В книгу известного советского мастера приключенческого жанра Николая Ивановича Коротеева включены повести: "По следу упие" — о тружениках тайги, о расследовании работниками милиции загадочных обстоятельств гибели опытного таежника — искателя "корня жизни" женьшеня; "Капкан удачи" — о добытчиках алмазов, о том, как неожиданно раскрываются истинные нравственные качества молодых людей, вступивших в большую жизнь; "Крыло тайфуна" — о борьбе участкового инспектора с браконьерской добычей пантов изюбря в таежном заповеднике; рассказ "По ту сторону костра" — о тигроловах, о бережном отношении советского человека к богатствам тайги.
За первую повесть автор был удостоен звания лауреата премии МВД СССР и Союза писателей СССР.
Содержание:
Было раннее и очень тихое утро. Тишина стояла ясная, хрустальная, как воздух, каким он бывает в тайге в августе после ливня, прошедшего три дня назад. Земля подсохла, и лишь запах от полусгнивших колодин, терпкий и вязкий, устойчиво держался в низинах. Деревья, даже смолистые кедры, и кустарники уже не пахли, потому что на них созрели плоды, а листья и хвоя стали суховатыми, жесткими.
Наискось по склону сопки поднимался неторопливо, но споро таежник с котомкой за плечами. На нем — шинель с подрезанными полами, штаны из шинельного сукна, на ногах олочи из сыромятной кожи. Голени оплетены сыромятными ремешками, а из олоч торчит ула — мягкая трава, которая греет не хуже шерстяных носков.
Легко поднявшись на середину склона, человек остановился и осмотрелся.
Меж стволов молодого кедровника ему стала видна долина с чередующимися полосами зарослей и леса, с распадами и полянками. Над одной кругами вились вороны.
«Чего они там крутятся? — подумал человек. — А, все равно. Теперь совсем не стоит об этом думать. Думать надо об одном: не остался ли я в дураках. Верно ли я понял Ангирчи? Вряд ли там лишь один корень… Вдруг целая плантация?
Рано, рано размечтался, Петро Тарасович, — остановил себя таежник. — Прибыль хорошо считать, когда красненькие в руках. А ну как ошибаешься?.. Теперь надо смотреть в оба. Затески, шу-хуа[1] не проглядеть. Ягоды женьшеня красные, яркие — их птицы склевать могли… Листья — маралы или лоси объесть. Они великие охотники до женьшеня и прочих растений из семейства аралиевых, как говорит Наташка Протопопова. Верно, оттого в их рогах копится особая сила, похожая на женьшеневую.
Смышленая девка. Ничего не скажешь. Не был бы ее отец участковым инспектором, милиционером, велел бы Леньке жениться на ней. Только не та семейка, чтоб родниться. Узнай Самсон Иванович про мои дела — по-хорошему, по-родственному он не поступит. Упечет крепче, чем чужого. Чудак человек, будто кто знает, сколько я корней нашел, а сколько сдал. Дзюбу голыми руками не возьмешь. И никогда Самсону не угадать — за столько-то лет не сообразил!
Но теперь — все. Хватит. Пофартило мне. Пора и тихо пожить. Годы не те, а подыхать в тайге, как Ангирчи собирается, мне совсем не хочется. В городе в свое удовольствие поживу. Да и надоело. Протопопов совсем на пятки наступать стал. За каждым корнем смотрит, все учитывает…
Ну, где же ты, корешок? Не зверь, не отзовется и следов не оставит… Сидит в земле, помалкивает… Вот!»
Дзюба замер, словно мог спугнуть корень. Даже не сам корень, а затески, особые надрубки на стволах кедров, которые для настоящего таежника — замок покрепче электронного. Затески свежие, прошлогодние.
Снял с плеч котомку, все так же осторожно и тихо, лишь шевельнув плечами. Сглотнул слюну — горло пересохло от волнения.
Взгляд таежника рыскал по редкой траве меж стволов. И, наконец, наткнулся на то, что искал. Увиденное превзошло все надежды.
— Чу-удо… — шепотом протянул Дзюба. — Чудо…
В нескольких шагах от него, рядом с полусгнившей валежиной, вымахал едва не по грудь Петро Тарасовича толстый, в два пальца, мясистый стебель, увенчанный зонтом ярких красных ягод.
