Омар Хайям занимает первое место в ряду самых известных поэтов Востока, читаемых во всем мире. Миллионы книжечек его стихов, непрестанно переиздающихся в переводах на русский, все европейские и многие восточные языки, вот уже на протяжении столетия не могут насытить книжный рынок. Четверостишия Омара Хайяма — о смысле жизни человека, о незащищенности его перед лицом судьбы и времени, об очаровании мимолетных мгновений радости, — стихи-афоризмы, и которых каждый из читающих находит нечто свое, сокровенное и еще не высказанное, — стали общим духовным достоянием человечества.

Омар Хайям был выдающимся математиком, астрономом и философом своего времени, писавшим, как чуть ли не все образованные люди иранского средневековья, стихи; биографию Хайяма-ученого мы знаем лучше, чем биографию Хайяма-поэта.[1]

Омар Хайям — полное его имя Гийас ад-Дин Абу-л-Фатх Омар ибн Ибрахим Хайям — родился в 1048 году или несколькими годами раньше, в Нишапуре.

Нишапур, расположенный на востоке Ирана, в древней культурной провинции Хорасан, был, по определению историков, величайшим городом XI века. Обнесенный высокой стеной с башнями, он занимал территорию в сорок квадратных километров; согласно описаниям арабских географов, в нем было не менее пятидесяти больших улиц. Лежащий на оживленных караванных путях, Нишапур был ярмарочным городом для многих, даже отдаленных, провинций Ирана и Средней Азии и для близлежащих стран.

Население Нишапура исчислялось в несколько сот тысяч человек. Значительную его часть составляли ремесленники, объединенные в профессиональные корпорации. В городе было представлено свыше пятидесяти видов ремесла и прикладного искусства, отличавшихся высоким уровнем художественного мастерства. Средоточием общественной жизни города являлись богатые и шумные базары, их было несколько — основных и второстепенных.

Нишапур — один из главных культурных центров Ирана — был знаменит своими библиотеками; с XI века в городе действовали школы среднего и высшего типа — медресе.

В Нишапуре прошли детские и юношеские годы Омара Хайяма.

О семье Омара Хайяма сведений не сохранилось. Литературное имя поэта — Хайям, что означает «палаточник», «палаточный мастер», позволяет высказать предположение, что отец поэта — или его дед — принадлежал к ремесленным кругам. Во всяком случае, семья располагала достаточными средствами, чтобы предоставить сыну возможность многолетней серьезной учебы.

Омар Хайям учился сначала в Нишапурском медресе, имевшем в это время славу аристократического учебного заведения, готовящего крупных чиновников для государственной службы, затем продолжал образование в Балхе и Самарканде.

Он овладел широким кругом точных и естественных наук, развитых в его время: математикой, геометрией, физикой, астрономией; специально изучал философию, теософию, корановедение, историю, правоведение и весь комплекс филологических дисциплин, входящих в понятие средневековой образованности: был начитан в родной поэзии, знал в совершенстве арабский язык и арабскую литературу, владел основами стихосложения. Омар Хайям был искусен в астрологии и врачевании, профессионально изучал теорию музыки.

Он ознакомился с достижениями античной науки — трудами Архимеда, Евклида, Аристотеля, переведенными на арабский язык.

Главным направлением его научных занятий становится математика. В двадцать пять лет он делает свои первые крупные научные открытия. Математический труд «Трактат о доказательствах проблем алгебры и ал-мукабалы», написанный им в Самарканде в шестидесятые годы XI века, приносит Омару Хайяму славу выдающегося ученого. Ему стали оказывать покровительство меценатствующие правители.

До нашего времени дошли интереснейшие сочинения XII века, повествующие о жизненном укладе иранских и среднеазиатских дворов эпохи Омара Хайяма. Одно из этих сочинений — «Собрание редкостей, или Четыре беседы», написанное в 1157 году поэтом Низами Арузи Самарканди, развивает мысль, что именно ученые царедворцы обеспечивают правителю прочность власти и ее великолепие. Трон держится, говорит Низами Арузи, на четырех столпах — четырех категориях придворных, это — дабир (секретарь-письмоводитель), поэт, астролог и врач. «На дабире, — поясняет он, — крепость правления, на поэте — вечная слава, на астрологе — благое устроение дел, на враче — здоровье телесное. И это — четыре тяжких дела и благородных науки из ветвей науки философии: дабирство и поэзия — из ветвей логики, астрология — ветвь математики и медицина — ветвь естествознания».

Правители XI века соперничали между собой в блеске своей свиты, переманивали друг у друга образованных царедворцев, а самые могущественные просто требовали передать к их двору прославившихся ученых и поэтов.

Научная деятельность Омара Хайяма протекала сначала в Бухаре при дворе караханидского принца Хакана Шамс ал-Мулка (1068–1079). Летописцы XI века отмечают, что бухарский правитель окружил Омара Хайяма почетом и «сажал его рядом с собой на трон».

В 1074 году Омар Хайям был приглашен на службу к царскому двору, к могущественному султану Малик-шаху (1072–1092), в город Исфахан.

1074 год стал знаменательной датой в жизни Омара Хайяма: ею начался двадцатилетний период его особенно плодотворной научной деятельности, блестящей по достигнутым результатам.

Город Исфахан был в это время столицей мощной централизованной сельджукидской державы, простиравшейся от Средиземного моря на западе до границ Китая на востоке, от Главного Кавказского хребта на севере до Персидского залива на юге.

Источники сохранили нам описание Исфахана этого времени. Расположенный в долине в окружении горных цепей, с протекавшей через город полноводной рекой Заяндеруд, Исфахан славился замечательно чистым воздухом и обилием прекрасной воды, мягким климатом и пленительной природной панорамой. Крупнейший узел международной караванной торговли, знаменитый центр ремесленного производства, Исфахан всегда был наполнен приезжими купцами, наводнявшими город диковинными товарами и свежими новостями.

Путешественники отзывались об Исфахане с восхищением. Зубчатая городская стена с двенадцатью широкими железными воротами, красивые высокие здания, величественная пятничная мечеть на центральной площади, целые кварталы оживленных базаров, множество караван-сараев со складами товаров и гостиницами для приезжих, журчащие водотоки, ощущение простора и изобилия — таким предстал Исфахан перед Насир-и Хосровом (1004–1072 или 1077), известным поэтом, посетившим город летом 1052 года. «Во всех странах, где говорят по-персидски, — записал Насир-и Хосров в своей „Книге путешествий“, — я не видел города красивее, более заселенного и более цветущего, чем Исфахан».

В эпоху султана Малик-шаха город еще расширился, украсился нарядными архитектурными сооружениями. Великолепные сады, разбитые в Исфахане в эти годы, поэты не раз воспевали в стихах. Малик-шах придал своему двору небывалое еще для иранских династий великолепие. Средневековые авторы красочно описывают роскошь дворцового убранства, пышные пиршества и городские празднества, царские забавы и охоты. При дворе Малик-шаха был огромный штат придворных: кравчих, оруженосцев, хранителей одежд, привратников, стражей и большая группа поэтов-панегиристов во главе с одним из самых крупных одописцев XI века — Муиззи (1049 — ум. между 1123 и 1127).

В годы правления султана Малик-шаха Исфахан становится животрепещущим сердцем страны, здесь рождаются и разрабатываются многие важные социально-административные и культурные реформы. Созидательная государственная деятельность и широкие просветительские преобразования, которыми отмечены эти десятилетия, характеризуемые историками как период наивысшего подъема сельджукидского государства, были обязаны не султану Малик-шаху (который вряд ли владел даже элементарной грамотностью), а везиру султана Низам ал-Мулку (1018–1092), выдающемуся политическому деятелю XI века.

Низам ал-Мулк, покровительствовавший развитию науки, открыл в Исфахане, так же как и в других крупнейших городах — Багдаде, Басре, Нишапуре, Балхе, Мерве, Герате, — учебно-научные академии; по имени везира они повсеместно назывались Низамийе. Для исфаханской академии Низам ал-Мулк возвел величественное здание возле самой пятничной мечети и пригласил в Исфахан для преподавания, в ней известных ученых из других городов. Исфахан, славящийся ценнейшими собраниями рукописных книг, обладающий прочными культурными традициями (достаточно упомянуть, что значительную часть своей жизни провел в Исфахане в начале XI века Абу Али ибн Сина (980—1037), гениальный Авиценна, читавший лекции в одном из исфаханских медресе), становится при Низам ал-Мулке активно действовавшим научным центром, с влиятельной группой ученых.

Омар Хайям был приглашен султаном Малик-шахом — по настоянию Низам ал-Мулка — для управления дворцовой обсерваторией. Собрав у себя при дворе «лучших астрономов века», как об этом говорят источники, и выделив крупные денежные средства для приобретения самого совершенного оборудования, султан поставил перед Омаром Хайямом задачу — разработать новый календарь.

В Иране и Средней Азии в XI веке существовало одновременно две календарные системы: солнечный домусульманский зороастрийский календарь и лунный, привнесенный арабами вместе с исламизацией населения. Обе календарные системы были несовершенны. Солнечный зороастрийский год насчитывал триста шестьдесят пять дней; поправка на неучитываемые дробные части суток корректировалась только один раз в сто двадцать лет, когда ошибка вырастала уже в целый месяц. Лунный же мусульманский год в 355 дней был совершенно непригоден в практике сельскохозяйственных работ.

В течение пяти лет Омар Хайям вместе с группой астрономов вели научные наблюдения в обсерватории, и к марту 1079 года ими был разработан новый календарь, отличавшийся высокой степенью точности. Этот календарь, получивший название по имени заказавшего его султана «Маликшахово летосчисление», имел в своей основе тридцатитрехлетний период, включавший восемь високосных годов; високосные годы следовали семь раз через четыре года и один раз через пять лет.

Проведенный расчет позволил временную разницу предлагаемого года по сравнению с годом тропическим, исчисляющимся в 365,2422 дня, свести к девятнадцати секундам. Следовательно, календарь, предложенный Омаром Хайямом, был на семь секунд точнее ныне действующего григорианского календаря (разработанного в XVI веке), где годовая ошибка составляет двадцать шесть секунд. Хайямовская календарная реформа с тридцатитрехлетним периодом оценивается современными учеными как замечательное открытие. Однако она не была в свое время доведена до практического внедрения.

В долгие часы работы в обсерватории, которая была одной из лучших в мире в это время, Омар Хайям вел и другие астрономические исследования. На основании многолетних наблюдений за движением небесных тел он составил «Астрономические таблицы Малик-шаха» — «Зинджи Малик-шахи». Эти таблицы были широко распространены на средневековом Востоке; до наших дней они, к сожалению, не сохранились.

Астрономия в эпоху Омара Хайяма была неразрывно связана с астрологией, последняя входила в число средневековых наук, отличавшихся особой практической необходимостью. Астролог проходил основательную подготовку, он должен был хорошо знать в качестве непременных дисциплин, как об этом пишет один из современников Омара Хайяма, геометрию, науку о свойствах чисел, космографию и систему звездных предзнаменований, то есть искусство составления гороскопов, владеть широким кругом специальной литературы.

Омар Хайям входил в ближайшую свиту Малик-шаха, то есть в число его надимов — советчиков, наперсников и компаньонов, и, разумеется, практиковал при царствующей особе как астролог. Слава Омара Хайяма как астролога-прорицателя, наделенного особым даром ясновидения, была очень велика. Еще до появления его в Исфахане при дворе Малик-шаха знали об Омаре Хайяме как о высшем авторитете среди астрологов. Низами Арузи в упомянутом выше сочинении «Собрание редкостей, или Четыре беседы» рассказывает о том, как астрологи Малик-шаха, заподозренные султаном в сознательном искажении звездных предсказаний, умоляли послать кого-нибудь с их гороскопами в Хорасан, «к великому Омару Хайяму, — что он скажет?». Этот довод тотчас убедил султана в честности и компетентности его придворных звездочетов.

Чтобы представить себе Омара Хайяма в роли астролога, приведем один эпизод, изложенный тем же Низами Арузи; эпизод этот, правда, относится к более позднему периоду жизни Хайяма. «Зимою 1114 года в городе Мерве, — рассказывает Низами Арузи в главе „О науке о звездах и о познаниях астролога в этой науке“, — султан послал человека к великому ходже Садр ад-Дин Мухаммаду ибн Музаффару — да помилует его Аллах! — с поручением: „Скажи ходже имаму Омару, пусть он определит благоприятный момент для выезда на охоту, так, чтобы в эти несколько дней не было ни дождя, ни снега“. А ходжа имам Омар общался с ходжой и бывал в его доме. Ходжа послал человека, позвал его и рассказал ему о происшедшем. Омар удалился, два дня потратил на это дело и определил благоприятный момент. Сам отправился к султану и в соответствии с этим определением усадил султана на коня. И когда султан сел на коня и проехал расстояние в один петушиный крик, набежала туча, и налетел ветер, и поднялся снежный вихрь. Все засмеялись, и султан хотел уже повернуть. Ходжа имам Омар сказал: „Пусть султан успокоит сердце: туча сейчас разойдется и в эти пять дней не будет никакой влаги“. Султан поехал дальше, и туча рассеялась, и в эти пять дней не было никакой влаги, и никто не видел ни облачка».

