Нельзя сказать, чтобы катастрофа произошла совершенно, неожиданно, но разразилась она слишком стремительно. Не могло быть и речи о спасении научных приборов. Не удалось даже принять достаточных мер для спасения всего экипажа дирижабля. Собственно говоря, спасать вообще никого не пришлось, теперь нужно было лишь подсчитать, кто и что осталось, да срочно подавать первую помощь. За то и другое пришлось взяться механикам Комлинскому и Коврову. Они остались невредимы, так как в момент крушения находились в задней, наименее пострадавшей гондоле.

Хотя механики меньше всего были знакомы с медициной, но оказались вынужденными, не мудрствуя лукаво, срочно взяться за ремонт живых механизмов, отложив на время работу по специальности. Прежде всего они принялись извлекать своих товарищей из-под разбитой гондолы. С этой частью задачи они справились быстро. Скоро к ним присоединился пришедший в себя завхоз Деревяшкин — он же и повар. Втроем они спешно бинтовали, накладывали импровизированные лубки на поломанные конечности, даже совсем удачно остановили жгутом с закруткой кровотечение из раны на руке у метеоролога Осинского[1]. К концу их работы некоторую помощь оказал извлеченный из-под гондолы репортер Бураков, отделавшийся лишь легкими ушибами.

Часа через они полтора устроили на льду целый лазарет.

Выбрав просторное углубление, огороженное с грех сторон ледяными глыбами, они расположили на извлеченных из разломанной гондолы полотнищах восемь раненых. Часть из них лежали в спальных мешках, часть — в одеялах.

Неподалеку за ледяным торосом были положены два обезображенных трупа: пилота и радиотелеграфиста экспедиции. Радиотелеграфист и после смерти не расстался со своим аппаратом, обломки которого впились ему в тело.

Пятерых больных накормили без особых затруднений они были в сознании. Зато начальника экспедиции Василькова, второго пилота Марина и механика Гаврилова накормить оказалось делом не легким. С ними долго возились, пока Бураков не посоветовал разжимать рот и вливать горячий кофе маленькими порциями. Этот способ вполне себя оправдал. Правда, Гаврилову влили, очевидно, «не в то горло» — он захлебнулся, закашлялся, зачихал и даже на минуту пришел в себя и шопотом выругался.

Потом «санитары» наскоро поели. До кофе никто из них не притронулся. По безмолвному соглашению берегли его для раненых.

— Ну, а теперь, — промолвил Ковров, — можно подсчитать, что осталось. Людей — двенадцать, из них четверо ходячих и восемь пока что лежачих.

— На каждого здорового по два больных, — вставил репортер Бураков.

— Совершенно верно, вы арифметику, очевидно, хорошо знаете.

— Я в этом начинаю сомневаться. Нас было перед падением всего семнадцать человек, теперь же осталось двенадцать живых и два мертвых. Где трое остальных? И вообще, что в сущности произошло?

— Я вот тоже не понимаю, что произошло, — сказал Деревяшкин, отыскивая глазами место, куда бы спрятать продукты, которые он извлек из-под обломков.

— То, что с нами случилось, — сказал Ковров, — закончилось бы, пожалуй, иначе, если бы успели сбить боковые стенки гондол. Люди вовремя могли бы выскочить. Вынужденный спуск был довольно стремителен. Обледенелый дирижабль при поднявшейся буре перестал слушаться руля. Упал в это ущелье. Ударился об лед средней гондолой и разбил ее вдребезги. Облегченный аппарат устремился вверх. Задняя гондола со мной и Комлинским, зацепившись за острый выступ льда, оторвалась и осталась на льду. Тогда передняя гондола перетянула — и задний конец сигары поднялся выше. В этот момент дирижабль получил третий толчок — носом о ледяную стену у самой ее вершины. Тут он и финишировал…

Дирижабль получил третий толчок — носом о ледяную стену.

Обед прошел в тяжелом молчании. Бессвязное бормотание и выкрикивания бредившего Марина наводили еще большее уныние. После обеда никто не сдвинулся с места. Горячка первых хлопот прошла, и теперь никто не чувствовал достаточно побудительной причины, чтобы предпринимать что-нибудь. Представление о неприступных стенах ледяного погреба, в который они попали, парализовало всякие другие мысли. Это общее уныние было самым страшным бедствием, которое могло постигнуть потерпевших крушение во льдах. Оно было заразительно. Оно могло отнять самое ценное, оставшееся после аварии у небольшого коллектива: товарищескую спайку, бодрость и инициативу, то-есть все то, что давало надежду выбраться или хотя бы продержаться возможно дольше. Ковров отлично это сознавал. Но результаты рекогносцировки так обезоружили механика, что он не находил в себе силы сделать попытку рассеять опасные настроения в самом начале. Совершенно неожиданно выручили раненые. Их обеспокоило напряженное молчание. Рюмин, у которого было сломано ребро, завозился.

— Что случилось? — спросил он.

— И правда, — внезапно раздался голос географа Жукова. — Мы ничего не знаем. Информируйте нас.

Осинский и механик Степанов тоже зашевелились. Ковров вынужден был сделать краткое сообщение.

— Очевидно здесь твердая земля, — сказал Жуков.

— Твердость такая, что дальше ехать о некуда, — вставил Деревяшкин, — но земли мало, можно сказать — вовсе не видать.

— Смотреть на нее нечего, лишь бы она из-под ног не ушла, — продолжал Жуков. — Представьте себе, что, наша тюрьма свободно плавает в океане. В один далеко не прекрасный день стены ее могли бы сдвинуться вплотную — вроде мельничных жерновов. А тогда нас — сами понимаете — стерло бы в пеммикан. Но этого не случится, земля не уйдет.

Ковров именно этого и боялся.

— А почему вы думаете, что здесь твердая земля?

— Я, сужу по тому, что вы нам рассказали, — ответил Жуков. — Отвесные высокие стены, извилистое ущелье, более или менее ровный лед на дне… Все это заставляет меня предполагать, что высокие стены — это, очевидно, обледенелые отвесные скалы. Может быть ледники…

— Ну, а почему в конце ущелья вода и за ней новая стена? Это больше похоже на айсберг.

— Все это лишь подтверждает мои предположения, — продолжал Жуков. — Вы ведь сами обратили внимание, когда ходили туда, что стена за бассейном отличается от боковых стен. Она не такая ровная. Наше ущелье — вероятнее всего — фиорд Таким образом непосредственно под нами — подо льдом, который служит нам почвой, — есть вода, но боковые стены, очевидно, лежат на берегу. Другое дело бугристая стена за бассейном. Это, надо полагать, действительно айсберг, который прибило к берегу, и он закупорил выход из фиорда.

— Очевидно сюда иногда заходит вода, — сказал Бураков.

— Несомненно заходила, пока айсберг не запер устье фиорда. Нам надо выяснить следующее: движется ли береговой лед? Если он неподвижен — а это вполне возможно — лучшего места для стоянки нельзя было бы выбрать.

— А если подвижен, тогда значит возможна пеммнкановая участь? — спросил Бураков.

— Не обязательно. Движения ледника очень медленны.

— Но неуклонны.

— Ну, это посмотрим. Надо время от времени наблюдать за айсбергом. Если береговой ледник движется, то у места соединения его с айсбергом время от времени будут появляться трещины.

— И в конце концов он рухнет, проломив под нами «пол»… — пробормотал Комли некий.

— Скорее, наоборот: оторвется и уплывет, — вмешался Ковров. — Если есть трещины, надо рубить ступени наверх. Хотя если и нет трещин — надо тоже готовить подъем из этой ямы.

— Я то думаю, — сказал усталым голосом Жуков, — что никаких трещин не будет, и айсберг прочно припаян к береговому льду. Опасности никакой нет, даже если наша тюрьма представляет один сплошной айсберг, но я уверен, что это безусловно не так.

— Ну, теперь оставьте Жукова в покое, — сказал Деревяшкин, — совсем уморите. Видите, еле языком, сердечный, ворочает.

Жуков слабо улыбнулся.

— Ладно. Ну, а теперь — наметить работу, носы вешать некогда, — заявил Ковров. — Решим, что и как делать. Спасение целиком зависит от нас самих. Наши головы и руки должны дать нам возможность унести отсюда ноги. Во-первых, надо попытаться сконструировать радио. Оба наши радиста вместе с аппаратами погибли, но, думаю, с этим делом мы все же справимся.

— Вот выздоровеет Гаврилов… он в этом деле смыслит немного, — сказал Комлинский.

— Ну и отлично, — продолжал Ковров. — Но на одно радио надеяться нельзя. Удастся ли его наладить? Если удастся — то сможем ли с кем-нибудь связаться? Если даже свяжемся, надо ведь ждать и ждать, пока нас отыщут. Поэтому, не забывая о радио, надо все же изыскивать способы, как самим выбраться. По-моему, стоит попробовать два пути. Первый — вырубаться наверх. Это очень большая работа. Второй возможно окажется путем в море. Найдем естественную лазейку, либо ухитримся прорубить тоннель. Но знаем ли мы толщину айсберга? Чтобы прорубиться через него, придется возможно затратить непроизводительно много работы. Наименее рискованный путь — наверх. Во всяком случае изучить бассейн в конце ущелья надо очень тщательно. По-моему, следует сейчас же установить очередь и ходить туда ежедневно, даже два раза в день. Я думаю, что и вопрос о пище мы может быть сумеем разрешить, изучая бассейн. Будем надеяться, что нам удастся поохотиться. Во всяком случае пробыть нам здесь придется долго. Надо сейчас же соорудить жилище. Это отнимет немного времени. Установим дежурство у больных. Главное — работать и не отчаиваться, В этом наше спасение.

— Правильно! — крикнул Алфеев. — Товарищ Ковров, прикажите всем сейчас же за работу. Пока силы-то есть, только и работать.

— А ты не ори, больных тревожишь, — упрекнул его Деревяшкин.

— Алфеев прав, — сказал Ковров. — Медлить нельзя.

И работа закипела.

Километрах в двух ниже по ущелью выбрали место для стройки. Здесь торосы всевозможной формы и размеров громоздились один на другой, образуя несколько просторных пещер.

— Вот то, что нам нужно, — сказал Комлинский, заглядывая в одну из этих пещер.

— Место что надо, лучше и не придумаешь, — воскликнул Деревяшкой.

— И к прудику поближе: я думаю, не дальше двух километров, — добавил Бураков.

Вернулись к месту аварии. Заднюю гондолу поставили на импровизированные широкие лыжи и привезли к месту работ.

Заднюю гондолу поставили на импровизированный лыжи и повезли к месту работ.

Затем вдвинули в один из гротов, как в свободный футляр. Вокруг гондолы между ее стенами и ледяными стенами ее «ангара» осталось полое пространство, шириной около двух метров. Сзади, во льду, естественные двери вели в другие пещеры, которые могли служить кладовыми.

Против дверец гондолы с обеих сторон прорубили в ледяном футляре по отверстию для входа. Открытую сторону пещеры, через которую вдвинули гондолу, заложили большими кусками льда, сделав и здесь входную дверь.

— Ну, лазеек хватит, в случае чего есть куда лыжи навастривать, — сказал Деревяшкин, обравнивая край льда мотыгой. — Когда навесим сюда настоящие двери, тепло будет как в хате.

Усталые, но, довольные, вернулись они с работы. В лазарете все было в порядке. Наскоро поужинав, заснули, как опоенные. Но и «дежурный по лазарету» Бураков, утомленный работой, не заметил, как его одолел сон. В эту ночь вся программа дежурств осталась невыполненной. Никто никого не будил и не сменял. Тем не менее дежурные санитары нашлись. Раненые Осинский, Жуков, Рюмин и Степанов по очереди бодрствовали и наблюдали за остальными товарищами.

Деревяшкин проснулся первым. С недоумением посмотрел на сидящего Осинского, почесал затылок.

— Вот так штука! Помощники, значит?

Выходит, так, — улыбнулся Осинский. Не век же лежать.

— Так-то оно так, да вот доктора никакого нет. Надо будет доктора выбрать, что ли.

После завтрака Серьезнейшим образом обсудили кандидатуры докторов и единогласно избрали репортера Буракова, который по своей репортерской профессии обязан был все знать.

Бураков, после слабой попытки отделаться от новой специальности, махнул рукой и начал «обход». В результате этой процедуры он разрешил метеорологу Осинскому, географу Жукову и рабочему Рюмину дежурить, категорически воспретив шевелиться Степанову.

— У тебя, брат, жар и рана открылась. Должен лежать и не шевелиться.

Теперь не нужно было отрывать ни одного работоспособного человека для лазарета, и дело пошло еще быстрее.

В этот день одну из смежных пещер отремонтировали под комнату, значительно отличающуюся от первой как по размерам, так и по «архитектуре». Заполнив ледяными глыбами углубления в стенах, строители обтесали их почти на высоту человеческого роста.

— Дворцовый зал сказочного викинга, — хвастливо сказал Бураков. — Недостает лишь камина, в котором горел бы строевой лес и поджаривались на вертелах целые бычачьи туши.

— Да, свежую тушу заполучить бы не плохо. Скажем, медвежью иди хотя бы тюленью, — вздохнул Комлинский. — Может и раздобудем как-нибудь?..

Никто не отозвался. Разговоров на рискованную тему о пищевых продуктах избегали. Все понимали, что рассуждения об угрожающем через некоторое время голоде и бесполезны и даже вредны.

Ликвидировав жилищный кризис, Ковров и Комлинский направились к бассейну. По дороге они внимательно осматривали стены ледника и лед под ногами, в надежде найти хоть какие-нибудь указания на возможность выхода, но ничего утешительного они не замечали. Невидимое и не греющее солнце слабо освещало ледяное ущелье. Далекий, заманчиво недоступный верхний край стены нестерпимо блестел, как будто он был увешан непрерывной цепью сильных дуговых фонарей. Свет, отраженный от этого насыщенного блеском края ледника, проникал до самого дна ущелья. Временами у Комлинского создавалась полная иллюзия, что он идет в предвечерние сумерки по широкой улице большого города. Высокие стены многоэтажных домов облицованы мрамором и гранитом, Бесчисленные огоньки — блеск на поворотах и изгибах стен — до странности напоминали освещенные окна. За окнами должны быть люди Сотни тысяч, миллионы людей. Они живут своей обычной жизнью, ведут ежедневную работу, пользуются привычными, а потому и незаметными им многообразными жизненными удобствами и неудобствами большого города. Иллюзия была настолько полной, что у поворота Комлинский внезапно остановился, точно ожидая, что из-за угла выскочит трамваи или автомобиль. Вслед за этим он сконфуженно улыбнулся.

— Какая поразительная тишина. — произнес Ковров, шедший сзади, Комлинский вздрогнул. Он забыл, что Ковров идет с ним, и ему первое мгновение показалось, что кто-то произнес вслух его собственную мысль.

— Точно город в начале всеобщей забастовки: за стенами жизнь, а улицы уже мертвы, — отозвался Комлинский. — Тебе так не кажется?

Ковров прибавил шагу и, поравнявшись, пошел рядом.

— А ты, брат, не поддавайся фантазии. В наших условиях это опасно. Ну, скоро дойдем до бассейна?

— А вот, кажется, за этим поворотом.

Он завернул за угол, и, как и в первую разведку, оба зажмурились от солнечного света и нестерпимого блеска снега и льда.

— Хорошо, что мы «консервы» захватили, — сказал Ковров.

Жмурясь, они надели «консервы» — очки с темными стеклами — и тут увидели нечто поразительное, что сразу изменило их настроение. Ледяные дорожки, буквой «П» окаймлявшие воду, были почти сплошь покрыты темными блестящими телами тюленей. Механики остановились, как зачарованные.

Ледяные припаи были почти сплошь покрыты телами тюленей.

— Сколько здесь тонн жизни, нашей жизни! и работы! Ведь это все запасы энергии… — проговорил, наконец, Комлинский. — Но довольно поэзии, терять время зря не будем. Давай транспортируем часть энергии в кладовую. Говорят, это не так трудно. Возьмем ближнюю группу — она ни отлете, и остальное стадо едва ли заметит, если мы угоним ее. Там около двадцати тюленей, так ведь?.. Ты зайдешь слева, я — справа, и погоним потихоньку.

Тюлени не обращали никакого внимания на людей. Когда Ковров с Комлинским обошли намеченную группу и стали подгонять тюленей мотыгами, остальные не пошевельнулись даже, точно ничего особенного не произошло.

Потревоженные легкими толчками, тюлени пытались сперва уползти к воде, но удары мотыг заставили их повернуть обратно.

Сталкиваясь друг с другом, они тесным стадом продвигались вперед.

— Как будто улитки, — смеялся Комлинский. Действительно, двигающиеся тюлени издали напоминали гигантских улиток или гусениц. Во всяком случае двигались они как настоящие гусеницы. Они прижимались грудью ко льду, выгибались горбом, подтягивая вперед задний конец тела, и потом, упершись им в лед, распрямляли передний конец, выбрасывая его вперед.

В ледяной комнате во время отсутствия разведчиков успели приладил! одну дверь и уже примеряли вторую.

— Ну, вот, теперь ни одна пожарная комиссия не придерётся: из каждой комнаты по две двери наружу, — говорил Алфеев, помогая Деревяшкину укрепить дверную раму.

— А что же это наши механики запропали? Не случилось ли чего с ними. Больше трех часов ведь как ушли, — сказал Алфеев.

Бураков, привинчивавший петли к двери, поднял голову.

— Ну, что ж такого, — что три часа. Туда километра два. Час туда, час — назад, час…

— Да вот они идут! — перебил Алфеев, — Братцы! Смотрите, что это у них такое? Не пойму никак.

Все трое бросили работу.

— Лодку что ли нашли? — Сказал Деревяшкин, приставляя руку козырьком к глазам.

— Тоже придумает. Откуда еще лодка? — огрызнулся Алфеев, — Там, где вода, непременно и лодка должна быть?

— Идем навстречу, — предложил Бураков. — Что бы они не нашли, а толкать перед собой эту штуку верно нелегко…

Они побежали навстречу темной колыхавшейся массе, двигавшейся впереди Коврова и Комлинского.

— Эй! Что там у вас? — крикнул Деревяшкин.

— Э-го-го! — звонко ответил Комлинский. — Гостей ведем! Гостей!

Эхо подхватило его крик.

Появление механиков вызвало такой бурный восторг, что за несколько минут эхо в ущелье поработало, вероятно, больше, чем в течение нескольких столетий до этого. Однако восторженный прием нисколько не изменил печальной участи, ожидавшей «гостей». Туши их тут же начали свежевать. Так как никто не умел этого делать как следует, то провозились довольно долго. Несколько туш пришлось даже сложить в кладовую неразделанными.

В импровизированном лазарете было тревожно. Рюмин, как сиделка, выбыл из строя. Жуков и Осинский обессилели и впали в уныние. Закутанный в одеяло Марин настойчиво порывался освободиться и требовал «допустить его к управлению дирижаблем, так как иначе все погибнут». Степанов тоже бредил, бессвязно бормоча что-то непонятное; язык его не слушался, лицо горело и, накрытый несколькими одеялами, он все же трясся в ознобе.

Когда в лазарет ввалились вернувшиеся с работы — возбужденные, с радостными вестями — разница в настроении здоровых и больных начала быстро сглаживаться. Два физических тела разной температуры, приведенные в соприкосновение друг с другом, производят обмен теплом до тех пор, пока температура у обоих не станет одинаковой. Так и две группы узников ледяной тюрьмы в несколько минут незаметно приведи к одному среднему уровню свои настроения, которые формировались у каждой группы раздельно в течение нескольких часов.

Пришедшие сразу сбавили мажорный тон первых шумных восклицаний и впитали в себя часть озабоченности больных санитаров, а последние заразились бодростью и радостным возбуждением пришедших. Особенное впечатление произвели трофеи, которыми потрясал, высоко подняв над головой руки, Деревяшкин — свежие тюленьи печёнки.

Пришедшие быстро распределили между собой работу: Бураков и Ковров взялись за больных, а Деревяшкин энергично принялся за приготовление печёнок. О плодотворности его трудов красноречивее всяких слов свидетельствовал запах; разносившийся из кастрюли. Но Деревяшкин при всем своем желании не мог оставаться безмолвным более пяти минут. Поэтому он, ни к кому в частности не обращаясь, живописно комментировал ход своих кулинарных операций, что вместе с ароматом кухни производило чрезмерную обработку аппетита аудитории. Комлинский с Алфеевым, взявшие на свою долю труд по информированию обитателей лазарета о событиях дня, вначале повествовали с большим жаром. Но вскоре оба докладчика вынуждены были признать, что конкурировать с Деревяшкиным, несмотря на животрепещущий интерес сообщаемых ими подробностей охоты, они в настоящий момент не могут. Первым сдался Алфеев.

— Эй, ты, кухарка! Или выкатывайся со своим нарпитом из лазарета, или давай есть. Я уже говорить не могу. У меня язык в слюне утонул.

— А ты помолчи немного, отозвался Деревяшкин, — тебе и легче будет. Оно конечно, не дело в лазарете стряпать. Но вот переберемся на новую квартиру, там этих безобразий не будет. Ну, готовьте стол!

После еды речь зашла о тюленях. Алфеев всех рассмешил, образно рассказав, как они встретили стадо животных, представлявших собой на первый взгляд нечто среднее между искалеченными коровами и сказочно гигантскими улитками, а Деревяшкиным принятые даже за лодку.

— И чего они так ходят чудно, эти тюлени? Него звери какие-то, него рыбы… — удивлялся Деревяшкин.

— Тюлени, конечно, не рыбы, — сказал Жуков. — Ближе к истине Алфеев, сравнивая их с коровами. Это — млекопитающие животные. Они родят живых детенышей и кормят их своим молоком. По устройству скелета и зубов тюлени очень похожи на хищных животных, особенно на выдр. Поэтому полагают, что их далекие предки были хищниками, обитавшими на суше и охотившимися в воде. Постепенно они приспособились к жизни в воде, и соответственно этому изменилось и строение их тела. Сейчас у тюленей вместо ног наружу выступают одни ласты, наподобие рыбных плавников. Но эти ласты у тюленей — видоизмененные ноги. Все кости, которые имеются обычно в ногах, есть и в ластах, но они утратили свою первоначальную форму, укорочены и большая часть их спрятана внутри туловища. То, что у тюленя называется ластами, представляют выступающие из тела длинные пальцы, соединенные перепонками. Ходить на таких неустойчивых «ногах» тюлень конечно не может и вынужден ползать как гусеница. В воде тюлень теряет свою неуклюжесть и ловко гоняется за рыбами и моллюсками. Тюлень грозен лишь для морской мелкоты, а в общем — это очень мирное, безобидное и добродушное животное с развитым инстинктом общественности. Открытое вами стадо вероятно никогда не сталкивалось с человеком, но напугать его недолго. Если не соблюдать известной осторожности во время охоты, тюлени очень скоро при одном вашем приближении будут бросаться в воду. Не забудьте, что охотиться можно будет лишь до наступления зимы. Не говоря о полярной ночи, охота зимой станет невозможной еще и потому, что тюлени целыми стадами, как и птицы, переселяются в более южные широты. До конца полярного лета надо во что бы то ни стало заготовить около трехсот тюленьих туш. А это даст и мяса, и жира с избытком на всю зиму. Жир можно будет использовать и для питания, и для освещения, и для согревания, как это делают жители полярных стран. Шкуры пригодятся и для жилища, и для одежды, и даже в качестве строительного материала. Эскимосы, например, только и живут тюленями, ухитряясь использовать тушу целиком, без отбросов. Не говоря о шкурах, в которые они одеваются, из которых делают лодки и сани, они используют кости, из которых делают лопаты, иглы, оружие и инструменты; используют жилы, из которых делают нитки и веревки; используют в качестве стекол промытые, разглаженные и высушенные кишки; из тюленьей крови варят суп или едят ее в замороженном виде. Мы, конечно, сумеем не менее рационально использовать наших гостей. Не будь их, нам грозила бы голодная смерть. Чтобы пробиться наружу, нам потребовалось бы, насколько я понял, не меньше года.

— Ручным способом, пожалуй… Но мы попробуем механизировать работу, — сказал Ковров.

— Так или иначе, тюлени — наше спасение, — продолжал Жуков. — Не надо забывать, что выбраться из ущелья — это значит лишь сделать первый шаг. Там, наверху, необходимо еще преодолеть большой и опасный путь к ближайшему жилью: мы забрались далеко — на 81 параллель около Земли Франца-Иосифа! Да и лето подходит к концу, надо перезимовать так или иначе. В путь раньше весны не пустишься. Упорно и настойчиво выгрызаясь наверх, мы заодно подготовимся и к дороге. Главное — пища, а пищи у нас будет достаточно. Тюленей мы используем не только не хуже эскимосов, но даже лучше — в этом я уверен. Ну, скажите пожалуйста, зачем нам освещать и согревать наше помещение таким примитивным способом, как это делают дикари? Неужели мы будем сжигать по-эскимосски жир в плошках, страдая от вони и копоти и утилизируя лишь ничтожную долю заключенной в жире энергии? Разве мы не сможем наладить лампы и печи более совершенные? А потом, ведь у нас есть динамо, аккумуляторы, электрические печи, электрические лампочки. В чем же дело? Жир будет источником энергии. В сущности, безразлично, сожжем ли мы этот жир в каком-нибудь специально сконструированном аппарате, чтобы освобожденной таким образом энергией привести в движение электромотор, или сожжем его в нашем организме, проще говоря — съедим. Пищеварение в конце концов тот же процесс горения. Вводя в организм жир, мы освободим известное количество энергии, которая даст нам возможность произвести мускульную работу. Мы и вручную можем привести динамо в движение, а потом уже для любых целей пользоваться полученным таким образом электричеством. Может быть мы при помощи электричества начнем сверлить, пилить и ломать стены нашей ледяной тюрьмы. Поэтому я предлагаю заготовить не триста тюленьих туш, а больше, сколько сумеем.