Дзюба стал считать листья на стебле — по их количеству можно определить примерный возраст корня, — но от удушливого, алчного волнения сбился со счета.
— Старый корень — упие! Ясно, старый, еще прадедом Ангирчи найден! Ему сто — сто пятьдесят лет! — бормотал Дзюба, по-прежнему стоя на месте, будто не решаясь до конца уверовать в свою воровскую удачу: так точно все разведать! Сколько лет ему понадобилось, чтоб втереться в доверие к удэгейцу, льстить, подлаживаться к этому старому дураку…
Дзюба постоял еще немного, дав сердцу успокоиться. Потом вытер потные от волнения ладони, не спуская глаз с яркого красного зонтика, присел, на ощупь отыскал в котомке две костяные палочки, не длинные, с авторучку, и шагнул к женьшеню.
Двигался Петро Тарасович медленно, крадучись. Он все еще не свыкся с мыслью, что корень, к которому подбирался столько лет, — вот, перед ним. Подойдя к стеблю почти вплотную, Дзюба протянул руку к плодам и погладил тугие, глянцевые, мясистые ягоды. Затем огляделся.
Ни рядом, ни поодаль стеблей женьшеня не было.
«Жаль… — подумал Дзюба. — Жаль. Одно верно: нашел я именно тот корень, о котором проговорился Ангирчи. Выходит, плантация у него в другом месте».
Опустившись на колени, Дзюба стал осторожно отгребать от ствола женьшеня опавшие и полусгнившие прошлогодние листья, длинную темную кедровую хвою, веточки. Он делал это без спешки, тщательно и очень осторожно. Заскорузлые, крючковатые пальцы двигались удивительно ловко и плавно. Очистив метра на полтора землю вокруг стебля, Дзюба взял костяные палочки и, став на четвереньки, начал откапывать шейку женьшеня.
«Да, работы здесь хватит дня на три… Если не на неделю…»
Бывают же такие странные дни. Поначалу все вроде бы как надо, а потом вдруг пойдет наперекосяк, будто кто подножку поставил.
В нескончаемых домашних хлопотах прошло утро. Антонина Александровна, жена участкового, не успела к отлету, чтобы, как повелось, проводить пассажиров. Самого Самсона Ивановича в селе не было — ушел с инспектором из райотдела в дальний леспромхоз. В таких случаях в «аэропорту» — на выгоне, где приземлялся вертолет, — дежурила либо сама Антонина Александровна, либо кто-нибудь из общественников. Чаще всего начальник «аэропорта» — Степан Евдокимович.
Никто из живущих в селе не считал подобную щепетильную заботливость участкового и его помощников ни обременительной, ни навязчивой. Напротив, уходящие в таежные дебри считали долгом сообщить участковому и о своих намерениях, и о маршруте. Мало ли что может случиться в тайге! Не вернись они в названный ими срок, участковый организует поиски, придет на помощь. Обычай этот укоренился несколько лет назад. Пропали тогда в тайге двое охотников-любителей. Ушли по чернотропу на кабанов и сгинули.
Вечером Антонина Александровна пошла в клуб. По средам вертолет доставлял в Спас кинофильмы, и первым обычно крутили самый новый.
У клуба ее окликнул Степа, или Степан Евдокимович, начальник «аэропорта».
— Что ж вы решили предпринять, Антонина Александровна?
— Ты о чем, Степан Евдокимович?
— Как о чем? — Начальник «аэропорта» глаза вытаращил. — Разве Леонид вам ничего не сообщал?
— Он бы еще с оркестром в хлев заявился! Дренькнул гитарой, Астра подойник опрокинула. Турнула я твоего Леонида со двора.
— Турнули…
— Случилось что?
— Пассажир перед самым отлетом объявился. По реке пришел. На берестянке-самоделке. Сказал, мол, смердит у Радужного. У водопада, в скалах.
— Что смердит?
— А может, кто? — Степан Евдокимович склонил голову набок, как бы желая получше увидеть, какое впечатление произвел вопрос на жену участкового.
— Так уж и кто! Зверь в обвал попал. Чего только не может случиться в этих Чертовых скалах. Недаром их так назвали.
Начальник «аэропорта» достал папиросу и долго, старательно разминал ее.
