стоящие вокруг люди с волнением и надеждой вглядывались в лицо Асада Махсума. Ведь сейчас решалась их судьба!.. Но Асад даже не развернул бумагу, а сразу разорвал ее на мелкие куски, бросил их на землю и закричал:

— Хитри и лги кому-нибудь другому, не мне! Между нами никогда не будет мира.

Воины возмущенно зашумели, заговорили, открыто требовали согласия с предложением правительства. Асад поднял руки, давая понять, что будет говорить.

— Этот человек по имени Карим, — кричал Асад Махсум, — однажды чуть было не исчез с лица земли от моей пули!.. Он предатель… Он мой личный враг! Он оскорбляет меня, посягая на честь моей жены! Не мир ему нужен, а она! Все его хитрости и уловки ради нее. Не верьте ему!

— Стыдно, Махсум! — громко, но сдержанно сказал Карим. — Как вы низко пали!

— А, вот как! — крикнул Махсум, хватаясь по привычке за кобуру, забыв, что она пуста. — Я подлец?

Ответ на эти слова даст тебе мой кинжал!

Рывком он выхватил из-за пояса кинжал и, подскочив стремительно к Кариму, готов был уже пронзить его грудь. И тут из окна дома раздался револьверный выстрел, и кем-то метко пущенная пуля попала в запястье руки, державшей кинжал. Он, сверкнув, упал на землю. Карим, готовый к нападению Махсума, сильным ударом сбил его с ног. Ни воины Махсума, ни его личные слуги не только не пришли ему на помощь, но даже, раздобыв где-то веревку, крепко связали ему руки.

Вдруг снизу раздался гул голосов. Подоспели красноармейцы, окружили площадку. Карим поднял Махсума, поставил на ноги и распорядился, чтобы ему перевязали рану. Затем он отдал рапорт Аминову, приведшему красноармейцев:

— Товарищ председатель ЧК Бухары! Задание, порученное правительством нашему добровольческому отряду, выполнено. Предатель Асад Махсум пойман, воины его сложили оружие и сдались!

— Молодец, молодцы, товарищи и дорогие мои друзья! — сказал Аминов. — Вы выполнили важное государственное задание, заслуживаете благодарности и почета! А всех тех из отрядов Махсума, кто сдался и сложил оружие, правительство Бухары прощает и дает им возможность начать мирную трудовую жизнь. Государственный преступник и враг народа Асад Махсум предстанет перед верховным революционным судом и получит достойное его преступлений наказание!

— Ну уж нет! — в бешенстве воскликнул Асад. — Ищите ветра в поле!

Одним прыжком он рванулся вперед, сбив при этом с ног нескольких человек, подскочил к краю пропасти, в которую сбрасывал неугодных ему людей, и с душераздирающим криком кинулся вниз…

Так бесславно покончил с жизнью предатель и тиран Асад Махсум!

Санг Кала — букв.: каменная крепость, замок, укрепление

Название торгового купола (т. е. пассажа) «Саррофон» означает «Менялы».