Запечатленный случай из жизни Омара Хайяма показывает, что он владел знаниями по метеорологии. Как все искусные астрологи, он должен был быть и тончайшим психологом. Рассказ Низами Арузи для нас весьма ценен, так как это — одно из немногих воспоминаний, принадлежащих человеку, лично знавшему Хайяма. Замечательны слова Низами Арузи, предваряющие эпизод с удачным предсказанием: «Хотя я был свидетелем предсказаний Доказательства Истины Омара, однако в нем самом я не видел никакой веры в предсказания по звездам. И среди великих людей никого не видел и не слышал, кто бы доверял предсказаниям». Низами Арузи, придворный поэт, сам нередко выступавший как астролог, заключает приведенный рассказ следующим трезвым суждением: «Хотя предсказание по звездам — признанное искусство, уповать на него не следует. А астрологу надлежит далеко в этой вере не идти и каждое предсказание, кое он делает, поручать судьбе».

В Исфахане, при дворе Малик-шаха, Омар Хайям продолжает занятия математикой. В конце 1077 года он завершает геометрический труд «Трактат об истолковании трудных положений Евклида». Математические сочинения Омара Хайяма — их сохранилось до наших дней два (первое мы упоминали выше — алгебраический трактат, написанный еще в шестидесятые годы) — содержали теоретические выводы чрезвычайной важности. Впервые в истории математических дисциплин Хайям дал полную классификацию всех видов уравнений — линейных, квадратных и кубических (всего двадцать пять видов) и разработал систематическую теорию решения кубических уравнений. Именно Омару Хайяму принадлежит заслуга первой постановки вопроса о связях геометрии с алгеброй. Хайям обосновал теорию геометрического решения алгебраических уравнений, что подводило математическую науку к идее переменных величин. Книги Омара Хайяма долгие века оставались неизвестными европейским ученым, создателям новой высшей алгебры, и они были вынуждены заново пройти долгий и нелегкий путь, который за пять — шесть веков до них уже проложил Омар Хайям.

Еще один математический труд Хайяма — «Трудности арифметики» (содержание этой своей ранней работы, не дошедшей до нашего времени, Хайям излагает в алгебраическом трактате) — был посвящен методу извлечения корней любой степени из целых чисел; в основе этого метода Хайяма лежала формула, получившая впоследствии название бинома Ньютона. Также только по ссылкам, имеющимся в сочинениях Хайяма, известно, что его перу принадлежал оригинальный трактат, разрабатывающий математическую теорию музыки.

Предоставим право специалистам, изучившим упомянутые трактаты, высказать свое мнение о месте Омара Хайяма в истории математической науки: «Мы видим, что Хайяму принадлежит приоритет во многих выдающихся математических открытиях, представляющих собой существенные шаги в деле подготовки таких открытий первостепенной математической и философской важности, как открытие переменной величины и открытие неевклидовой геометрии» (Морочник С. Б., Розенфельд Б. А. Указ. соч. С. 149).

В этот исфаханский период Омар Хайям занимался также и проблемами философии, с особой тщательностью изучая огромное научное наследие Авиценны. Одно из философских сочинений Авиценны — «Обращение», посвященное некоторым вопросам учения перипатетиков, Омар Хайям перевел с арабского на язык фарси, проявив тем самым своего рода новаторство: роль языка науки играл в это время исключительно язык арабский. Известно, что изучал Хайям также и сочинения прославленного арабского поэта-философа Абу-л-Ала ал-Маарри (973—1057).

К 1080 году относится первый философский труд Омара Хайяма — «Трактат о бытии и долженствовании». Трактат был написан в ответ на письмо имама и судьи Фарса, одной из южных провинций Ирана. Судья предлагал «царю философов Запада и Востока Абу-л-Фатху ибн Ибрахиму Хайяму» объяснить, как он понимает мудрость аллаха в сотворении мира и в сотворении человека и признает ли необходимость молитв. Это обращение к Хайяму идеолога ислама было вызвано распространившимися уже в это время антиисламскими высказываниями авторитетного ученого. Письмо имело своей целью побудить Омара Хайяма выступить с открытым признанием основных религиозных положений ислама.

В ответном трактате Омар Хайям, заявив себя учеником и последователем Авиценны, высказал свои суждения с философских позиций восточного аристотелианства. Признавая существование бога как первопричины всего сущего, Хайям утверждал, однако, что конкретный порядок явлений — не есть результат божественной мудрости, а определяется в каждом частном случае законами самой природы.

Взгляды Хайяма, заметно расходившиеся с официальной мусульманской догматикой, были изложены в трактате сдержанно и конспективно, эзоповым языком недомолвок и иносказаний. Несравненно более смело, нередко вызывающе дерзко, эти антиисламские настроения ученого находили выражение в его стихах.

Стихи Омара Хайяма… Средневековые авторы именуют Хайяма ученым, прилагая к его имени почетную научную титулатуру: Ученейший муж века, Доказательство Истины, Знаток греческой науки, Царь философов Запада и Востока, Имам Хорасана, хаким, — и ни один из ранних авторов не называет Омара Хайяма поэтом. Это не должно удивлять нас. Социальным статусом Хайяма был статус ученого, именно в этом качестве он состоял на придворной, затем на городской службе. Поэт же, согласно средневековым представлениям, был прежде всего придворный профессиональный панегирист, мастер восхвалительной оды, либо творец крупных поэтических произведений — эпических и романических поэм, опять-таки создаваемых по заказу правящих особ, либо, наконец, религиозный деятель, облачавший свои проповеди в поэтическую форму.

О том, что Омар Хайям писал стихи, мы находим свидетельства в ранних источниках. Младший современник Хайяма историк Абу-л-Хасан Бейхаки (1106–1174), также арабоязычный историк Джамал ад-Дин Йусуф Кифти (1172–1231), арабоязычный теолог Абу Бакр Наджм ад-Дин Рази (ум. 1256) упоминают об арабских стихах Хайяма и его четверостишиях на языке фарси. Сочинения этих авторов и донесли до нас самые ранние образцы поэтического творчества Омара Хайяма, сопровождаемые недвусмысленными характеристиками, как стихи вольнодумные, противоречащие важным установлениям ислама. Так, Наджм ад-Дин Рази, сокрушаясь о заблуждениях Хайяма, отмеченного, по его словам, «талантом, мудростью, остроумием и познаниями», приводит следующие его четверостишия как пример крайней степени порочных заблуждений:

(Перевод О. Румера. Ср. № 540) [2]

(Перевод О. Румера. Ср. № 547)

Омар Хайям писал стихи только в одной форме персидско-таджикской классической поэзии — в виде четверостиший — рубаи. Философская лирика и гедоника были основным содержанием его стихотворений.

Доминирующая идея Хайяма-поэта — возвеличение достоинства человеческой личности, утверждение за каждым живущим на земле права на радость бытия — позволяет причислить Омара Хайяма к величайшим гуманистам прошлого.

Каждая человеческая жизнь — ценность, рожденный должен получить свою меру счастья, говорит поэт. И не в виде туманных перспектив вечного загробного блаженства, не в мистической нирване постижения божественной истины, а по-земному, сей день, в усладах здорового физического естества и увеселении духа.

Почувствуем радость в самом ощущении жизни, говорит поэт, пусть она и не всегда идет по нашему желанию:

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 318)

Упоение жизнью! Воображение поэта рисует чаще всего такую картину земного рая: лужайка, берег ручья, нежная красавица, звуки лютни и чаша вина, когда уже неясно, что ярче — рубины губ подруги или расплавленный рубин вина, что пьянит — прелесть возлюбленной или волшебный сок виноградных лоз? «И да буду я презреннее собаки, — восклицает поэт в одном из рубаи, — если в этот миг я вспомню о рае!» Это тема многих четверостиший:

(Перевод О. Румера. Ср. № 447)

(Перевод Г. Плисецкого)

Другая сцена увеселения: кабак — «храм вина», кружок близких друзей, щедрый виночерпий, не дающий пустовать чашам, и доверительная беседа за глотком вина:

(Перевод О. Румера. Ср. № 66)

А иной раз поэт — один на один с вином — самым верным наперсником, который (только он!) никогда не изменит и не покинет:

(Перевод Г. Плисецкого)

Центральный компонент этой гедонической поэзии — вино. Хайямовский образ вина — образ сложный и многомерный. Это и реальный хмельной напиток — средство отстранения от мирских забот и печалей. Легкое опьянение при этом прославляется как особое состояние просветленности разума:

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 482)

В вине — взлет души, сбросившей тягостные узы запретов и условностей:

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 324)

Но чаще образ вина в хайямовских четверостишиях следует понимать расширительно, как олицетворение всех простых и доступных земных утех.

За этими «винными» стихами — не беспечное эпикурейство, воспевание чувственных наслаждений, а целая философская система поэта-ученого. В условиях господства мусульманской догматики, проповедовавшей ограничение человеческих потребностей, воздержание от мирских благ, хайямовские призывы к винопитию, запретному для мусульман, были прямым вызовом религиозной морали, протестом против физического и духовного закрепощения человека.

Дразня ханжей и святош, Омар Хайям остроумен, задорен, дерзок до крайности:

(Перевод Г. Плисецкого)

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 306)

Поэт бесконечно изобретателен в создании образов опьянения, эпатирующих ревнителей показного благочестия:

(Перевод Г. Плисецкого)

(Перевод А. Старостина. Ср. № 653)

Вокруг одного из самых бунтарских рубаи Омара Хайяма была создана легенда, она передается в персидско-таджикской литературной традиции как факт биографии поэта. Однажды Омар Хайям, сидя с друзьями вокруг кувшина с вином, читал стихи. Когда он прочел одно из своих богохульных рубаи, налетевший внезапно порыв ветра опрокинул кувшин, и собутыльники лишились вина. Раздосадованный Хайям тут же сложил экспромт:

(Перевод Л. Некоры. Ср. № 635)

Бог, гласит легенда, не стерпел подобного святотатства — и лицо поэта почернело. Но и знамение божьего гнева не утихомирило Хайяма, он произносит новый экспромт:

(Перевод О. Румера. Ср. № 252)

Хайям вышел в этом споре победителем: устыдил творца и лицо его обрело прежний вид.

Легенда возникла не на пустом месте. Во многих хайямовских четверостишиях звучит откровенное издевательство над самыми основными положениями мусульманского вероучения.

Шариат — свод мусульманских законов — предписывал строго соблюдать пост в течение «священного месяца» рамазана: с момента восхода солнца до заката не брать в рот ни крошки пищи и ни глотка воды. Поэт заявляет, что, полный желания неукоснительно соблюсти этот обряд благочестия, он постарается так напиться в конце шабана — предшествующего месяца, чтобы беспробудно проспать весь рамазан. Или: поэт горит желанием вести предписываемую шариатом «священную войну» с врагами ислама и пролить их кровь: ведь вино — враг веры и в Хайяме никогда не найдет утоления жажда истребления этого врага, он всласть упьется его кровью!

Насмехается поэт и над явной логической несообразностью мусульманского учения о рае. Если праведникам — за отказ от земных чувственных удовольствий — будут наградой все услады эдема с его зелеными кущами, дивным источником, девами-гуриями, песнопениями и сладким питием, то так ли уж мы погрешим против творца, если на земле, готовя себя к небесному бытию, не вкусим того же?

(Перевод О. Румера. Ср. № 163)

Поэт готов отдать все обещаемые ему блаженства рая (да и будет ли он?) за простую «наличность» земной благодати: нет ли кого, спрашивает поэт, желающего совершить такую сделку? — я-то в проигрыше не буду!

Бесконечно варьирующаяся в хайямовских четверостишиях тема удовольствий имела один общий философский исток — неверие в загробную жизнь. Призыв «лови мгновение!», то есть «осознай цену времени!», звучит в целой серии стихотворных афоризмов:

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 622)

(Перевод Г. Плисецкого)

(Перевод О. Румера. Ср. № 206)

Поэт ощущает реальность лишь одного — переживаемого — мгновения, и одного — сегодняшнего — дня. В основе этого ощущения осознанный Хайямом трагизм быстротечности и невозвратимости жизни, незаметно истекающей с каждым мигом, «как меж пальцев песок». И поэт снова и снова утверждает беспредельную самоценность этой «данной напрокат» жизни, малой меры времени, отпущенной человеку, рядом с которой богатство и власть — ничто:

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 671)

В центр своей философской системы Хайям-поэт поставил мыслящего человека, чуждого любым иллюзиям и все же умеющего радоваться жизни, человека земного, со всеми его сложностями и противоречиями:

(Перевод Г. Плисецкого)

Время, когда творил Омар Хайям, исследователи называют золотым веком классической персидско-таджикской литературы.

Поэзия на языке фарси-дари[3] (этим термином, более точным, чем «новоперсидский», специалисты обозначают язык общей персидско-таджикской письменной культуры классического периода) развивалась в XI веке на обширной территории — в Средней Азин, Иране, Закавказье, в Северной Индии.

Зародившись в начале IX века, когда арабский язык утратил позиции обязательного государственного языка для неарабского населения Средней Азии и Ирана, поэзия на фарси-дари в короткий исторический срок достигла поразительного расцвета. В сложном синтезе арабоязычных литературных канонов и доисламских древнеиранских традиций складывается персидско-таджикское поэтическое искусство. Эпоха порождает литературных гениев — они и олицетворили два главных направления в развитии литературного процесса: лирическое, ведущее свое начало от Рудаки (ум. 940), и эпическое, вершиной которого было творчество Фирдоуси (934 — ум. между 1020–1030). Уже в X веке кристаллизуется эстетическая концепция персидско-таджикской поэтической культуры.