— Мое дело сказать. Фамилия его Крутов. Вроде геолог. Рыжий такой. Торопился он.
Около Антонины Александровны и Степана Евдокимовича, стоявших у клуба, задержалось несколько жителей. Прислушались к разговору, переглянулись. Один вмешался:
— Да не столько пассажир торопился, сколько Степа был занят. С летчиками ругался.
— Брось, — махнул рукой Степан Евдокимович.
— Чего уж там — брось! Пива тебе обещанного не привезли, вот ты и ругался. А на геолога тот рыжий не похож. В комбинезоне и без кепки. Скорее, пожарник-десантник.
Антонина Александровна неожиданно разволновалась.
— Степан Евдокимович, ты толком расскажи!
— Да все я рассказал… — пожал тот плечами. — Говорит Крутов этот: смердит, мол, у Радужного. А что, почему — не знает. Торопился… Ну хоть Леонида спросите. Он рядом стоял.
Будь Самсон Иванович дома, все было бы просто: он уж решил бы, как поступить. Но Протопопов и инспектор угрозыска из райотдела появятся в Спасе лишь дней через десять. Может быть, у Радужного ничего и не случилось — так, пустяки: зверь попал в каменную осыпь. А может, что и серьезное. Тут еще таинственный то ли геолог, то ли пожарник-десантник… Вдруг и засмердило у Радужного после того, как он там побывал? И торопился он, чтобы скрыться? Или видел что-то, а сообщить не захотел: чего, мол, мне не в свое дело вмешиваться?
«Вероятно, Леонид подробнее расскажет», — подумала Антонина Александровна.
Фильм она видела и не видела. Не до того было. Ждала окончания, чтоб поговорить с председателем сельсовета: больно уж подозрительное дело. Илья Ильич был к тому же начальником штаба народной дружины. И еще Протопопова надеялась, что на танцах после кино появится Леонид.
Илья Ильич по своей привычке сначала больше гмыкал да вытирал платком лысину, нежели отвечал. Потом решился:
— Подождем до утра. Вдруг кто из тайги придет?
— Кому прийти-то? Не время, — возразила Антонина Александровна.
— Не время… Корневщики месяца не будет как ушли… Кородеры тоже. А те, кто пантачил, вернулись. Гм… гм… Я и говорю — вдруг, — добавил Илья Ильич и вытер платком лысину. Был он полнотел, медлителен в движениях и мыслях.
Возвратившись домой, Антонина Александровна поужинала без аппетита. Потом прокрутилась всю ночь с боку на бок, чего с ней никогда не бывало. Надумала, наконец, чуть свет, едва выгонит корову, пойти к Илье Ильичу.
Но поутру он пришел сам.
— Гм… гм…
Откашливаясь то ли от смущения, то ли после первой папиросы, Илья Ильич сказал:
— Не спал… Оно-таки очень странно. Съездить надо… Дней за пять обернемся.
Полдня ушло на споры, кого брать с собой, на сборы.
Поехали втроем: сам Илья Ильич, Степан Евдокимович и Леонид Дзюба.
Сын старика Дзюбы приехал со стройки, где он шоферил, в отпуск. Тайга парня не манила: наломаешься больше, чем за баранкой… Красивый, чубатый и кареглазый, Леонид пропадал на реке, охотился неподалеку — отдыхал в свое удовольствие. Старый Дзюба держал сына в строгости, но в последний год что-то случилось, после чего Петро Тарасович не возражал, когда сын, как он говорил, дармоедничал.
Прежде чем согласиться поехать к Радужному, Леонид долго отказывался. Как заметил Илья Ильич, его аж в пот бросило, когда он узнал, что придется, может быть, иметь дело с уголовщиной. Степана Евдокимовича тоже уломали с трудом. Но экспедиции нужен был радист.
Чтобы скорее добраться до водопада Радужного и вернуться обратно, решили идти на моторке и по ночам.
Река Солнечная, если глянуть на карту, гигантской подковой огибала горный кряж. В том месте, где она прорывалась сквозь сопки, и образовался водопад.