— А знаете, — сказал, улыбаясь, метеоролог Осинский, — наши тюлени удивительно наглядно иллюстрируют закон сохранения энергии. Морские водоросли поглотили часть солнечной энергии, занесенной в глубину скудными лучами. Рыбы эту энергию поглотили вместе с водорослями и отдали ее, в свою очередь, вместе со своею жизнью тюленям. Тюлени приносят ее нам. Мы, съедая или сжигая тюленей, заставляем вертеться вал машины и переводим «тюленью» энергию в электрическую. Электричество согревает нас, освещает, работает для нас, и так далее.

— Товарищ Осинский кстати напомнил об этом законе, — внушительно заключил Ковров. — Помните, друзья, что при создавшихся условиях необходимо учитывать каждое движение, чтобы зря не расходовать энергии. Работая разумно и организованно, мы добьемся освобождения.

Несмотря на сильную усталость, Комлинский не мог уснуть. Напрасно он ворочался с бока на бок, поправляя изголовье — мешали уснуть его собственные мысли. Рассуждения о механизации работ с ледяными стенами, о тюленях, как источнике энергии, взбудоражили механика.

По складу своего ума Комлинский был изобретателем. Хотя у него никогда не хватало ни времени, ни средств довести какое-нибудь изобретение до законченной модели, но отделаться от страсти изобретать он никак не мог. Сейчас его мысль, прогоняя сон, настойчиво работала над деталями очередного полуфантастического проекта. Как и всегда в таких случаях, отдельные части машин представлялись Комли некому с такой чрезмерной яркостью, которая граничила с галлюцинацией. И хотя ему хотелось заснуть, он не мог себя заставить прекратить комбинирования с этими колесами, клапанами и рычагами. Видя, что ему не справиться с упрямыми колоннами ассоциаций, Комлинский попытался направить изобретательское усердие своих мыслей на злободневные задачи. Но не успевал он сосредоточиться на мысли об автоматической пиле для льда, как ловил себя на том, что опять думает о своем грандиозном двигателе, который осуществить в ледяной пустыне, очевидно, никак не представлялось возможным.

Наконец ему надоело ловить сон за хвост. Он вполголоса выругался и быстро встал.

— Ты чего? — удивился Бураков, дежуривший у больных.

— Все равно не спится, дай сменю тебя.

Он просидел всю ночь. Утром, когда все проснулись, Комлинский спешно что-то вычерчивал огрызком карандаша в записной книжке.

— Ты всю ночь не спал? — удивился Бураков. — Сейчас же ложись!

Комлинский, конфузливо улыбаясь, улегся и сразу заснул.

Комлинский просидел всю ночь, что-то вычеркивая в записной книжке.

Проснувшись, Комлинский с удивлением огляделся. Сел, еще раз осмотрел все помещение. Ни одного больного не было. Они исчезли вместе со своими кроватями и постельными принадлежностями.

— Как сквозь… лед провалились. Вот так штука… — сказал он. — Ну и спал же я должно быть! Вероятно, уже перетащили всех на новую квартиру.

На столе был оставлен примус и две кастрюльки. Комлинский разогрел себе завтрак, торопливо поел и, захватив с собой посуду, поспешно направился к лагерю.

У входа в маленькую комнатку стояли сани, сооруженные из лыж и универсальных остатков гондолы дирижабля. Последнего больного, Степанова, только-что привезли, и Бураков с Деревяшкиным бережно укладывали его на койку. В тесной гондоле было установлено пять коек. На четырех положили тяжело больных: Степанова, Марина, Василькова и Герценштейна. Пятая предназначалась для дежурного. На ней сидел Жуков.

— Чего меня не разбудили? — спросил Комлинский.

— Надо же тебе было свою норму отоспать. И без тебя управились, — ответил Деревяшкин.

— А велика ли оказалась моя норма?

— Да часов семь с гаком!

Комлинский не рискнул спросить, как велик был «гак»: он по опыту знал, что этот растяжимый «гак» бывает часто не меньше, а то и больше основного числа. Досадливо поскреб в затылке. Вышел в большую комнату. Гам, на укрепленных во льду стойках, было прилажено еще восемь коек. Посреди комнаты стоял большой стол, окруженный скамьями.

— А я-то все дрых! — сокрушался Комлинский.

— Чего задумался? — окликнул его Рюмин.

Только тут Комлинский заметил, что две койки были заняты Рюминым и Осинским.

— Поди посмотри, тюленей сколько наворотили, — сказал Рюмин.

Комлинский выбежал в боковую дверь, обогнул ледяной дом и недалеко от наружной двери первой комнаты увидел груду тюленьих туш. В это время дверь открылась и вышел Деревяшкин.

— Иди, брат, помогай. Я наловчился, дело пойдет быстро. Шкуру хорошо сдирать, пока она теплая. Те той штуки, что мы вчера оставили, так и лежат, ничего с ними не могу сделать.

— Здесь десятка полтора будет? — спросил Комлинский.

— Двадцать три штуки, браток. Ковров с Алфеевым пошли за второй партией. Работы хватит. Вот смотри, как это делается.

— И он ловко начал действовать ножом.

Они принялись вдвоем за работу. Вскоре к ним присоединился Бураков. Не успели они закончить, как увидели появившееся из-за поворота стадо тюленей.

— Тьфу ты, пропасть! — удивился Деревяшкин. — Поспевай только поворачиваться. И отдохнуть не дадут. Ну, да теперь в десять рук живо управимся.

Теперь дело пошло гораздо скорее не только потому, что работало больше народу, но и благодаря выработавшимся навыкам. «Десятая рука» Алфеева соскабливала жир со шкур. Жукову тоже разрешено было работать. Он распластывал шкуры на льду.

— Этой грязной работы нам хватит еще надолго, — заметил Бураков.

— А ведь нужно еще и жир снимать, мясо нарубить пластами, — сказал Деревяшкин. — Я думаю, что из кожи надо наделать веревок, да и вешать на них мясо, — пусть не только мерзнет, но и вялится.

— Правильно, — подтвердил Жуков.

— Ну, что ж, — отозвался Ковров, — нас теперь, годных для работы, шестеро. Пока мы разделимся так: двое ходят на охоту, четверо снимают шкуры, разделывают мясо, а после охоты — все вместе, как сегодня. Уж надо приналечь!

— У нас как будто установился уже похвальный обычай— после ужина обсуждать общие вопросы, — сказал Бураков. — О чем же сегодня будет речь?

— Сегодня я, пожалуй, могу рассказать, что мешало мне ночью заснуть, — нерешительно заявил Комлинский. — Так вот: я думал сперва насчет одного двигателя, который давно занимает мои мысли, но здесь он нам ни к чему… то-есть пригодиться-то он пригодился бы, да…

— За малым дело — поблизости завода нет? — вставил Алфеев.

— Вот именно. Ты угадал. Я и отмахнулся от мысли о двигателе, да занялся вопросом, как бы полегче одолеть лед. Дело это простое. Никто из нас, полагаю, всерьез и не думал, что нам действительно придется заниматься таким глупым делом, как вырубание вручную кирками лестницы в ледяной стене. Все же однако отчаиваться не следует, тем более, что электричества много ли, мало ли, а все же известную толику наскребем. Проще всего сделать электрический согревательный прибор, поскольку мы будем иметь дело со льдом. Так ведь?

— Но такие приборы поглощают уйму энергии, — возразил Ковров, косясь на изобретателя.

— Вот именно. Поэтому приходится оставить мысль о таком грандиозном, неразумном и лишнем предприятии, как попытка выплавить туннель…

— А как же мы выберемся отсюда без туннеля? — нетерпеливо перебил Ковров.

— При помощи электрического гарпуна… Можно сделать прочный гарпун, острый наконечник которого будет одновременно согревательным прибором. Присоединим шнур для подачи тока; через маленький блок на древке пропустим тонкую длинную бечёвку. Теперь запускаем гарпун как можно выше. Одновременно включаем ток. Наконечник мгновенно нагревается и вонзается в лед, как в масло. А дальше совсем просто, — воодушевившись, продолжал Комлинский. — Ток моментально выключается. Гарпун вмерзает. Вот наш кол вбит в лед. К одному концу бечёвки привязываем канат, подтягиваем вверх и перетаскиваем через электро-кол. Можно влезать. А дальше совсем пустяки, — скороговоркой продолжал Комлинский. — Рядом вбиваем второй электро-кол. Два каната превращаем в веревочную лестницу. Влезаем по ней. Вырубаем во льду площадку, где можно свободно стать одному человеку. Укрепляем настоящие колья, на которые перевешиваем лестницу. Освобождаем гарпуны и с площадки запускаем их выше. Теперь бросать трудней, но можно изловчиться. Можно, например, построить легонький балкончик. Это — мелочи, но вполне осуществимые. Когда проводов не хватит, втащим на площадку аккумулятор. Таким образом доведем лестницу до верху. И сами подымется, и груз вытащим.

Ковров высказал свое мнение о проекте Комлинского.

— Идея замечательная, до гениальности простая. Правда, я сомневаюсь, чтобы гарпун входил в лед «как в масло». Будут, возможно, и другие затруднения, но в общем — осуществимо, и электроэнергии израсходуется немного. Начинайте помаленьку с завтрашнего дня сооружать свой гарпун. Желательно успеть забраться наверх хотя бы для разведки до наступления полярной ночи.

Потекли день за днем, наполненные до краев напряженным трудом. Над всем главенствовала, задавала тон «консервная фабрика», как назвал заготовку тюленьих припасов Деревяшкин. И несмотря на многочасовую грязную, непривычную и утомительную работу, настроение у узников ледяного ущелья было бодрое, для этого у них имелось достаточно оснований. Обильные запасы пищи и электро-замыслы Комлинского давали им полную уверенность, что из ущелья удастся благополучно выбраться. А что будет потом, как придется возвращаться, — об этом мало кто считал нужным преждевременно беспокоиться. Правда, через пять дней мосле переселения в новое жилище одно трагическое событие омрачило настроение обитателей ледяного фиорда. Степанов, не приходя в сознание, умер — очевидно от заражения крови. Это ни для кого не было неожиданностью: положение больного все время было очень тяжелое. Его похоронили рядом с радистом и пилотом около первой стоянки. Над могилами водрузили толстый металлический прут, на котором укрепили доску с надписью, указывавшей время и обстоятельства гибели, похороненных во льду. Особенно приуныл Комлинский, очень друживший со Степановым.

Но повседневная работа требовала полного напряжения внимания, и похоронные настроения очень скоро рассеялись.

Жуков, Осинский и Рюмин уже почти совсем оправились. Начальник экспедиции Васильков и механик Гаврилов поправлялись медленно. Насчет Марина являлись опасения, что он последует за Степановым. Рана на черепе плохо подживала. Степанов сутками лежал совершенно безучастный; временами он тяжело бредил, поднимая в лазарете неимоверный переполох.

Оживленную дискуссию в конце первой недели вызвал вопрос о дальнейшей поставке «сырья» для «консервной фабрики». Несмотря на величайшую осторожность, которую только могли проявлять охотники, тюлени с каждым днем становились все менее безучастными при их появлении. Охотники, чтобы не спугнуть стадо с лежбища, выбирали каждый раз самую ближайшую группу, более или менее скрытую неровностями льда от остального стада. Принципиальные разногласия у охотников сводились к следующему: Рюмин и Алфеев, состоявшие в оппозиции, настойчиво указывали на опасность при таком методе совсем лишиться тюленей раньше времени.

— За шесть дней мы добыли сто шестьдесят туш. Добыча с каждым днем катастрофически падает. Охота может прекратиться совершенно неожиданно.

— Успеем ли мы запасти сколько нам желательно? Не лучше ли выйти сразу всем способным носить оружие, сплошным фронтом отрезать от воды возможно больше тюленей и в один прием закончить охоту.

Бураков, лидер партии большинства, горячо доказывал, что такой план неразумен.

— Голову даю на отсечение, что тюлени к нам после этой битвы уже не вернутся. А кто знает, сколько нам придется здесь пробыть? Во-вторых, мы сразу чрезмерно загрузим сырьем нашу консервную фабрику. Замороженная туша удесятеряет работу. И в-третьих, сейчас мы наверняка каждую партию животных доставляем, как говорят коммерсанты, «франко-склад», то-есть подгоняем их к самой кладовой, а при новом методе охоты многих придется убить на месте и потом терять время и силы на подтаскивание к фабрике.

Спор этот прекратил Жуков, предложивший единогласно принятый всеми способ охоты. Перед выступлением из лагеря охотники должны были проделать небольшой маскарад, напялив на себя тюленью шкуру и соединив свисающие края на животе и на груди бечёвками. Маскировка заканчивалась наколенниками и налокотниками из той же кожи.

Эта примитивная уловка вполне себя оправдала. Охотники, подойдя к последнему повороту, становились на четвереньки и выползали на тюлений «пляж» уже в коленнолоктевом положении, стараясь возможно искуснее имитировать тюлений способ передвижения.

Прикрывшись тюленьими шкурами, охотники подползали на четвереньках к тюленьему лежбищу.

Это оказалось не особенно трудным, но требовало известного навыка и ловкости. Первое время, усердно выбрасывая вперед головную часть тела, охотники нередко, пребольно ушибали локти, обрушиваясь всей тяжестью на лед. Репетиции тюленеходства показались пленникам ледяного фиорда очень занятными и скоро стали их излюбленным спортивным состязанием. Бураков уверял, что лучшую тренировку для мышц всего тела и особенно для мышц спины и живота невозможно и придумать. Он даже дал торжественное обещание, что по возвращении в населенные области СССР подымет кампанию за всеобщее признание и массовое распространение нового вида спорта — «тюлений ход».

Благодаря этим «тюлениадам» охота приобрела остро спортивный интерес: игра тут велась уже всерьез Судьями, определявшими степень искусства состязающихся в тюленеходстве, являлись уже не товарищи по игре, а сами тюлени, что не мешало им одновременно служить также и призом за удачную игру.

В результате всего этого основная цель был достигнута. Тюлени давали блестящий аттестат полярным спортсменам тем самым, что совершенно не замечали своей судейской роли. Готовясь к очередной «тюлениаде», охотники устраивали такие жестокие препирательства из-за очереди, что пришлось по жребию установить твердые списки очередности. Одному лишь Алфееву «доктор» Бураков запретил принимать участие в охоте, пока у него окончательно не заживет рука.

— Эго что же, наказание строптивых? — пытался Алфеев шуткой скрыть свое огорчение.

— Нет, это, брат, называется несколько проще, — возразил Бураков. — Это — охрана труда. Понял? Я не хочу, чтобы ты сломал себе другую руку.

— Ну ладно, погодите, придет и мое время.

Зато Алфеев усердно занялся не менее интересным делом. Он стал помогать Комлинскому монтировать его электро-гарпун.

Комлинский на другой же день после сообщения о своем проекте, принялся за его осуществление. На предварительную подготовку ушла почти неделя — механик участвовал и в общей работе, уделяя мастерской лишь часа два-три в день.

Из инструментов и обломков снаряжения, сложенных в одной из маленьких пещер за гондолой, он отобрал и отремонтировал необходимое для работы: слесарные принадлежности, небольшой горн, уцелевшие и поломанные части электрической арматуры дирижабля. Тщательно собрал малейшие обрывки провода. С торжеством извлек непочатый моток нового. В общей сложности провода собралось более восьмидесяти метров.

— Ну, теперь хватит вполне, — сказал он удовлетворенно.

В качестве древков для гарпунов Комлинский приспособил полые алюминиевые трубки, составлявшие часть каркаса дирижабля. Сперва один, а потом имеете с Алфеевым, он терпеливо возился над монтированием согревательного прибора — наконечника гарпуна. Любопытствующих посмотреть, как идет работа, Алфеев обычно встречал сурово, Комлинского же они чрезвычайно смущали, — поэтому к механикам скоро перестали приставать. Работа не клеилась, и механики нервничали. Испытания гарпуна, производившееся тут же, на ледяной стене мастерской, давали результаты один плачевнее другого. В первый раз наконечник попросту погнулся от удара, не одолев твердого льда; во второй раз он может быть и проник бы в лед, если бы до этого сам не расплавился; мелкие аварии, неудачи и повреждения случались по несколько раз в день.

Так прошла неделя.

Однажды после ужина, когда остальные обитатели ледяного общежития, утомленные работой и «тюлениадой», вяло беседовали в комнате, Комлинский и Алфеев произвели окончательное — и на этот раз удачное — испытание.

Гарпун, с силой брошенный Комлинским в заднюю стену мастерской, со свистом и шипением вонзился в лед и скрылся в облаке пара.

Гарпун со свистом вонзился в лед и скрылся в облаках пара.

— Готово! — крикнул Алфеев, и выключил ток.

Пар рассеялся. Древко гарпуна, торчавшее изо льда, вибрировало и гудело низким басом, как струна. Наконечник весь ушел в лед. С торжествующим видом оба механика ворвались в комнату. Объяснять в чем дело не нужно было. Все гурьбой бросились в мастерскую. Палка внедрилась в лед добросовестно.

— А ну-ка, испытаю по-своему, — крикнул Деревяшкин.

Подпрыгнув, он ухватился обеими руками за гарпун и подтянулся.

— Выдержит! — одобрил он.

— Завтра же выберем окончательно место для «лифта имени Комлинского», — ликующе сказал Ковров.

Вопрос о выборе места для постройки лестницы оказался сложнее, чем сначала предполагали. Намеченное Ковровым место против лагеря несомненно имело значительные удобства. Ледяные уступы давали возможность взобраться без предварительных приготовлений на двадцать метров. Кроме того, не надо было тратить времени на ходьбу — вышел из жилища и работай.

Но конструкторы «лифта имени Комлинского» энергично запротестовали. Алфеев первый указал, что разумнее всего сооружить лестницу на стене айсберга.

— Здесь мы выгадаем двадцать метров, там — целую сотню. У айсберга самые низкие стены, какие только можно найти во всем ущелье. Кроме того, поверхность его неровная, и, пользуясь естественными ступеньками, мы, пожалуй, сэкономим не один десяток метров.

— Ну, а как же тогда с тюленями? — напомнил Деревяшкин.

— А что тюлени? Мы заготовили уже без малого четыреста штук. Много ли еще надо? Не жадничайте! Теперь-то смело можно применить мой старый план охоты.

— Вот упорный оппозиционер! — засмеялся Ковров. — Но вы забываете, что внизу вода. Как вы начнете работу?

— Пустяки! — уверенно заявил Комлинский. — Шкур много — сделаем лодку или плот. А потом, если уж падать, то лучше в воду, чем на лед. По крайней мере не разобьешься.

Ковров нашел этот довод мало убедительным.

— Ну, это дело вкуса… Кому что нравится… Я предпочитаю вообще не падать, — сказал он.

В конце концов творцы гарпуна победили. Тут же сообща решили немедленно заняться постройкой плота, продолжая тем временем охоту обычным способом. Плот строили два дня. Сшили несколько тюленьих шкур, сделав из них плотные, не пропускающие воздуха мешки. Затем мешки туго надули и, зашнуровав отверстие, получили нечто похожее на поплавки, применяемые в войсках для устройства временных понтонных мостов. Связанные поплавки покрыли обледенелыми, твердыми как камень тюленьими шкурами.

Последняя большая охота задала «консервной фабрике» спешную работу на несколько дней. «Закончив производство», плот спустили на воду и привязали его канатами из тюленьих шкур к обоим берегам тюленьего водоема.

С особой торжественностью прошли приготовления к «закладке лифта». Все население ледяного ущелья собралось на ледяном берегу бассейна. Комлинский и Алфеев, установив на плоту аккумулятор и проверив провода и канаты, отплыли к намеченному месту у подножья противоположной стены.

Честь первого гарпуна была предоставлена Коврову, обладавшему по общему признанию наиболее сильными мускулами. Прочно утвердившись на краю плота, Ковров размахнулся и изо всех сил запустил гарпун.

Ковров размахнулся и изо всех сил запустил гарпун.

Одновременно Комлинский включил ток. Гарпун взметнулся вверх, увлекая за собой хвост из провода и бечёвки, и, коснувшись льда айсберга, исчез в облачке водяных паров. Снова щелкнул выключатель. Пар рассеялся — гарпун, на высоте двенадцати метров глубоко вонзившийся в лед. покачивал хвостом…

Следующим выступил Деревяшкин. Гарпун его вонзился очень удачно: хоть и немного ниже первого, но зато левее его примерно на полметра. Расстояние оказалось, как нельзя более удобным для устройства лестницы. Тотчас втянули наверх сделанные из тюленьей кожи канаты и испытали крепость конструкции, взобравшись по канатам до половины их длины. Потом Деревяшкин стал привязывать заранее заготовленные перекладины к обоим канатам. Ступенька за ступенькой он довел лестницу до самых гарпунов. Затем Комлинский, заткнув за пояс две толстых алюминиевых трубка и взяв и руку запасной гарпун с волочившимся за ним шнуром, полез по лестнице, чтобы заменить гарпуны кольями и устроить площадку — основание для второго звена лестницы.

Добравшись до верха лестницы, он повернул выключатель в ручке запасного гарпуна и вонзил его в стену. Разворочав гнездо достаточной глубины во льду, податливом под накаленным наконечником гарпуна как трухлявое дерево, Комлинский выключил ток, извлек свой чудесный гарпун и вогнал в образовавшееся гнездо алюминиевую трубку. Через несколько минут она вмерзла в лед. Укрепив таким же способом вторую трубку, Комлинский крикнул товарищам:

— А ведь дело-то оказывается проще чем мы думали! Никаких площадок вырубать не нужно! Лестницу можно вести «без пересадки» доверху! Гарпун вмерзает прочно, как впаянный: вот, смотрите!

С этими словами он вонзил гарпун в лед над своей головой.

— Сейчас он вмерзнет. А вы, чтобы не терять времени, вяжите второе звено лестницы — подвешу готовую.

Комлинский поспешно спустился на плот, обвязал себя канатом подмышками, оставив два свободных конца спереди и петлю за спиной.

— Вместо скамейки, — пояснил он тщательно примеряя петлю в качестве сиденья.

Смотав свободные концы и сунув их за пояс, Комлинский снова полез наверх.

— Видали? — крикнул он, закинув один из свободных концов веревки на древко третьего гарпуна. Потом подтянулся немного на веревке, подвязал ее наглухо к поясу, подладил под себя веревочную скамью и повис в сидячем положении, как это делают маляры, раскрашивающие фасады зданий. Затем с большим усилием снял поочередно оба конца лестницы с гарпунов, переместив ее на заготовленные постоянные колья. Освободив изо льда оба гарпуна, на которых еще минуту назад висела лестница, один из них заткнул за пояс, а другой вонзил в лед у себя над головой.

Потом на древко этого гарпуна закинул второй конец веревки, опять немного подтянулся, закрепил веревку и отцепил свободно повисшую петлю предыдущего гарпуна. Этот гарпун он тоже извлек и тотчас же опять всадил в лед еще выше.

В результате этих манипуляций Комлинский поднялся вверх больше, чем на высоту своего роста, а минут через двадцать — еще на такое же расстояние.

— Вот это действительно лифт! — крикнул в восхищении Алфеев. — Сидит и подымается! Знай лишь покалывай лед да успевай перебрасывать веревку.

Комлинского сменил Деревяшкин. Меняясь, они через три часа поднялись вверх почти на пятнадцать метров выше того места, где была укреплена первая лестница. Впаяв в лед колья, Комлинский подтянул изготовленное внизу второе звено лестницы и укрепил его.

В это время на берегу тюленьего водоема появилось два новых зрителя. Рюмин медленно вел под руку пилота Марина, которому «доктор» Бураков впервые разрешил прогулку. Они шли медленно. Марин, тяжело опираясь на руку спутника, вяло передвигал ноги. Фигура его казалась нежизненной перед группой работающих людей. Он походил на стилизованную игрушку, несколько жуткую, олицетворявшую угрюмую слабость. Дрожащий зигзагообразный шаг, косо застегнутая шуба, уродливо вздутый поверх бинтов на голове башлык, неживая белизна небритого лица — все это напоминало скорее автомат с обессилевшей пружиной, нежели живого человека.

Марин остановился у берега водоема, медленно поднял руку, наставил ее козырьком над глазами. Блеск по верхнему краю стен и многократное отражение этого блеска в выступах айсберга показались больному слишком яркими. Он вглядывался в повисшую у ледяной стены лестницу с цеплявшимся на ней Комлинским, шевеля губами, смотрел на возившихся внизу на плоту остальных товарищей — и постепенно «оживал». Поворачивая во все стороны голову, он даже сделал самостоятельно несколько шагов вперед. Движения Марина становились все тверже, но — странное дело — еще более усилилось сходство с автоматом, у которого нарастает быстрота движений по мере возобновления завода.

По-видимому, Марин намеревался принять какое-то участие в общей работе, но не мог понять, что здесь происходит и что ему надо делать. Он указал Рюмину на айсберг и спросил:

— На нем и уедем?

— На ком?

— Разве не видишь? Лезут на борт. Его надо оттаять, то-есть оттопить… ну… растопить… Развести лары!..

Марин все более волновался, и голос его звучал все громче.

— Не понимаешь? Ты что — ослеп? Ведь они чинят корабль! Это ледяной пароход! Пусти! Я…

Он рванулся, застонал, смолк, схватился рукой за голову и замер на мгновение в такой позе.

Марин схватился за голову и замер на мгновение в такой позе.

Потом издал короткий пронзительный крик и упал. Все бросилась к больному. Он молча бился на льду в судорогах, на темную щетину подбородка пузырились изо рта клочья пены — сперва белой, потом розоватой. Скоро Марин затих и как-то сразу забылся. Его осторожно переложили на шкуры.

В молчании наскоро пообедали и продолжали работу. До вечера подняли на стену еще один пролет лестницы. Марин продолжал спать и проснулся лишь в лагере, когда его перекладывали с носилок на постель.

Комлинский с Алфеевым замешкались, тщательно просматривая и убирая гарпуны после работы. Постепенно замирая, голоса удалявшихся товарищей смолкли совсем.