Ее отличительными чертами в эти первые века существования были: жизнерадостный тон, яркая праздничность образов, простота и ясность поэтической идеи, развитие любовно-эротической лирики и панегирической словесной живописи, популярность повествовательных и дидактических жанров.

Интересная попытка дать развернутую характеристику стиля персидско-таджикской поэзии IX–X веков сделана в книге М.-Н. Османова «Стиль персидско-таджикской поэзии IX–X вв.» (М., 1974). Устанавливая тип поэзии этого периода как пересоздающий, а метод — реалистический, исследователь выделяет такие важные признаки стиля, как преобладание монументализма над миниатюрностью и орнаментальностью, движение от динамики к статике, перевес субъективного над объективным, равное развитие как функциональности, так и зрительности в системе образных средств, усиление позиции условности и создание набора поэтических символов. Эстетический анализ текстов позволяет исследователю сделать и такие тонкие наблюдения, как преобладание симметрии в структуре текстов малых масштабов, асимметрии — в текстах больших масштабов, широкое распространение оппозиций. Весьма важный для характеристики стиля вопрос о соотношении общего и единичного решается применительно к изучаемой поэзии следующим образом: при безраздельном господстве общего в панегирике, элементы единичного в любовной лирике и преобладание единичного в пейзаже.

Особо следует отметить как ведущую черту литературной эпохи высочайший уровень техники версификации.

Классическая персидско-таджикская поэзия развивалась на основе квантитативной просодии (чередование долгих и кратких гласных звуков, организованных в трех- и четырехслоговые стопы), с двумя основными способами рифмовки: моноримом в лирике, в поэзии малых форм, и парной рифмой — в произведениях эпических. Рифма часто усиливалась и усложнялась редифом — сквозным повтором слова или группы слов, следующих после рифмы. Единицей стиха стал бейт — двустишие; одним из важнейших требований, сформулированных раннеклассической теорией литературы, была логическая замкнутость и художественная самоценность каждого двустишия в стихотворном произведении.

В лирике, в малых поэтических текстах, с X века определился следующий набор стиховых форм. Касыда — монорим с первым парнорифмующимся бейтом — матла, размером от 20 до 180 двустиший, — торжественная ода, парадное стихотворение; кыта — укороченная касыда, без матла, от 2 до 40 бейтов, с широким кругом тем; газель — легкое напевное любовно-лирическое стихотворение, повторяющее рифмовку касыды, но короткое — в 7—12 двустиший; рубаи — четверостишие. Эти четыре основные стиховые формы поэты изредка дополняли еще двумя: строфической разновидностью касыды — тарджибандом и единичным бейтом, заключающим краткую поэтическую сентенцию, — фардом.

Ранние классики персидско-таджикской литературы — Рудаки, Фаррухи (ум. 1037), Унсури (960—1040), Манучехри (1000–1041), Насир-и Хосров и другие уже в X — первой половине XI века создали высокие художественные эталоны этих жанровых форм, однако все перечисленные малые лирические жанры продолжали свое интенсивное развитие. Принято считать, что самым блестящим мастером классической касыды стал поэт XII века Анвари (ум. 1180 или 1188); газель завершила генезис своего жанрового становления еще позже — в поэзии Саади (ум. 1292) и Хафиза (ум. 1389). Рубаи — четверостишие — достигло пика своего развития в творчестве Омара Хайяма.

Рубаи занимает особое место в системе жанров персидско-таджикской классики. Если касыда, газель и кыта перешли в поэзию на фарси-дари из арабской литературы (вспомним о длительном периоде арабоязычного поэтического творчества неарабских народов Средней Азии и Ирана и о долгих веках литературного двуязычия!), то рубаи пришло в письменную поэзию из исконно иранского песенного фольклора.

Первым, кто ввел четверостишие в письменную поэзию на фарси-дари, был Рудаки; в его литературном наследии, сохранившемся лишь в малой части, мы находим несколько десятков рубаи. К середине XI века стиховая форма рубаи широко распространилась в поэзии суфизма — религиозно-мистического течения, направленного против ортодоксального ислама, выражавшего идеологию городского населения. Доходчивая эмоциональная форма четверостишия была искусно использована суфиями в их религиозно-дидактических обращениях к широким слоям населения. Так, собрание стихотворений. Баба Тахира (1000–1055) насчитывает около четырехсот четверостиший, шейху Абу Саиду Абу-л-Хайру (967—1049) приписывается свыше семисот рубаи.

Вместе с тем в творчестве светских поэтов этого времени рубаи продолжает оставаться еще редкой стиховой формой. Мало писали четверостиший крупнейшие лирики первой половины XI века, судя по сохранившимся текстам их диванов: у Унсури мы видим двадцать рубаи, у Фаррухи — тридцать пять, в диване Манучехри четверостиший всего семь.

Можно предположить, что в глазах литературных предшественников Омара Хайяма рубаи продолжало оставаться малопрестижным видом стихотворения, изящным летучим речением, своего рода литературной безделкой. Четверостишия, несомненно, создавались и широко бытовали в изустной форме, но, не поднявшись еще до ранга высокой литературы, редко фиксировались в диванах. В традиционной структуре дивана каждой из жанровых форм было отведено свое место, — рубаи всегда помещались в конце дивана.

Одним из первых авторов, кто ввел рубаи в состав придворной панегирической поэзии, был Муиззи Нишапури — поэт, служивший в одно время с Хайямом при дворе Малик-шаха.

Непритязательный любовно-лирический куплет, каким рубаи вошло в письменную литературу в X веке, усложненный религиозно-мистической символикой в творчестве суфиев, персидско-таджикское четверостишие трансформировалось гением Омара Хайяма в блистательный жанр философско-афористической, эпиграмматической поэзии. Лапидарная форма рубаи — двухбейтового стихотворения, текст которого не превышает 48–50 слогов, — обрела в творчестве Омара Хайама удивительную емкость. В изящных кубиках хайямовских рубаи спрессована мощная художественная энергия. В строках его, как в зерне, заключены глубокие философские рассуждения. Многие из четверостиший построены как маленькая драма: коллизия в экспозиции — кульминация — развязка.

Добавим к сказанному, что все персидско-таджикские рубаи пишутся единым стихотворным размером (имеющим варианты), приведем его основную схему: — U/U — U/ U — U /U — то есть: долгий — долгий — краткий и т. д. Этот ритмический рисунок, отсутствующий в арабской просодии, применяется в персидско-таджикской поэзии исключительно для рубаи. Обязательная схема рифмовки а-а-б-а: соответственно этой рифмовке классическое четверостишие строится по принципу логического трехчлена; разновидность рифмовки а-а-а-а почитается менее искусной.

В литературном бытовании — при устном исполнении (рубаи пелись одно за другим, разделяемые паузой) или при объединении в сборники — проявлялось еще одно свойство этого вида стихотворения: четверостишия звучат как строфы одной песни — поэтические идеи и образы получают развитие от куплета к куплету, иногда, контрастируя, они образуют парадоксы. В контексте произвольно подбираемых циклов умножается художественная информативность каждого из рубаи.

Четверостишия гедонического характера, о которых мы говорили выше, были созданы Омаром Хайямом, по предположению его биографов, в Исфахане, в пору расцвета его научного творчества и жизненного благополучия.

Двадцатилетний относительно спокойный период жизни Омара Хайяма при дворе Малик-шаха оборвался в конце 1092 года, когда при невыясненных обстоятельствах скончался султан Малик-шах; за месяц до этого был убит Низам ал-Мулк. Смерть этих двух покровителей Омара Хайяма средневековые источники приписывали исмаилитам.

Исфахан — наряду с Реем — был в это время одним из главных центров исмаилизма — религиозного антифеодального течения в мусульманских странах. В конце XI века исмаилиты развернули активную террористическую деятельность против господствовавшей тюркской феодальной знати. Хасан ас-Саббах (1054–1124) — вождь и идеолог исмаилитского движения в Иране, с юных лет был тесно связан с Исфаханом. Источники засвидетельствовали посещение Исфахана Хасан ас-Саббахом в мае 1081 года. Таинственны и страшны рассказы о жизни Исфахана в это время, когда развернули свою деятельность исмаилиты (в Европе их называли ассасинами), с их тактикой мистификаций, переодеваний и перевоплощений, заманивания жертв, тайных убийств и хитроумных ловушек. Так, Низам ал-Мулк, как повествуют источники, был зарезан исмаилитом, проникшим к нему под личиной дервиша — странствующего мусульманского монаха, а Малик-шах тайно отравлен.

В начале девяностых годов исмаилиты подожгли исфаханскую пятничную мечеть, пожар уничтожил хранящуюся при мечети библиотеку.

После смерти Малик-шаха исмаилиты терроризировали исфаханскую знать. Страх перед тайными убийцами, наводнившими город, порождал подозрения, доносы и расправы.

Положение Омара Хайяма при дворе Туркан-хатун, вдовы Малик-шаха, ставшей фактической правительницей, пошатнулось. Туркан-хатун, не жаловавшая Низам ал-Мулка, не испытывала доверия и к близким к нему людям. Омар Хайям продолжал еще некоторое время работать в обсерватории, однако уже не получал ни поддержки, ни прежнего содержания. Одновременно он исполнял при Туркан-хатун обязанности астролога и врача. Хрестоматийным стал рассказ об эпизоде, связанном с полным крушением придворной карьеры Омара Хайяма, — некоторые биографы относят его к 1097 году. Болел ветряной оспой младший сын Малик-шаха Санджар, и лечивший его Омар Хайям имел неосторожность высказать сомнение в жизнеспособности одиннадцатилетнего мальчика. Слова, сказанные везиру, были подслушаны слугой и доведены до ушей больного наследника. Санджар, ставший впоследствии султаном, правившим сельджукидским государством с 1118 по 1157 год, на всю жизнь затаил неприязнь к Омару Хайяму.

Исфахан после смерти Малик-шаха вскоре потерял свое положение царской резиденции и главного научного центра, обсерватория пришла в запустение и была закрыта, столица вновь была перенесена в Хорасан, в город Мерв.

Омар Хайям навсегда оставляет двор и возвращается в Нишапур.

В Нишапуре Омар Хайям прожил до последних дней жизни, лишь по временам покидая его для посещения Бухары или Балха и еще раз — ради длительного путешествия — паломничества в Мекку к мусульманским святыням. Хайям вел преподавание в Нишапурском медресе, имел небольшой круг близких учеников, изредка принимал искавших встречи с ним ученых и философов, участвовал в научных диспутах. Продолжая исследования в области точных наук, он пишет в эти годы физический трактат «Об искусстве определения количества золота и серебра в сплавах из них». Трактат этот, как его оценивают специалисты в наши дни, имел для своего времени большое научное и практическое значение.

К Хайяму, как к искусному астрологу, продолжают время от времени обращаться местные вельможи и даже султан — именно в этот период, зимою 1114 года в Мерве, и имел место описанный Низами Арузи эпизод точного метеорологического прогноза Хайяма. Садр ад-Дин Мухаммад ибн Музаффар, обратившийся к Хайяму от имени султана с просьбой выбрать благоприятный день для выезда на охоту, был внуком Низам ал-Мулка, великим везиром султана Санджара.

Сохранились свидетельства всего двух человек, лично знавших Омара Хайяма. Оба они — его младшие современники: писатель и поэт Низами Арузи Самарканди (род. в девяностые годы XI века) и историк Абу-л-Хасан Али Бейхаки. Встречи, о которых упоминают эти известные авторы XII века, относятся к нишапурскому периоду жизни Хайяма, к годам его старости. Низами Арузи близко общался с Хайямом и причислял себя к его ученикам и восторженным последователям. Вспоминая о встречах в Балхе в 1112–1114 годах, Низами Арузи с величайшим пиэтетом именует Хайяма титулом «Доказательство Истины», тем более почетным, что именно этим ученым прозванием был награжден средневековыми авторами Авиценна.

Абу-л-Хасан Али Бейхаки, хорасанец по происхождению, вспоминает, как подростком он впервые увидел Омара Хайяма. Называя его уважительно «имам», то есть «духовный вождь», Бейхаки пишет: «Я вошел к имаму Омару Хайяму для службы ему в 1113 году, и он, милосердие Аллаха над ним, попросил меня истолковать одно из эпических двустиший… затем он спросил меня о видах линий дуг. Я сказал: видов линий дуг четыре, среди них окружность круга и дуга больше полукруга».

Бейхаки упоминает ниже о резкости Омара Хайяма и его замкнутости, а также с восхищением говорит о нем как о человеке, обладающем феноменальной памятью и необычайно широкой научной эрудицией. Вот один из этих коротких рассказов Бейхаки: «Однажды в Исфахане он внимательно прочел одну книгу семь раз подряд и запомнил ее наизусть, а возвратившись в Нишапур, он продиктовал ее, и, когда сравнили это с подлинником, между ними не нашли большой разницы». По-видимому, именно такие отзывы об Омаре Хайяме были распространены в XII веке. Любопытно и еще одно суждение современников о Хайяме, нашедшее отражение у Бейхаки: «Он был скуп в сочинении книг и преподавании».