Илья Ильич со спутниками добрался до Радужного к концу третьих суток. Шли против течения без отдыха, спали по очереди в моторке. Остановились в заводи, едва не за километр от водопада. Обычно отсюда легкие баты, сморчки или берестянки тащили на себе и спускали в реку уже выше водопада. Но они подниматься по Солнечной не собирались.
Выпрыгнув из лодки первым, Степан Евдокимович долго и тщательно привязывал ее. Илья Ильич гмыкал — первый раз ему доводилось вот так, без Самсона Ивановича, выходить в тайгу на проверку «сигнала». Беспокойство Антонины Александровны, молчаливость Леонида во время пути, мрачность Степана Евдокимовича, твердившего, что погнали его зря и что тот рыжий — геолог ли, пожарник ли — балбес и выдумщик, настраивали Илью Ильича на тревожный лад.
Наконец все сошли на низкий травянистый берег.
От узкой поймы вверх к скалам, через чернолесье, вела узкая извилистая тропа — волок. Трава и кустарник выглядели нетронутыми, свежими. Лишь приглядевшись, можно было увидеть, что густая розово-белая кипень метелок хрупкого иван-чая и леспедеции попримята, поломана.
Говорливо трепетали кроны осин, шумели березы, мерцали под ветром листья кленов, в вершинах лип кое-где светились первые желтые пряди, очень яркие среди остальной темной зелени. Шуму леса вторил низкий, густой немолчный гул водопада, доносившийся издалека.
Подъем по просеке был не крут, но и не легок. Трава скрывала острые выступы камней. Слева из-за лиственного леса поднимались причудливые, сильно выветренные верхушки красных скал. Гул водопада с каждой минутой нарастал. Наконец скалы взмыли вверх над лесом. И так высоко, что деревья у их подножия выглядели крошечными. А справа, в клубах седой водяной пыли, вспыхнула радуга. Люди вышли на площадку перед водопадом.
Никогда раньше Илья Ильич не замечал мрачной красоты этого места. Неуютным оно было, даже опасным. Меж скал виднелись светлые языки каменных осыпей. Но другого, более легкого пути к верховьям Солнечной не было. А там, за скалами, начинались самые богатые пушным зверем охотничьи угодья, заросли бархата-пробконоса. Там бродили стада пятнистых оленей, гиганты сохатые, жирные кабаны, там рос женьшень.
Ниже Радужного река растекалась бесчисленными протоками по болотистой долине, бедной зверем.
Остановились на краю поляны.
— Ерунда, — сказал Леонид. — Где ж тут смердит? Степан Евдокимович вынул платок, трубно высморкался.
— Не гожусь я в гончие. Ничего не чую.
— Гм… Раз уж мы здесь, надо по порядку.
— «По порядку»… — пробурчал Степан Евдокимович. — Один дурень сбрехнул, другие поверили.
— Бабий переполох, — поддержал его Леонид.
— Чего ж серчать? Радоваться надо. Ложная тревога — хорошо. Гм… Гм… Только что ж вы решили, будто вот так посреди поляны и наткнемся?.. Давайте всерьез все осмотрим. Придется и в скалах полазить. Осторожно. Там голову оставить — пара пустяков.
На поляне то тут, то там валялись серые ошкуренные стволы с торчащими корнями. Их вырвали из земли мощные сели — послеливневые паводки, которые возникали, когда вода в реке поднималась на несколько метров и горловина водопада не успевала сбросить поток. Река нашла себе обходный путь и яростно устремлялась по нему. По этому «аварийному руслу», по камням, отполированным тысячами селей, и перебирались в верховья Солнечной. Это было легче, чем тащить поклажу через горный кряж. И самый тяжелый путь — обратно, с добычей, — пройти по реке одно удовольствие: сама к дому принесет.
После селей поляна быстро зарастала травой, лишь огромные валежины с щупальцами корней напоминали о наводнениях.
Степан Евдокимович и Леонид двинулись за Ильей Ильичом вдоль скал. Они шли от расселины к расселине, старательно принюхивались. Степан Евдокимович ворчал на «собачьи» обязанности, да и в душе Ильи Ильича свербила досада. Леонид следовал за ними как бы поневоле.
Вдруг Илья Ильич споткнулся, точно его нога попала в петлю. Кряхтя, поднялся с четверенек и увидел, что зацепился за ремень валявшегося в траве карабина.