— Тихо как стало, — сказал Алфеев. — Даже странно… Ну, Гриша, пошли?

Комлинский уходил медленно, неохотно, несколько раз оглядывался на лестницу, присосавшуюся к ледяной горе.

«А ведь и правда — похоже на трап, спущенный с борта», — подумал он.

На том месте, где с Мариным случился припадок, Комлинский остановился и так же, как Марин, поставил руку козырьком над глазами.

— Поразительно! — сказал он. — Немудрено, что Марин впал в заблуждение… Как будто нарочно кто-то, усердный и неумелый, обтесывал лед, чтобы изобразить корабль. Посмотри, Алфеев! И что-то вроде палубы есть, и даже лед скошен так, как полагается на изгибе бортов и килевой части…

Он оглянулся. Алфеев уже скрылся за поворотом. Но Комлинский не спешил его догонять. Он продолжал смотреть — и чем дольше смотрел, тем более странным казался ему суровый ледяной горельеф[2] высеченный в массиве айсберга. Комлинскому показалось даже, что он видит темнеющие кое-где подо льдом борта корабля. Потом он разглядел неопределенные очертания трубы, капитанской рубки.

Причудливая, тусклая, но тем не менее утомляющая глаз игра света, многократно отраженного в гранях льда, еще более усиливала иллюзию. Слева от второго звена лестницы Комлинский увидел теплый желтоватый блеск, — казалось, там просвечивала медная пластинка, еле прикрытая корочкой льда. И чем пристальнее всматривался механик, тем более этот непонятный зеленовато-желтый блеск напоминал о меди. А вот другое цветное пятно — красноватое. Оно походило на круглое стекло иллюминатора, освещенного изнутри…

Комлинский забыл, что ему надо идти, забыл даже где он находится. Не отрывая глаз от ледяной стены, он представлял себе большой пароход, полный людей и машин. Он видел его очертания, различал детали вооружения, представляя себе машиниста и кочегаров, подбрасывающих уголь в пылающие зноем топки…

Комлинский зажмурился: перед глазами замелькали разноцветные круги.

— Так не годится, — сказал он решительно. — Ковров прав, здесь опасно поддаваться фантазии…

Усилием воли механик заставил себя сдвинуться с места и зашагал в лагерь! Всю ночь ему снился корабль.

На следующее утро одно ничтожное обстоятельство изменило все дальнейшие планы и даже судьбу пленников ледяного фиорда.

У Комлинского не выходил из головы горельеф парохода на айсберге. Придя на место постройки лифта, механик снова засмотрелся на очертания нижней части ледяной горы. Выпуклости, вылепленные во льду капризным случаем, показались ему теперь гораздо грубее и хаотичнее, чем накануне вечером. Все же он не мог отделаться от впечатления, что эти расплывчатые контуры с значительным правдоподобием повторяют очертания парохода.

Приступили к работе. Комлинский полез наверх, но, вспомнив про желтый отблеск во льду слева от второй лестницы, заставивший его накануне дать волю фантазии, не утерпел, чтобы не посмотреть на это место поближе. Крепко схватившись правой рукой за перекладину лестницы, механик сильно перегнулся влево. Неожиданно, ступенька, на которой он стоял, выскользнула из-под ног и Комлинский, чуть не сорвавшись, повис на руках. Обругав предательскую ступеньку, механик принялся торопливо ее укреплять. Гарпуны, засунутые за пояс, запутались в лестнице.

Комлинский высвободил их и, чтобы они не мешали, решил воткнуть их в лед.

Первый гарпун вошел как обычно, второй застрял на полпути. Комлинский извлек его и воткнул с большей силой. Наконечник сломался.

— Сработался что ли? — пробормотал Комлинский и попытался вогнать в том же месте третий гарпун. Его постигла еще худшая участь конец расплющился в лепешку и гарпун выпал обратно, как гвоздь, наткнувшийся в оштукатуренной стене на кирпич.

— Вот оказия!.. — удивился Комлинский. — Что-то здесь не так… — И, забыв о поврежденной ступеньке, он стал последним оставшимся в его распоряжении гарпуном осторожно зондировать лед.

— Эй! Чего застрял? — крикну ли снизу.

— Давай кирку! Скорей! Здесь что-то есть во льду!

Подхватив поданную ему кирку, Комлинский усердно стал сбивать лед. Из-под кирки вылетали искры. Несколько раз что-то прозвенело. Комлинский посмотрел на острие кирки — оно заметно притупилось.

— Товарищи! — крикнул Комлинский дрожащим от волнения голосом. — Долби стену! Здесь подо льдом металл.

— Ты бы лучше отдохнул, — равнодушно отозвался Алфеев — Тебе уже во льду руда мерещится.

— Не руда, чудак, а самое настоящее железо, если не сталь!.. Марин был прав!.. Ведь это корабль во льду!.. Консервированный пароход!..

Товарищи Комлинского глядели на него с сожалением.

— Свихнулся парень, на Марина глядя? — пробормотал Деревяшкин, накачав головой.

— Да что вы смотрите на меня, как на покойника! — рассердился Комлинский. — Я знаю, что вы думаете! Лезьте, смотрите сами! — и он быстро спустился.

На смену ему вскарабкались сразу трое с кирками. Кирки задолбили по льду. Деревяшкин, скалывавший лед на том месте, где Комлинский сделал свое открытие, действительно очень скоро под тонким слоем льда обнаружил нечто похожее на железную стену. Бураков, работавший несколько выше, нашел вмерзшую в лед доску.

Весь день, забыв про усталость и голод, пленники айсберга, повиснув на лестнице, цепляясь за уступы, с лихорадочной быстротой долбили лед кирками и плавили его гарпунами.

Весь день, забыв про усталость и голод, пленники айсберга, повиснув на лестнице, цепляясь за уступы, с лихорадочной быстротой долбили лед кирками и плавили его гарпунами.

По обе стороны от лестницы, начиная с десятиметровой вышины и дальше вверх, то на большей, то на меньшей глубине под неровностями льда обнаруживали они доски, железо и даже медь.

— Ну, надо же когда-нибудь остановиться! Нельзя без конца… Ледяной прииск от нас не уйдет! — заявил наконец Деревяшкин, швыряя сверху кирку на плот.

Остальные с ним нехотя согласились.

По дороге домой и за ужином наперебой обсуждали события дня. Не могло быть сомнения, что они нашли обломки раздавленного льдинами и вмерзшего в лед судна. Но много споров вызвал вопрос о том, как лучше всего извлечь и затем утилизировать эти обломки. Ковров поздно вечером резюмировал дискуссию.

— Товарищи! Зачем нам гадать? Ясно, что так или иначе мы обломки извлечем и используем. Насчет этого беспокоиться не приходится, надо лишь не забывать о лестнице и строить ее своим чередом. Наша задача — поскорее выбраться наверх для разведки.

На другой день Ковров разделил товарищей на две партии. Одна продолжала строить лестницу, другая занималась «раскопками». Общее возбуждение росло с каждым часом, с каждым ударом кирки. Вместо разрозненных обломков товарищи, скалывая лед, находили сплошную, почти неповрежденную обшивку какого-то судна.

— Может быть в самом деле во льду заморожен целый пароход? — впервые после Комлинского высказал общие чаяния Ковров.

— Пусть так, — согласился Бураков. — Но сумеем ли мы проверить, насколько цел этот пароход, пока всего его не вылущим изо льда?

— Я думаю, что мы найдем более легкие пути исследования, — возразил Осинский. — А я почти убежден, что это целый пароход. Припомните очертания айсберга — надо лишь удивляться, что никто из нас кроме Марина сразу не обратил внимания на рельеф ледяной стены. Вероятно, наш пароход долго носило течениями Ледовитого моря вместе со льдами, может быть вместе с этим айсбергом, на который его выбросило. Постепенно пароход обрастал со всех сторон льдом, пока айсберг окончательно не заключил его в свои объятия. И весьма вероятно, что эти объятия особенного вреда пароходу не причинили… если конечно его раньше не расплющили движущиеся льды.

— Погодите фантазировать, — замахал руками Жуков. — Раньше надо убедиться, что здесь действительно корабль, а не, скажем… одна восьмушка его. Вы кажется хотели предложить способ исследовать пароход, не вылущивая его.

— Способ такой. Если это корабль, то должна быть и палуба. А если палуба имеется, то искать ее надо подо льдом вон той обширной террасы, левее лестницы, — и больше нигде. Мое глубокое убеждение — мы попусту тратим время на обследование снаружи. Давайте примемся за палубу и постараемся проникнуть внутрь.

Предложение Осинского было немедленно принято. На террасе к тому же оказалось гораздо удобнее работать — не надо было висеть на канате. Дело пошло быстрее, хотя слой льда здесь был гораздо толще. В помощь киркам вначале несколько раз применяли огонь, раскладывая костры из тюленьего жира с деревянными обломками в качестве фитилей. Но Ковров энергично запротестовал против такой расточительности, предложив пользоваться вместо огня водой. Этот способ оказался не только более экономным, но и более радикальным.

Во льду просверливали замыкающийся ряд узких, глубоких отверстий. В эти отверстия наливали воду и плотно закупоривали их деревянными или металлическими пробками… Дальше вода работала сама. Замерзая, она расширялась, разрывала стенки своих вместилищ, и огромные глыбы льда, ограниченные трубками с «жидким динамитом» (так назвал эти приспособления Ковров), выламывались с треском.

На второй день работы на палубе добрались до люка. Это была торжественная минута. Открыл люк Ковров. Товарищи столпились кругом в немом молчании. Несколько голов наклонились над черной пастью трюма. Алфеев осветил ее карманным фонариков. Льда не было. Внизу блестели черные глыбы.

— Каменный уголь!..

— Угольная яма! — почему-то шопотом произнес Комлинский. — Значит… — и он не договорил.

Через несколько часов удалось открыть вход в кубрик для команды. Один за другим все вошли туда. Кубрик производил впечатление ограбленного. Ни постельных принадлежностей, ни одежды, ни белья там не нашли.

— Видно все на себя одели, что можно было одеть, когда покинули пароход, — сказал Бураков, тщательно осмотревший матросские сундучки.

— Пока все хорошо, никаких изъянов в корпусе парохода не видно, — заявил Осинский. — Возьмемся опять за кирки, может быть дальнейшие раскопки объяснят нам, что именно произошло с пароходом.

На другой же день действительно удалось найти весьма существенные — и притом ужасные — следы трагедии, происшедшей на этом пароходе. Тем не менее для пленников ледяного фиорда история злополучного парохода стала еще менее понятна, чем в первый момент, когда они только заподозрили, что в айсберг «впаяно» какое-то судно.

Они проникли в кают-компанию. И то, что они увидели, было так неожиданно жутко, так дико, неправдоподобно и непонятно, словно кто-то искусно инсценировал образы своего ночного кошмара.

Наружную дверь пришлось взломать. Она так крепко примерзла, что даже костер не помогал. Ковров зажег наполненный тюленьим жиром фонарь и первый двинулся в пролом. Чтобы осветить путь, он слишком высоко поднял фонарь — и на первой же ступеньке обо что-то споткнулся.

— Осторожнее! — сдавленным голосом крикнул он протискивавшимся мимо него товарищам.

На площадке у самой двери скорчившись полулежал на коленях и локтях обледенелый труп мужчины. В руке его был зажат зазубренный кинжал.

— Видно хотел открыть дверь, да не осилил, — прошептал Деревяшкин. — И во что он только одет?

Одежда действительно была невероятная. Бесформенные лохмотья, испещренные разноцветными заплатами, были накручены, видимо, в несколько слоев.

Дальше лестница оказалась свободной. Но фонарь мигал, чадил, тускло освещая ступени и замысловатые орнаменты на стенах. Спускались гуськом, осторожно держась за перила. Металлические части, поддерживавшие перила, изображали головы фантастических ушастых змей, вылезавших из стены и яростно вгрызавшихся в дерево. Предосторожность оказалась нелишней. У подножия лестницы Ковров резко остановился и чуть не упал. Репортер сзади навалился на него.

— Тише! — предостерег Ковров. — Здесь несколько ступенек выломано.

Он спрыгнул вниз. Выломаны были не только ступеньки, но даже изрядный конец перил. Здесь металлические змеи еще более злобно разевали пасти, словно разоренные тем, что у них из самых зубов выхватили добычу.

Дверь в кают-компанию открылась без труда. Товарищи в глубоком молчании замерли у двери.

Каюта была заполнена людьми. Они застыли в разных позах.

Каюта была заполнена замерзшими людьми. Они застыли в разных позах.

Лежали на диванах, на полу, сидели в креслах. Трудно было сразу поверить, что это трупы, а не живые люди. Некоторые, завернувшись в ободранный с дивана плюш, в скатерти, в соломенные циновки, казалось спали. Иные, укутавшись в невероятно пестрые лохмотья, сидели, устремив безучастный взгляд широко открытых глаз в пространство, точно запаслись терпением в ожидании конца скучного путешествия.

Больше всего там было японцев. Среди них много женщин, некоторые с детьми. Одна, свернувшись калачиком на кресле, кормила ребенка. Против входа, положив подбородок на закутанные в обрывки газеты руки, сидела миниатюрная японка и выжидающе с некоторым недоумением смотрела на фонарь Коврова. Казалось странным, что она не мигает. Между столом и дверью ничком на полу лежал пожилой матрос. Поза его выражала крайнюю степень отчаяния.

Ни на ком из пассажиров ледяного парохода не было зимней одежды. Кое-где из-под невероятных балахонов, наскоро сшитых из мешков, полотенец, занавесей, выглядывали обрывки пестрых летних тканей, точно эти пассажиры собрались в непродолжительную летнюю прогулку и совсем неожиданно попали в полярные льды. Об этом же свидетельствовало и состояние самой кают-компании. Обшивка со стен сорвана, у кресел выломаны ножки, от пианино остался лишь огромный клубок перепутавшихся струн. Стилизованный дракон на потолке свирепо уставился вниз жуткими стеклянными глазами, электрическими лампочками. Посреди каюты на полу стояла грубо сделанная железная печка, вокруг нее в золе лежали жалкие обломки мебели. Труба от печки уходила в стену. Цветные рельефные орнаменты на потолке закоптились, стали рыжеватогрязными.

Ковров подошел к дивану и начат подробный осмотр трупов. Остальные нерешительно присоединились к нему.

— Они умерли не только от холода, но и от голода, — первым нарушил молчание Бураков. — Смотрите, как все они распухли.

— Но ведь угля-то сколько в трюме! — сказал Алфеев. — Неужели не могли им топить?

— Вероятно ослабели от голода. Да и выйти не сумели. Видал на лестнице… этот, с кинжалом? Так у двери и замерз, сердешный, — ответил Деревяшкин.

В каюте видимо находилось и несколько матросов, насколько можно было судить по одежде. Среди них — два европейца. Кроме нескольких документов на японском языке не нашли ничего, что могло бы объяснить причины катастрофы. Зато в карманах трупа, найденного на лестнице и принадлежащего европейцу, отыскали объемистую записную книжку, исписанную мелким неразборчивым почерком. Ковров перелистал ее и спрятал в карман.

— Это написано по-английски. Когда-то я со словарем кое-как читал английские технические книжки; здесь вряд ли что-нибудь разберу… да и почерк головоломный…

Остальные вовсе не были знакомы с английским языком.

На другой день очистили каюту. Трупы вынесли наружу и похоронили в братской ледяной могиле. Все мелкие вещи и документы Ковров увязал в отдельные свертки и аккуратно сложил их в каюте. Потом принялись за дальнейшие «раскопки».

Все, кто только мог поднять кирку, работали не покладая рук, и чем дальше, тем с большим упорством долбили лед. Тут же на палубе наскоро обедали. Неохотно отрывались от работы для сна, при чем некоторые иногда не возвращались в лагерь, а спали на замерзшем пароходе.

Прошла вторая неделя «раскопок». Удалось проникнуть почти во все внутренние помещения парохода. Дольше и тщательнее всего обследовали машинное отделение. Котлы и машины оказались в порядке. В капитанской каюте нашли судовой журнал, но прочитать его не смогли — запись велась по-японски.

На пароходе нашли много джутовых канатов и тонких металлических тросов. Возобновившаяся постройка висячей лестницы пошла скорее: в день подвешивали в среднем метров по двадцать пять. Ковров торопил с постройкой лестницы. Дни становились все короче, скоро должны придти осенние сумерки, а потом и зимняя четырехмесячная тьма.

Когда исследование «недр» парохода подходило к концу, наступило внезапное улучшение в состоянии здоровья профессора Василькова. Он настойчиво потребовал рассказать ему все, что произошло после аварии дирижабля. Рюмин, исполнявший обязанности санитара, не спеша, в течение двух дней все рассказал. Затем профессору показали книжку, найденную на пароходе. Почти весь день он разбирал полустертые записи, и, когда товарищи пришли к ужину, вышел в общую комнату, устроился на принесенной с парохода кушетке и рассказал вычитанную им трагическую историю.

Выяснилось, что записная книжка была дневником служащего английской торговой фирмы, некоего Джонсона, застигнутого в Иокогаме землетрясением 1923 года. Джонсону удалось спастись на небольшом пароходе, штурмованном обезумевшей толпой. На пароходе оказалось слишком много перепуганных пассажиров и слишком мало команды, состоявшей вдобавок из одних лишь матросов. Один из них взял на себя обязанности капитана.

Разразившийся вскоре неистовый шквал подхватил пароход, сломал руль, основательно потрепал оснастку и унес судно на север. Несколько недель носило его северными течениями во льдах. Запасы пищи оказались ничтожными. Сперва с величайшими трудностями ловили рыбу; потом пароход попал в ледяное поле — и перед пассажирами встал призрак голодной смерти.

Несколько групп пленников замерзающего корабля ушли на лодках и по льду. Никто не вернулся. Чтобы экономить топливо, все переселились в кают-компанию, где поставит самодельную железную печку. Один раз удалось убить медведя. Мясо и жир растянули надолго, выдавая маленькими порциями. После этого, когда есть уже было нечего, попали в шторм. Пароход обмерз. Ослабевшие, больные цингой пассажиры оказались в ловушке. Ни у кого не хватало сил пробиться наружу даже за углем, не только для охоты. Топили тем, что было под рукой…

На этом записи обрывались.

— Может быть во время этого шторма, а возможно и позже, — добавил от себя Васильков, — ломающимися льдами пароход выбросило на айсберг. И несколько лет их носило неведомо где морскими течениями, пока айсберг не прибило к нашему ледяному ущелью, закупорив из него выход.

Воцарилось молчание. Каждый вероятно представил себе мрачную «кают-могилу» с остывшей печкой и замерзшими пассажирами.

— А хорошо бы нам на этом замороженном пароходе… да уехать, — неожиданно для самого себя сказал Комлинский и быстро оглянулся по сторонам, опасаясь укора или насмешки. Также внезапно он покраснел, смешался, хотя никто ничем не отозвался на его слова.

«И к чему это я сморозил глупость! — мысленно обругал себя механик. — Как же мы сможем протащить пароход сквозь зеленые стены ледяной тюрьмы?»

Свое робкое пожелание «уехать на замороженном пароходе» Комлинский тотчас же сам признал явно неосуществимым и абсурдным. Механик высказал это пожелание без всякой определенной цели, «просто так себе», и все же с того самого Момента, как он произнес эту «праздную» фразу, она с навязчивой настойчивостью завладел его сознанием.

«А хорошо бы нам на этом замороженном пароходе уехать…».

Эти слова звенели у него в ушах. Комлинский слышал их в дыхании спящих товарищей, и шуме с работы. Неожиданно, незаметно и неизменно припасы вались они к каждой мысли независимо от того, была ли она существенной для данного момента или мимолетной. Комлинский совершенно не мучился. Он не знал, как вырвать из себя эту ненужную, бездельную мысль и хоть немного отдохнуть.

В кубрике установили печку, и несколько человек осталось ночевать на пароходе. В эту партию попал и Комлинский. Он никак не мог заснуть. К тому же Алфеев так храпел, словно нарочно старался подладиться под ритмическое звучание навязчивой фразы о замороженном пароходе. Полежав с полчаса, механик тихонько встал. Он решил наведаться в котельную, втайне рассчитывая: «Может быть за это время отстанет!»

Взяв фонарь, он спустился в ледяные недра парохода. Ноги отбивали по ступенькам такт: «… на э-том заморо-женном паро-ходе уе-хать…».

И ударения на словах Комлинский оттенял протаптыванием каблука. Осматривая котлы, механик обнаружил, что один из них неисправен.

Осматривая котлы Комлинский обнаружил, что один из них неисправен.

В веселый шум визгливым диссонансом ворвался чей-то пронзительно громкий, срывающийся, как будто даже незнакомый голос, выкрикивавший что-то невнятное в непонятном бешенстве. Все сразу смолкли, невольно оглянулись на дверь в соседнюю комнату. От косяка отделилась неуклюжая фигура и неестественно изломанными порывистыми движениями направилась к столу.

От косяка отделилась неуклюжая фигура и неестественно изломанными порывистыми движениями направилась к столу.

— Молчать!.. Не слушать этого мозглявенького дурачка!.. Все здесь подохнем!.. Это — наша могила!.. Так говорю я, Марин, и — молчать!..

Марин отрывисто ударял кулаком по столу. Казалось, будто это не кулак, а мяч, отскакивающий вверх после каждого удара.

— Да!.. Я стоял у двери и слушал его докладик. Чепуха! Глупость! Детские сказки! Ничего не получится. Путь отсюда один — такой, каким пришли. А так как улететь отсюда нельзя — значит, крышка!.. Гроб! Лед! И все!.. Дирижабль — умер. Корабль мертв! Никакие ваши идиотские угли не помогут: ни черные, ни голубые, ни зеленые, ни малиновые! Мы угробились в могильную яму, и никаких углей! В этом яме никто нас не увидит и никогда нас отсюда не вытащат! Поняли вы? — совсем взвизгнул Марин. — Ненавижу такие разговорчики таких человечков, потому хотя бы, что мы все — живые мертвецы!.. А потом станем мерзлые мертвецы!.. Вот!..

Прокричав оцепенелым товарищам свою дикую, полную сумбурной злобы речь, Марин так же, быстро и внезапно, как и явился, исчез в соседней комнате. Бураков осторожно прошел за ним и тотчас вернулся, плотно притворив за собой дверь.

— Лег. К нему сейчас лучше не подступаться.

— И чего выскочил? — недоумевающе пожал плечами Деревяшкин.

— Больной, — обронил Васильков.

— Ну, он и до ушиба был почти такой же, — недовольно проворчал Алфеев. — Мне ли не знать! Слова не скажи, тронуть ничего не смей, — все не так. Не угодишь на него. Злой и своевольный, только бы по его выходило. А что ему надо — и сам иногда не знает…

Припадок на льду был критическим моментом болезни Марина. Несколько дней пилот был вял, слаб, но потом стал чувствовать себя значительно лучше. Правда, он уединялся, бесцельно бродил по ледяному ущелью; к месту работы пошел лишь раз, был угрюм, ворчлив, раздражителен, — но в общем определенно поправлялся и никаких нелепостей не говорил. Вот почему неожиданная выходка его произвела на товарищей особо удручающее впечатление.

— Очень жаль, что так вышло, — раздумчиво проговорил Ковров. — Теперь у меня не хватит духа высказывать свои соображения…

— Какие же соображения? — встрепенулся Рюмин. — Надо договаривать.

Ковров помолчал немного, потом заговорил:

— Конечно, Марин неправ. Наше положение вовсе не безвыходное, у нас есть несколько возможностей выбраться, даже если машина Комлинского окажется ни к чему не годной. Не следует от больных выкриков Марина впадать в отчаяние… Но… не следует также впадать и в телячий восторг от сомнительного проекта. Нам необходимо быть спокойными.

— А чем плоха машина? — почти со злобой спросил Алфеев.

— Закон сохранения энергии, дорогие товарищи, — ответил Ковров. — Об этом законе Комлинский мне кажется, как будто недостаточно помнит. Думаю, что машина его толку не принесет. Это по-видимому проект «вечного двигателя», то-есть неосуществимая затея.

— Позвольте резюмировать прения, — улыбнулся репортер. — Ковров начал за здравие, а свел за упокой. Выводы таковы: хоть Марин вообще неправ, но в частности он прав, что Комлинский целиком и полностью неправ и машина его никудышная. Так? Но ничего, Комлинский, не унывай, делай! Авось что-нибудь и сделаешь. Сделаешь, Комлинский?

Комлинский нахмурился, но ничего не ответил.

— Именно это я и хотел предложить, — серьезно возразил Ковров. — Комлинский обязан взяться за конструирование своей машины. Бураков подвел неправильный итог, и неправым оказался только он один. Я предполагаю, — Ковров сделал на этом слове ударение, — но не могу сейчас с точностью доказать, что проект неосуществим. А предупредить я счел себя обязанным — чтобы после не было разочарований.

— Вот тебе на! — развел репортер руками. — Я же и оказался кругом виноват. Придется согласиться и мне с Ковровым! Не подкачай, Комлинский, чтобы не говорили, что тебя зря качали.

Комлинский, не отвечая, принужденно улыбнулся.

Васильков в нескольких словах намет ил расписание работ, и все молча разошлись по своим койкам. Репортера профессор незаметно увлек за двери. Там зашептал ему на ухо:

— Слушайте, Бураков, не шутите с механиком. Он обидчив. Если с возражениями и мирится кое-как, то иронии ни за что не простит…

* * *

Наэлектризованная докладом Комлинского колония пленников ледяного фиорда с удвоенной энергией принялась за постройку лестницы. Исключение представляли трое: механики Гаврилов, Комлинский и Марин. Гаврилова зачислили «специалистом по радио», хотя особыми познаниями по радиотехнике механик похвастаться не мог. Целыми днями возился он с перепутанными и поломанными частями найденного на пароходе радиоаппарата, отверженно и терпеливо стараясь соединить воедино как обрывки познаний, оставшихся от давней поры его кратковременного радиолюбительства, так и обрывки перержавевших проводов на катушках. Комлинский дневал и ночевал в котельной. Марин… Марин ничего не делал. Иногда, не сказываясь, уходил на несколько часов вверх по ущелью.