В этом кратком высказывании — трагическая коллизия научной судьбы Омара Хайяма — выдающегося ученого средневековья. Свои блестящие знания, намного опередившие его эпоху, замечательный мыслитель Востока лишь в малой доле смог изложить в сочинениях и передать ученикам. Чтобы судить о том, сколь нелегка была вообще участь средневекового ученого, мы располагаем свидетельством самого Омара Хайяма. В предисловии к алгебраическому трактату, написанному еще в молодые годы, Хайям отдает горькую дань памяти погибших на его глазах светочей мысли и говорит о почти неизбежной альтернативе, стоящей перед ученым его времени: либо путь нечестного приспособления, либо путь поругания. Приведем доподлинные слова Омара Хайяма: «Я не мог подобающим образом ни приложить моих стараний к работе подобного рода, ни посвятить ей длительного размышления, так как мне сильно мешали невзгоды общественной жизни. Мы были свидетелями гибели людей науки, число которых сведено сейчас к незначительной кучке, настолько же малой, насколько велики ее бедствия, на которую суровая судьба возложила большую обязанность посвятить себя в эти тяжелые времена усовершенствованию науки и научным исследованиям. Но большинство тех, которые в настоящее время имеют вид ученых, переодевают истину в ложь, не выходят из границ обмана и бахвальства, заставляя служить знания, которыми они обладают, корыстным и недобрым целям. А если встречается человек, достойный по своим изысканиям истины и любви к справедливости, который стремится отбросить суетность и ложь, оставить хвастовство и обман, — то он делается предметом насмешки и ненависти».

Поздний период жизни Омара Хайяма был чрезвычайно труден, сопряжен с лишениями и тоской, порожденной духовным одиночеством. К славе Хайяма как выдающегося математика и астронома прибавилась в эти нишапурские годы крамольная слава вольнодумца и вероотступника. Философские взгляды Хайяма вызывали злобное раздражение ревнителей ислама.

Научно-философское наследие Омара Хайяма невелико. В отличие от своего учителя Авиценны, Хайям не дал целостной, разработанной им философской системы. Трактаты Хайяма затрагивают лишь отдельные, правда из числа важнейших, вопросы философии. Некоторые из сочинений были написаны, как и упомянутый выше первый философский трактат, в ответ на просьбу отдельных духовных или светских лиц.

До нашего времени сохранилось пять философских сочинений Хайяма. Кроме «Трактата о бытии и долженствовании» еще «Ответ на три вопроса: необходимость противоречия в мире, детерминизм и вечность», «Свет разума о предмете всеобщей науки», «Трактат о существовании» и «Книга по требованию (Обо всем сущем)». Все они кратки, лаконичны, занимают иногда всего несколько страниц.

В современных исследованиях по истории науки философские положения Омара Хайяма отождествляются с учением Авиценны, которое определяется специалистами как средневековое восточное аристотелианство. Хайям воспроизводит ту же модель мироздания, как она обрисована в знаменитой философской энциклопедии Авиценны «Книга исцеления». Эта картина мира, принятая в свое время западноевропейской христианской схоластикой, нашла отражение в общих чертах в «Божественной комедии» итальянского поэта Данте Алигьери (1265–1321).

Моменты неоплатонизма в сочетании с положениями неопифагорийской мистики чисел, утверждение несомненной реальности внешнего мира и признание всеобщей причинной связи между явлениями природы, отрицание возможности существования мира идей вне мира вещей, проблема происхождения зла и проблема абсолютной предопределенности, учение о субстанциях (предметом научного познания Хайям при этом признает субстанцию сложную, иными словами — материальную основу) — все эти идеи Хайяма шли вразрез с мусульманской ортодоксией.

Ограниченный рамками своего времени, Хайям, как и его великий предшественник Авиценна, оставался на идеалистических позициях, но в решении отдельных проблем философии взгляды Хайяма содержали несомненные элементы материалистического мировоззрения. В этом, по утверждению специалистов, Омар Хайям сделал значительный шаг вперед по сравнению с Авиценной. Средневековые теологи уже с XIII века причисляли Хайяма к материалистической школе «натуралистов». В философских концепциях Хайяма есть также отдельные гениальные диалектические догадки.

Специалисты, занимавшиеся изучением мировоззрения Омара Хайяма, находят много общих положений в его научно-философских трактатах и в его четверостишиях. Однако исследователи единодушны: научно-передовое, независимое, бунтарское умонастроение поэта-мыслителя проявилось в его стихах ярче и определенней, чем в его философских сочинениях.

Так, например, вопросы о детерминизме и истоках царящего в мире зла, поставленные Омаром Хайямом в трактатах, вопросы, расшатывающие одну из главнейших догм ислама — монотеизм, в стихах Хайяма подчеркнуто заострены. Хайям-поэт вскрывает вопиющие логические противоречия в самом понятии «бог».

Бог — абсолютный разум и высшая справедливость? Почему же так неразумно устроен мир, так жесток с его постоянными бедами? Почему столь хрупко и непрочно самое совершенное из творений бога — человек, приговоренный со дня своего рождения к смерти? Гончар, разбивающий свои творения, — неискусный или безумный? — вот какое олицетворение находит Хайям богу:

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 443)

Поэт не находит оправдания этой бессмысленной жестокости:

(Перевод Г. Плисецкого)

Важнейшим принципом ислама является догмат о божественном предопределении. Если так, спрашивает поэт, то должен ли человек нести ответственность за свои поступки? Исходя из простой житейской логики, у бога нет права карать человека за прегрешения — кто как не бог и предопределил слабость и греховность человеческой натуры?

(Перевод А. Старостина. Ср. № 298)

И кто, спрашивает Хайям, как не бог окружил человека со всех сторон ловушками соблазнов? Следовательно, бог и есть коварный искуситель и первопричина грехопадений. С него и должен быть спрос:

(Перевод В. Державина. Ср. № 143)

«Всеблагой и всемилостивый» — главные эпитеты бога в исламе. Но если одно из основных свойств бога — милосердие, — задает вопрос поэт, — то как же он сможет проявить свое милосердие, если в мире не будет грешников? Если ты всеблаг и всемилостив, творец, то и прости нас, погрешивших против тебя:

(Перевод В. Державина. Ср. № 464)

Хайям высмеивает самую идею высшей справедливости творца. Где она, справедливость? Достаточно оглядеться кругом, чтобы понять: мир устроен как раз наоборот: дураки и подлецы ни за что получают в дар от неба роскошные дворцы, а достойный идет в кабалу из-за куска хлеба. Если это называется справедливостью, то «Мне плевать на твою справедливость, творец!» — так энергично кончает Омар Хайям одно из своих рубаи.

Богоборческие идеи в четверостишиях Хайяма выражены чрезвычайно смело. Строки стихов — прямой суд над творцом, на нем одном вся вина за вопиющее несовершенство мира:

(Перевод С. Кашеварова. Ср. № 665)

Остро, гротескно высмеивает поэт бессмысленность мусульманской обрядности — если бог вездесущ и всеведущ, надо ли надоедать ему без конца молитвами? Реалии религиозного культа, впрочем, могут и сослужить свою полезную службу мусульманину: чалма и четки пригодятся, чтобы заложить их в кабаке за чашу вина, как сказано в одном из рубаи; в мечеть же можно изредка заглянуть, признается поэт в другом стихотворении, хотя бы для того, чтобы стащить новый молитвенный коврик. И вот — рубаи, где соседствуют Коран и винная чаша; и как же рьяно, не отрываясь, читают мусульмане — нет, не стихи Корана! — стих, опоясывающий чашу:

(Перевод О. Румера)

Приведем еще два известных хайямовских рубаи, где протест против духовного закрепощения человека выражен особенно сильно. Все религии, не только ислам, утверждает поэт, рабство:

(Перевод О. Румера)

И прямой бунт против творца, против существующего мироустройства:

(Перевод О. Румера. Ср. № 371)

К такого рода стихам — как, впрочем, ко многим рубаи Хайяма как нельзя более подходит меткое определение, принадлежащее одному из наших современных писателей: «Афоризмы, убедительные, как выстрелы». Очевидно, именно такого рода четверостишия имел в виду историк Кифти, когда написал, что стихи Омара Хайяма «содержали в глубине змей для всего шариата в виде множества всеохватывающих вопросов». Продолжая свою характеристику Хайяма-поэта, Кифти заключает: «Он порицал людей своего времени за их религию». Четверостишия Омар Хайям писал для себя и небольшого круга друзей и учеников, отнюдь не стремясь сделать их общим достоянием. Однако эти крылатые поэтические речения приобретали широкую гласность — именно так можно понять высказывания, которые мы находим у того же Кифти, что «современники очернили веру его и вывели наружу те тайны, которые он скрывал».

Нападая на творца, Омар Хайям обличал и духовенство — и здесь его обычная насмешливость уступала место неприкрытой злости. Ревнители мусульманского благочестия, с их показной святостью, говорит поэт, это ненасытные кровопийцы, рядом с которыми запойный пьяница — праведник:

(Перевод О. Румера. Ср. № 326)

Столкновения с духовенством приняли столь опасный для Омара Хайяма характер, что он вынужден был, в уже немолодые годы, совершить долгий и трудный путь паломничества в Мекку. Источники так и пишут: «убоявшись за свою кровь», «по причине боязни, а не по причине богобоязни».

По возвращении из хаджа Омар Хайям поселился в уединенном доме в деревушке под Нишапуром. По словам средневековых биографов, он не был женат и не имел детей. Хайям жил замкнуто, испытывая чувство постоянной опасности из-за непрекращающихся преследований и подозрений. К этому периоду жизни Хайяма относится его стихотворение, написанное на арабском языке в форме кыта.

Строки этих стихов позволяют нам представить душевное состояние поэта в старости:

(Перевод Б. Розенфельда)

Приведем еще один эпизод из жизни Омара Хайяма, запечатленный географом XIII века Закарийа Казвини; в рассказе проглядывают живые черты поэта и самый образ его жизни среди горожан. Один из факихов Нишапура — знатоков мусульманского права — публично поносил Омара Хайяма, однако по утрам приходил к нему, не упуская случая присоединиться к числу учеников. Хайям собрал у себя однажды утром трубачей и барабанщиков. Как только факих пришел по обыкновению на занятия, Омар Хайям подал знак трубить и бить в барабаны. К собравшимся на улице горожанам Хайям обратился со следующими словами: «Внимание, о жители Нишапура! Вот вам ваш ученый. Он ежедневно в это время приходит ко мне и постигает у меня науку, а среди вас говорит обо мне так, как вы знаете. Если я действительно таков, как он говорит, то зачем он заимствует у меня знания? Если же нет, то зачем поносит своего учителя?»

Время, отмеченное всесилием фанатичного духовенства, принуждало выдающегося мыслителя к молчанию. Поэт должен хранить в глубине сердца тайны своего знания, как море хранит в створках раковины жемчужину, — таково содержание одного из рубаи. И вот другое, с той же мыслью:

(Перевод О. Румера. Ср. № 541)

«Притворись дураком и не спорь с дураками, — советует себе поэт, — каждый, кто не дурак, вольнодумец и враг». «Он обуздал свои речи и перо», — пишут о старом Хайяме средневековые источники.

В стихах находила выражение напряженная внутренняя жизнь ума и души Омара Хайяма. Можно предположить, что в эти поздние годы одиночества были написаны многие его философские стихи, поднимающие извечные вопросы, стоящие перед людьми: что есть человек? Откуда мы пришли? Куда уйдем? Какой смысл скрыт в нашем кратком земном существовании?

(Перевод Л. Некоры. Ср. № 228)

И непостижимая загадка этого движущегося мира: где его начало, где конец?

(Перевод Ц. Бану)

В четверостишиях Омара Хайяма — неодолимый для человеческой души протест против смерти. Хайям-ученый и в старости не обольщался иллюзиями о грядущем воскресении из мертвых, внушаемых религией мусульманам. Стихи формулируют жестокий закон природы, неизбежно обрекающий все живое на превращение в прах:

(Перевод А. Старостина. Ср. № 101)

Не будь этой вечной смены поколений, говорит поэт в другом стихотворении, наш черед земной жизни никогда бы не пришел. Обращаясь к предполагаемому собеседнику, Хайям утешает: примиримся с мыслью, что живая душа нам дана на подержание, и вернем ее в положенный срок, когда минует череда отведенных нам дней, каждого из которых так мучительно жаль:

(Перевод О. Румера. Ср. № 657)

Хайямовская скорбь о конечности человека, о неодолимости всесильного времени выражена в большом цикле рубаи, отмеченных особым взлетом поэтического гения:

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 185)

Чем может утешиться человек, сей недолгий гость на земле? Омар Хайям находит это утешение в идее материального неисчезновения. Бесконечный круговорот материи — так видят глаза поэта-философа окружающий его мир. Глина, из которой вылеплены винные кувшины и чаши, кирпичи в стенах дворцов, песок под ногами, вся живая природа — цветы, травы — все это знало другое, может быть, человеческое инобытие. Осторожно, остерегает поэт, прикасайся к ним: вот это, возможно, было локонами и устами луноликой красавицы, это — головой султана, а это — сердцем везира:

(Перевод В. Тардова. Ср. № 455)

Значит, и нам дано вернуться в земной мир, уже в иных, бессловесных формах: «из праха твоего налепят кирпичей и в стены дома их уложит твой сосед». И так велико страстное желание поэта ощутить бессмертие пусть самой малой крупицей земной жизни — восстать из праха хотя бы стеблем зеленой травы! И вот завещание Омара Хайяма:

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 272)

Озорное воображение Хайяма видит в этом для себя последнюю надежду на воскрешение: а вдруг волшебный дух вина и вдохнет в него жизнь?