— Эт-то… что? — с трудом вымолвил Илья Ильич, поднимая оружие.
— Э-те-те-те… — опешив от изумления, протоковал Степан Евдокимович. — Находочка? Целый? Дай-ка я посмотрю.
— Подожди! — отводя руки Степана от цевья и дула, воскликнул Илья Ильич. — На номер надо взглянуть.
Леонид, стоявший за спиной Степана Евдокимовича, сказал негромко:
— На отцов… похож…
— Подожди… подожди… Очки достану. Дело такое…
— Отцов! Отцов карабин! — закричал Леонид, отстраняя Степана Евдокимовича, но к оружию не притронулся. — По ложу узнал! Отцов!..
— Дзюбы? Погодь, паря… погодь. Чего ты сразу так… гм… Мало ли что бывает… Гм… гм… — Кое-как сладив с очками, Илья Ильич прочитал номер. — Точно… А сам-то Дзюба где? — Илья Ильич сдвинул очки на кончик носа и пристально огляделся вокруг, словно надеясь увидеть коренастую фигуру Дзюбы.
— Н-да! — покрутил головой Степан Евдокимович. — Не такой Дзюба человек, чтоб живым из рук оружие выпустить. Ишь ты… «Смердит»… Ловко он. И смылся.
— Раскаркался! — одернул его Илья Ильич и, положив карабин на прежнее место, двинулся к широкой расселине.
Потоптавшись около карабина, Леонид пошел за ним, а Степан Евдокимович присел на корточки и сам прочитал номер:
— Дзюбин…
— Степан! — послышался крик Ильи Ильича. — Иди сюда!
Подбежав, Степан Евдокимович потянул носом: действительно смердило.
— Пахнет, — подтвердил Степан Евдокимович. Леонид пошел было вперед, но председатель сельсовета удержал его:
— Не лезь. Дело такое…
И тут Илья Ильич увидел торчащую из-под камней непомерно распухшую фиолетовую руку с почерневшими ногтями.
Обернувшись, Илья Ильич глянул на Леонида: огромные, с расширившимися зрачками глаза, лицо словно без губ — так оно было бледно.
— Откопать… Откопать!
— Он давно умер… — приблизив губы к уху Леонида, почему-то шепотом сказал Илья Ильич.
— Ну что ты… Что ты… — пробасил растерянно Степан Евдокимович.
— Откопать! Похоронить… дайте!
— Нельзя… — увещевал Степан Евдокимович.
— Темное… Темное дело… — вторил ему председатель. Но Леонид не слушал их, вырывался, кричал. Они силком увели его подальше от скал. Когда он немного успокоился, спустились вниз, к лагерю.
Потом Степан Евдокимович развернул рацию, связался с райцентром, с отделом внутренних дел, и сообщил обо всем. Начальник отдела сказал, что, видимо, завтра на место происшествия прибудет вертолетом следователь прокуратуры. По пути захватят участкового Протопопова и инспектора уголовного розыска Свечина.
— Главное — не трогайте ничего! Пусть все останется как есть.
Чтобы Леонид не натворил глупостей, Илья Ильич и Степан Евдокимович дежурили по очереди у костра.
Лейтенант Свечин вышел к реке первым. Хотелось лечь ничком и прикрыть веки. Но сильнее усталости, сильнее головной боли мучила жажда. Сбросив с плеч котомку, Кузьма подошел к заводи. Сквозь воду виднелось рыжее дно, стебли, поднимающиеся вверх. От воды веяло прохладой.
— Не надо, — раздался позади голос Самсона Ивановича.
— Чуть-чуть… Глоток.
— Не удержишься. Потом совсем сдашь. Чай сварить — минутное дело. Лучше сядь в тени.
У берега стояло гладкоствольное дерево. Ветви его отбрасывали короткую густую тень. Там, в траве, кое-где светились росинки, спрятавшиеся от солнца. Кузьма лег, окунул лицо в зелень, пахучую и влажную. Стылые капли росы смочили губы. Пить захотелось нестерпимо. Он поднял голову и взглянул на заводь, близкую и манящую. Сквозь слепящий отраженный свет он увидел нечто поразившее его.
Белые лилии в заводи стали голубыми… Как небо. Вскочив на ноги, Кузьма шагнул назад. Хмыкнул. Закрыл ладонями глаза, опять глянул на заводь.