Наконец последнее звено лестницы было подвешено. Для этого случая специально пригласили Комлинского. Механика пришлось чуть ли не силой тащить из глубины трюма, чтобы предоставить ему честь первым ступить на вершину айсберга. Увлекшись новой затеей, Комлинский стал совершенно равнодушен к первому своему детищу — лестнице. При гробовом молчании товарищей он быстро поднялся вверх и, тщательно укрепив под верхней гранью стены поданное ему последнее звено, воткнул гарпун в вершину айсберга древком вверх. Потом подтянулся и стал на лед рядом с гарпуном.

Комлинский стал на лёд рядом со своим гарпуном.

Силуэт его фигуры впервые за время заключения в ледяных стенах фиорда четко вырисовался на фоне неба.

Раздался взрыв аплодисментов. Механик поднял руку.

— Море! — крикнул он вниз. Новый взрыв аплодисментов, и фигурки внизу засуетились; один за другим стали подыматься наверх. Скоро все, кроме Марина, тесно сгрудившись, стояли на бугристой вершине айсберга.

Свет солнца, немощно выглядывавшего краешком из-за горизонта, казался нестерпимо ярким, простор — головокружительно необъятным. Внизу была узкая полоска воды, а дальше — бесконечное ледяное поле. Беспорядочное нагромождение торосов чередовалось со сравнительно ровными поверхностями. Местами, просвечивая сквозь клубы пара, жирными кляксами темнела открытая вода. Васильков оглядывал в единственный бинокль ледяные поля, потом обернулся назад, осмотрел ледник. Всю его поверхность рассмотреть не удалось, — айсберг был ниже боковых стен ущелья. Однако теперь не могло быть сомнения, что это небольшой островок: кругом до самого горизонта развертывалась однообразная панорама бесконечного нагромождения льдов.

Васильков случайно направил бинокль вниз, в полумрак ущелья. Что-то там его заинтересовало. Несколько секунд внимательно смотрел, потом покачал головой. — Что? Любуетесь нашей ледяной тюрьмой? — спросил Жуков.

— Да, любопытно взглянуть сверху. — грустно сказал Васильков и, передав бинокль Жукову, попросил его рассмотреть ледяное поле. Профессору не хотелось портить товарищам настроения, и он ничего не сказал о том, что творилось внизу. Впоследствии он об этом пожалел.

Васильков увидел Марина, и странное поведение его заинтересовало профессора. Пилот стоял на наиболее освещенном месте — на узком выступе стены ущелья над ледяным домом. Задрав вверх голову, он смотрел на группу своих товарищей. Потом с внезапной энергией погрозил в их сторону кулаком и поразительно легко соскользнул со стены вниз…

* * *

Обследованием острова в силу одного обстоятельства пришлось заняться гораздо тщательнее, чем сначала это предполагали сделать.

Ранним «утром» следующего дня все население ледяной колонии забралось опять наверх. Связавшись веревкой и вооружившись острыми палками и топорами, начали переход с айсберга на островок. Айсберг плотно припаялся к его обрывистым берегам ледяной перемычкой в несколько шагов шириной. Пришлось прорубить лишь несколько ступенек, и затем всей группе удалось довольно легко взобраться наверх. После небольшого подъема открылось совершенно ровное пространство сверкающего льда.

Далеко ходить не пришлось. Беглый осмотр биноклем окончательно убедил товарищей в том, что они находились на островке, несколько вытянутом в длину в направлении ущелья. Площадь островка не превышала тридцати-сорока квадратных километров. По строению своему островок представлял собой изрезанную фиордами груду высоких утесов. Полярные льды покрыли его непроницаемой броней, и островок казался гигантской глыбой сплошного льда с совершенно отвесными краями.

Тут же, на зеркально отполированной ледяной площадке устроили летучее совещание. Практический вывод из обследования был таков: левая, северо-западная спайка айсберга с островным льдом оказалась настолько тонкой, что ее представлялось возможным пробить и без помощи «голубого угля» и без особых хлопот вытащить летом через образовавшуюся брешь лодку. В тот же день устроили на острове сигнальные знаки — на случай появления аэроплана спасательной экспедиции. На вершине айсберга укрепили гигантский красный флаг; разведенной в воде сажей вырисовали на ледяных полях огромные пятиконечные звезды.

Поздно вечером, собираясь на обед, обратили внимание на отсутствие Марина. Никто его не видел с утра. Тщательно обыскали весь фиорд, обшарили все закоулки парохода, кричали, звали, — никто не откликался.

— Очевидно пока мы спали, он ушел вверх по лестнице, — высказал кто-то нерешительное предположение.

В это время Деревяшкин сообщил, что у него исчез один примус, бидон с керосином, кое-какая посуда, немного съестных припасов.

— Полное снаряжение. Видно бедняга решил уйти один пешком. Но беспокоиться нечего. Все равно с острова ему некуда уйти.

На следующее утро всей колонией опять поднялись наверх и прорубили во льду лестничный подъем на другой берег ущелья.

На каждую половину разрезанного пополам фиордом острова ушло по четыре человека. Несколько часов обе группы неустанно бродили по ледяным полям, осматривая все, что можно было осмотреть. Попадалось много глубоких щелей, открыли несколько широких ущелий, дно которых осмотреть не удалось. Труднее всего было исследовать поверхность айсберга. Середина его и особенно наружный край были загромождены недоступными ледяными пиками, пещерами и провалами. Но и там пролезали всюду, куда представлялась хоть малейшая возможность проник путь. Однако никаких следов Марина не нашли.

Изнеможенные и с испорченным настроением, решили вернуться домой. И тут, на ледяной площадке, балконом свисавшей над мором Бураков увидел клочок материи. Репортер поднял его и показал Осинскому.

— Да… это от его башлыка… — пробормотал метеоролог.

Заглянув вниз, Бураков увидел на выступе льда другой клок башлыка Марина. С другого места удалось в бинокль рассмотреть далеко внизу, на остром льду у самой воды небольшую темную груду.

— В лепешку… — пробормотал Осинский ни растерянно посмотрел на товарищей.

Теперь уже ни у кого не оставалось сомнения, что Марин взобрался наверх, сорвался и разбился.

Несколько мгновений пленники ледяного фиорда провели в тяжелом молчании. Было ясно: спускаться на лед с айсберга теперь уже не имело никакого смысла. Упав с такой головокружительной высоты на лед, Марин безусловно погиб. Для того лишь, чтобы убрать его останки, пришлось бы сделать новую лестницу или немедленно заняться пробиванием бреши. Между тем предстояла срочная и очень напряженная работа по постройке моторной лодки. Дни становились все короче, с неумолимой быстротой приближались осенние сумерки, а за ними — беспросветная полярная ночь на долгие месяцы.

Размеры моторной лодки рассчитали так, чтобы она свободно могла поднять всех людей и запасы продовольствия на несколько месяцев, быть легкой, прочной и способной двигаться как по воде, так и по снегу. План был такой: сделать два плоскодонных дощатых остова, вставить один в другой, а между ними уложить слой просмоленной материн. Снизу укрепить полозья. При обилии материала (доски доставали на пароходе) и «технических сил» нетрудно было разрешить вопрос об установке мотора и съемной мачты с парусами. Главная трудность заключалась в том, чтобы самую громоздкую часть работы — постройку корпуса лодки — закончить до наступления темноты. Надо было торопиться.

Уже давно началось постепенное переселение на пароход и по мере того, как рассеивалось жуткое впечатление от первого посещения наполненной мороженными трупами кают-компании, ледяной дом в фиорде пустовал нередко сутками. После гибели Марина окончательно приспособили кубрик для зимовки. Ледяной дом опустел, но никто, конечно не мог предполагать, что пленники ущелья снова захотят вернуться в это жилище.

Работа подвигалась вперед быстро, дружно и споро, но прежней бодрости у товарищей уже не было.

Работа двигалась вперед быстро, дружно и споро…

Сначала все мужественно пытались объяснить пропажи собственной забывчивостью, густой тьмой полярной ночи, при которой так легко было терять вещи на каждом шагу, неуместным озорством кого-нибудь из товарищей. Но слишком очевидно, упорно и непонятно совершались похищения, и все труднее становилось объяснять «случайностями» и «совпадениями» все факты, взятые вместе, хотя каждый из них в отдельности объяснить было сравнительно не трудно.

Комлинского эти пропажи не пугали, они его просто раздражали, но в конечном счете доставляли больше чем кому бы то ни было огорчений, так как чаще всего пропажи происходили именно у него. Зато на долю механика выпало несколько мгновений, исполненных глубокого охотничьего волнения, когда ему казалось, что он накроет на месте преступления неизвестного озорника. Ожидание его разрешилось совсем не так, как он рассчитывал. Комлинский сам попал в неловкое положение.

В кубрике все спали. Механик лежал с открытыми глазами и обдумывал очередную деталь своего двигателя. Вдруг он вздрогнул и насторожился. Показалось — что-то мягкое упало на палубу. Бесшумно поднялся, сел. Впотьмах, затаив дыхание, вслушивался бесконечно долго. Было тихо. Лишь размеренно дышали спящие. Но вот — шорох… Шорох у самой двери кубрика. Комлинский быстро вскочил, бросился к выходу. При этом он явственно услышал такой звук, точно кто-то поспешно отпрыгнул в сторону. И в тот момент, когда Комлинский с зажженным электрическим фонариком в руке распахнул дверь, он обо что-то споткнулся и упал. Товарищи проснулись, кинулись к нему. Кто-то зажег фонарь с тюленьим жиром. Комлинский поднялся и сконфуженно посмотрел себе под ноги. На полу лежала связка веревок, свалившаяся со стены.

Связка эта висела у входной двери уже несколько дней.

Комлинский так и не мог выяснить, действительно ли кто-нибудь крался к дверям кубрика и бросил ему под ноги веревки, или они сами упали. Он сердито проворчал, что ему что-то показалось, да никто его и не расспрашивал об этом: и так каждому слишком много «казалось» и слишком много «слышалось». Постоянно напряженное нервное ожидание в беспросветной темноте и напряженный слух вели к частым самообманам. У каждого были минуты сомнения, когда нельзя было разобраться — где кончается действительность и начинаются иллюзии слуха. Но постепенно, с каждым днем все определеннее и все убедительнее выяснялись признаки присутствия на пароходе кого-то неуловимого, прятавшегося в темноте и следившего из этой темноты за членами экспедиции, ходившими по пароходу с фонарями.

Ночью, когда все ложились спать, часто слышалась все более бесцеремонная возня, даже ходьба. Один раз — скрип наверху, со стороны лестницы Комлинского; несколько раз — визг, падение на палубу чего-то грузного и мягкого, точно кто-то спрыгивал с нижних ступенек лестницы; иногда — звонкий звук, точно бросали сверху куски льда или железные инструменты.

Однажды по окончании работ, когда Рюмин один остался на палубе, кто-то сорвал с его головы меховую шапку. Рюмин клялся, что шапка взвилась прямо вверх, «точно цыпленок в когтях коршуна». По крайней мере он уверял, что подпрыгнул, чтобы подхватить улетающую шапку, и задел за нее рукой. Ветра при этом не было никакого. Шапка исчезла бесследно.

В другой раз Комлинского, выбежавшего на минуту из трюма, что-то, похожее на большой рыболовный крючок или острый коготь птицы, резнуло по виску так, что рассекло кожу.

Ни у кого уже не оставалось сомнений, что из темноты все время зорко наблюдает не просто вороватый озорник, а непонятный враг — неуловимый, благодаря ночному покрову, по-звериному хитрый, сильный и ловкий. Искусно прячась во мраке, он сам, по-видимому, все видел, и поэтому каждый чувствовал себя особенно беззащитным против этого врага, когда шел с огнем. Ведь неизвестно было, с какой стороны из темноты наблюдает этот враг и чем он вздумает себя проявить в следующее мгновение.

— Надо отдать справедливость, — сказал однажды Бураков, — наш враг заслуживает доброго слова. Я лично начинаю чувствовать к нему все возрастающую благодарность. Сами посудите — что, кроме благодарности, можно почувствовать к существу, которое имеет полную возможность в любой момент прикончить твое бренное существование — и тем не менее не делает этого. Удивительно любезно с его стороны, что он, например, не обрушил мне до сих пор на голову какую-нибудь ледяную глыбу!

— Будет вздор молоть! — сердито сказал Комлинский.

Как и всегда, он отнесся одинаково неодобрительно и к форме, и к содержанию шутки Буракова. О чем бы речь ни шла, он непременно находил шутки репортера неуместными. Кроме того, Комлинский никак не мог согласиться с тем, что «враг из темноты» заслуживает доброго слова. Он хмуро сообщил, что лишь за полчаса перед этим растянулся во весь рост на палубе, так как неизвестно откуда и кем подброшенная палка запуталась у него между ногами. Если и существовал в действительности «враг из темноты», то, конечно, каверза с палкой была делом его невидимых рук.

Осинский высказал мнение, что и Бураков и Комлинский каждый по-своему правы, иди, вернее, разное отношение каждого из них к этому вопросу сложилось по вполне понятным причинам. Буракову пока не довелось еще пострадать от таинственного невидимки, поэтому репортер и не имел оснований считать его врагом. Хуже всех пришлось Комлинскому: не было дня, чтобы у механика не пропало какой-нибудь мелочи — ржавого гвоздя, гайки или ключа из мастерской, очевидно особенно полюбившейся врагу. И почли каждый день этот невидимый враг насаживал злосчастному механику синяки и шишки, испытывая его долготерпение.

Каждый по-своему толковал «врага из темноты» Иные думали, что это медведь или другой неизвестный зверь, а может быть даже «большая неведомая птица», как сказал Рюмин. Некоторые предполагали возможность присутствия на острове человека или целой группы людей. Гаврилов, например, считал почему-то, что это самоеды, которые боятся показаться открыто и действуют из-за угла, а Ковров не находил ничего невозможного в предположении, что на острове живет одичалый матрос, спасшийся с какого-нибудь давно погибшего полярного судна. Осинский, наконец, утверждал, что невидимый и непонятный враг состоит всего-навсего из темной полярной ночи и расшатавшихся нервов его товарищей.

Но у Комлинского постепенно складывалось и крепло толкование, может быть самое удивительное, но тем не менее пока дававшее ему возможность все хорошо и понятно объяснять. Толкование это, с одной стороны, заставляло Комлинского особенно отрицательно относиться к шуткам Буракова, а с другой — эти шутки дали новую пищу для теории Комлинского.

Несмотря на все возрастающую тревогу, несмотря на темноту и жестокие морозы, работа по сооружению двигателя Комлинского неизменно подвигалась вперед. Сам Комлинский, словно не нуждаясь в отдыхе, был в непрерывном движении и заражал всех своим рвением к работе. Механик требовал, чтобы его товарищи не только работали, но становились и конструкторами. И действительно, все не только слепо выполняли указанную определенную работу, но и конструировали под руководством Комлинского — и сообща и каждый в одиночку. Все, вплоть до географа и метеоролога, никогда до этого не бравших в руки слесарных инструментов! Таким образом конструктором и строителем атмосферного двигателя сделался весь коллектив.

Конструктором и строителем атмосферного двигателя сделался весь коллектив.

У профессора Василькова имелись особенности, не менее полезные для коллектива. Он, по общему признанию, обладал каким-то секретом одним своим видом или в крайнем случае двумя-тремя словами успокаивать товарищей в самые критические моменты. Но должно быть никто лучше его не понимал, что не будь этой ежедневной напряженной работы и заражающего энтузиазма Комлинского, колония давно бы вышла из-под влияния своего командира. И Васильков, конечно, всеми способами поощрял постройку двигателя.

Больше половины полярной ночи осталось позади. Все части для турбины и для главной трубы двигателя были уже готовы. Комлинский поместил их в трюме, а приводящий и отводящий концы трубы вывел наружу через два люка, прикрепив их к ледяной стене айсберга. Оставалось, установив вентиляторы, склепать отдельные части машины в единое целое. И вот тут-то и произошла задержка, вызвавшая взрыв слепой ярости Комлинского.

В нужный момент ни одной заклепки на месте не оказалось — точно их и не было. Комлинский обвел товарищей недовольным взглядом.

— Ну, будет шутить, ребята. Побаловались, и хватит. Эго уже слишком. Надоело. Глупо, наконец! Не маленькие. Ну?.. Давайте же, чорт возьми, заклепки!!! — нервничал Комлинский.

Но вид присутствующих исключал всякую возможность предполагать шутку. Все молчали. Деревяшкин побледнел и трясся мелкой частой дрожью.

Лицо механика изменилось до неузнаваемости. Со всего размаха швырнул он французский ключ в угол и с неожиданной силой прокричал:

— Где Бураков?..

Не дожидаясь ответа, с фонарем в вытянутой вперед руке кинулся наверх. Остальные устремились за ним.

Репортер, стоя на палубе около тонкой и высокой выводящей трубы будущего двигателя, разговаривал с Васильковым.

— Эй ты! Глупый озорник! Отдавай сейчас же заклепки!.. — заорал механик, подбегая к ним и яростно размахивая фонарем.

Репортер испуганно и недоумевающе перевел взгляд с Комлинского на Василькова и на всякий случай отодвинулся под защиту трубы.

— В чем дело?.. Что с тобой случилось? — недоумевал он.

Комлинский, бледный от ярости, заикаясь, бессвязно изложил свою теорию об «опасности из темноты». Он утверждал, что никакого врага нет, а все проказы — дело рук дурашливого Буракова, который «шутит с огнем неизвестно для чего». Постепенно успокаиваясь, Комлинский довольно убедительно и даже остроумно доказал свое утверждение. Однако он добился совершенно неожиданного эффекта: слушатели почувствовали себя необычайно неловко. Каждому было ясно, что добрый, простодушный и уважаемый ими товарищ говорит невозможные глупости.

Васильков подождал, пока Комлинский, по выражению его же лучшего приятеля Алфеева, «выпалил весь свой заряд» — и стал его отчитывать. Механик не возражал. Дав волю своим чувствам, он испытывал теперь благодетельную реакцию, и теперь ему самому казалось, что нелепо было из-за склонности Буракова к безобидным шуткам приписывать ему злобное и преступное озорство.

Когда репортер выступил вперед и протянул руку, Комлинский окончательно переконфузился и пробормотал какое-то бессвязное извинение. Но не успел он договорить своей примирительной фразы, как почувствовал вдруг, что его странные подозрения не добиты окончательно и настойчиво продолжают еще где-то копошиться.

Бураков точно прочел на лице Комлинского его сомнения и торопливо сказал:

— А ты брось, не думай. Догадки бесполезны. Я с самого начала был убежден, что все окажется гораздо проще, чем мы предполагаем. Не стоит в сущности из-за таких пустяков портить себе настроение.

В это время Васильков, внимательно наблюдавший за лицом Комлинского, подумал, что Бураков сделал ошибку, высказав в настоящий момент так определенно свое неопределенное предположение. Этим он мог лишь оживить подозрительность изобретателя. Нет, положительно Бураков не умеет подходить к Комлинскому…

Васильков хотел перевести разговор на другое, но это сделал репортер:

— И знаете, друзья, — продолжал он после небольшой паузы, — что нам лучше всего было бы сделать?.. Переехать хоть на время обратно в ледяной дом. Там все яснее и проще. И этот самый озорник из темноты либо отстанет, либо его гам легче будет поймать.

Предложение Буракова почти всем понравилось. Не одобрил его опять-таки Комлинский — переселение затруднило бы работу над двигателем.

Было сравнительно тепло, температура в тот день понизилась до 20 градусов. Поэтому с палубы не спешили уходить.

Васильков стоял в тени, вне освещенного фонарями товарищей небольшого пространства. Прислонившись головой к трубе двигателя, он рассеянно слушал, как товарищи обсуждали новое предложение.

Вдруг он насторожился. По трубе, как по рупору, донесся сверху неясный приглушенный звук, отдаленно напоминавший сдержанный смех. Несколько секунд Васильков выжидал, прижав плотнее голову к трубе и невольно вглядываясь вверх в темноту. Больше он ничего не услышал, зато увидел, как у стены в направлении лестницы на мгновенье мелькнула какая-то светящаяся точка.

«Что это?.. Чей-нибудь глаз?.. Или… папироса? — подумал Васильков. — И то и другое здесь одинаково странно. Может быть мне померещилось?»

Но огонек мелькнул еще раза три, при чем он подымался вверх вдоль лестницы.

«Глаз или папироса — безразлично, — думал Васильков, продолжая смотреть вверх. — Ясно лишь, что это, во-первых, принадлежит нашему „врагу из темноты“, во-вторых, — что он взбирается сейчас по лестнице на айсберг; в третьих, — что он действительно из темноты за нами наблюдает».

Огонек больше не показывался. Васильков перевел взгляд к самой вершине айсберга. Небо чуть светлело, дыша слабыми отблесками северного сияния. Васильков ждал не напрасно. Скоро над краем айсберга, в том месте, где должна была находиться лестница, поднялся темный силуэт неопределенных очертаний. Он быстро пригнулся ко льду и осторожно двинулся влево. Васильков продолжал следить еще пристальнее. Несколько раз силуэт исчезал совсем, несколько раз снова появлялся среди нагроможденных льдов. Профессор убедился, что «враг из темноты» перебрался на береговой лед и ушел вверх по краю ущелья.

«А он обнаглел основательно, — подумал профессор. — Что ж, тем легче будет обнаружить его окончательно».

Скоро над краем айсберга поднялся темный силуэт.

Васильков подошел к Коврову. Вполголоса сказал, что пойдет сейчас с Жуковым и с Рюминым на разведку по ущелью. Приказал громко об этом не разговаривать и больше никому за ним не следовать.

Через несколько минут товарищи спустились с ледяного корабля в ущелье, на берега водоема. Не зажигая фонарей, бесшумно двинулись по направлению к заброшенному ледяному дому.

Васильков шопотом в нескольких словах рассказал, что он заметил. Как бы в подтверждение его слов вверху на краю ущелья несколько раз мелькнула еле заметная тень на фоне потухающего неба. Потом исчезла и больше не показывалась.

До ледяного дома оставалось несколько метров, когда сверху донеслись странные звуки: точно кто-то равномерно долбил лед над самым ломом. Товарищи затаили дыхание. Но Рюмин выдал — что-то запершило в горле, и он закашлялся. Наверху сразу стихло, потом что-то просвистело в воздухе. Рюмин сдавленно охнул, схватился за лицо и прошипел:

— Фу ты, чорт! Клюется, да как-больно!

Несколько кусков льда ударилось около их ног с такой силой, что обдало колючими брызгами лица. Рюмин быстро вскинул к плечу ружье и выстрелил вверх. Несколько минут товарищи, застыв на месте, прислушивались, но ничего больше заметить не удалось.

— А ведь и правда похоже на птицу, — сказал Рюмин, когда пошли назад.

— Какую птицу? Почему птицу? — раздраженно удивился в ответ Жуков.

— Какую, уж не знаю, но клюв у нее вероятно здоровый, как железный лом. Я и раньше говорил, что птица: кто же еще на лету шапки слал бы срывать, да сверху нас по головам долбить. А какой зверь кроме птицы этаким саженным клювом мог бы долбить лед?..

— К чему выдумывать? — укоризненно возразил Жуков. — Что-то неизвестны такие птицы, да еще за северным полярным кругом. И как она, скажи, может льдом швыряться?

— Полетела, да и сбросила над нами, только и всего, — убежденно ответил Рюмин. — А потом: мало ли чего мы не знаем! Много ли народу бывало в трущобах вроде нашей?

— Хватит судачить, — сказал Васильков. — И предупреждаю: никому рассказывать всего этого пока еще не следует, чтобы не разводить лишних страхов. Зверя этого мы выследим. Дело окажется проще, чем думает Рюмин.

Остальную дорогу шли молча. Васильков давно сформулировал собственную догадку о «враге из темноты», и данные, полученные им сейчас, в значительной степени подтверждали эти догадки. Но меньше всего профессор был склонен теперь их кому бы то ни было высказывать.

Между тем неизвестный враг становился все более нахальным и все менее понятным. Он швырялся с вершины айсберга кусками льда, визжал иногда в верхний конец трубы Комлинского, как в рупор, все более входил во вкус грабительства. Тащил он все без разбору: продукты, палки, тряпки, куски железа, бумагу. Уже не довольствуясь тем, что «плохо лежало», он три раза сбивал замки, которыми защищали от его вторжений запретные места. Два раза он таким образом проник в мастерскую Комлинского и раз в кладовую, в которой похозяйничал безо всякого стеснения. Таинственного вора не останавливали ни громоздкость, ни тяжесть выбранных им вещей. Однажды он умудрился унести за раз две пары лыж, изрядный сверток материала, оставшегося от оболочки дирижабля, несколько железных прутьев, моток каната, ящик с продуктами и большое сверло!..

Пришлось выработать сложную систему мероприятий для самообороны. Каждому вменялось в обязанность употреблять особые предосторожности при переходе с места на место. Для защиты от нападения сверху мастерская Комлинского снабдила всех членов колонии металлическими шлемами и наплечниками, надевавшимися поверх шапок и шуб. Бураков, правда, находил, что защитная роль этих приспособлений сводится исключительно к психологическому воздействию на врага.

— Враг по-видимому будет парализован от страха при виде поразительного и устрашающего зрелища блиндированных голов, — говорил репортер, — если, разумеется, он не обладает достаточным кругом представлений, чтобы принять нас за эскимосов, ухитрившихся ограбить Московский Исторический музей. Будем надеяться, что неприятный незнакомец не решится испытать крепость наших шлемов.

Но шлемы все же себя оправдали.

Впоследствии не раз о них разбивались куски льда, падавшие сверху из темноты.