(Перевод Г. Плисецкого)

Год смерти Омара Хайяма неизвестен. Самой вероятной датой его кончины принято считать 1123 год. Из глубины XII века дошел до нас рассказ о последних часах Хайяма. Абу-л-Хасан Бейхаки слышал его от одного из родственников поэта. Омар Хайям в этот день внимательно читал «Книгу исцеления» Авиценны. Дойдя до раздела «Единое и множественное», он вложил золотую зубочистку между двумя листами и попросил позвать необходимых людей, чтобы сделать завещание. Весь этот день он не ел и не пил. Вечером, окончив последнюю молитву, поклонился до земли и сказал: «О боже, ты знаешь, что я познал тебя по мере моей возможности. Прости меня, мое знание тебя — это мой путь к тебе». И умер.

Приведем в заключение еще один рассказ — о посещении могилы Омара Хайяма его искренним почитателем Низами Арузи Самарканда. «В году 1113 в Балхе, на улице Работорговцев, — пишет Низами Арузи, — в доме Абу Саида Джарре остановились ходжа имам Хайям и ходжа имам Музаффар Исфизари, а я присоединился к услужению им. Во время пиршества я услышал, как Доказательство Истины Омар сказал: „Могила моя будет расположена в таком месте, где каждую весну ветерок будет осыпать меня цветами“. Меня эти слона удивили, но я знал, что такой человек не станет говорить пустых слов. Когда в году 1136 я приехал в Нишапур, прошло уже четыре года с тех пор, как тот великий закрыл лицо свое покрывалом земли и низкий мир осиротел без него. И для меня он был наставником. В пятницу я пошел поклониться его праху и взял с собой одного человека, чтобы он указал мне его могилу. Он привел меня на кладбище Хайре. Я повернул налево и у подножия стены, отгораживающей сад, увидел его могилу. Грушевые и абрикосовые деревья свесились из этого сада и, распростерши над могилой цветущие ветви, всю могилу его скрыли под цветами. И мне пришли на память те слова, что я слышал от него в Балхе, и я разрыдался, ибо на всей поверхности земли и в странах Обитаемой четверти я не увидел бы для него более подходящего места. Бог, святой и всевышний, да уготовит ему место в райских кущах милостью своей и щедростью!»

Над могилой Омара Хайяма в Нишапуре ныне возвышается величественный надгробный памятник — одно из лучших мемориальных сооружений в современном Иране. Ажурные конструкции надгробия напоминают чем-то стартовую установку, выводящую космический корабль на орбиты Вселенной.

Со стихами Омара Хайяма связаны два редких историко-литературных феномена.

Один — это загадка объема и состава истинного поэтического наследия Хайяма. До наших дней не дошло не только автографов и прижизненных манускриптов четверостиший Омара Хайяма, но даже и списков, более или менее близких по времени к жизни поэта.

Поздних рукописей стихов Хайяма много, и они предстают перед исследователями в поразительном разнообразии, как по объему — количеству четверостиший, так и по самому составу, повторяющемуся от списка к списку лишь в малой части. Рукописи хайямовских сборников, как правило, небольшие — двести-триста стихотворений, однако, собранные воедино, они дают внушительную цифру — около полутора тысяч рубаи.

Текстологический анализ этих стихотворений показывает, что в них можно обнаружить немало «пучков» — сближенных по поэтической идее рубаи-вариантов. Это явление исследователи классической персидско-таджикской литературы объясняют следующим образом. Омар Хайям в условиях религиозных преследований был лишен возможности собирать и распространять свои стихи, он набрасывал их на отдельных листках бумаги, на полях рукописей. Ученики единомышленники, слышавшие их от поэта, записывали стихи сразу или спустя некоторое время, в большем или меньшем приближении к авторскому тексту. Так рождался «пучок» рубаи-аналогов. В дальнейших переписываниях и устных передачах количество вариантов разрасталось.

Литературоведы-текстологи вскрыли и еще одно любопытное явление — существование «странствующих» четверостиший. На это обратил внимание известный русский ученый В. А. Жуковский, один из самых первых исследователей истории персидско-таджикской литературы в отечественном востоковедении. В рукописных сборниках четверостиший Омара Хайяма и в изданных текстах Жуковский обнаружил множество стихотворений, засвидетельствованных в диванах других персидско-таджикских поэтов, он дал им название «странствующих». Изыскания Жуковского были продолжены другими исследователями, и результатом этой кропотливой работы был вывод — в лучшем для XIX века издании поэтического наследия Омара Хайяма (Париж, 1867, издатель Дж. Никола) почти четвертая часть стихов, 108 рубаи из 464-х, принадлежит к категории «странствующих».

Право на авторство этих рубаи разделили с Омаром Хайямом такие классики персидско-таджикской литературы, как Хафиз, Аттар (1142–1230), Джалал ад-Дин Руми (1207–1273), Абдаллах Ансари (1006–1088) и другие, причем не только поэты более поздних поколений, но и некоторые предшественники Омара Хайяма. Так, например, два следующих рубаи встречаются среди четверостиший, приписываемых Авиценне:

(Перевод И. Сельвинского. Ср. № 113)

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 262)

Не единичны случаи широкого «странствования», когда одно и то же рубаи встречается в рукописных диванах (а иногда и в публикациях) трех-четырех поэтов одновременно. Примером может послужить такое четверостишие:

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 293)

Оно приписывается Омару Хайяму, Анвари и Камал ад-Дину Исмаилу (1172–1237). А хайямовское рубаи:

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 164)

встречается среди стихов Афзала Кашани (1195–1265), мастера ярких и остроумных четверостиший, и прекрасной поэтессы Мехсети Гянджеви, современницы Хайяма, с которым она, по преданию, встречалась.

Ограничимся еще двумя примерами. Следующее рубаи входит в состав поэтического наследия как Омара Хайяма, так и величайшего лирика Хафиза:

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 171)

Современник Омара Хайяма поэт Санаи (середина XI в. — 1131 г.), оставивший огромное литературное наследие, разделяет с Хайямом право на авторство такого рубаи:

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 157)

Работа по выявлению подлинного литературного наследия Омара Хайяма, начатая В. А. Жуковским публикацией в 1897 году статьи «Омар Хайям и „странствующие“ четверостишия», продолжается и поныне. Для авторской атрибуции этих кочующих из дивана в диван рубаи было предложено немало различных научных приемов. Основываясь на старых и надежных рукописных источниках, ученые признают ныне бесспорное авторство Омара Хайяма для нескольких десятков рубаи. В результате тщательных изысканий, проводившихся на протяжении десятилетий крупными филологами восточных и западных стран, методами текстологического, историко-литературного, стилистического, стиховедческого анализа, удалось определить группу четверостиший, примерно в четыреста стихотворений, которые с достаточной степенью уверенности можно считать принадлежащими перу Омара Хайяма. Что же касается тысячи других рубаи, «странствующих» под именем Хайяма, ни одно из них нельзя ни категорически приписать авторству Омара Хайяма, ни вычеркнуть решительно из его поэтического наследия.

Хайямовские четверостишия весьма различны по идейно-тематическому содержанию и далеко не равноценны по художественным достоинствам. Проведем небольшое сравнение. Вот три классических хайямовских рубаи. Точными штрихами набросана модель мироздания — за этими четырьмя строками мы почти воочию видим облик ученого, философа, астронома:

(Перевод Л. Некоры. Ср. № 323)

Сжато до предела формулирует поэт самую суть проблемы: Человек — Вселенная, Человек — Время:

(Перевод Г. Плисецкого)

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 576)

И рядом иной раз незамысловатые сентенции, и по мысли и по легкой изящной манере выражения вполне традиционные для раннеклассической персидско-таджикской поэзии:

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 281)

В обширном цикле хайямовских рубаи особенно поражает исследователя противоречие, нередко взаимоисключение содержащихся в них идей. Мы видим в этих стихах страстное стремление постичь тайны рока и агностицизм, проповедь активного добра и отгораживание от мира, беспечную теорию «одного дня» и обывательскую мудрость самосохранения, сетование на несправедливость неба в распределении земных благ и высмеивание сытого благополучия. Мы находим в четверостишиях полярно противоположные точки зрения: ироничное спокойствие все постигшего мудреца и отчаянно-дерзкий протест бунтаря. Поэт пленен жизнью, жизнь — неиссякаемый источник наслаждений:

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 591)

И вот — отвращение от жизни, в смерти поэт видит желанный исход от мучений земного бытия. А еще лучше — не знать этого света совсем:

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 199)

Эту пестроту ценностных ориентаций, «смесь высоких доблестей и низменных страстей» некоторые литературоведы относили не без оснований за счет вплетения в поэтическое наследие Хайяма стихотворений других поэтов, каждый из которых выражал свой взгляд на мир.

Однако это верно лишь отчасти. В обширном хайямовском цикле — и в этом еще одна загадка, заданная Омаром Хайямом, — четверостишия слиты столь органично, что «бродячие» рубаи не ощущаются чужеродными равным образом ни в диванах многих поэтов, ни среди стихотворений великого Хайяма. Смены и перепады настроений, широкий разброс оценочных суждений о жизни, — в общем свойственные живому человеку на разных этапах его земного пути, — мы наблюдаем у многих персидско-таджикских авторов XI–XIV веков, каждый из которых нес в себе большую или меньшую частицу хайямовского гения.

Хайям, философ и лирик, несомненно опирался в своем поэтическом творчестве на свой опыт жизни в большом городе, на умонастроения окружавших его образованных горожан. В хайямовских мотивах, в самой их противоречивости следует видеть тот набор всечеловеческих истин, которые мы находим в пословичном фонде любого из народов. Облеченные в меткие речевые формулы — афоризмы, сжатые сентенции, меткие присловья, — они извечно питали дух человека в его неудовлетворенности жизнью. Философские рассуждения и житейская дидактика, заложенная в хайямовских четверостишиях, должны нами пониматься расширительно: в них художественно выражены мысли и чувства, имевшие хождение в широких слоях населения средневекового города.

Эта часть ранней персидско-таджикской поэзии — хайямовские четверостишия, включая все «странствующие» и «бродячие» и — шире — хайямовские мотивы вообще, — представляет особую ценность. Мы можем рассматривать их как своего рода «обобществленную» житейскую мудрость и «обобществленную» лирику, которая прежде всего и была пищей для ума и сердца в средневековом обществе. Кочевание их из дивана в диван и многовариантность — лучшие свидетельства широкой распространенности их, сопряженной со множественностью переписок и устных передач.

Непосредственное отражение в хайямовских четверостишиях городского свободомыслия можно увидеть еще и в том, что лирический герой Хайяма — гуляка-вольнодумец, так называемый ринд, — был в эту эпоху одним из самых популярных персонажей персидско-таджикской литературы. Строки хайямовских стихов обрисовывают колоритную фигуру ринда:

(Перевод Г. Плисецкого)

Некоторые четверостишия написаны от имени ринда:

(Перевод В. Державина. Ср. № 304)

Тексты хайямовских четверостиший, и, может быть, прежде всего «странствующих», — важный источник для изучения идеологической жизни средневекового города Ирана и Средней Азии.

Заметим, что «странствование» заложено в самой природе краткого афористического жанра рубаи: стихотворения-эпиграммы, стихотворения-реплики. Способность утрачивать авторство, свойственная крылатым выражениям и литературным пословицам, перешла в определенной мере и к четверостишиям, в особенности к тем из них, которые вобрала в себя стихия устной выразительной речи. Для ранней персидско-таджикской поэтической классики отмечено также следующее своеобразное явление: поэт иногда подписывал собственные произведения — из особого пиетета — именем своего литературного кумира. Очень вероятно, что поэты XII–XIV веков, — когда четверостишия получили чрезвычайно широкое распространение, создавались и бытовали практически на всех социальных уровнях, — сами ставили под своими стихотворениями имя Омара Хайяма.

В фонде хайямовских четверостиший мы находим следы и другого, прямо противоположного литературного явления.

В подвижной общности этих «странствующих» стихотворений можно обнаружить небольшую группу антихайямовских четверостиший. Их злые, уничижительные строки развенчивают образ ученого, подчеркивают бесплодность и пустоту его знаний. Написанные некогда ярыми противниками Хайяма, ловко подмешавшими эти эпиграммы к потоку его популярных четверостиший, они и поныне соседствуют со стихами Омара Хайяма.

Приведем здесь некоторые из них:

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 395)

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 581)

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 544)

По мнению А. Н. Болдырева, обратившего наше внимание на это явление, некоторые из подобных антихайямовских четверостиший принадлежат, возможно, к эпохе Омара Хайяма, написаны вскоре после его смерти. Они были расчетливо внедрены — помечены его именем — в состав поэтического наследия Хайяма, являя собой акт непримиримой идеологической борьбы.

Хайямовские четверостишия запечатлели страницы острых общественных столкновений, имевших место на Востоке в средние века. Они свидетельствуют, сколь действенна была роль литературы в этой борьбе.

Факт, что множество философских, вольнодумных рубаи циклизовалось в виде хайямовских, можно понять только однозначно: Омар Хайям был вдохновителем и идейным вождем оппозиционной городской поэзии, так ярко зафиксировавшей существовавшие связи человека с его временем.