— Лотосы. Обычные лотосы, — послышался за спиной Кузьмы голос Самсона Ивановича. — Нелумбий.
Повернувшись в его сторону, Кузьма увидел, что участковый и не смотрел на заводь. Он копался в котомке.
Усталость пропала, даже пить вроде расхотелось. Кузьма просто не помнил уже, хотел или не хотел он пить.
Лотос поднялся над водой почти у самого берега. Он очень напоминал пион и был такой же величины. Но лепестки выглядели плотнее, восковитее. Кузьма заглянул в голубую чашу цветка: там бриллиантами сияли капли росы…
Время словно остановилось. И будто померк солнечный день. Светился только цветок.
Неожиданно Кузьма услышал у себя за спиной усердное сопение, и Самсон Иванович, пробежав рядом, плюхнулся в воду. Вынырнул, долго отфыркивался и кряхтел, по-бабьи обхватив руками плечи. Очевидно, вода была холодна.
— Зачем?.. — Кузьма сморщился, точно от зубной боли.
— Забыл ты сухари на заимке, Свечин. Вот я и иду на промысел. — И Самсон Иванович погрузился в воду, ставшую мутной от взбаламученного ила.
«Черт с ними, с сухарями! Там бы поели. Купаться-то здесь зачем? — сердито думал Кузьма. — Дела нет ему до красоты. — Свечин отошел от берега и устроился в тени похожего на пальму дерева. — А может, он просто привык? „Обыкновенные лотосы“… Не хотелось бы мне заиметь такую привычку и в шестьдесят лет. А Самсону Ивановичу всего-то сорок пять».
Кузьма прикрыл глаза. Вернулись усталость, боль в висках. Теперь боль казалась даже сильнее, чем прежде. До слуха долетало фырканье и бульканье купавшегося Самсона Ивановича. Потом чавканье ила под ногами участкового — Протопопов вышел на берег. Открыв глаза, Кузьма увидел его тело: поджарое, без единого грамма лишнего веса, хорошо тренированное.
Одевшись, Протопопов вернулся к берегу и поднял из травы целый пук вырванных с корнями лотосов.
«Вот так», — горько усмехнулся про себя Кузьма. Вздохнув, он лег лицом вниз. Не хотелось смотреть ни на заводь, ни на своего спутника. Усталость, досада и какое-то тоскливое разочарование обессилили Кузьму.
Голос Самсона Ивановича послышался как бы издалека:
— Сварим корневища. Отлично вместо хлеба сойдут. Свечин не ответил. Незаметно для себя он словно провалился в сон…
Вскочил Кузьма от воя и треска. Вихрь едва не сбил его с ног. Над поляной завис вертолет. Кто-то распахнул дверцу, выбросил веревочный трап, знаками приказал им подняться на борт. В оглушительном треске и урагане от винта Свечин и Протопопов забрались по веревочной лестнице в кабину. Там, к изумлению Свечина, их встретил следователь районной прокуратуры Остап Павлович Твердоступ. Вместо приветствия следователь потрепал их обоих по плечу. Затем он уселся рядом с Самсоном Ивановичем и стал что-то кричать тому на ухо. Кузьма ничего не мог разобрать, хотя и сидел совсем близко. По виду Самсона Ивановича он догадался, что стряслось нечто чрезвычайное.
Подождав, пока Твердоступ закончит разговор с Самсоном Ивановичем, Кузьма дотронулся до плеча следователя. Тот наклонился к Свечину:
— Нашли труп… У Радужного.
— Убийство? — спросил Кузьма.
— Похоже на несчастный случай. Надо разобраться, — неохотно ответил Твердоступ.
Они летели минут тридцать. Вот в иллюминаторе мелькнули рыжие скалы, похожие на столбы. Из кабины пилотов вышел плотный человек в кожаной куртке и, открыв дверь, выбросил трап. Твердоступ знаками показал: надо выходить. Ураган от винта мотал веревочную лестницу из стороны в сторону, и приходилось подолгу ловить ногой очередную ступеньку. Свечин спустился первым. Потом добрались до земли Самсон Иванович, следователь прокуратуры, эксперт и врач. Вертолет переместился к другому берегу реки и сел на длинной косе.