Потом электрифицировали корабль. Устроили сложную систему электрических прожекторов (состоявших из обычных лампочек с железными рефлекторами), провели сигнальные звонки, при чем провода были замаскированы или покрыты прочными железными заграждениями. Лампочки спрятали под массивными решётками. Больше всего «прожекторов» насажали возле кубрика, по дороге к мастерской и кладовой. Около кубрика беспрерывно дежурил часовой. Смена производилась каждые три часа. К посту часового сходились провода всей электросигнализации; не сходя с места, он мог оповещать товарищей об опасности. Часовых снабжали револьвером, быть может не столько для устрашения неведомого врага, сколько для своего собственного ободрения — они уж несколько раз стреляли в воздух. Васильков строго запретил необдуманно, без крайней необходимости пользоваться оружием. Предупреждения его оказались далеко не излишними.

Дело было глухой ночью. Комлинский, приняв дежурство от Буракова, еще полусонный, сразу же пустил в ход оружие. Он услышал недалеко впереди себя шорох и недолго думая выстрелил в этом направлении из нагана.

— Ты что? Очумел?! — к Комлинскому навстречу с фонарем в руке бежал Бураков.

Навстречу Комлинскому с фонарем в руках бежал Бураков.

Лицо его стало серо-зеленое, глаза расширились. — Ты меня чуть не подстрелил!

— Я думал, ты ушел уже спать…

— Эх ты— «думал»! Надо было смотреть, а потом думать! Мне что-то показалось там, я и пошел посмотреть…

В кубрике проснулись, вскочили с коек, дверь открылась.

— Ничего, ничего… Спите! — замахал руками Бураков, вошел и закрыл за собой дверь.

«Вот теперь будет там зубоскалить, — подумал с досадой Комлинский. — А странно все-таки… Почему я не заметил, как он пошел туда? Что он выслеживал, почему украдкой? Странно… Хотя, правда, выслеживать и можно только украдкой… Но чего его вдруг понесло?..»

И сомнения опять закопошились в голове Комлинского.

В кубрике кто-то зажег фонарь. Молча выслушали Буракова. Сон был спугнут.

— Эх!.. Уйти бы отсюда поскорее! Сани есть, веревки есть — спустимся на море! — громким шопотом сказал Деревяшкин.

Васильков быстро оглянулся. Он видел по лицам товарищей, что мысль, высказанная Деревяшкиным, — общая мысль. И в этот момент его поразило, как все его спутники изменились.

«Выдержка истощается», — подумал он.

Постоянный страх и гнетущее тревожное ожидание, действовавшие заразительно в тесном кругу пленников полярной ночи, наложили особую печать на их лица, делая их неприятно похожими одно на другое. Худые, бледные, насупленные, с плотно сжатыми челюстями, с застывшей, напряженной мускулатурой, с неподвижными глазами, в которых замерла затопившая сознание тоскливая напряженность страха. Лица были как мрачные маски ожидания и ужаса, но в грозном оцепенении мускулатуры чувствовалась готовность прорваться каждое мгновение. Васильков понимал, что это оцепенение — последнее средство самозащиты. Внешняя напряженность как тонкая скорлупа сдерживает до поры до времени непрерывно повышающееся давление безумного страха. Казалось, достаточно случайного звука, чтобы это неустойчивое равновесие, как в снежной лавине, внезапно нарушилось и разрешилось бессмысленными, неудержимыми, безумными движениями бегства или разрушения. Даже стойкий Ковров почти не избег общей участи. Жуков был скорее печален, чем напуган. И, пожалуй, только Комлинский совсем не поддался общему настроению. Идея о двигателе настолько полно овладела всеми его помыслами, что в них почти не оставалось места для страха.

Васильков понял: нужно безотлагательно разрядить напряжение, нужно что-то сделать, овладеть полнее вниманием товарищей и вселить в них уверенность, что они могут вести борьбу с врагом.

— Все это не так страшно, все это гораздо проще, чем сейчас кажется, — сказал он спокойным «домашним» тоном, точно ни к кому не обращаясь. — У меня есть свое объяснение и кое-какие доказательства этого объяснения. Мы отлично доживем до весны, и тогда сами будем смеяться над собой. А пока без очевидных доказательств не хочу говорить… — и еще тише закончил: — Потерпите несколько дней, может быть мне удастся показать вам, что такое этот пресловутый враг… Но помните: каждое мое слово надо будет исполнять с военной точностью. Кроме того — не забывайте: ночь уже на исходе.

Васильков вовсе не предполагал, что «враг из темноты» безобиден.

С теми же двумя спутниками, что и в первый раз, он неоднократно повторял экскурсию к ледяному дому. Сильным прожектором с аккумуляторной батареей он несколько раз освещал верхний край фиорда с ледяным навесом над домом. При этих обследованиях профессор заметил кое-какие мелочи, которые привели его к малоутешительным выводам. Таинственный враг очевидно обосновался на ледяной площадке над домом, и профессор пришел к заключению, что надо готовиться к серьезному нападению. Но так как самое страшное во всем этом была непонятность, то Васильков решил пойти навстречу опасности, которую, как ему казалось, он разгадал, и взять быка за рога — показать всём, что из себя представляет враг. Это надо было успеть сделать до того, как паника охватит его товарищей.

Через несколько дней Васильков решил, что пришло время для контратаки.

Перед сном он осмотрел новые запоры, сделанные при входах в кладовую и мастерскую, согласился с Алфеевым, что теперь легче сломать весь пароход, чем проникнуть в запертые помещения через двери, и объявил, что завтра можно начать действовать.

Однако в эту ночь «враг из темноты» совершил первый крупный акт Вредительства, и паника сделала бурную вылазку.

В кубрике спали беспокойно. Измученные непрерывно нарастающим в течение трех с половиной месяцев тьмы напряжением, все изнервничались до того, что и во сне не находили полного отдыха. Кто-то стонал. Кто-то бормотал. Иногда кто-нибудь вскакивал и через секунду снова валился на койку. Когда дежурный входил за сменой, многие просыпались. Но наступал час наиболее глубокого сна, когда почти все затихало и слышалось лишь равномерное дыхание спящих людей.

Дежурил Бураков. Значительно потеплело. Прямыми шуршащими потоками, как непрерывно разматывающиеся куски бесконечной белой ткани, падал снег. Бураков незаметно задремал на посту.

Вдруг на палубе раздался страшный грохот, подхваченный дробными раскатами далекого эхо. В кубрике началось что-то неописуемое. Все вскочили, заметались, кто-то закричал полным голосом, завыл как волк. Все старались перекричать друг друга, и никто не слушал. Деревяшкин спросонок столкнулся с Бураковым, вбежавший в кубрик, с отчаянным визгом набросился на него и стал наотмашь молотить кулаками по спине, не замечая, что попутно ушибает обо что-то руки. К драке присоединились другие. Скоро все были вовлечены в общую свалку. Кто-то зажег фонарь, но он тотчас же погас.

Каждому из дерущихся казалось, что он схватился грудь с грудью с этим самым невидимым страшным врагом.

Каждому из дерущихся казалось, что он схватился с невидимым страшным врагом.

Тут уж не думали, не рассуждали и с инстинктивной беспощадностью бились не на живот, а на смерть, пуская в ход не только руки и ноги, но и зубы.

Все были ослеплены взрывом ярости, вырвавшейся из скорлупы отчаянного страха. «Храбрость», или, вернее, неистовство, рожденная ужасом, бывает отчаянной, близкой к безумию, — она неудержима, как танковая колонна.

Васильков, с нечеловеческим усилием выдравшись из-под дерущихся тел, единственный изо всех успел отдать себе отчет в том, что происходит в кубрике. Несколько минут он делал бесплодные попытки остановить стихию паники, освещая дерущихся карманным фонариком.

Наконец он нашел Коврова, молча отбивавшегося от насевших на него Рюмина и Алфеева. С неожиданной для себя силой Васильков оттащил Рюмина за ногу, а Алфеева Ковров сбросил с себя как щенка.

— Помогите мне их успокоить, — прокричал Васильков, схватив Коврова за руку.

Вдвоем они пробрались к двери и, раскрыв ее настежь, стали одного за другим вытаскивать на палубу обезумевших товарищей, повторяя в такт движениям слова успокоения. Этот своеобразный ритм при очистке кубрика и свежий воздух возымели свое действие: паника скоро улеглась. Самым трудным оказалось освободить репортера, который, конечно, оказался в объятиях Комлинского. Тесно сцепившись, они катались по полу как бочка. Так их, нерасцепленными, и вытащили на снег.

Зажгли всюду свет. Оказалось, что верхнее звено отводящей трубы выломано и сброшено на палубу.

— Да что же это!.. В такой тьме и такие страсти!.. — задыхаясь, с отчаяньем сказал Алфеев. — Убить ведь может в любой момент!

— Что это?.. — с тоской повторил Рюмин. — Если бы знать, что! Если птица, то какая же она? А человек… не может быть такого человека, откуда ему взяться?

— Ну, будет! — сердито остановил его Деревяшкин.

У Деревяшкина тоже была «теория», объяснявшая все без остатка, но завхоз не решался ее высказывать, так как знал, что никто не одобрит его предположений о существовании «нечистой силы».

Попытки делиться впечатлениями от паники оказались настолько трудными, и так мало было у кого бы то ни было охоты слушать о страхах товарищей, когда своего смятения было достаточно, что все эти попытки фазу же отпали.

Молча осмотрели повреждения на палубе.

— Ну, товарищи, — громко сказал Васильков, — довольно страхов. Нападение — лучшая защита. С завтрашнего дня начинаем наступление на врага. И уверяю вас, мы для него будем страшнее, чем он для нас. Для начала — завтра переселяемся на время в ледяной дом.

— Вот и хорошо! — обрадовался Деревяшкин. — Ну его, в самом деле! Ничего хорошего мы на этом проклятом пароходе не дождемся!

— Но перед этим надо будет установить обратно трубу на место. Итак — завтра в ледяной дом!

Васильков приложил ухо к трубе и опять услышал что-то похожее на приглушенный смех…

* * *

Странный вид имела процессия, в строгом порядке двигавшаяся по дну занесенного ледяного фиорда. Впереди — двое на лыжах с покачивающимися фонарями в руках. Их гигантские извивающиеся тени, как огромные жадные змеи, заглатывали силуэты двух саней с поклажей. Сзади гуськом вытянулась охрана. Иногда поблескивали дула винтовок.

Когда остановились, чтобы сменить везущих, Васильков скомандовал:

— Потушить фонари!

Дальше до самого ледяного дома двигались в темноте.

Перед отправлением Васильков собрал всех в кубрике и тихим ровным голосом дал каждому точные и определенные инструкции. Поэтому теперь действовали без дополнительных распоряжений.

Комлинский с Алфеевым, при участии самого Василькова, не зажигая огня, бесшумно отвезли сани десятка на два метров назад. Васильков сам ощупью навел куда-то вверх прожекторы, установленные заранее в полной готовности на санях. Тем временем остальные шумно вошли в ледяной дом. Поставили на столе два фонаря и совершенно бесшумно тотчас же вышли в противоположную дверь. Через несколько минут неслышно вернулись к саням.

Храня полное молчание, смотрели на ледяной дом. Из узкого окошка падала на снег, точно высунутая наружу свежая сосновая доска, длинная полоса света.

Васильков, давая свои указания, особенно настойчиво рекомендовал запастись терпением. Однако уже минут через двадцать ожидающим стало казаться, что они стоят несколько часов. Делалось все холоднее. Мороз пробирался через меха, ныли ноги. В это время, когда многим ожидание начало казаться смешным и ненужным, неожиданно раздался грохот. Какая-то лавина обрушилась на ледяной дом. Мгновенно щелкнули выключатели. Прожекторы выбросили зыбкие сияющие столбы вверх. Ледяного навеса у края фиорда не было. Он обрушился. А там, на краю метнулась странная тень: неведомый зверь, ставший на дыбы и похожий на человека в шубе. Тень опустилась на четвереньки и исчезла.

— Так вот, товарищи, — громко сказал Васильков, — я вам показал врага. Это — человек. Раньше он нас пугал и за нами охотился, теперь мы за ним будем охотиться — и, полагаю, у него найдется больше оснований бояться нас. Если он не оставит мае в покое, мы заставим его это сделать. Наш враг усердно трудился над этой ледяной площадкой. Нетрудно было догадаться, что он замышляет выгнать нас сюда с корабля, а здесь уже в один присест всех расплющить. Сюда я вас привел для того, чтобы показать вам нашего врага. А теперь — обратно. Поближе с ним познакомиться мы еще успеем.

На обратном пути вспомнили гипотезу Коврова об уцелевшем и одичавшем человеке с японского парохода. Один Комлинский ни с чем не соглашался.

— Никакого человека мы не видали. Неопределенная игра света и тени. Кто расплющил ледяной дом? Я и раньше говорил, что эта глыба сама может упасть!

Васильков сообщил, что эта «неопределенная игра света и тени» курит украденные у него папиросы и роняет сверху окурки. Он сам нашел на-днях здесь окурок. Наконец, он выследил, как наверху долбили и сверлили лед. Но переубедить Комлинского было невозможно. Он упорно стоял на своем.

На пароходе установили в нескольких местах сильные капканы.

На другой день, когда вышли со светом из кубрика, увидели на свежевыпавшем снегу следы. Они шли во всех направлениях. И к спуску парохода, и к лестнице Комлинского, и к дверям кладовой. По следу пришли к одному из капканов.

— Есть… Пойман!.. — закричал Бураков, шедший впереди.

Все гурьбой его догнали… и замерли.

Фонари действительно осветили фигуру человека. Но что это был за человек! Над капканом возвышался запорошенный снегом, скорченный, замороженный труп японца, из числа найденных в кают-компании и похороненных потом во льду.

Над капканом возвышался замерзший труп японца.

— С-скотина! — с негодованием проговорил Ковров и сплюнул в сторону.

Васильков с удовольствием заметил, что это событие не только никого не испугало, а наоборот, подняло настроение у его товарищей. Все были возмущены и чувствовали презрение к неизвестному врагу, опустившемуся до такого низкого и дешевого обмана. А ведь презрение к врагу означает в сущности более высокую оценку собственных сил.

Жуков подвел итог мыслям, которые копошились у каждого.

— Это мог сделать только человек, и притом дурак.

— Да, и дурак вдобавок злой, — добавил Комлинский.

Труп японца отнесли к ледяной могиле, которая оказалась развороченной, и снова завалили ее льдом.

Вернувшись на пароход, Васильков, собрав всех людей на палубу, громко сказал, чтобы при каждом подозрительном шорохе стреляли, а если будет обнаружен еще хоть один малейший враждебный акт против коллектива, то придется устроить облаву с прожекторами и с оружием.

Недели полторы враг не появлялся.

Постройка двигателя Комлинского была закончена. Механик удачно справился с самой трудной частью работы: конструированием теплососов и точной пригонкой системы мощных вентиляторов.

Все, за исключением Рюмина, оставшегося на часах, собрались в трюме для торжественной церемонии пробы машины.

Похудевший Комлинский казался сейчас особенно худым. Щеки его втянулись, запавшие глаза блестели. Когда он включал аккумуляторы, которые должны были зарядиться от работы машины, руки его дрожали.

— Ну… — сказал он хриплым голосом, — даю мотор…

Товарищи затаили дыхание. Щелкнул рубильник. Тотчас загудели вентиляторы. Тон их делался все выше. Потом что-то запело в тонкой трубке, уходившей вверх.

— Пошла… работает… — почти шопотом сказал Комлинский, и неожиданная улыбка растянула широкие складки на его исхудавшем лице.

— Пошла… работает… — почти шопотом сказал Комлинский.

Солнце, осторожно выглядывая из-за льдов, изо дня в день смелело, показывая все большую часть диска. В одно прекрасное утро оно вышло целиком. День стал чередоваться с ночью, все более и более урезая ее время. В конце апреля ночь была окончательно вытеснена. Солнце перестало скрываться. В течение первой половины суток оно описывало верхнюю дугу своего пути, в течение второй половины — нижнюю, чуть не касаясь линии горизонта.

Однако солнечных дней в апреле было очень мало. Наплывали туманы, и ничего не было видно сквозь густую беловатую муть. В ущелье туман поселился прочно. Он задерживался там, уплотнялся и казалось вытеснял воздух, затрудняя дыхание; забивался во все щели, на все наращивая пухлые слои инея. Сверху же опускались все новые и новые массы тумана, точно кто-то, по-видимому без устали, сгружал огромные транспорты мокрой ваты.

Туман, конечно, не останавливал работы. Она даже подвигалась быстрее: лед сделался податливее и легко кололся большими глыбами.

Работа подходила к концу. В ледяной стене айсберга были прорублены длинные узкие ворота. Расширив их и расчистив путь, можно было бы протащить лодку. Но тут возникли сомнения относительно, того, когда пуститься в дорогу.

Ожидать, когда вскроется лед, было опасно — Жуков предупредил, что это может наступить очень поздно, и даже не исключена возможность, что вблизи острова, на всем видимом пространстве, лед вовсе не вскроется. Непрерывный день будет продолжаться четыре месяца, до конца августа, потом снова наступит зима. Самые лучшие месяцы для плавания — июль и август, но тронуться в путь надо раньше: в июне или даже в мае, так как за два месяца на лодке далеко не уйдешь.

Наметив план, решили выступить в конце мая. Нагрузив лодку всем необходимым и поставив ее на полозья, идти до тех пор, пока не встретится вода.

Комлинский, который уже примирился с мыслью, что ему придется расстаться со своим двигателем и по возвращении домой опыты начать сызнова, взялся сконструировать приспособление, которое сделает лодку аэросанями и глиссером одновременно. Для этого требовалось снабдить лодку пропеллером. Мотор имелся. Правда, пропеллер на льду будет давать очень небольшое поступательное движение, может быть не даст никакого, но облегчит труд людям, которые потащат лодку. А это было как раз то, что нужно: ведь быстрое движение по неровной поверхности льда все равно было бы невозможно.

Однако Комлинскому закончить пропеллер так и не удалось, да это и не понадобилось. Вопрос о дальнейших шагах разрешился сам собой и совсем не так, как предполагали.

Произошло это в середине мая, за несколько дней до срока, намеченного к отъезду.

Уже два дня свирепствовала арктическая буря. Не могло быть и речи о том, чтобы выйти за «ворота» айсберга и посмотреть, как она хозяйничает там, в беспредельных просторах ледяной пустыни. Без крайней нужды никто даже не выглядывал на палубу. Некоторое представление о неистовстве шторма можно было получить по нестерпимому вою и грохоту, раздиравшим и дробившим воздух даже здесь, в кубрике.

Буря, нарастая, ревела все яростнее, точно ее раздражало и приводило в бешенство грузное сопротивление тяжелых льдов, не поддававшихся сразу попыткам взломать застывшие покровы океана. Буря прессовала миллионы тонн воздуха, обрушивала их с непереносимым ревом на ледяные горы, крушила, дробила пневматическими снарядами лед, приводила в мощное движение десятки миллионов тонн льда, стравливая льдины с льдинами, воздух с водой, ледяную пыль с воздухом. Все под напором бури превращалось в ее оружие, все взрывалось, взлетало вверх. Буря густо замесила в воздухе тяжелую смесь водяной и ледяной пыли. Эта смесь врывалась в «ворота» ущелья, наваливалась на обледенелый пароход. Даже айсберг, казавшийся ранее непоколебимой горой, временами вздрагивал.

На третий день неистовство бури еще более возросло. Теперь в ее распоряжении было больше ледяных снарядов. Взломав ледяные поля, она раскачивала и швыряла во все стороны ледяные горы.

В кубрике разговаривали мало: надо было кричать в самое ухо. Но все были довольны. Никто не сомневался, что айсберг не выдаст, и, точно сговорившись, товарищи кричали один другому:

— Спасибо буре!.. Взломала лед!.. Утихнет — поедем!..

Неожиданный рывок!.. Сотрясение!..

Обрушился айсберг? Из-под ног мгновенно выскочил пол и превратился в стену, которая заменила пол. В следующее мгновение с такой же быстротой все перекочевали на противоположную стену, где было дверь. Задняя стена ровно на секунду превратилась в потолок. Наконец все снова упали на настоящий пол. После этого пляска стен стала менее порывистой.

Не могло быть сомнений в том, что произошло. Айсберг не обрушился. Он плыл!

После первой встряски кубрик стал описывать широкие вращательные движения. Так продолжалось долго, несколько часов. Вначале эти плавные размахи сопровождались покачиваниями, которые встряхивали людей, как грибы в лукошке.

К ночи качка стала совсем незначительной, хотя буря ревела почти с прежней силой. Очевидно айсберг вновь обрел полное равновесие, а волны не могли раскачивать такую громаду. Ночью ветер и гул стихли.

Утром вышли из кубрика. Айсберг, раздвигая и ломая встречные льды, отталкивая другие ледяные горы, казавшиеся рядом с ним пигмеями, величественно и медленно плыл на юг. Вокруг до самого горизонта громоздились плавающие льды самых разнообразных размеров и форм — огромные ледяные поля в десятки квадратных километров, нагромождения льдов, напоминавшие полуразрушенные города, грузные ледяные горы с лохматыми снеговыми шапками на остроконечных вершинах. Особенно красив был айсберг, плывший недалеко впереди. Казалось, что над ним основательно поработали человеческие руки. По фронтону его выстроился ряд стройных колонн, а основание уходило в воду четырьмя быками, между которыми высоко изогнулись три арки. Вода под арками пенилась и бурлила, там проплывали, торопясь и толкаясь, мелкие льдины — точно под мостом на реке во время ледохода. Но над всем главенствовал гигантский айсберг, несший на себе замороженный пароход и кучку случайно заброшенных на него людей.

Над всем главенствовал гигантский айсберг, несший на себе законсервированный пароход.

Жуков обратил общее внимание на то, что осадка парохода стала глубже. Теперь киль его возвышался над водой всего лишь на какой-нибудь метр-полтора.

Со всех сторон посыпались разнообразные вопросы, и Жукову пришлось провести целую беседу об айсбергах. Он рассказал, как они «родятся» от ледника, сползающего в море. Напором вода отламывает время от времени отдельные куски от ледяной реки. Такой кусок — новорожденный айсберг, — выскакивая на поверхность, производит целую бурю. Перевертываясь и снова ныряя в поисках устойчивого положения, он попутно крушит и ломает все, что попадется.

Айсберги бродят по морским течениям, попадают и в Атлантический, и в Тихий океаны. Встреча с ними опасна. Подводная часть айсберга больше надводной, и пароход легко может наскочить на ледяную мель и получить пробоину. Кроме того, айсберги, погулявшие в теплых течениях или под солнцем, понемногу разрушаются. Малейший толчок может вызвать два одинаково плачевных последствия: ледяная гора либо переменит центр тяжести и перекувыркнется, либо рассыплется на мелкие части.

Ледники образуются на тех местах суши, где есть сравнительно небольшие возвышенности; так, под 80° северной широты достаточно для этого полукилометра высоты. Шпицберген, горы которого достигают 1400 метров, Земля Франца Иосифа и Новая Земля в достаточной степени покрыты ледниками. Но самые мощные ледники покрывают обширную Гренландию. По вычислениям доктора Гесса Гренландию покрывают 320 000 кубических километров льда.

Иногда айсберг пристает к берегу и на одном месте может прожить годы, а то и целые века. При этом он растет, накапливая снег, то-есть в миниатюре повторяет процесс образования ледников.

Не всегда встреча с айсбергом для судна нежелательна. Иногда — особенно во время бури — она бывает спасительной, так как под его защитой можно отстояться во время волнения.

Для того, чтобы взобраться по лестнице Комлинского на вершину айсберга, пришлось потрудиться дня три. Лестница была сильно попорчена во время бури: местами обледенела, местами порвалась. Когда взобрались наверх — земли нигде не увидели. Впереди льды редели, а за ними у самого горизонта чернела полоса чистой воды.

— А куда же девался обитатель айсберга? — сказал Бураков, когда спустились обратно на палубу. — Жалко его все же. Сдуло, вероятно, беднягу во время бури, или остался в ущелье…

Действительно, после бури, оторвавшей айсберг от ледяного фиорда, о таинственном «обитателе» ничего не было слышно. Да и трудно было предположить, чтобы в такую бурю человек мог удержаться на ледяной горе. Но как раз в тот момент, когда высказывались предположения о гибели «обитателя», он соизволил лично пожаловать на палубу. О своем приходе он возвестил хриплыми окриками — одновременно и грубыми, и слащавыми.

— Ошибаетесь, братики-голубчики! — донесся сверху голос… Марина. — Я в полном здоровьице, ручку только повредил немного. Да, да! Зря раскудахтались! Ну, да! Это я! Чего рты разинули? Болваны! Видите, мне трудно спускаться с мешком — рука болит. Разойдитесь, а то мешком прихлопну.

Действительно, на палубу хлопнулся дорожный мешок с вещами. А через минуту в кругу изумленных пленников айсберга появился Марин, весь обросший, в истрепанной меховой одежде.

Через минуту на палубе появился Марин.

Еще спускаясь по лестнице, он успел лицемерно похвалить и злобно обругать всех вместе и каждого порознь.

— Один только из вас умный человек — Васильков, да и тот шляпа!.. Бураков — приличный парень: я слышал, он за меня заступался. Но и Бураков, извините, дурак…

Этим Марин заключил свои «приветствия». Потом отшвырнул в сторону странный длинный прут, которым размахивал над головой, и заявил ворчливо:

— Ну, ведите меня в каюту. По-человечески высплюсь. Да не вздумайте меня бить! Я и сонный в обиду не дамся. Чуть что — убью первую же гадину!..

Несколько секунд после его ухода все молчали.

— Д-да… штучка! — пожал плечами Деревяшкин.

— Так вот чем он у нас разную мелочишку удил, — проронил Алфеев, рассматривая брошенный Мариным прут. Прут оказался самой настоящей удочкой с крючком на длинной леске. — Хоть сумасшедший, а ловко нас дурачил.