И все же есть четверостишия, которые, по эмоциональному выражению одного из известных исследователей персидско-таджикской классики, не мог написать никто другой, кроме Омара Хайяма! Конфликт человека с творцом, утверждение круговорота, вечного движения физического субстрата природы, отрицание посмертного существования человека — в этом Омар Хайям, столь близко подошедший к материалистическому осмыслению мироустройства, остался, как поэт, единственным в истории классической персидско-таджикской литературы.

Всемирная известность пришла к Омару Хайяму в XIX веке.

Взрыв всеобщего интереса к его стихам, возникший в Англии в начале шестидесятых годов и распространившийся затем по всему свету, представляет еще один замечательный феномен в истории мировой литературы.

В 1859 году скромный английский литератор Эдвард Фитцджеральд (1809–1883) издал на собственные средства тонкую брошюру, в двадцать четыре страницы, под названием «Рубайат Омара Хайяма». Автор уже трех сборников литературно-философских эссе, стихотворных переводов с древнегреческого и испанского, Фитцджеральд проявлял заметный интерес к классической персидско-таджикской литературе, читал в подлиннике Хафиза, Низами, Аттара, Джалал ад-Дина Руми, Джами; в 1856 году он издал в английском переводе поэму Джами «Саламан и Абсаль». С 1857 года Фитцджеральд сосредоточил свое внимание на Омаре Хайяме, когда в руки к нему попали копии двух рукописных сборников его четверостиший.

Книжка «Рубайат Омара Хайяма», включившая несколько десятков четверостиший, переведенных английскими стихами (без указания имени переводчика), почти два года пролежала в лавке известного лондонского издателя и книготорговца Бернарда Кворича, не заинтересовав ни одного покупателя. Фитцджеральд уже смирился с неудачей, как вдруг весь тираж (он насчитывал всего 250 экземпляров) мгновенно разошелся, а самый интерес к стихам Омара Хайяма стал расти скоростью степного пожара. Он вышел за пределы Англии, захватил все страны Европы, Америку и вернулся в страны Востока.

До конца жизни Фитцджеральд успел опубликовать еще три переработанных издания (в 1863, 1872 и 1879 годах); пятое издание, вышедшее в свет в 1889 году, через шесть лет после смерти Фитцджеральда, — с учетом поправок переводчика, оставленных на страницах предыдущих публикаций, — стало окончательной редакцией работы Фитцджеральда над четверостишиями Омара Хайяма.

В настоящее время книжка «Рубайат Омара Хайяма», выдержавшая бессчетное число переизданий (к 1926 году их было уже 139), является, по мнению специалистов, самым популярным поэтическим произведением, когда-либо написанным на английском языке. Она стала классикой английской и мировой литературы.

Приведем только два высказывания из целого потока восторженных отзывов, которыми современники встретили переводческий опыт Фицджеральда. Так, Джон Раскин, принадлежавший к числу наиболее авторитетных теоретиков искусства, написал автору перевода такие строки: «Никогда до сего дня не читал я ничего столь, на мой взгляд, великолепного, как эта поэма, и только так я могу сказать об этом…» По поводу одного из самых известных четверостиший Омара Хайяма, в интерпретации Фитцджеральда:

(Перевод В. Зайцева)

Марк Твен говорил, что эти строки «содержат в себе самую значительную и великую мысль, когда-либо выраженную на таком малом пространстве, в столь немногих словах».

Необыкновенный успех стихов восточного автора XI века у англоязычного читателя кроется в значительной степени в самом подходе Э. Фитцджеральда к проблеме поисков путей художественной адекватности при переводе иноязычной поэзии.

«Рубайат Омара Хайяма» включает сто одно четверостишие. Продуманно расположив стихотворения, Фитцджеральд придал им стройную композицию, превратив собрание рубаи в законченную поэму. Оценивая ее в сопоставлении с подлинным текстом персидско-таджикских четверостиший, литературоведы признают, что английские стихи «Рубайат» можно назвать переводом только условно, за неимением лучшего слова. Фитцджеральд не стремился к дословности: в его переводной поэме много вольных обработок хайямовских мотивов и контаминаций, смещены некоторые смысловые акценты, усилена эмоциональная тональность. В тонкой и изящной интерпретации переводчик представил современному читателю, согласуясь с особенностями его восприятия, образы и идеи персидско-таджикских средневековых стихов. Однако Фитцджеральд сумел главное — передать самую душу поэзии Омара Хайяма, высветив изнутри значительность ее философского содержания, нравственное величие и бесконечное художественное обаяние.[4]

Ныне хайямовские четверостишия бесценными жемчужинами истинной поэзии вошли в сокровищницу мировой литературы. В течение десятилетий накоплен огромный и разнообразный опыт перевода Хайяма на многие языки Запада и Востока. Хайямовские четверостишия звучат в наши дни на всех континентах. Секрет этого мощного духовного резонанса, этой преданной читательской любви и читательского доверия заложен в самой сути поэзии Омара Хайяма — в ее высокой человечности, в ее общечеловечности.

З. Н. Ворожейкина

Омар Хайям переводится русскими стихами уже почти сто лет.

Первая публикация русских поэтических переводов Хайяма датируется 1891 годом — в «Вестнике Европы» за этот год было напечатано шестнадцать стихотворений под заглавием «Из Омара Кайяма. С персидского». Поэт В. Л. Величко — автор этой публикации — продолжил свои переводческие опыты: в 1894 и 1903 годах он выступил в печати с двумя небольшими циклами стихов Хайяма. Величко был первым по времени поэтом, ознакомившим читающую публику России с творчеством Омара Хайяма. Всего им было переведено 52 четверостишия. Переводчик не ставил перед собой задачу адекватного воспроизведения подлинника: рубаи были им переданы разными по величине стихотворениями, более всего восьмистишиями; были также переводы в 5, 6, 7, 9, 10, 12, 13 и 16 строк; лишь пять переводов выполнены в форме четверостиший. Величко применил различные стихотворные размеры, произвольный и разнообразный порядок рифмовки (см.: Библиография, II, № 1, 2, 8).[5]

Эти переводы-парафразы, однако, легко поддаются идентификации с подлинным текстом Хайяма. Содержание персидско-таджикских четверостиший уловлено верно, переводчик заметно стремился к буквальной близости, в некоторых случаях ему это удалось. Вот в качестве примера перевод из публикации 1891 года:

Приведем для сравнения дословный перевод рубаи (ср. № 145):[6]

Говоря о самых первых шагах художественного освоения поэтического наследия Омара Хайяма в России, нельзя не упомянуть также имя П. Порфирова. В «Северном вестнике» за 1894 год он опубликовал переводы двух хайямовских рубаи. Четверостишия переданы стихотворениями в шесть и восемь строк, строки рифмуются по правилам русского стихосложения. Переводы точны по смыслу и звучат живо (см.: Библиография, II, № 3). Вот один из переводов:

Ниже следует точный перевод рубаи (это один из самых известных стихов Хайяма, ср. № 605):

В 1901 году в печати появились сразу три переводческих работы. Две из них — небольшие журнальные публикации: в «Кавказском вестнике» — перевод тринадцати хайямовских рубаи, они были переданы стихотворениями от четырех до двадцати четырех строк (подпись под ними: «С. Уманец»), и в журнале «Семья» — прокомментированный перевод четырнадцати четверостиший (из них стихами только пять, остальные в прозе), подготовленный Т. Лебединским (см.: Библиография, II, № 5 и 6).

Третья публикация заслуживает того, чтобы о ней сказать подробнее. Поэт и музыкальный критик К. М. Мазурин издал в 1901 году под псевдонимом К. Герра, небольшую книгу, озаглавленную «Строфы Нирузама» (см.: Библиография, II, № 7). Книга была оформлена как переводная публикация стихотворного сборника. В предисловии К. Герра сообщал, что он издает старую и дефектную рукопись стихов персидского поэта, которая случайно попала к нему в руки во время путешествия по Востоку. Об авторе стихов К. Герра сообщает немного: поэт родом из Хорасана, жизнь его приходится на середину X века. Книга сначала была встречена как серьезное издание, но уже вскоре, угадав под именем Нирузам перевертыш фамилии Мазурин, критики квалифицировали сборник как искусную литературную подделку; стихи, помещенные в ней, стилизованные под Саади и Хафиза, решили они, были сочинены самим Мазуриным. В действительности же, как показало тщательное изучение стихотворных текстов «Строф Нирузама», предпринятое авторами этих строк (см.: Библиография, II, № 92), книга Мазурина имеет в своей основе классические персидско-таджикские тексты, а именно четверостишия Омара Хайяма. Девяносто восемь строф (так названы в книге отдельные стихотворения) из ста шестидесяти восьми строф, составляющих сборник, представляют собой вольные переводы Хайяма, импровизации на хайямовские темы, контаминации двух-трех его четверостиший. Всего в «Строфах Нирузама» представлен текст 110 хайямовских рубаи.

Вот в виде образца одна из «строф Нирузама»:

Стихи представляют собой вольный перевод, хотя и достаточно близкий, следующего известного рубаи Хайяма (ср. № 186):

Книга Мазурина, имевшая, как сообщают критики, заметный успех у читателей, составила примечательное явление русской литературной жизни начала XX века как первый опыт издания сборника русских стихотворных переводов Омара Хайяма, хотя имя поэта и не было названо.

Следующие по времени работы над художественным переводом Хайяма появились в 1910–1916 годах. Они были весьма разнообразны по подходу.

Путем вольной импровизации на основе хайямовских мотивов пошел переводчик А. Н. Данилевский-Александров. Он создал три песни, каждая из которых построена на нескольких, сближенных по мысли, рубаи. Эти песни, названные переводчиком «Рай и вино», «Кисмет» и «Воля бога» с общим заголовком «Из руббаи, то есть куплетов Омара Хайяма», были помещены в вышедшей в 1910 году книга «В мире песни» (см.: Библиография, II, № 9). Приведем здесь текст третьей песни, в которой близость к персидско-таджикскому подлиннику ощущается в наибольшей степени:

В 1910 году Омар Хайям привлек внимание известного поэта К. Д. Бальмонта. Он издал в журнале «Русская мысль» переводы одиннадцати четверостиший Хайяма. Бальмонт был первым русским поэтом, переводившим хайямовские рубаи только в форме четверостиший. Не считая, впрочем, необходимым воспроизводить схему рифмовки подлинника, он применял перекрестную рифму, опоясывающую, иногда монорим (см.: Библиография, II, № 10). Переводчик не отступал от основного содержания персидско-таджикского подлинника, однако Хайям представал в некоторых переводах художественно обедненным, например:

Это является примитивизирующим переводом известного рубаи Хайяма (ср. № 133):

Упомянем еще один из ранних опытов. В 1913 году в книге стихов «Старые боги» было напечатано четыре стихотворения под общим заголовком «С персидского. Из Омара Хайяма» (см.: Библиография, II, № 12). Переводчик В. А. Мазуркевич достаточно точно передает мысль и тональность хайямовских рубаи русскими шестистишиями. Приведем для образца один из этих переводов (ср. № 532):

В оригинале:

И наконец в 1916 году появилось первое солидное художественное издание, подготовленное на основе научной базы. Книга «Персидские лирики X–XV веков», представлявшая русскому читателю творчество восьми поэтов, была подготовлена акад. Ф. Е. Коршем, отредактирована после его смерти и опубликована известным знатоком арабской и персидско-таджикской литературы А. Е. Крымским. Переводам Крымский предпослал «Введение», рассказывающее о поэтах (см.: Библиография, II, № 13). Творчество Омара Хайяма представлено в книге девятнадцатью стихотворениями в переводе ученика акад. Корша — И. П. Умова (переводы Умова были опубликованы ранее, в 1911 году, — см.: Библиография, II, № 11). Все рубаи переданы русскими восьмистишиями с перекрестной рифмой. Переводы верны и искусны, хотя и утратили лаконичность и несколько стилизованы под русскую классику. Помещаем один из самых удачных переводов (ср. № 499):

Точный перевод текста Хайяма следующий:

Оценивая опыты перевода Омара Хайяма в 1891–1916 годах в России, можно квалифицировать их как переводы вольные. Требование художественной адекватности еще отсутствовало в переводческой практике. При большей или меньшей близости к содержанию подлинника, стиховая форма, как правило, переводчиками сознательно игнорировалась. Персидско-таджикские рубаи воспроизводились языком русской поэзии, с присущими ей разнообразием размеров и привычными для читателя схемами рифмовки. Это вполне согласовывалось с существовавшими представлениями о задачах художественного перевода с восточных языков: не поступаться формальной эстетикой русского стихосложения. Не укладываясь в лаконичную форму четверостишия, поэты передавали хайямовские рубаи многословно (за редким исключением), стихотворениями в полтора, в два, а то и в четыре раза длиннее.

В следующие два десятилетия (точнее: в 1917–1934 годах) появились лишь две публикации переводов Хайяма.

Автору одной из них — И. Тхоржевскому — принадлежит особое место в деле популяризации Омара Хайяма среди любителей поэзии России. Тхоржевский был первым создателем сборника стихов Хайяма на русском языке (если не считать работы Мазурина, где Хайям был представлен в вольных переводах, да к тому же анонимно). В 1928 году Тхоржевский опубликовал в Париже книгу русских переводов Хайяма, двумя годами раньше они уже были напечатаны в журнале «Современные записки». Тхоржевскому — первому из переводчиков — удалось воспроизвести в русских стихах такие качества хайямовских рубаи, составляющие их суть, как чеканная звучность, яркая парадоксальность поэтической идеи, блестящее острословие и заразительная эмоциональность, которые позволили Эдварду Фитцджеральду сказать: «Старик Хайям звенит как настоящий металл».