Марин с первого же дня повел себя так, точно он ни на минуту не расставался с коллективом. Ни с кем не считался, в работах почти не принимал участия. Повествованием о своей оригинальной зимовке удостоил только Буракова. На вопросы отвечал грубыми шутками, сложными елейно-ехидными речами или площадной бранью. Он легко впадал в гнев, а если не сердился, то замысловато издевался над собеседником. Удовлетворять естественное любопытство товарищей пришлось Василькову и Буракову.

Еще зимой, когда «враг из темноты» стал выкидывать свои фокусы. Васильков пришел к убеждению, что такие вещи может проделывать только человек. А когда обнаружилось, что этот человек непомерно злобен, с успехом подслушивает разговоры команды (следовательно, понимает по-русски), знает распорядки лагеря, особенно враждебно относится к работе над постройкой двигателя Комлинского— у Василькова уже не оставалось сомнений в том, с кем именно они имеют дело.

После нескольких месяцев молчания Марин видимо рад был случаю поговорить. Вот что он рассказал Буракову.

Первоначально он действительно хотел сделать попытку уйти одному. Ему доставляло большое удовольствие наблюдать, как его искали, и тогда же его осенила мысль инсценировать свою гибель. Удачное завершение этого замысла доставило Марину большое наслаждение. Он принялся копить запасы для одинокой зимовки. Делая вылазки в ущелье для пополнения запасов, он неизменно находился в условиях более выгодных, чем его жертвы: все видел из темноты и знал соотношение сил; в то же время товарищи его не видели и не могли догадаться кто враг. Иногда Марин забавлялся тем, что удил с лестницы или с трубы парохода то, что ему нужно было или попросту попадалось на крючок. Благодаря темноте и страху своих жертв, он был неуловим, непонятен, страшен — это доставляло ему удовольствие, веселило его. Из этого он делал игру — и одновременно извлекал из этой игры выгоду для себя.

Марин не постеснялся высказать Буракову и такие свои соображения: он все надеялся, что при розысках экспедиции какой-нибудь аэроплан пролетит над их лагерем. С аэроплана не заметят лагеря в ущелье, поэтому надо дежурить наверху. То, что он один наверху — даже лучше. Одного на аэроплан возьмут непременно, а всех — нет. Отсюда злобный ум Марина логически пришел к мысли уничтожить всех товарищей. Одну из этих попыток Васильков в свое время разгадал, и она помогла ему тогда до некоторой степени разоблачить «врага из темноты».

Еще зимой Марин, боясь быть подстреленным, пришел к заключению, что ему выгоднее прекратить враждебные действия против товарищей.

Всю зиму Марин прожил в одной из глубоких, хорошо укрытых пещер наверху айсберга. Пещеру утеплил тюленьими шкурами и полотнищами, выкраденными из кладовой.

Своих соображений о Марине Васильков никому не высказывал потому, что это могло вызвать еще большее смятение, тем более, что неоспоримых доказательств у него не было.

Медленно, но безостановочно, день за днем морское течение непрерывно увлекало айсберг к югу. За сутки его относило в среднем на пятнадцать-двадцать километров. Впереди, как дозорный, неизменно плыл айсберг с арками и колоннадой и услужливо расчищал заторы. Случалось, что «дозорный» задерживался, и «хозяин» (как назвал Деревяшкин айсберг, приютивший на себе замороженный пароход) начинал к нему грозно приближаться. Тогда «дозорный» начинал волноваться: он раскачивался, спешил протолкнуть мелкоту, назойливо загораживавшую проход, и, когда это ему удавалось, торопливо продирался вперед, несколько раз поворачиваясь назад, точно извещая «хозяина», что задание благополучно выполнено.

— А он нам наделает когда-нибудь хлопот, этот суетливый ледяной мост, — сказал как-то Бураков.

— Наоборот, пока он нам добросовестно помогает, — ответил Васильков.

— Да, пока «хозяин» не вздумает его догнать и самолично подтолкнуть. Тогда вся колоннада может обрушиться к нам на палубу.

— Ну, мы успеем своевременно спустить шлюпку…

Лодка, сделанная еще в ледяном ушные, действительно была наготове для спуска в любой момент.

Но пассажиры айсберга не сидели сложа руки в ожидании, пока придется спускать шлюпку. Они деятельно готовились к тому, чтобы спустить на воду пароход! Теперь, в открытом море, при свете лица, работа была праздником, она сопровождалась громкими песнями, бодрыми шутками и веселым смехом.

Когда Рюмин в первый раз затянул песню, все вспомнили, что в ледяной тюрьме никому никогда не приходило голову запеть.

— Не то что петь — и говорить-то там совсем разучились, чуть не шопотом переговаривались, — вспомнил Деревяшкин.

Действительно, даже голоса теперь стали какие-то другие — тверже, полнее.

В июне айсберг спустился ниже 80-й параллели, повернул на запад, а через несколько дней, описав большую петлю, повернул на юго-восток. Постепенно его отклоняло все севернее, и к концу июня он переменил курс на северо-восток.

Теперь корабль почти все время освещался солнцем. Однако новое направление не нравилось путешественникам. Надежды попасть в более южные теплые воды с каждым днем становились менее действительны. Прошел второй месяц путешествия на айсберге. «Хозяину» точно понравилось бродяжничать. Он прошел по Ледовитому океану уже около тысячи километров, и неизвестно было, сколько он еще намерен пространствовать. Его пленники деятельно готовились к тому, чтобы поскорее расстаться с «гостеприимным хозяином» и на свой страх пуститься в самостоятельное плавание. За это время произошло несколько событий, одно из которых оказало большое влияние на всю дальнейшую судьбу участников экспедиции.

Неоднократно видели белых медведей, моржей, тюленей. Охота на медведей оказалась наиболее удачной, благодаря исключительному вниманию, которое звери уделяли пароходу и людям. Их видимо привлекал запах пищи. Мишки нередко по одному и по дна подплывали к айсбергу и даже взбирались на него. Около двух десятков удалось застрелить. Одного убили в гот момент, когда он пытался залезть на пароход.

Благодаря охоте представился не один случай испытать лодку. Она была неповоротлива, но держалась на воде отлично, а мотор работал достаточно исправно.

Событие, послужившее поводом для более основательного испытания лодки, дало возможность получить совершенно непредвиденные энергические ресурсы для пароходных топок. Одновременно это событие заставило снова обратить внимание на двигатель Комлинского, получивший достаточно нелестную репутацию занятной, но совершенно бесполезной игрушки.

Дело было в середине июля. Дежурный с вершины айсберга заметил впереди на одной из льдин странную груду бревен. Тотчас туда направили лодку. Бревна оказались остатками неизвестной, раздавленной льдами шхуны — прекрасный топливный и строительный материал! Над разборкой его усиленно работали около четырех суток, связывая бревна и доски небольшими плотами и буксируя их лодкой к айсбергу.

Бревна связали небольшими плотами, лодка доставляла их к айсбергу.

В трюм усердно грузили дрова. На палубе распиливали бревна и сортировали доски.

В это время пароход был уже почти готов к спуску. Но Васильков еще медлил расставаться с «хозяином», считая, что, пока тот не очень уклоняется на север, благоразумнее оставаться его пассажирами.

Уже во время разборки шхуны несколько человек одновременно высказали мысль: использовать пароход в качестве парусника. От слов скоро перешли к делу и, покончив с перевозкой материалов, немедленно принялись за ремонт мачт, доставленных в неразобранном виде вместе с уцелевшими реями и обрывками вант Самым трудным, оказалось выбрать место для установки мачт, немало потрудились и над устройством мачтовых гнезд в трюме. Это были слабые места в познаниях «специалистов поневоле». Наконец установили мачты и занялись подборкой снастей. Из остатков оболочки дирижабля сшили паруса.

* * *

В эти дни Комлинский воспрянул духом. Снова с прежним пылом он стал возиться над усовершенствованием своего двигателя. У него зародился какой-то новый проект, которым он, наученный горьким опытом, поделился пока с одним лишь Васильковым. Профессор этот план сразу же одобрил.

После того, как мачты были благополучно водворены на отведенные им места, пленники айсберга с необычайным увлечением отдались охоте: являясь одновременно и важной работой, и интересным спортом, и хорошим отдыхом, она вдобавок служила прекрасным поводом для того, чтобы лишний раз со стороны посмотреть на пароход. Действительно, было на что полюбоваться!

Странное впечатление производил со стороны замороженный пароход, покоившийся на своем плавучем ледяном доке. Его темный силуэт резко выделялся на фоне льда. Казалось, он приготовился к прыжку. Слившись правым бортом со стеной айсберга, пароход далеко высунулся носовой частью над ледяным оврагом, полого сбегавшим из-под обнаженной передней части киля к воде. Не только сам пароход, но и все окружающее его выглядело необычно, странно, даже нелепо…

Мачты, точно по ошибке воткнутые в пароход, прижавшаяся к одной из них труба двигателя Комлинского, многострунная сеть вант и перепуганных снастей бросали узор синих теней на стену айсберга. В переплете этих теней зацепилась нижним концом тонкая, хрупкая цепочка лестницы Комлинского, подвешенная к самой вершине айсберга.

— Представьте себе свежего человека, который увидел бы наш пароход! — сказал Бураков в одну из поездок на лодке. — Он вероятно не мог бы в первую минуту отделаться от впечатления, что наш противоестественный пароходишко вскочил однажды в некоем диком азарте на айсберг.

— А знаете, — прервал его Жуков, — как бы пароход в самом деле не вздумал скакать по льдам. Не нравится мне наш «дозорный» с его колоннадой и арками. Видите, там впереди что-то очень уж плотные льды — он их, пожалуй, не одолеет.

Действительно, из-под арок переднего айсберга виднелись вдали тесные скопления плавучего льда.

— Да, надо поторопиться со спуском парохода, — согласился Ковров. — Как бы не застрять здесь еще на одну зиму.

В этот день пытались спешно спустить пароход. Попытка не удалась — кормовая часть киля еще прочно сидела во льду. А. через два часа «хозяин» сам стряхнул с себя пароход, как блоху. Случилось именно то, чего все опасались. Но, как часто бывает в таких случаях, вышло это и не тогда и не совсем так, как ожидали.

Все спали. До ледяного поля была еще далеко. Деревяшкин, стоявший на вахте, заметил, что «дозорный» айсберг с колоннадой замялся перед сравнительно небольшим, как сначала Деревяшкину показалось, скоплением льдов. Дальнейшее произошло так быстро, что Деревяшкин успел дать сигнальный выстрел лишь в тот момент, когда его отшвырнуло к двери рубки, и льды уже сами подняли тревогу. «Хозяин» неожиданно потерял терпение и быстро двинулся на «дозорного». Расстояние сокращалось с молниеносной быстротой. Внезапно арки и колоннада замысловатой ледяной горы с грохотом исчезли, — точно сверху по айсбергу ударили невидимым гигантским молотом, и она рассыпалась на мельчайшие ледяные частицы. «Хозяин» покачнулся, и этого оказалось достаточным. Пароход ожил: дрогнул, скользнул куда-то вниз, глубоко зарылся носом в воду, вскинул корму…

Пароход сверху стремглав падал в бездну.

Несколько раз взлетал высоко вверх, точно собираясь снова прыгнуть на старое место. Сверху стремглав падал в бездну. Доски и бревна, посыпавшиеся в воду, плясали на волнах, сталкивались, били по бортам.

Через несколько минут пароход уже мирно покачивался на воде позади айсберга, куда волнение почти не доходило.

Айсберг остановился.

В этой «гавани» перед плаванием задержались ровно лишь на столько, сколько нужно было, чтобы выловить лес и проверить машины. На восток и на север тянулись унылые равнины сплошных льдов, на западе стаями бродили крутите айсберги. Из небольшой гавани, где стоял пароход, свободный путь открывался лишь на юг. Надо было спешить, чтобы не оказаться снова в ловушке.

Было начало августа, когда, выпуская из труб черный дым, громыхая и дребезжа ревматической, неумело подлеченной машиной, пароход двинулся на юг.

Опять предстояло много новой работы. Топливо необходимо было беречь. Следовало возможно скорее, на ходу, закончить оснастку, одеть пароход последними парусами и при этом попутно учиться новому морскому делу — сложной работе экипажа парусника. Но когда отвалили от айсберга, все, за исключением Алфеева, стоявшего у штурвала, бросили работу и со смешанным чувством облегчения и странной тревоги смотрели на медленно удаляющегося «хозяина» с сиротливо повисшей на нем лестницей Комлинского.

— Прощай, хозяин! — крикнул вслед айсбергу Рюмин. — Послужил нам!.. Хватит! Теперь хоть еще пятьсот лет странствуй себе па здоровье!..

Пароходные машины, кряхтя, справлялись со своей работой, но задавали при этом много работы команде. Однако скоро они сработались. Несмотря на кажущуюся инвалидность, пароход был на редкость прочным складным суденышком. Коллектив очень скоро вошел в колею новой морской жизни, а неутомимый Комлинский немедленно, как ни в чем не бывало, принялся за переоборудование своего двигателя. Основное он сделал еще на айсберге, но именно теперь, во время плавания, особенно заметные изменения постигли выводной конец трубы. Раньше это был почти ненужный придаток, даже мешавший работе двигателя, теперь она стала одной из главных частей. Вместо одной тонкой трубы, Комлинский установил три; разветвляясь, в свою очередь по нескольку раз, они оканчивались широкими раструбами почти у каждого паруса.

Если Комлинский с неистощимым терпением работал над своим изобретением, то на ожидание подходящих условий для испытания машины у него терпения явно не хватало.

К тому времени, когда двигатель был окончательно переоборудован, пароход уже несколько дней шел под одними парусами, с погашенными топками. Попутный ветер неустанно гнал судно на юг.

Уже через несколько часов после того, как механик снова пустил свой двигатель в действие — ход судна несколько ускорился. Это подтвердили все. Комлинский торжествовал.

Он был убежден, что теперь его атмосферный двигатель оправдал свое название и дал первую партию «голубого угля» в виде искусственного ветра. Однако, более скептически настроенные товарищи склонны были считать, что просто-напросто самым естественным способом немного усилился натуральный ветер. Тогда Комлинский стал с жадным нетерпением ожидать того, о чем остальные участники экспедиции боялись даже подумать. Он ждал как спасения… гибельного штиля. Штиль был бы экзаменом для машины. Комлинский объяснил, почему он после переустройства возлагал новые надежды на свой двигатель.

Отводящая узкая труба, ранее не имевшая особого назначения, а известной степени даже создавала затруднения для быстрого оттока воздуха. При работе вентиляторов и всех подсобных приспособлений в этой трубе неизбежно повышалось давление.

И если, несмотря на это, двигатель мог работать безостановочно, значит в основном он был построен хорошо.

И вот теперь Комлинский решил попробовать — нельзя ли недостаток его машины превратить в ее исключительное достоинство. Он решил сделать так, чтобы отводящая труба отчасти повторяла принципы устройства главной трубы, то-есть, чтобы на обоих ее концах была неубывающая разница в давлении. Тогда выходящий воздух стал бы вырываться с силой.

Осуществил он это очень просто, не прибегая к помощи вентиляторов. Комлинский основывался на том, что газы, переходящие из тесного помещения в более просторное, стремятся заполнить его, следовательно, быстро расширяются. Другими словами — давление, под которым они находились, сразу понижается. Если это совершается систематически с непрерывным током газа, должен получиться ветер, возрастающий до известного предела силы.

Сделав систему разветвлений от основной узкой трубы, в которую устремлялся отработанный воздух из вентиляторов, Комлинский был уверен, что получит резкое падение давления и непрерывно вырывающийся из раструбов ветер такой силы, что его будет достаточно для движения парохода под парусами. Для защиты от противодействующего давления наружного воздуха, он снабдил трубы внутри воронкообразными клапанами, пропускавшими воздух только в одну — нужную — сторону.

В конце августа, в один туманный день ветер затих. Он прекратился почти внезапно. Все свободные товарищи Комлинского с благожелательной поспешностью взялись за экспертизу двигателя. Один лишь Марин по своему обыкновению визгливо рассмеялся и ушел к корме. Несколько человек взобрались наверх, к отверстиям труб. В трубах гудел ветер. Паруса вдруг заплескались, потом снова напряглись — хоть меньше, чем от естественного ветра, но все же достаточно, чтобы поддерживать движение парохода.

— Победа, братики! — закричал Комлинский во всю силу легких, свесившись вниз с реи. — Ветер оседлан и взнуздан!..

И быстро стал спускаться. Сделал он это вовремя. Экспертиза кончилась. Продолжалась она минут десять, но больше не могла продолжаться. Комлинский, спускаясь на палубу, услыхал выкрики Марина:

— Ветер не в твоих трубах, а в твоей голове! Там его обуздай!.. А на воле — он хозяин! И сейчас он, а не твоя игрушка надувал паруса!..

Это могло быть похоже на правду. Именно необузданный арктический ветер прекратил экспертизу. Десятиминутная пауза была затишьем перед бурей. Потом налетел шквал.

Несколько дней он беспощадно трепал и перетряхивал больное тело парохода, сорвал с него все паруса, сломал одну мачту, погнул и сбросил нескольких труб, произвел опустошение на палубе.

Комлинского лихорадило. Ему хотелось, убедив себя, убедить всех, что в те десять минут именно его двигатель, а не слабые порывы ветра, надувал паруса и двигал судно. Однако убедить самого себя механику не удавалось. Он не был теперь уверен ни в чем.

Когда стихла буря, пароход, беспомощный, с бездействующим рулем, плыл между скапливавшимися вокруг него льдами несколько дней. Винт не действовал. Топливо было на исходе. Паруса были унесены шквалом, снасти порваны. Наконец, тесно сомкнувшись, льды зажали пароход и понесли его в новое подневольное плавание.

Пять недель льды с убийственной медленностью увлекали с собой пароход. Но Васильков и Жуков каждый день неизменно подтверждали, что они все больше приближаются к земле.

В начале октября льды окончательно остановились. О том, чтобы зимовать на пароходе, не могло быть и речи. До ближайшей земли оставалось, по расчетам Василькова, около ста километров, а до радиостанции Маточкина Шара — сто сорок.

Марин первый стал собираться в дорогу. Он заявил, что пойдет налегке вперед к радиостанции. Никаких возражений и уговоров слушать не хотел.

— Пока вы со своими саночками будете тащиться, я успею дойти и выслать помощь.

Перед отходом Марин снова умудрился удивить товарищей, хотя они достаточно уже привыкли к тому, что сумасбродный летчик непрестанно сеет вокруг себя неожиданности. Марин вздумал вдруг произнести целую прощальную речь. Себя самого он растрогал почти до слез, но слушателям было как-то неловко от всей его тягучей и слащавой церемоний прощания. Себя Марин наградил большим количеством нелестных эпитетов, вроде «изверг», «злодей», «черный предатель»… А товарищей напыщенно величал «великодушными героями», «великими победителями льдов». Потом настойчиво убеждал держаться прямого направления на Маточкин Шар, чтобы облегчить работу экспедиции, которую он вышлет. В заключение Марин обошел всех и у каждого в отдельности просил прощения. Потом спустился на лед, сделал несколько шагов… и вдруг неизвестно отчего рассердился и злобно крикнул оставшимся товарищам:

— А, впрочем, чорт с вами! Хоть прощайте, хоть замерзайте — мне от этого ни тепло, ни холодно!..

Ковров, улыбаясь, посмотрел на товарищей.

— Да… На такого надежда плоха. Дойдет или не дойдет — все равно помощи от него не ждать.

— Это он рассердился за то, что унижался, а распинался перед нами, чтобы выгоднее выставить свою роль благодетеля, — объяснил Бураков.

Через несколько часов впряглись в «лодку-сани» и тронулись в тяжелый путь по льдам. Сзади, уходя, а дымку тумана, медленно таял пароход.

— Эх, сердечный, спасибо, — прочувствованно сказал Деревяшкин, оборачиваясь назад. — Куда тебя теперь занесет?.. А может он еще кому-нибудь службу сослужит!..

Дорога была невыносимо тяжела. Приходилось обходить нагромождения льдов, взбираться обходным путем на крутые льдины, Делая по пять-шесть километров, чтобы продвинуться на один. Лодку не раз втаскивали канатами на ледяные кручи.

Лодку втаскивали на канатах по ледяным кручам.

В рассказе тесно переплетаются две темы — одна, касающаяся новых перспектив в области жилищного строительства, другая — строительства (если можно так выразиться) человеческой породы, или евгеники.

Опыты всемирно-известного русского ученого Павлова, нашедшие популярное отражение в фильме «Механика головного мозга», показали, что психическая деятельность человека и такой процесс, как движение лягушечьей лапки под влиянием раздражения, — в конечном счете — явления одного порядка. Простая форма рефлекса, благодаря усложнению под влиянием многовекового развития, дала все богатство человеческой мысли. Количество перешло в качество. Одновременно ряд современных ученых как психиатров и физиологов, так и физиков (Лодж, Каццмали, Аррениус, наши академики Лазарев и Бехтерев), производят многочисленные опыты, показывающие, что при работе нервной системы затрачивается и излучается в мировой эфир энергия, которая может быть так же учтена приборами, как учитывается электрическая энергия, и уловлена на расстоянии, как радио-волны, — при этом Бехтерев и Каццмали показали возможность непосредственной передачи мыслей на расстоянии…

В настоящем рассказе изображена попытка ускоренного дальнейшего развития и улучшения породы людей, основанная на том, что мозг и вообще организм, путем целесообразной тренировки, а также разнообразного лабораторного физико-химического воздействия, можно изменять, усиливая некоторые свойства из поколения в поколение. Но при этом приходится учитывать, с одной стороны, то обстоятельство, что каждый из родителей может передать свои свойства потомкам (по известным, установленным евгеникой законам), и с другой стороны, что могут неожиданно проявиться свойства предка за несколько поколений назад; в резко выраженных случаях бывают явления так называемого атавизма, когда проявляются свойства очень дальних предков, в частности, у человека — вплоть до свойств его предшественника — обезьяны. Такие резкие скачки наследственности бывают не только назад, но и вперед, на дальнейшем пути развития, и называются мутациями. Садоводам и животноводам приходится часто встречаться с этим явлением. Накапливаются постепенно в течение нескольких поколений ряды усиливающих друг друга свойств, пока количество не даст качество, — и появляется новая порода, значительно отличающаяся от старой. «Гениев» можно в значительном числе случаев рассматривать как мутацию.

Иногда скачки назад объясняются тем, что полученные вновь свойства еще не сделались стойкими, и при устранении условий, вызывавших изменения, организм возвращается к первобытному состоянию (например, одичание растений).

В рассказе поднят очень интересный вопрос о замене обычного сложного и дорогого способа возведения зданий способом, основанным почти исключительно на физико-химических процессах. Всем известны правильные кубические кристаллы поваренной соли («каменная соль»), горного хрусталя, исландского шпата и др. Последние два относятся к числу так называемых силикатов, или солей кремневой кислоты.

Разных видов силикатов очень много. Они очень распространены (к силикатам относятся: песок, большинство горных пород, а также глина), и, несмотря на это, они еще сравнительно мало изучены. Лабораторным путем можно составлять многообразные силикаты, при чем при незначительном изменении составных частей соли изменяются физические и химические свойства, в том числе и кристаллическая форма. Для получения кристалла необходима постепенность и ровное протекание остывания или осаждения. Если же расплавленную массу слишком быстро остудить, получится некристаллическая, аморфная масса, большею частью — стекло. Эта способность материалов принимать при известных условиях правильные, строго геометрические и всегда одинаковые для данного вещества формы и «расти» из раствора или из расплавленного состояния, использована автором как возможность достигнуть огромной экономии труда и средств в строительстве.

Погруженный в свои заботы, я торопливо шел по улице. Уже полгода, с начала этой проклятой империалистической войны, от которой все точно взбесились, меня преследовали разные неудачи.

Внезапно я почувствовал неловкость, точно на меня сзади пристально смотрела вся улица… Оглянулся. Через секунду крепко сжимал руку Георга.

Мы не виделись десять лет, но мне казалось, что и десять веков не могли бы его изменить. Весь — воплощение силы. Лицо — как отлитое из бронзы. Таких глаз, как у него, я не встречал нигде. Когда он смотрел, получалось впечатление, что мозг обшаривает и читает в нем, как на плакате, бесчисленное количество внимательных глаз.

Хотя нам надо было о многом переговорить, мы перекинулись лишь несколькими фразами на ходу. Он спешил. В Москве — нелегально. Сегодня уезжает обратно в Якутию, где живет как ссыльно-поселенец.

— Какой же тебе смысл возвращаться, если ты сумел попасть сюда? — невольно удивился я, забыв, что при разговоре с Георгом лучше заранее отрешиться от удивления. Хотя Георг всегда действовал с упорством и точностью машины, он был так замкнут и своеобразно, глубоко изобретателен, что никогда нельзя было предвидеть его слов и поступков.

Быстрая улыбка на мгновенье смягчила его суровое лицо.

— Я бы сумел, конечно, уехать куда угодно. Но решил там остаться. Занялся серьезно научной работой. Устроил лабораторию.

— В Якутии — лабораторию?!

— Понятно, пришлось заодно построить и дом. Дом хороший. И сделан, имей в виду, только руками нашей семьи, без посторонней помощи. Приезжай, покажу. Когда найду нужным опубликовать свои работы и открою принцип, по которому построен наш дом, будет возможно про помощи минимального количества рабочих и нескольких лаборантов, с подвозкой строительного материала лишь для подсобных работ, быстро и дешево строить образцовые города. Но это лишь одно из побочных достижений при опытах с открытыми нами N-лучами.

Он был на этот раз необычно для себя разговорчив и откровенен.

Мы с ним работали в одной и той же области физиологии, пограничной с химией и физикой. Понятно, как мне хотелось узнать о его достижениях, по-видимому, очень значительных, судя по тому, что мелким, «побочным» достижением при его изысканиях по физиологии явилось такое открытие в области жилищного строительства, все значение которого нельзя себе даже представить. Зная Георга, я ни минуты не усомнился в его словах.

— Зайдем ко мне, тут близко! Поговорим, — предложил я.

— Не могу. Немедленно надо к поезду. Да и бесполезно рассказывать. Приезжай, увидишь.

— Зачем ты приезжал?

— Купить кой-какие инструменты и химические реактивы, а также выбрать себе жену. Она ждет уже на вокзале.

— Как выбрать?!

— А как же, по-твоему, иначе? Удивительно, как нелепо относятся к этому вопросу! Выбор человека, с которым надо жить вместе и который даст жизнь потомству, оставляют обычно на волю случая. Чепуха какая-то! О потомстве следует думать больше, чем о себе.

Он посмотрел на часы. Вынул блокнот, написал адрес, протянул мне листок.

— Прощай. Приезжай. Не пожалеешь! — и вскочил в трамвай.

Дальше я шел в большом волнении. В Георге было что-то, влиявшее на меня больше, чем на нервных людей проявления мощи стихий. Его присутствие надолго заражало меня беспокойной энергией. А тут еще столько наговорил!

Несколько дней он владел моими мыслями. Потом повседневная работа втянула меня в обычную колею, и встреча с Георгом вспоминалась как сумбурный сон или неправдоподобные отрывки полузабытой оперы.

День ото дня моя работа встречала все больше затруднений. Самых простых реактивов[6] иногда нельзя было найти. Меня все больше возмущала и раздражала общая нелепая суматоха бесконечной войны.

Через полтора года после встречи с Георгом я получил от него письмо, в котором настойчиво повторялось приглашение. Обещал посвятить меня в свои изыскания. Кроме того, писал, что ему лично будет очень кстати мое пребывание в его доме. Я был бы глуп, как восьмидюймовая гаубица, если б колебался хоть минуту.

От станции Рухлово Забайкальской дороги, в сопровождении двух якутов, я ехал 450 верст — то в телеге, то верхом на мохнатых лошаденках — по выматывавшим душу таежным бревенчатым настилкам и лесными дорогами-тропинками. От бесчисленных комаров спасала сетка.

Длинная просека-аллея в лесу с преобладанием хвои и лиственницы вела в гору к дому.

Ямщик-якут на последнем перегоне старался на ломаном русском языке объяснить мне, что я еду в проклятое место.

— Место плохой, — сказал он.

— Почему?

— Там наверху на лесу и на камнях много уор[7], очень много злой уор! Они оттуда летят, — и он указал на запад[8]. Помолчав, он добавил: — Ты едешь к Гуорга? Хороша кузнец Гуорга!

Так как я задумался и не ответил, якут стал импровизировать монотонную, как осенний ветер, песню:

— Хороша кузнец Гуорга! Ах, хороша кузнец! И деньги не берет, и шкура не берет, и все дает. Ах, большой шаман Гуорга!..

— Георг — шаман? — удивился я.

Импровизатор, не ответив мне, продолжал завывать:

— Кузнец и шаман — из одного гнезда. Только шаман Гуорга может жить на горе! Его боятся все уоры. Ах, хороша кузнец Гуорга!

«Неужели Георг шарлатанствует?» — подумал я.

Когда подъехали к дому, я его с удивлением осмотрел. Слез с телеги, огляделся во все стороны… Вот так революция в строительстве!

Определенно, Георг стал заправским шарлатаном. Он наврал мне с три короба, а я и уши развесил.

Передо мной была самая обыкновенная изба. Телега уехала назад вниз. Полная тишина. Я еще раз оглядел избу, стараясь найти хоть намек на архитектурное новаторство. За избой — плетень. Во дворе — сарай. Сзади двора лес еще выше уходил в гору. Ни признака жизни. Я пошел к двери. В это время она распахнулась, вышел Георг и, радушно улыбаясь, протянул мне обе руки:

— Я очень рад, что ты выбрался!

Мы вошли в сени. Георг запер дверь и провел меня за русскую печь.

Ни одного человека в доме не было.

— Куда ты меня ведешь? — спросил я, видя, что он поднимает люк в подвал и спускается вниз.

— Веду тебя в дом.

— Что ж ты в подвале, что ли, живешь?

Он не ответил.

В подвале, при свете карманного фонаря, Георг что-то надавил рукой у одной из стен, и перед нами открылась массивная дверь, которая пропустила нас в какую-то комнату и бесшумно закрылась.

Из комнаты вышли через другую такую же дверь.

Яркий свет заставил меня в первое мгновение невольно зажмуриться. В следующее мгновение я, пораженный и очарованный, не верил своим глазам.

Мы стояли в длинном туннеле, казавшемся бесконечным благодаря игре света и зеркальному отражению. Свод и стены, описывавшие почти полный круг, а также прямой пол были совершенно гладки. Мозаичный рисунок заставил меня сперва предположить, что туннель облицован хорошо отполированным, неизвестным мне сортом мрамора, но тотчас же я увидел, что это не так. Весь туннель, насколько было видно, состоял из цельного куска какого-то стекловидного материала.

— Садись, — сказал Георг.

Мы сели в двухместное кресло на колесах и бесшумно поехали. Местами мы сворачивали в боковые коридоры, при чем перед нами открывались и сзади закрывались массивные двери.

— Мы делаем зигзаги, так как подъем довольно крутой, хотя можно ехать и прямо, — нарушил молчание Георг.

Я не мог оторвать взора от скользившей мимо меня гладкой стены. Самое богатое воображение художника не могло бы придумать такого разнообразия причудливых сочетаний узоров и красок, которые непрерывно сменялись на стенах туннеля.

— Все это сооружение не такая сложная вещь, как может с первого взгляда показаться, — сказал Георг. — После объясню.

— А зачем тебе понадобился такой необычайно устроенный подъезд?

— Предосторожности мне необходимы, сам понимаешь. Если б мой дом стоял на виду, это породило бы массу осложнений. Ссыльный выстроил себе дворец! Нет, это просто было бы невозможно! А теперь никто не знает о моем доме, не мешает мне работать. Могу конспирировать, сколько влезет. Кроме того, я освобождаюсь от необходимости опубликовывать принцип моей постройки.

— Почему же его не открыть?

— А ты как думаешь, на что царское правительство употребит, в первую очередь, мое открытие? — Для военных целей — раз, для постройки тюрем — два. А из такой тюрьмы убежать нелегко! — Помолчав несколько мгновений, он продолжал: — Эта война даром не пройдет! Революция приближается. Когда к власти придут трудящиеся, я спокойно смогу сделать мои достижения общественным достоянием, зная, что они действительно послужат для улучшения жизни масс, а не будут употреблены капиталом для удушения революционного движения.

Тем временем наше кресло катилось по коридорам, подымавшимся все время немного вверх.

— Доставить тебя прямо в дом, или хочешь высадиться во дворе? Тогда увидишь дом снаружи.

Хотя я весь был разбит после дороги, но забыл про усталость.

— Конечно, во дворе! — воскликнул я. — Скажи вот что: мне кажется, что твоя тайна — все-таки шило в мешке. Если ты даже сумел запрятать самый дом, то вход — твоя изба — всегда пустая. Это одно уже может навести на подозрение.

— Без особой нужды сюда никто не едет. Вероятно, возница рассказывал тебе о местных суевериях. Кроме того, если подходят или подъезжают к избе, то неминуемо, не доходя 50 сажен по единственной дороге, должны пройти через маленькую гать, проложенную по заболоченному месту. От нескольких бревен проведен под землей провод. Звонки и световые сигналы дают нам знать — приближается ли пеший, верховой или телега. А от нас к избе доехать можно гораздо скорее, чем мы сейчас едем оттуда. Там есть еще два выхода в лесу и один в сарае… Ну, приехали.

Таким же порядком, как при спуске в туннель, мы при выходе прошли несколько дверей и оказались в маленькой пещере.

Раздвинув кусты, мы вышли на большую поляну с высоко приподнятыми краями. Получалось впечатление, что мы стоим на дне гигантской чаши.

— Вероятно, тут когда-нибудь было небольшое озеро? — спросил я.

— Да, озеро, окаймленное там внизу болотистыми оврагами. Таким образом эта миска неприступна со всех сторон. Вон оттуда, снизу мы приехали, — указал Георг на сбегавшие террасами лесистые холмы.

— А где же дом? — спросил я.

— Позади тебя, — и, улыбаясь, Георг, как ребенка, повернул меня за плечи.

Должен сказать, что раньше мне всегда казалась неправдоподобной такая степень изумления, при которой требовалось бы притенять по отношению к себе несколько щипков, чтобы определить, происходит ли данное событие в действительности или только снится.

На этот раз я поверил, что такое положение возможно. Хотя я уже был подготовлен путешествием по туннелям, однако, теперь усомнился: не приснилась ли мне одна из сказок?!

Резко выделяясь на темном фоне векового леса, подымавшегося вверх по холму, на середине поляны высился прозрачный хрустальный дворец.

На середине поляны высился, резко выделяясь на темном фоне векового леса, прозрачный хрустальный дворец…

С тревогой я переступил порог. Георг поднялся и улыбнулся немного официально. Протянул руку:

— Очень рад познакомиться, садитесь…

Я был поражен его поведением и ре- лил, что он лишился рассудка.

— Георг, разве ты меня, не узнаешь?

Смех несчастного был мне ответом. Лицо его стало совсем добродушным.

Помешательство моего друга, очевидно, не носило буйного характера.

Георг снова жестом предложил мне садиться и, вздохнув, сказал:

— Простите мой смех. Я не Георг, а отец Георга — Виктор Игоревич. Еще не видя вас, расслышав лишь шаги, я заранее знал, что вы примете меня за сына. Это неоднократно уже случалось. Неоднократно… неоднократно… — Последние слова он произнес, видимо, с грустью, потом добавил:

— Но я, изволите ли видеть, отец Георга и дед его сына.

— А разве у Георга есть сын?

— Конечно, сын, иначе и быть не может! Единственный сын.

Лицо его приняло более старческое выражение. После паузы он добавил:

— Шесть месяцев как родился. Однако сын вас, вероятно, ждет обедать, — сказал он, — я-то не выхожу после болезни. Ну, вот и он.

— А, ты здесь? — раздался голос из коридора. Голос настоящего Георга.

Я встал — и у меня получилось впечатление, что я подошел к зеркалу — от Георга к его отражению.

— Чтобы еще раз не заблудиться, — сказал Георг, беря меня под руку, — запомни дорогу. Вон коридор, ведущий к лестнице в твою комнату, а тут, за третьим поворотом, — столовая. В крайнем случае, в любое время ты можешь вот что сделать…

При этих словах Георг мимоходом повернул какой-то рычажок. Мгновенно в стене перед нами, как занавес, убежала в сторону тень. Я остановился восхищенный. Весь дом— длинный ряд комнат, зал и коридоров — перед нами стал странно прозрачным. Первое впечатление было— будто я нырнул с открытыми глазами под воду. Свет, проходивший через толщу многих стен, был зеленоватый, местами переливался всеми цветами спектра, особенно в дальних комнатах. Странными пятнами выделялись, точно висящие в воде темные портьеры, деревянные части мебели и картины.

Где-то в дальнем конце прошла, — казалось, проплыла, — женская фигура.

Георг помахал ей рукой.

Я посмотрел направо.

— Хочешь здесь? — спросил он, и такая же картина открылась справа. Где- то вдали я увидел коров.

— У тебя и коровы в хрустальных хлевах?

— Почему же нет, если хрустальный, как ты говоришь, скотный двор выстроить мне не представляло труда, а бревенчатый отнял бы огромное количество работы и был бы к тому же менее удобен.

— Это просветление достигается системой жалюзи?

— Да. Перепонка, затеняющая стены, скользит в сторону, наматывается на стержни. Когда нужно ориентироваться или посмотреть в какую-нибудь комнату, не заходя туда, или изменить освещение, — поверни соответствующий рычажок. Стрелка указывает направление, а деления — количество комнат, которые хочешь растенить…

— Но ведь…

— Не беспокойся. Каждый в своей комнате, если ему нужно, может выключить растеняющий аппарат, и его комната останется нетронутой. Кроме того, видишь над рычажком кнопку? Раньше нужно ее нажать. Этим ты предупреждаешь, что произведешь растенение.

Откинув портьеру, мы вошли в большую светлую столовую. Местами, где стены были задрапированы и заставлены, сквозь их толщу проходил мягкий дневной свет. Было также два настоящих окна.

— Когда мало солнца, толстые стены скрадывают немного свет. Отчасти поэтому сделаны окна, но главным образом потому, что хочется иногда раскрыть окно, — пояснил Георг, вынимая из буфета и расставляя по столу дымящиеся блюда.

— Буфет-термос[9], — сказал он, радушно улыбаясь. — Садись. Сегодня обедаем вдвоем.

Рассматривая стены, я не мог не залюбоваться мастерскими картинами, поражавшими гармонией красок.

— Где ты успел собрать картины?

— Это все написано только членами нашей семьи.

— Как вы можете быть так универсальны? — удивился я.

Георг улыбнулся:

— Наш девиз — все делать самим, все строить заново. Пока удавалось в кустарничество не ударяться.

— Не томи меня больше, — сказал я, усаживаясь за стол, — расскажи, как строился дом!

— Хотя думать и говорить о серьезных вещах во время еды одинаково вредно как для мозга, так и для желудка, но волноваться еще более вредно. Поэтому сегодня изменю своему правилу, тем более, что принцип, по которому построен дом, так прост, что мой рассказ для твоего желудка будет не опаснее, чем итальянская опера.

— Я так проголодался, — ответил я, — что если б здесь неистовствовали пять ансамблей шумовых негритянских оркестров, даже это не помешало бы мне есть. Но все оперы и оркестры в мире я сейчас готов променять на твой рассказ и не начну есть, пока не услышу исчерпывающих сведений об этом доме. Мне надоело удивляться. — При этом я начал опустошать какое-то блюдо, совершенно не обращая внимания, что это явно противоречило только что сказанному мною.

Хорошо, — улыбнулся Георг, — сперва — маленькое предисловие. В доступных нам частях Земли: в атмосфере, в море и литосфере (то-есть твердой земной коре на глубину 15 километров) главными составными частями являются кислород, которого 50 %, и кремний — 25 %. Из кислорода и кремния состоит кремневая кислота. Неисчерпаемые запасы силикатов, то-есть солей кремневой кислоты, в виде песка, глины и всевозможных минералов, везде имеются в неограниченном количестве. Ты, может быть, возмутишься, что я говорю о таких элементарных вещах? Но обрати внимание на то, сколько труда, и совершенно лишнего труда, кладется на обработку всевозможных силикатов, употребляемых в качестве строительного материала, на перевозку этого материала и, наконец, на самую постройку зданий. Между тем, не так трудно в любом месте заставить этот рассеянный всюду материал переработаться так, чтобы он сам принял нужные нам формы и качества. Особенно теперь, когда вся капиталистическая Европа истощает свое хозяйство дикой бойней, которая поведет к острому жилищному кризису и нищете, этот вопрос становится насущным. Ты, по-видимому, до сих пор думал, что дом отлит из стекла? Конечно, это не так. Скорей это можно сказать про туннель. Ты не обратил внимания, что в общем очертании дома и во всех подробностях можно проследить кубическую форму? Кстати, запомни это, и тебе трудно будет заблудиться. Все комнаты безусловно прямоугольные, нигде ни одного закругления, даже три внутренних двора имеют кубическую форму, каждая башенка и ступенька, водопроводная труба или деталь шкафа не забывают о кубизме, потому что иначе и не могло быть, так как наш дом…

— Кристалл?!.. — вскричал я, вскочив из-за стола.

— Садись и ешь. Конечно, один сплошной, искусственно созданный кристалл — кубической, или простой, системы. Мы нашли такую соль кремневой кислоты, которая очень легко выкристаллизовывается из раствора или расплавленного состояния в безукоризненно правильных прозрачных кубах.

Одновременно мы нашли возможным кристаллизовать и другие соли, дававшие хотя такие же прозрачные кристаллы, но в комбинированных формах или в гексагональной системе, то-есть шестигранных фигурах. Такие кристаллы давали бы возможность создать более разнообразные формы постройки, но зато усложнили бы нам работу. Пришлось бы сохранить шестигранные комнаты и т. д.

Итак, мы остановились на самой удобной форме. В любой луже, пустив через нее ток известного напряжения и бросив щепотку катализатора[10], — который легко составить, — можно получить соль в растворенном состоянии. А заразив пересыщенный раствор маленьким кристаллом, ты сможешь наблюдать, как этот кристалл на глазах у тебя начинает расти.

Так мы и сделали. Ты сам обратил внимание, что на этом месте когда-то было озеро. Мы тоже в свое время заметили удобство места. Запрудили ручеек и восстановили озеро около пятнадцати метров глубины. А перед этим мы проделали такую штуку.

Из тонких деревянных рам, обтянутых холстом, сделали каркас здания. Материя была покрыта вязким составом, препятствовавшим росту кристаллической массы в какую-нибудь одну определенную сторону. Наружные границы самого дома, границы комнат и других пустот, которые должны были получиться в кристалле: как например, двери, лестницы, дворы, ниши, водопроводная, канализационная и вентиляционная сеть, печи с дымоходами и прочее, вплоть до архитектурных украшений и мебели, — все, по заранее составленному плану, тщательно было ограничено такими полотнищами или просто, досками. А такие пустоты, как водопроводные трубы, были намечены просто четырехугольными палками. Чтобы не препятствовать росту дома, пришлось поневоле во всем сохранять кубизм.

— Постой! А туннель? — воскликнул я.

— Туннель строился иначе. Завтра могу показать машину. Итак, когда все было готово, запрудили. Все эти подготовительные работы заняли у нас целое якутское лето (два с половиной месяца). Получив пересыщенный раствор, мы его заразили кристалликом, который из центра каркаса начал обрастать все наши декорации. Все это мы оставили на целую зиму под водой. Весной спустили воду и выжгли каркас.

— А откуда ты брал ток, энергию?

— Вот это-то самое главное, над чем мы работали. Это наши N-лучи.

Георг встал.

— Я через минуту вернусь, меня зовут.

Кто его звал, не знаю… Где-то на прозрачности стены показался темный круг— очевидно, это был условный сигнал.

Я смотрел на потревоженные складки портьеры. Вихрь мыслей проносился в моей голове.

Сзади меня зашелестело. Я обернулся.

Из-за портьеры противоположной двери опять показался, как я сперва подумал, Георг.

— Вы все-таки пришли обедать? — сказал я отцу Георга, ибо тотчас догадался, что это был именно он.

Тот улыбнулся, кивнул головой, очевидно, в знак согласия, но тут же сказал:

— Нет, я спешу в кузницу, там у меня есть работа. Я уже обедал, — и пожал мне руку. Очевидно, не зная, что добавить, он, как в кабинете, продолжая пожимать мне руку, зачем-то повторял:

— Очень, очень рад с вами познакомиться!

Чтобы что-нибудь сказать, я выразил сомнение в целесообразности тяжелой работы тотчас после болезни.

— После болезни? Нет… Нет!.. — запротестовал он.

— Все-таки это рискованно, организм, знаете… — добавил я, пытаясь выказать медицинские познания.

— Да нет же! — засмеялся он. — Вы спутали меня, очевидно, с моим сыном.

— Как сыном?

Тут я, кажется, принял вполне растерянный вид, окончательно ничего не понимая.

— Ну, да, — продолжал отец Георга, — произошло обычное недоразумение. Я думал, что Георг успел вам рассказать…

— И ваш сын?.. — почти боязливо спросил я.

— И мой сын — отец Георга. Очень рад вас видеть. Я вас, в сущности, уже знаю по словам Георга. А я, изволите видеть, Игорь Леонтьевич, дед его и прадед его сына, который полгода назад родился.

Последние слова он произнес совершенно с таким же сложным выражением лица и с такой же интонацией, как мой первый собеседник.

После этого он раскланялся.

Когда в комнату вошел еще кто-то вроде Георга, я подумал, что, если таким темпом будет продолжаться дальше, то, пожалуй, я и сам еще до ночи обрасту кристаллом и останусь стоять в одной из этих кубических комнат незыблемым сталактитом…

— Тут кто-то был? — спросил он.

— Да, я сейчас имел удовольствие познакомиться с твоим дедом, — ответил я и добавил:

— Если ты Георг, а не еще какой- нибудь предок.

— Я самый настоящий Георг! — засмеялся он.

— А знаешь, пожалуй, будет более по-товарищески сказать мне наперед, во избежание недоразумений: нет ли у тебя еще прадеда и других предков, которых бы я мог принять за одного из вас троих?

Он улыбнулся и успокоил меня:

— Прадеда нет, но есть прабабка.

Я облегченно вздохнул:

— Ее-то уж, полагаю, ни с кем не спутаю. На всякий случай, не дашь ли ты мне какого-нибудь приспособления для распознавания?

— Мы, действительно, очень похожи, но ты легко будешь отличать нас друг от друга, если обратишь внимание, что каждый из младших совершеннее организован и в нем более определенно выражен наш тип, — это заметно по росту, по четкости черт лица, по глазам и т. д.

«Тоже какая-то система, как и в строении дома», — подумал я.

Георг, по обыкновению, точно прочитав мои мысли, сказал:

— Да, мы выкристаллизовываем свой род так же, как вырастили дом.

— Какого же типа вы добиваетесь?

— Типа совершенного, сильного человека, с настолько развитым мозгом, что он будет превышать то, что называется гениальностью.

— И каждый из вас посвящает свою жизнь будущему потомку, более приближающемуся к чистому типу?

— Ты понял.

— Зачем это вам нужно? И не лишаете ли вы себя настоящей жизни во имя рискованного опыта с гадательным потомком?

Он взглянул на меня с удивлением:

— Разве ты находишь, что наша жизнь неинтересна?

— О, я бы хотел наполнить свою жизнь хотя бы сотой долей того содержания, которым ты наполнил свою! — произнес я горячо.

Так в чем же дело? Тебя устрашает, что мы непреклонно работаем над собой, проделываем опыты над своим родом, создаем свое потомство и служим ему? Смысл жизни — в труде, в достижении. Мы достигаем непрерывно. Не рассеиваем себя и свои силы, а накапливаем трудовые навыки, знание, усиленно тренируем и совершенствуем свой живой мозг для будущего общества — ты видишь — не без успеха. Это дает удовлетворение. Все побочные достижения, вроде особой длительности нашей жизни, вроде хотя бы этого дома и прочего, приходят естественно, сами собой, в процессе работы как попутные открытия.

Человек так же, как и его далекий предок — обезьяна, как и весь разнообразный животный мир, прошел длинный путь развития от простейшего одноклеточного организма. Человеческий организм, понятно, не застыл в этой форме, но его неуклонное развитие происходит очень медленно. Почему же мы можем при разведении животных и растений изменять породу, ускорять медленный ход развития, а не можем этого сделать с собой? — Конечно, вполне можем. Достигнуть улучшения породы можно изменением условий жизни, работы, воспитания, одним словом, разумной физической культурой, а также физико-химическими воздействиями, но, разумеется, эта работа должна проводиться в течение нескольких поколений. На ком же, кроме как на своей семье, можно проделать такой опыт?

— Это понятно, — сказал я, — но что представляют из себя ваши N-лучи, о которых ты несколько раз упоминал? N-лучи? Видишь ли, при всяком химическом процессе надо или затратить известное количество энергии, или, наоборот, ранее затраченная на создание этого вещества энергия освобождается и излучается в пространство, например, в виде тепла и света, как это происходит при горении. Человеческий организм работает по таким же законам химии и физики, по каким происходят все без исключения явления в мире. В частности, при работе нервной системы освобождается некоторое количество энергии, которая излучается в пространство. Найдя способ уловить эти лучи и изучить лабораторным путем их свойства, мы получили мощное орудие, которое поможет нам гигантскими шагами пойти к цели. Это открытие дает возможность самым наглядным образом показать, что наш мозг— машина, работа которой подчиняется законам физики. Тем самым веками накопленные, замусоленные сказки о какой-то особой небесной «душе» сдаются раз навсегда в архив.

Мы имеем теперь возможность напряженной повседневной работой, а также и чисто механическим путем с помощью машины накапливать энергию в своих организмах, в частности, видоизменять молодой растущий мозг своего потомка, и мы все живем одной общей жизнью. Я в этот момент имею в себе все мысли своего отца, деда и прабабки, а они, отсутствуя, знают все мои слова, видят то, что я вижу. И весь этот запас нервной энергии я направляю в сына. Понятно? Я никому из посторонних до сих пор этого не говорил. Ты меня поймешь, когда мы займемся в лаборатории.

— А почему ты мне это доверяешь?

— Отчасти потому, что ты занимаешься близкими нам научными вопросами. Из-за одного этого, впрочем, я не стал бы говорить. Последнее время нам казалось необходимым посвятить подходящего человека в нашу жизнь и работу, так как, по нашим расчетам, в случае какого-либо непредвиденного прорыва нашей цепи может понадобиться помощь постороннего.

В его словах звучала горечь.

Во время его пламенной речи во мне росло смутное чувство тревоги. В его грандиозном замысле я видел несколько слабых мест.

— Георг, — сказал я, — учел ли ты то обстоятельство, что человеческий мозг— очень сложная и хрупкая машина? Даже паровой котел выше известного давления может разорваться…

Во-вторых, как обычное правило редкий врач возьмется лечить себя и своих близких. Личные переживания помешают ему быть достаточно спокойным. Отсутствие объективности заставляет забывать азбучные истины и служит причиной многих грубых ошибок. А ведь вы, в сущности, взялись проделывать— каждый над собой и все вместе над своей семьей — непрерывную и ответственную операцию!.. В-третьих, — и это как раз подтверждает то, что я сейчас сказал, — ты, строя свои расчеты, как будто совершенно забыл об основных законах наследственности, законах менделирования[11], например, о расщеплении… Ведь не все желательные для тебя свойства передадутся обязательно единственному сыну (а, по-видимому, у каждого из вас по одному сыну). Могут передаться и нежелательные свойства. Твой опыт был бы тем успешнее, чем больше бы вы имели детей…

В-четвертых, — я могу себе представить, что ты хорошо изучил все свойства всех членов своей семьи, но как ты поручишься, что каждый из вас, выбирая себе жену, знает ее формулу наследственных свойств, знает все, таящиеся в ней в скрытом, рецессивном состоянии задатки? Может же ваш единственный ребенок получить все ее свойства, а ваши свойства могли бы проявиться не на этом, а на одном из следующих детей…

И, наконец, в-пятых, — как ты можешь ручаться, что ребенок ни в коем случае не заболеет? Наконец…

Я спохватился, что наговорил, может быть, слишком много, и осекся… Я сам испугался действия своих слов. Гримаса боли прошла по лицу Георга.