Тхоржевский попытался создать русские четверостишия как нечто равновеликое персидско-таджикскому рубаи. Все переводы он выполнил одним коротким размером — пятистопным ямбом, точно воспроизведя рифмовку строк рубаи.

Приведем для образца одно из известных хайямовских четверостиший в переводе Тхоржевского (ср. № 690):

Настроение и смысл рубаи переданы верно, хотя переводчик отступил от подлинника весьма заметно. В оригинале:

Высоколитературные переводы Тхоржевского, к сожалению, лишены текстуальной точности. Лишь около шестидесяти процентов его переводов легко идентифицируется с подлинником. Некоторые четверостишия — приблизительно шестая часть — это перевод английских строф из поэмы Фитцджеральда «Рубайат Омара Хайяма». Остальные четверостишия — их около пятидесяти — не поддаются идентификации, возможно, это собственные стихи Тхоржевского, разработавшего хайямовские мотивы.

Блестящие по форме переводы Тхоржевского имели огромный читательский успех, многократно публиковались в сборниках, антологиях, цитировались в исследованиях. Полностью весь парижский сборник переиздан в приложении к книге Г. Гулиа «Сказание об Омаре Хайяме», вышедшей в свет в 1975 г. (см.: Библиография, II, № 69). Писатель Вл. Солоухин заметил в статье «Как мы переводим», что читающий переводы Тхоржевского получает истинное удовольствие от четверостиший Омара Хайяма, они так легко звучат, сразу запоминаются, что «это стоит сухой и скрупулезной точности» (здесь же, впрочем, оговаривается, что неплохо рядом иметь и точный академический перевод).

В начале тридцатых годов появилась еще одна интересующая нас публикация. Этнограф и фольклорист А. Е. Грузинский напечатал в книге «Памяти П. Н. Сакулина» (см.: Библиография, II, № 16) подборку из тридцати одного стихотворения с заглавием «Из четверостиший Омара Хайяма (XI–XII вв.)». Грузинский достиг заметного успеха в создании энергичных и выразительных русских четверостиший, некоторые из них тождественны рубаи и по расположению рифмующих строк (хотя в большей части переводов рифма перекрестная, парная и опоясывающая). Сличение с подлинным текстом показывает точность этих переводов, однако лаконичность русских стихов в ряде случаев достигается опущением некоторых художественных деталей, что упрощает поэзию Хайяма. Покажем это на одном примере. Перевод Грузинского (ср. № 529):

Подлинник:

Середина тридцатых годов ознаменовалась новой мощной волной интереса к творчеству Омара Хайяма. В эти годы появились крупные и значительные публикации художественных переводов Хайяма, выполненные Л. С. Некорой, С. Кашеваровым, О. Румером.

Л. С. Некора знал язык классической персидско-таджикской поэзии. Он работал над Хайямом по тексту одной из старых рукописей хайямовских рубаи (1460 года), хранящейся в Библиотеке Бодлеаны в Оксфорде. Переводя рубаи русскими четверостишиями, Некора придал им один стихотворный размер — восьмистопный ямб, с цезурой посредине, воспроизводя схему рифмовки рубаи и следуя хайямовской логике поэтического высказывания.

Переводы Некоры отличает высокая степень точности. В упрек автору переводов можно поставить только некоторую растянутость строк, из-за цезуры русские четверостишия воспринимаются при чтении как восьмистишия, и Хайям утрачивает столь показательную для него экспрессивность стиха.

Несколько переводов Некора опубликовал в 1924 году (см.: Библиография, II, № 15). В 1935 году они вошли в книгу «Восток», где были напечатаны уже 144 четверостишия Хайяма, переводчик подписал эту публикацию только инициалами — «Л. Н.» (см.: Библиография, II, № 17).

Надежные переводы Некоры, созданные на основе филологической работы, сохраняют свое значение до сих пор, авторы исследований по персидско-таджикской литературе часто цитируют их.

Также с подлинным текстом, по изданиям А. Кристенсена, Е. Винфельда, Ж. Никола, работал при переводе Хайяма С. Кашеваров. В 1935 году он напечатал в журнале «Литературный Узбекистан» большой цикл хайямовских рубаи — 122 четверостишия. Кашеваров неукоснительно следовал в стихотворных переводах принципу строгой, подстрочной дословности. Переводы Кашеварова верно излагают содержание подлинника, однако, заметно страдая буквализмом, малохудожественны как зарифмованный подстрочник (см.: Библиография, II, № 18).

Счастливым событием в истории освоения Хайяма в русской поэтической культуре стала переводческая деятельность О. Румера. Он дал в переводах самое большое к тому времени собрание хайямовских рубаи — триста стихотворений, опубликовав их в 1938 году в виде отдельного сборника, с содержательной вступительной статьей (см.: Библиография, II, № 20). Выполнены они были также по подлинному тексту (по-видимому, по изданию Никола, так как в некоторые переводы вкрались те же неточности, что встречаются в парижском издании).

Румеру ближе, чем другим русским поэтам-переводчикам, пробовавшим свои силы в освоении Хайяма, удалось подойти к решению сложной проблемы идейно-художественной адекватности.

Для передачи рубаи Румер использовал пятистопный ямб, по числу слогов равный размеру рубаи. Строгая лаконичная форма русских четверостиший, рифмующихся по схеме а-а-б-а или а-а-а-а, как подлинные рубаи, вызывает то же ощущение искусной сцепленности слов в поэтических строках, их афористичности. Многие переводы Румера не превзойдены до сих пор по точности и истинной поэтичности. В течение десятилетий переводы Румера, высоко оцениваемые специалистами, цитируются в работах, посвященных Омару Хайяму.

Каждый из трех упомянутых выше переводчиков шел своим путем, зачастую отвергая опыт других. Но в целом, с выходом в свет переводческих работ Некоры, Кашеварова и Румера, выполненных знатоками языка и переводимой литературы, стало возможным говорить о сложении отечественной школы перевода Омара Хайяма. Были сформулированы такие требования к переводческой деятельности, как историко-культурный подход в оценке литературного памятника, бережное отношение к тексту подлинника, задача идейно-художественной адекватности. Переводы-парафразы, переводы-импровизации полностью уступили место переводу-интерпретации, переводу-исследованию.

Мы упомянули четырнадцать авторов — всех первых переводчиков Омара Хайяма русскими стихами. Полный список поэтов, переводивших Хайяма, включает более сорока имен. Назовем в настоящей статье еще самые крупные и интересные работы над переводом хайямовских четверостиший, опубликованные с начала сороковых годов по настоящее время.

А. В. Старостин, известный знаток истории персидско-таджикской литературы, дал переводы 120 хайямовских рубаи. Переводы добросовестны, скрупулезно точны, что было одобрительно отмечено специалистами, которые охотно цитируют Омара Хайяма в этих переводах, включают их в антологии классической поэзии (см.: Библиография, II, № 31, 35). Переводы выполнены разными размерами, иногда это пятистопный ямб, но во многих случаях размеры выбраны длинные: пятистопный анапест, восьмистопный хорей с цезурой, девятистопный ямб с цезурой и др., переводчик сохраняет редиф. Длинные строки лишают русские четверостишия характерной для Хайяма сжатости и живости звучания.

Некоторые знатоки персидско-таджикской поэзии, хорошо знающие Хайяма в подлиннике, отдают предпочтение переводам В. Державина, работавшего над переводом по подстрочнику, но с участием литературоведов. Державину принадлежит самое крупное собрание переводов Хайяма — 488 стихотворений. Первые 292 из них были выполнены по подстрочнику Р. М. Алиева и М.-Н. Османова (см.: Библиография, II, № 32), следующие 196 выбраны, как показывает сличение, из публикации известного индийского ученого Свами Тиртха. В 1965 году Державин издал свои переводы отдельным сборником (см.: Библиография, II, № 41); в сборник вкралась, к сожалению, существенная ошибка — четырнадцать рубаи Хайяма переведены Державиным дважды и включены в книгу как самостоятельные четверостишия.

Не ставя перед собой задачу разработки единой стиховой формы для передачи рубаи, Державин пользуется разными стихотворными размерами, несколько злоупотребляя размерами длинными. Строго придерживаясь принципа абсолютной дословности, переводчик в ряде случаев не преодолевает возникающие при этом трудности, рубаи в русском переводе, сближаясь с пересказом, теряют эмоциональность и яркость художественных красок.

В 1972 году Державин издал новый сборник своих переводов Хайяма (см.: Библиография, II, № 60) — сборник насчитывает 218 четверостиший. Выбрав их из предыдущего сборника, Державин некоторые четверостишия переработал, а восемь дал в новой редакции. Переводы Державина многократно переиздавались (см.: Библиография, II, № 41, 44), однако в основном в редакции 1965 года, улучшенная редакция 1972 года почему-то не принималась во внимание.

Главная редакция Восточной литературы издательства «Наука» провела в 1972 году конкурс на лучшие переводы Омара Хайяма, победителем его был признан Г. Плисецкий. Результатом этого конкурса стало издание в 1972 году книги «Омар Хайям. Рубайат» (см.: Библиография, II, № 59). В сборнике 450 четверостиший, многие из них не переводились на русский язык ранее. Переводы Плисецкого безукоризненны по форме: все они написаны одним размером — четырехстопным анапестом, строки в них рифмуются, как в рубаи. В противоположность двум упомянутым выше переводчикам, Плисецкий избегает дословности, допуская в необходимых случаях художественные обобщения и тропы-эквиваленты. Проясненность поэтической идеи и особая легкость, крылатость стихотворных строк, которая достигается при этом, позволяют говорить о высоком классе переводческого мастерства. Отлично звучащие русские стихи ярче раскрывают многие грани Хайяма-поэта.

Ленинградский поэт Г. С. Семенов опубликовал в 1972 году в сборнике своих стихов «Сосны» переводы шестидесяти восьми рубаи Хайяма, в 1979 году в книге «Стихотворения» — девяносто девять четверостиший (шестьдесят четыре из них были приведены в сборнике «Сосны») и в 1983 году — небольшой цикл новых переводов Хайяма — двадцать восемь четверостиший в журнале «Памир» (см.: Библиография, II, № 62, 84 и 99). Переводы Семенова мало известны любителям поэзии, так как они не издавались отдельным сборником. Однако их можно причислить к лучшим переводам Омара Хайяма: они точны, искусно передают смысловые и художественные нюансы подлинника. Независимо от Плисецкого Семенов выбрал для передачи рубаи тот же размер — четырехстопный анапест. Вот один из его переводов (ср. № 417):

В оригинале:

Из переводных работ последних лет необходимо отметить четыре крупные публикации.

В 1980 году Н. Стрижков издал в Ташкенте сборник переводов Омара Хайяма в 222 рубаи (см.: Библиография, II, № 85); изданию предшествовало несколько журнальных публикаций (см.: Библиография, II, № 65, 66, 70, 75 и 81). Дополнительно к сборнику в 1983 году Стрижков в журнале «Звезда Востока» напечатал переводы еще тридцати рубаи (см.: Библиография, II, № 93). Переводы (шестистопный ямб) литературны, эпиграмматичны, они точно воспроизводят основную идею хайямовского стихотворения, но в художественных деталях не всегда тождественны оригиналу, несколько произвольны. Ниже следует один из его переводов (ср. № 662):

В оригинале:

Исмаил Алиев опубликовал в 1982 году сборник переводов «Омар Хайям. Рубаи»; в него вошли 154 стихотворения параллельно на русском и карачаевском языках (см.: Библиография, II, № 100). В предисловии переводчик пишет, что пользовался подстрочником, опубликованным в московском издании 1959 года (см.: Библиография, II, № 32), но фактически в книге переведены более двадцати рубаи, которые отсутствуют в этом издании.

Алиев в лаконичной форме передает основное содержание оригинала, используя один стихотворный размер — пятистопный ямб. Образец его перевода (ср. № 344):

Для сравнения — дословный перевод, сделанный Алиевым и Османовым:

Известные поэты-переводчики Ц. Бану и К. Арсенева, работая в соавторстве и раздельно, перевели 53 рубаи Омара Хайяма. Переводы публиковались в 1973–1975 годах в газетах и журналах, затем были изданы целым циклом (38 стихотворений) в книге переводов Бану «В сад я вышел на заре» в 1983 году (см.: Библиография, II, № 94, 96). Выполненные без посредства подстрочников, переводы достоверно воссоздают оригинал, они предельно лаконичны и выразительны. Покажем на одном из примеров, как искусно и в то же время непринужденно перевод воспроизводит спрессованную художественную информацию хайямовского стиха (ср. № 664). Перевод Бану:

Дословный перевод рубаи:

Д. Е. Седых, увлеченно работавший над воплощением своего замысла — создать полный перевод Омара Хайяма, успел перевести 55 рубаи. Они опубликованы посмертно в книге его переводов «Из поэзии Востока» в 1983 году (см.: Библиография, II, № 95). Философско-эстетическая концепция художественного перевода, как ее сформулировал для себя Седых (о ней упоминает А. Н. Болдырев в предисловии к названной книге), определяется следующим образом: видение мира глазами переводимого поэта, слияние с его индивидуальностью, отказ от самого себя. Седых, изучивший для работы над персидско-таджикской классикой язык подлинника, не ограничился ознакомлением с историей переводимой литературы, но стремился познать изобразительную иранскую культуру, условия бытования поэзии. Называя главным в художественном переводе передачу «тональности и сути» оригинала, Седых считал необходимым для себя преодолеть «гипноз подстрочника» при передаче лексического и образного материала переводимого стихотворения. Переводы Седых из Хайяма следует отнести к категории наиболее удачных — они поэтичны, звучание их энергично и музыкально, хайямовская мысль не теряет своей яркости. Один пример (ср. № 431):

Сохранена и насмешливо-грустная интонация, столь характерная для Хайяма. Сравним дословный перевод рубаи:

Мы не остановились в этом кратком разборе на работах еще нескольких поэтов старшего поколения, выступавших в печати с небольшими циклами переводов из Омара Хайяма. Это — И. Сельвинский, перу которого принадлежат переводы Хайяма, вошедшие в книгу «Таджикская поэзия» (1949); Л. Пеньковский, переведший пятьдесят пять рубаи, — они были напечатаны в книге «Избранные стихотворные переводы» (1959) и в сборнике «Чанг» (1971); писатель Т. Зульфикаров, выступивший в журнале «Гулистан» (1962) с подборкой переводов из Хайяма в двадцать четверостиший; Н. Гребнев, пять переводов которого вошли в книгу «Истины. Изречения персидского и таджикского народов» (1968); известный переводчик Т. Спендиарова включила в книгу своих избранных работ (1979) четыре искусно выполненных перевода из Омара Хайяма.

Упомянем, для полноты нашего списка, что известный иранист К. Чайкин опубликовал свой перевод одного рубаи Хайяма в сборнике 1935 года (см.: Библиография, II, № 19); здесь же были помещены переводы пяти четверостиший, выполненные другим востоковедом — В. Тардовым.

В последние пятнадцать лет наблюдается рост интереса к творчеству Хайяма как среди переводчиков, так и среди читающей публики. Пробуют свои силы в переводе Омара Хайяма все новые и новые поэты, нередко радуя любителей поэзии удачными работами.

В журнале «Звезда Востока» (1970) выступили с совместной публикацией двадцати девяти рубаи А. Янов и Н. Леонтьев; переводы сделаны ими с узбекского, что не могло не привести к неизбежному удалению от подлинника. Леонтьев напечатал в журнале «Памир» (1978) под заголовком «Из моря мысли» подборку из 16-ти рубаи Хайяма.

В Иране, в журнале «Пайам-е навин» в 1974–1976 годах были напечатаны 10 русских переводов из Хайяма, подписанные фамилиями Забихиян и Казарян. Достаточно точно передающие основную мысль подлинника, эти переводы, однако, не поднимаются до уровня самостоятельного поэтического произведения.

Небезынтересным представляется опыт И. Налбандяна, опубликовавшего в журнале «Памир» в 1979 году переводы 21 четверостишия Хайяма с общим заглавием «Жизнь, я — твой…». Русские четверостишия наделены четким ритмом (все написаны пятистопным ямбом) и пословичной краткостью. Ниже приводим перевод Налбандяна (ср. № 315):

В оригинале:

В том же журнале «Памир» в 1982 году были напечатаны переводы пяти хайямовских рубаи, выполненные X. Мануваховым. Познакомим читателя с образцом его работы (ср. № 210):

Перевод очень близок к подлиннику:

Двадцать четверостиший из числа наиболее популярных напечатал в газете «Советская Аджария» в 1977–1978 годах и в журнале «Курьер ЮНЕСКО» за 1981 год Е. Ильин. Вот один из его переводов (ср. № 603):

В оригинале:

Можно выделить как весьма удачные переводы В. И. Зайцева. В интересной статье «Омар Хайям и Эдвард Фитцджеральд» (см.: Библиография, II, № 91) Зайцев приводит в своих стихотворных переводах 29 рубаи Хайяма. При полной смысловой тождественности, эти переводы воссоздают лучшие художественные качества рубаи — динамичность и законченность поэтического высказывания. Предоставим читателю возможность судить о степени близости перевода Зайцева к тексту подлинника:

В подлиннике (ср. № 106):

В сборник своих переводов «Великое древо. Поэты Востока» (М., 1984) С. Северцев включил 24 четверостишия Омара Хайяма. Длинные стихотворные строки (семистопный ямб) этих переводов отличает важное достоинство: они точно, строка за строкой воспроизводят текст оригинала. Покажем это на примере. Перевод Северцева (ср. № 461):

В оригинале:

Молодой поэт В. Микрюков опубликовал в 1984 году в газете «Ленинский путь» (Самарканд) свои первые опыты переводов Хайяма (см.: Библиография, II, № 97). Ц. Б. Бану в короткой заметке, сопровождающей стихи, оценивает их как обещающее начало, отмечая у переводчика тонкую интуицию в понимании стиля эпохи и искусство писать кратко и емко. Вот один пример из публикации Микрюкова (ср. № 297):

В оригинале:

Заметим, подытоживая сказанное выше, что художественный перевод персидско-таджикской поэтической классики, особенно в ее малых формах, дело крайне сложное. Сравнение языка переводимой литературы с русским показывает, что фарси — язык несравненно более экономный как в конструкциях фраз, так и в длине отдельных слов. Воспроизвести всю идейно-художественную информацию, заложенную в том или ином рубаи, не поступившись ни лапидарной формой четверостишия, ни целостностью поэтического высказывания, ни его образным строем, — задача не всегда разрешимая для переводчика. В длинных подробных переводах теряется живой ритм и эстетическая энергия рубаи, коротким русским четверостишиям угрожает опасность сбиться на однолинейный плакатный лаконизм, когда исчезает бесценная игра хайямовской мысли и вся причудливость ходов, вычерчивающих его блистательные силлогизмы.

Читательский интерес к Омару Хайяму в нашей стране очень высок. К настоящему времени советскими издательствами опубликован двадцать один сборник его четверостиший в русских стихотворных переводах.

Если не считать «Строф Нирузама», представивших творчество Омара Хайяма анонимно, в переводах-вариациях, то первый сборник русских художественных переводов Хайяма выпустило издательство «Academia» в 1935 году, когда в Советском Союзе проходил III Международный конгресс по иранскому искусству и археологии. Изящная, небольшого формата книжка с титулом «Омар Хайям. Рубайат» (см.: Библиография, II, № 19) включает 41 четверостишие в переводах О. Румера, Л. Некоры (скрытого под псевдонимом «Л. Н.»), В. Тардова и К. Чайкина. Параллельно русским переводам в издании приведены в арабской графике подлинные тексты стихов. Короткая вступительная статья о поэте написана А. Болотниковым.

В последние двадцать лет книги русских художественных переводов Омара Хайяма издавались и переиздавались четырнадцать раз. В подавляющем большинстве (одиннадцать из четырнадцати) это были сборники, включающие переводы одного поэта: В. Державина (издавался шесть раз), И. Тхоржевского, Г. Плисецкого, Н. Стрижкова (см.: Библиография, II, № 41, 52, 59, 60, 69, 85, 100, 101). Только три хайямовских сборника вышли в свет как книги избранных переводов (см.: Библиография, II, № 48, 71, 89). Они основаны на работах О. Румера, В. Державина, И. Тхоржевского, Г. Плисецкого и Н. Стрижкова.

Учет всех публиковавшихся русских стихотворных переводов Омара Хайяма, проведенный одним из авторов этих строк — А. Ш. Шахвердовым, показывает, что свыше сорока поэтов в нашей стране выступало в печати с художественными переводами этого персидско-таджикского поэта.

К настоящему времени переведено на русский язык стихами более семисот хайямовских четверостиший. Общее число русских стихотворений — переводов из Омара Хайяма превысило четыре тысячи.

Некоторые хайямовские рубаи имеют только один перевод, некоторые пять — шесть переводов, таких не менее трехсот; четверостишия, принадлежащие к группе самых популярных, насчитывают до десяти — пятнадцати стихотворных переводов.

Сколь разнообразны — иногда очень похожие, а иногда утратившие всякую общность — могут быть работы переводчиков, имевших перед собой один и тот же подлинный текст, проиллюстрируем на одном примере (ср. № 166):

Это рубаи в публикациях подлинного текста имеет разночтения. Самое существенное из них: во второй строке вместо «карони ахтарон» («сближение двух светил в одном знаке зодиака»), как в приведенном выше дословном переводе, встречается иногда «нишони ахтарон» («следы светил»).

Ниже помещено пятнадцать переводов этого четверостишия.

1. Перевод К. Герры (1901 год):

2. Перевод В. Л. Величко (1903 год):

3. Перевод А. Грузинского (1931 год):

4. Перевод О. Румера (1935 год):

5. Перевод С. Кашеварова (1935 год):

6. Перевод А. Старостина (1959 год):

7. Перевод В. Державина (1965 год):

8. Перевод В. Державина (1965 год):

9. Перевод Л. Пеньковского (1971 год):

10. Перевод Г. Плисецкого (1971 год):

11. Перевод Н. Стрижкова (1975 год):

12. Перевод Е. Ильина (1977 год):

13. Перевод Н. Стрижкова (1980 год):

14. Перевод Исмаила Алиева (1982 год):

15. Перевод Г. Семенова (1983 год):

Как мы видим, три перевода — № 7, 9 и 11, выполненные соответственно Державиным, Пеньковским и Стрижковым, очень похожи, они почти дословно повторяют друг друга, у них даже одни и те же рифмы: в № 7 и 11 бесконечно — вечно — беспечно, в № 9 бесконечна — вечно — конечно. По-видимому, все три перевода сделаны с одного подстрочника, опубликованного в издании Хайяма 1959 года (см.: Библиография, 11, № 32, ч. II, рубаи № 148). Это тот случай, который можно назвать «плен подстрочника»: рифма в трех приведенных выше примерах задана именно этим напечатанным дословным переводом, первая строка которого — «Будь весел, ибо невзгоды будут бесконечно…». Напротив, Плисецкий (№ 10), придерживающийся творческого подхода к переводу, совсем разорвал все связи с буквальным текстом рубаи: русское четверостишие дает очень поэтичную трактовку произведению Хайяма, но несколько произвольную.

Переводческая судьба этого четверостишия Хайяма весьма показательна, можно было бы привести еще не менее трех десятков только самых длинных серий русских художественных переводов одного и того же рубаи, среди которых встречаются и первый и второй типы переводческой работы.

Это наблюдение верно для всей коллекции переводов хайямовских четверостиший русскими стихами. Огромная популярность Омара Хайяма, особенно в последние десятилетия, привела к двум нежелательным явлениям. Переводы множатся, порождаемые в значительной части опубликованным подстрочником 1959 года (в нем двести девяносто три четверостишия) без достаточного учета работы предшественников. Возникают переводы-близнецы, переводы-аналоги, однообразные и по художественной интерпретации, и даже по лексике. С другой стороны — существует уже немало повторных переводов, настолько далеко отошедших от дословного Хайяма, что они с трудом поддаются идентификации с подлинником и неправомерно получают литературное обращение, как разные, совершенно самостоятельные хайямовские стихотворения.

Вот два первоклассных перевода Хайяма (ср. № 430):

Это — перевод О. Румера. Нижеследующий перевод — Г. Плисецкого:

Читатель вряд ли разглядит в них один и тот же текст хайямовского рубаи.

Повторные переводы включаются на правах самостоятельных стихотворений в сборники Омара Хайяма. Например, в полиграфически прекрасно выполненной книге «Омар Хайям. Рубаи», опубликованной в Ташкенте двумя изданиями, в 1977 и 1981 годах (см.: Библиография. II, № 71, 89), где впервые была сделана ценная попытка отобрать лучшие из русских переводов, попало несколько десятков переводов-двойников. Есть случаи, когда одно рубаи представлено в трех переводах, приведем один из примеров (ср. № 159, 360, 436):

(Перевод О. Румера)

(Перевод Н. Стрижкова)

(Перевод Г. Плисецкого)

Любопытно отметить, что рождение двух-трех псевдосамостоятельных рубаи из одного подлинника возникает не только под пером разных переводчиков, но иногда в процессе работы одного поэта. Выше мы упоминали, что такая ошибка вкралась в собрание переводов В. Державина. Покажем это на одном примере. В хайямовском сборнике В. Державина 1965 года (см.: Библиография, II, № 41) напечатан под № 108 перевод (ср. № 223):

И ниже, под № 395 второй перевод того же рубаи:

Нераспознанные переводы-двойники создают неверное представление о самом фонде хайямовских четверостиший и еще более запутывают вопрос об истинном литературном наследии Омара Хайяма.

Предлагаемая читателю книга — первая попытка обобщить весь уже почти столетний опыт перевода Омара Хайяма в нашей стране — ставит своей задачей дать полное собрание четверостиший, «странствующих» под именем Хайяма, которые были переведены к настоящему времени русскими стихами. В книгу включены переводческие работы сорока представленных читателю в настоящем очерке поэтов (о переводах новых хайямовских четверостиший сказано в конце книги), отобранные как наиболее удачные, то есть неискаженно воспроизводящие подлинник хорошими русскими стихами.

В процессе тщательной идентификации всех художественных переводов с персидско-таджикским текстом отмеченные выше ошибки выявлены и устранены.

З. Н. Ворожейкина

А. Ш. Шахвердов