— Я все это учитываю, — глухо сказал он. — Конечно, возможны неожиданности. Иногда я боюсь атавизма, внезапной мутации назад. Но ты также забываешь, что организм способен необычайно развиваться под влиянием длительного планомерного упражнения, что невозможно для парового котла.

Что касается законов наследования, то мне ли их не знать! Ты вот сам забываешь о законе однообразия, установленном Лангом, который выяснил, что поколение наследственно чистокровных особей при одинаковых внешних условиях будет сходно с родителями. Жен мы изучаем и подбираем очень тщательно — и обычно из числа наших же родственников, что ускоряет отбор как в положительную, так и в отрицательную сторону. Но и «скрытые» свойства, которые таятся в жене, не проявятся в потомстве, так как все наиболее ценные, необходимые нам свойства удачно подобраны в мужской линии в порядке доминирующих, главенствующих.

Да, у нас бывает лишь по одному сыну, но в него вкладывается все. Если бы мы свое воспитательное и лабораторное воздействие делили между несколькими детьми, мы бы никогда не достигли в такой короткий срок таких результатов… Да есть еще и другие причины, которые заставляют нас ограничиваться одним ребенком…

Георг оборвал разговор и медленно ушел.

Георг проводил меня наверх. Заснул я, как убитый. Я проснулся в шесть часов утра. Поспешно принял душ и, точно давно жил здесь и всегда так делал, — открыл небольшой шкафчик, где нашел горячий завтрак.

Мне хотелось поскорей увидеть Георга и попасть в его лабораторию. Спустившись вниз, я сперва остановился в недоумении. Где же его искать? Вспомнив несложные инструкции, я подошел к ближайшему рычажку для растенения стен и стал обнажать перед своим взором дом Георга во всех направлениях. Раза два попались затененные комнаты. Может быть, там люди? Осмотрел сквозь стены библиотеку, потом, этаж за этажом, башню, где наверху был водопроводный бак, а в прилепившихся двух башенках: —в одной телескоп, а в другой что-то вроде телефонной станции. Наконец, в самом дальнем конце одной из длинных пристроек я увидел в волнистых, несколько искаженных очертаниях три фигуры около какой-то машин наподобие парового котла. Как и следовало ожидать, контуры не раздваивались, и было безукоризненно отчетливо видно только в том случае, если я смотрел по направлению, перпендикулярному стенам, так как тогда я смотрел параллельно оптической оси кристалла. Довольно легко ориентируясь, я прошел более десятка комнат, два коридора и вышел во внутренний дворик, на противоположной стороне которого в большом зале-мастерской работали все «три Георга». Настоящий Георг бросил молот и подошел ко мне:

— Хорошо, что пришел. Хочешь вместо утренней прогулки построить заново кусок так понравившегося тебе туннеля?

— Довольна странная прогулка! — засмеялся я.

— Ну, так прокатишься в этом дождевом червячке!

— Хорош червячок! — ответил я, осматривая цилиндрической формы машину из какого-то белого металла длиной около десяти, а диаметром — четырех метров.

— Мы его зовем по привычке «червячком». Первый раз, когда мы его сконструировали, он работал по принципу дождевого червя, то-есть двигался под землей, заглатывая и выбрасывая ее сзади.

— А как же получились гладкие мозаичные стены?

— Впоследствии мы его усовершенствовали, и теперь наш червячок тем и отличается по существу от живого дождевого червя, что он с помощью вольтовой дуги своим передним краем расплавляет в стекло, все встречающиеся породы, а сзади выбрасывает в вагонетки, увозящие по разматывающемуся «бесконечному канату» полужидкую стекловидную массу. Расплавленные стены туннеля выглаживаются стенками машины, — при этих словах Георг любовно ударил ладонью по испещренному бесчисленными мелкими отверстиями металлическому остову.

— Теперь понимаю, почему у стен туннеля мраморный рисунок! — воскликнул я.

— Конечно, потому, что состав, из которого получается стеклянная масса, не все время одинаковый, как на стекольных заводах. Ну, а чтобы пол был прямой, сделана эта трамбовка, — указал он на массивный хвост машины.

— А как же вам удалось не расплавиться вместе со своей машиной или хотя бы не изжариться в ней? — спросил я.

— Машина из такого сплава, который вполне может выдержать нужную температуру. Между прочим, его коэффициент расширения равен нулю[12], другими словами, от жары наш червячок нисколько не увеличивается в объеме. А вот насчет жары внутри машины — пришлось поработать! Во-первых, внутри установлены два мощных теплососа, которые поглощают значительную часть тепла, используя его на работу мотора. Кроме того, весь этот остов вращается с такой неимоверной быстротой, что непрерывно выделяющийся на поверхность машины из этих мелких отверстий слой масла покрывает машину как бы подушкой, не успевающей расплющиться. Вращающийся остов, а с ним вся машина, покоится на подушке из масла, следовательно, трение — минимальное. Внутри еще имеются несколько нетеплопроводных прослоек и охлаждающие аппараты.

А масло откуда подавалось?

— Вагонетки, выбрасывающие излишнюю часть расплавленного стекла, обратно привозят масло. Между прочим, когда вагонетки от машины привозили стекло к выходу, оно уже давно успевало застыть. Я для простоты называю массу стеклом, хотя ты видишь и понимаешь, что она лишь местами прозрачная, так как попадаются смеси самых разнообразных силикатов, вплоть до глины. Сбрасывая большие «стеклянные» кирпичи в болото, мы устроили главную часть своей запруды, которую и сейчас можно в случае надобности быстро восстановить.

Я засмеялся:

— Для чего же может понадобиться залить водой все это сокровище, похоронить его на дне озера?

— Если нам понадобится или захочется отсюда уехать. Не беспокойся, вода не испортит почти ничего. В каждой комнате имеются герметические шкафы, не говоря о погребах, куда можно все, что надо, убрать, и где все сохранится сколько угодно времени. Ну, поезжайте понемногу.

Игорь Леонтьевич вошел в открытую сзади дверь. Вскоре машина приподнялась, под ней выступили колеса. Я недоверчиво посмотрел внутрь и, признаться, вошел с робостью. Узкий коридор вел в довольно просторное длинное купе.

Я уселся рядом с дедом Георга. Как на камере фотоаппарата, перед нами на экране виднелась дорога. Дверь захлопнулась. Стало совсем тихо — ни одного звука снаружи до нас не доходило. Мы проехали через противоположные ворота мастерской и очутились на поляне позади дома.

— Мы хотим с этой стороны прорыть туннель под болотом и вывести ход наверх в лес, — сказал Игорь Леонтьевич, укладывая карту местности под стекло, над которым изогнулись две стрелки.

Сидя в своем кресле, я видел на экране, как Виктор Игоревич с Георгом сзади машины прикрепили конец металлического каната, намотанного на ворот, проверили бак с маслом, стоявший на возвышении, и осмотрели небольшие вагонетки.

— Готово, — сказал Игорь Леонтьевич, пустил в ход аппарат, вырабатывавший кислород для дыхания, и нажал рычаг. Машина мягко загудела и наклонилась носом вниз. Мы врезались в землю. На экране замелькали блестящие круги. На соседнем экране мелькали в несколько рядов цветные полоски спектра.

Это спектральный анализ[13] пород, через которые мы проезжаем, — пояснил Игорь Леонтьевич в ответ на мой вопросительный взгляд.

Каюта плавно покачивалась, и ничего страшного не было.

— А хорошо ехать в этом автомобиле! — сказал я.

— Да, мы и предполагаем усовершенствовать его для путешествий под землей. Вывозить стекло необязательно. Можно, по желанию, или запаивать за собой след, или формовать стекло какой-нибудь полосой у стены. Лишней массы выходит не так много. Главное — со смазкой. Думаем, что этот вопрос скоро разрешим, и тогда готов вездеход.

— Вездеход?

— Конечно. Главное — под землей, а по воздуху, тем более по воде, уже приспособили. По земле мы и сейчас ехали.

Дед Георга смолк, внимательно вглядываясь в стрелки, двигавшиеся над картой и на указатель глубины.

— А куда деваются пары и другие газы? Почему они не вызывают взрыва? Почему не сплющивается туннель до того, как успевает остыть? — спросил я, недоумевая, как эти вопросы раньше не пришли мне в голову.

— Газы, всасываясь сквозь трубу машины, вырываются, понятно, назад по линии наименьшего сопротивления. Это отвечает и на ваш последний вопрос. Упругость газов препятствует изменению формы стенок канала, пока он не остыл. Мы подъезжаем. Необходимо выйти на поверхность точно в намеченной полянке, чтобы не зажечь леса.

Через несколько минут шум мотора стих, и отражение огненных кругов на экране потускнело и исчезло. Вдруг показались небо, деревья. Мы остановились.

— Теперь пущу охлаждающую смазку, — сказал Игорь Леонтьевич.

Через несколько минут мы вышли.

— Сколько же сажен мы пробуравили за двадцать минут? — спросил я, ступив на землю.

— Пять километров.

— Пять километров чудесного туннеля! Не могу себе представить. Вы правы, что такую машину можно отдать только трудящимся! Представляю себе, какие формы приняла бы война, если б такие машины были у буржуазного правительства!

Оставив машину на месте, мы через несколько минут по другому туннелю вернулись в дом.

…Показались небо, деревья. Мы остановились… «Сколько же мы пробуравили за двадцать минут?» — спросил я, выходя из «червячка». — «Пять километров!» — ответил Игорь Леонтьевич…

В тот же день я до вечера занимался с Георгом в лаборатории. Он посвятил меня лишь частично в свои работы с N-лучами. При всякой работе нервных клеток происходит излучение. Надев кружок с двумя проводами, впаянными в стеклянную трубку, подобную рентгеновской, он получал лучи, обладающие некоторыми, отличающимися от рентгеновских лучей, свойствами. При пропускании их через сгустительные аппараты достаточно направить ничтожную дозу лучей на какое-нибудь органическое вещество, например клетчатку, чтобы оно мгновенно разложилось, превратившись в продукты сгорания. И без сгущения лучей органические среды для них легко проницаемы, как и для рентгеновских лучей. Плохо проницаемые среды, как металлы, поглощали часть лучей и затем являлись вторичными источниками излучения. Энергию N-лучей можно направлять по проводу и можно распространять через посредство мирового эфира на большие расстояния. Поглощенные лучи в известных условиях слабо светились.

Тут же он показал мне практические результаты своих изысканий. Я пошел в лес, и он послал мне ток непосредственно своих лучей. Уловленные моим обручем-приемником, они пришли ко мне как ясные мысли, объяснявшие технику этой передачи. Возможны при известной настройке также прямая передача мысли и внушение без приемника. Мозг каждого человека является передающей станцией. С помощью лучей Георг производил и косвенную передачу мыслей, направляя лучи на экран, который затем может излучать их на что угодно. Экраном ему обычно служила писчая бумага. Так, например, он при мне запечатал пустой лист в конверт. Когда я на другой день, предварительно надев приемник на голову, распечатал конверт, я с закрытыми глазами прочитал ненаписанное письмо.

С помощью своих лучей Георг основательно изучил мозговые центры и мог на них воздействовать. Таким образом получилась возможность ускорить вековое развитие мозга и усовершенствовать все физические свойства, а следовательно, и породу людей. Для медицины, евгеники, изучения физиологии мозга этим открывались неограниченные возможности.

Он показал мне свою станцию, собиравшую рассеянные в эфире лучи. Она помещалась наверху в башне, и ее-то я утром принял за телефонную станцию.

— Люди не привыкли ценить эту энергию, разменивают ее по мелочам и в буквальном смысле пускают на ветер. Однако и при любой нервной работе часть энергии рассеивается не только людьми, но и животными. Вот этим приспособлением я и собираю мировые залежи отбросов мысли и концентрирую их. Они служат источником энергии. В особом подвале у нас лежат аккумуляторы, заряженные огромным количеством энергии. Я сейчас могу доставлять ее для технических целей в количестве не меньшем, чем потребляет энергии вся Америка в три-четыре месяца.

— Зачем же собирать эту энергию? Разве мало топлива? Одни леса чего стоят!

— А разве ты не знаешь, что все доступные человечеству источники энергии учтены, и не так далеко время, когда в них будет ощущаться острый недостаток. Поэтому — преступление не использовать все, что можно, тем более, что наш способ собирания нервной энергии необычайно прост. Она улавливается попутно при работе с N-лучами — так же, как может быть уловлен и еще раз использован отработанным пар…

Несколько дней я был почти болен. Эта фабрика обработки мыслей машинами, с собиранием «сырья» мысли, преследовала меня днем, а также ночью кошмарами. Но скоро исследовательский пыл взял верх, и я с головой ушел в лабораторные работы.

Первые дни я почти не обращал внимания на прабабку Георга — Евгению Владимировну и его жену. Первая была очень приветливой и более оживленной, чем все остальные обитатели дома. Она казалась главой дома. Не понимаю, как она поспевала говорить без умолку со мной, оказывать непрерывно мелкие знаки внимания правнуку или внуку, справляться о делах и председательствовать за столом. Георг относился к ней с нежной почтительностью, казалось, зависел от каждого ее движения. Все больше я замечал, что старшие здесь служили младшим, а младшие зависели от старших, хотя являлись более значительными фигурами. После обеда она иногда играла на скрипке и играла мастерски, как и все делалось мастерски в этом доме.

Я находил большое удовольствие в разговорах с Евгенией Владимировной, которая любила звучное живое слово, бывшее редким гостем в этом прозрачном доме, и умела говорить. Специально для нее в столовой иногда топили камин, так как ей нравилось сидеть у огня.

Однажды мы с ней засиделись после обеда. Некоторое время мы молча смотрели, как в прозрачной, переливающейся, огнями печи извивались причудливые многокрасочные огненные змеи и звезды.

Евгения Владимировна повернула ко мне свое маленькое, сухое, как старый пергамент, лицо.

— Вас несколько угнетает наш дом? — спросила она.

— Последние дни мне иногда делается жутко от мысли, что ваши N-лучи сделают ненужными слова, убьют человеческий голос. И потом, должен сознаться, неприятно действует эта тишина, замкнутость, оторванность от людей.

— Напрасные страхи, голубчик! Слова делают мысль живой, теплой и отливают ее в форму. Возьмите, например, создание этого кристалла, — почему он стал таким, почему он прозрачный и почему он вообще кристалл, а не пыль или болото? — Потому что материал получил четкую форму. А мысли и подавно не должны быть бесформенным месивом, они должны кристаллизоваться…

— Вы как создательница этого рода ответственны за судьбу человеческой речи.

— Охотно беру на себя ответственность, — улыбнулась она. — Я тоже должна отвечать за ваше настроение. Мне не хочется, чтобы сомнения вас удручали, чтобы наш светлый дом казался вам мрачным. Я уверена, вы так полюбите наш дом, что не захотите уехать. Ведь у нас потому так много комнат, что мы дом делали не только для себя. Теперь наш род выходит из той фазы развития, когда мы прятались в скорлупу. Мы хотели здесь положить начало научно исследовательскому институту и подобрать для него научных работников.

— Расскажите, Евгения Владимировна, как вы начали кристаллизовать свой род.

— Охотно, голубчик. Эта мысль зародилась у меня давно, очень давно, когда я была еще совсем молоденькой девочкой-подростком. Я очень любила своего отца. Он был талантливый неудачник. За что он ни брался, все ему пророчили блестящие успехи. Если бы сбылись все пророчества, он был бы первоклассным художником, музыкантом, писателем, общественным деятелем, изобретателем, — но он ничем не был. Он обладал своеобразной способностью при самых благоприятных условиях неизменно создавать себе неудачу. А нищета была его верным спутником. Мне казалось, что я поняла причину его неудач. Он все свои силы разменивал и по мелочам пригоршнями выкидывал на мостовую. И, с другой стороны, он все свое воображение, силу ума и тела расходовал на бесчисленные романы.

Я и решила, что если бы всю эту силу и изобретательность сосредоточить в одном направлении и придерживаться такого образа действий в течение нескольких поколений, то можно добиться выполнения любой поставленной себе разумной цели. Вот и все.

Только час спустя я задал себе вопрос: сколько же ей может быть лет? Впоследствии я узнал, что каждый единственный сын появлялся на свет неизменно, когда родители были в возрасте 34 лет, следовательно, прабабке было 136 лет.

Резко выделялась в этой семье жена Георга, Нина Дмитриевна. Молодая, грациозная, но совершенно подавленная и молчаливая, она был похожа на нежный болотный цветок «дрему», уснувший вечером с опущенными лепестками. Она иногда взглядывала на меня усталым взором, но я не слыхал от нее почти ни слова.

На другой день после разговора с прабабкой я сидел с Георгом в библиотеке.

Он работал над чертежом около широкого «настоящего окна». Я читал в простенке между двумя книжными шкафами.

Две недели прошло с моего приезда, и с каждым днем все озабоченнее становились лица обитателей дома-кристалла. Я пытался объяснить это тем, что, может быть, недостаточно успешно шли их работы над усовершенствованием «червячка»-вездехода, над которым все «три Георга» трудились целыми днями.

Все «три Георга» целыми днями трудились над усовершенствованием «червячка»-вездехода…

Перед вечером я обыкновенно выходил немного побродить по парку-лесу, спускался по обрывистому берегу к речке и садился на большой камень в кустах под широковетвистой, уже желтеющей лиственницей. Здесь я застал в этот день Георга. Он сидел согнувшись, голову положил на руки, локти — на колени, и его изогнутая сильная фигура выделялась издали темным силуэтом.

При моем приближении повернул медленно голову, кивнул и опять замер. Некоторое время мы сидели рядом молча. Я чувствовал, что его охватили мрачные мысли.

— Как твой сын?

— Я сейчас думал о нем, — немного помедлив, ответил Георг, не меняя своего положения и не глядя, — мне показалось даже — не замечая, что говорит со мной. Но вдруг он заговорил быстро и страстно:

— Я каждый день думаю о нем! Я думал о нем задолго до того, как выбрал себе жену, я думал о нем с детства, думаю и теперь. О нем думали за меня и всегда вместе со мной отец, дед и прабабка. Не могли же мы ошибиться! Разве мы ошибались до сих пор? Разве отец не был послушным рабом сына и не отдавал ему всю силу своих мыслей? Мы все ждали его и подготовляли его жизненный путь своими жизнями. Мы все вложили себя в него, в моего сына, потому что все мы должны быть лишь ничтожным началом. Не может же он обмануть наших ожиданий! Он должен заключить в себе и возвести в бесконечную степень накопленную нами силу!..

Я сидел подавленный, затихший, как мальчик под копной в грозу. Я не ожидал такого взрыва от сдержанного Георга.

Он быстро повернулся ко мне. Страдальческое выражение его побледневшего лица сделало его почти неузнаваемым.

Некоторое время мы сидели молча. В воздухе было душно.

— Твой сын нездоров? — спросил я.

— Боюсь, что он не оправдает моих надежд, — пробормотал Георг.

— Надежд? Ты ведь говоришь о младенце. Не мог же он родиться сразу взрослым и вашим двойником!

— Он должен был родиться не обычным ребенком, — ответил он, — это наша общая черта.

Мы молча направились к дому. Небо было закрыто тяжелыми тучами. Вдали поблескивали зарницы.

У дверей дома Георг пожелал мне спокойной ночи.

— Ты прав, — сказал он, — может быть, мы перетянули струну, — и он быстро ушел в темноту двора.

Я тоже не вошел в дом и стал бродить по парку. Нарастал ветер. Шум леса заглушал все звуки. Стало совсем темно. У заднего углового выступа дома с необычайно широким окном, поблескивавшим при вспышках зарниц, я стал под елью, спиной к дому. Вниз крутыми темными уступами сбегал бесновавшийся у моих ног лес.

Мне нравилось стоять в шуме и темноте — немного смягчалось смятение, поднятое во мне Георгом. Его слова еще звучали у меня в ушах. Эти тучи и ветер, эти сгибавшиеся там внизу деревья под порывами страшного ветра — напоминали мне бурное отчаянье Георга.

Я оглянулся на дом. Вспыхнула ослепительная молния. В нескольких шагах от меня стоял Георг, глядя на окно детской.

Снова нестерпимо яркая молния осветила его. В этот момент он медленно отвернул лицо от широкого окна и ушел. Меня он не заметил.

На нас обрушилась темнота, и с ней прорвался протяжный грохот грома.

Когда я пробежал несколько сажен, чтобы укрыться под более густой пихтой, я уже промок до нитки. Вслед за этим-широкое окно раскрылось, и под дождь высунулся кто-то в белом.

— Подойдите сюда, — услышал я голос жены Георга, — все равно вы уже промокли… Хотя… — прервала она себя, и прежде чем я успел подбежать к окну, она уже спрыгнула на землю.

— Он ушел? — спросила она и тотчас сама себе ответила: — Конечно, ушел. Я чувствую это. Я его присутствие чувствую издали. Сжальтесь надо мной, помогите! Вы думаете, я не знаю, что в сердце Георга буря? Недаром я прожила полтора года в этом доме… Он просил вашей помощи, чтобы отвлечь меня. Теперь я прошу ее для себя. Сегодня он неожиданно обнаружил, что сын его— обыкновенный человек. Он в отчаянии. Бежим скорей в дом, он сейчас в детской! Я это чувствую. Скорей, скорей! Боюсь — он что-нибудь сделает…

Мы вихрем промчались ближним коридором и влетели через боковую дверь в детскую. Георг сидел у кроватки, опустив голову на руки в зловещей неподвижности. Не оборачиваясь, он сказал глухо:

— Не бойся, я ничего не делал.

Потом — ко мне:

— Эта женщина ошибается. Ее сын родился не обыкновенным человеком, а полным, безнадежным идиотом! Посмотри на его череп! Это ведь обезьяний череп…

Георг встал и, как раненый зверь, заревел на весь дом:

— Как я мог не видеть сначала! И я еще надеялся! Как это вышло?! Мой сын — идиот!!.

Мать, судорожно прижимавшая к себе ребенка, упала без чувств на пол.

Я подхватил ребенка, уложил в кроватку и сказал Георгу стараясь в то же время привести в чувство его жену.

— Но ведь у вас могут быть еще дети.

— Еще?! Ты ничего не понимаешь. Вся наша система строилась на первом и последнем — на единственном сыне. Больше одного у нас не бывает!

И, не дав мне ответить, он быстро вышел.

В конце концов помощь моя, действительно, понадобилась, чтобы сопровождать мать с ребенком в Москву.

Когда мы утром в тряской телеге отъехали с версту от дома, Нина Дмитриевна, облегченно вздохнув, обернулась. Я тоже оглянулся. Столб дыма подымался над тем местом, где была избушка.

— Кристалл заливается водой, — сказала Нина Дмитриевна.

— Куда же они уедут? — спросил я.

— Не знаю, — равнодушно ответила она, — ведь в их распоряжении вездеход.

Якут тоже посмотрел назад и, видимо, желая пояснить, что ничему, происходившему там на горе, не стоит удивляться, невозмутимо сказал:

— Там много злой уор. Но Гуорга хороший кузнец. Ах, Гуорга великий шаман!..

Нина Дмитриевна, знавшая формулы, необходимые для наращивания кристалла, категорически отказалась их мне сообщить, так же как и те сведения об N-лучах, которые могли бы мне помочь продолжать опыты.

— Я сообщу вам эти сведения при одном условии — если Георг ошибся и мой сын окажется здоровым человеком, — сказала она, прощаясь со мной в Москве…

Через год волна пролетарской революции подняла на вершину жизни самосознание трудящихся масс. И я снова вспомнил Георга… Где он теперь? Живы ли они все? Ведь они ждали этого дня, чтобы отдать трудящимся свои открытия.

Почти год я не встречался с Ниной Дмитриевной. Правда, первое время после возвращения в Москву я к ней несколько раз заходил, но мои посещения, по-видимому, всякий раз будили в ней с новой силой тяжелые воспоминания и мрачные мысли. Чтобы не быть ей в тягость, я перестал ходить.

Теперь я снова пошел к ней…

Некоторое время нерешительно стоял перед дверью:

«Стоит ли тревожить?»

За дверью послышались смех, беготня. Я постучал.

Открыла Нина Дмитриевна. Но это был уже совсем другой человек. «Дремой» ее сейчас никак нельзя было назвать. Радостное удивление, приветливая улыбка на ее прекрасном помолодевшем лице без слов сказали мне, что печаль забыта. Не успел я поздороваться, как маленький мальчик стремительно подбежал ко мне, схватил за край пальто и звонко крикнул:

— Дядя! Иди…

Я поднял мальчика высоко вверх, в восторге пробежался с ним несколько раз по комнате, опрокинув по дороге стул и сломав трубу железной печки, потом передал его Нине Дмитриевне.

— Да ведь это прелестный ребенок!.. И поразительно похож на вас…

Нина Дмитриевна улыбалась.

— Да, Георг не мог допустить, что он в чем-нибудь ошибся. Ребенок оказался непохожим на него, и он решил, что мальчик вообще не похож на человека. Но вы на меня не обижайтесь, — добавила она, немного помолчав, — если я вам отдам обещанные мной формулы лишь года через три. Он тогда меня так напугал, что я до сих пор не верю своему счастью, хотя каждый день меня убеждает, что мой мальчик — вполне здоровый и нормальный человечек…