Грохот мотора стих, но в воздухе продолжал слышаться мощный непрерывный гул. Кузьма не понял сначала, откуда он доносится. Взглянув вверх по реке, увидел зеленый блистающий занавес водопада. Отсюда, издали, занавес казался неподвижным, замершим. И не было видно места, куда обрушивалась лавина. Его загораживали камни. Седыми, будто кисейными, клубами поднималась водяная пыль, и время от времени в ней разгоралась яркая радуга. Она вспыхивала неожиданно, словно кто-то зажигал ее то в глубине ущелья, то над водопадом, и так же быстро пропадала.
Скалы стояли около водопада полукольцом — высокие ржавые столбы с широкой полосой осыпей у подножия.
«Страховидное местечко, — подумал Кузьма. — Каменная мышеловка! Надо быть либо совсем неопытным человеком, либо отлично знать этот лабиринт…»
Самсон Иванович тоже глядел на Чертовы скалы, словно увидел их впервые.
— Труп мы оставили на месте, — сказал подошедший сзади Твердоступ. — Вы уж извините, что попросил здесь обождать. Думал, набедокурили ваши общественники, наследили.
Из нагромождения камней, перепрыгивая с обломка на обломок, появился Степан Евдокимович. Кивнув в его сторону, Остап Павлович сказал:
— Не обрати он внимания на слова Крутова, вряд ли мы скоро узнали бы о гибели Дзюбы. Экспертиза теперь может более или менее правильно определить причины, повлекшие за собой смерть. А у вас неплохие помощники. Действовали как надо.
— Дзюбу он опознал? — спросил Протопопов.
— Еще бы мне Петро Тарасовича не узнать, — улыбнулся Степан Евдокимович. — Только первым руку его в камнях Илья Ильич увидел. За ним — Леонид. А потом уж я.
— А где же…
— Илья Ильич с Леонидом? Внизу, у реки. Получилось же так! Сын отца опознавать приехал… Тяжко ему. Все-таки отец…
— Котомка Дзюбы цела? — обратился к следователю Самсон Иванович.
Твердоступ кивнул:
— В ней четырнадцать корней женьшеня. Отличные экземпляры!
— Жаль, что вы развязали котомку, — задумчиво проговорил Самсон Иванович.
— Сначала ее сфотографировали, — быстро вставил начальник «аэропорта», увлекшийся расследованием.
Кузьму несколько удивило, с каким уважением Твердоступ относится к замечаниям Самсона Ивановича.
— Спасибо за помощь, товарищ Шматов, — сказал следователь. — Может быть, вам сейчас лучше побыть с сыном Дзюбы?
Сообразив, что он им мешает, Степан Евдокимович обиженно пожал плечами и отошел.
— У меня такое ощущение, что произошел несчастный случай, — продолжал Твердоступ. — Пока я так думаю.
— Возможно. Карабин здесь… Котомка цела…
— Интересно и другое, Самсон Иванович, — сказал Твердоступ. — Вы, товарищ Свечин, тоже обратите внимание… Котомка была завязана и находилась у костра. Она, очевидно, просто осталась лежать там, когда потерпевший почему-то вскочил и побежал в скалы.
— Вскочил? — переспросил Кузьма.
— Вы сейчас сами увидите — у него пепел на шнуровке олочи, на голени.
И они направились к скалам, в лабиринте которых был обнаружен труп.
Прыгать с обломка на обломок оказалось делом нелегким и небезопасным.
— Иди за мной! — бросил Самсон Иванович, поравнявшись со Свечиным. — Здесь торопиться — не доблесть.
За поворотом у подножия столба, в осыпи, они увидели обезображенное камнепадом тело Дзюбы.
Эксперт то и дело ослепляюще вспыхивал блицем, чертыхался, спотыкаясь о камни. Молоденькая невысокая докторша стояла поодаль.
— Вот так он и лежал, — проговорил Остап Павлович. — Видимо, обвал настиг его на бегу. А вы как думаете?
— Похоже, — согласился Самсон Иванович. — Карабин валялся от него метрах в двадцати?
— Не больше. Получается так: он выстрелил и… бросился в расселину, на верную гибель. Обвал ведь мог возникнуть от звука выстрела, — сказал Твердоступ.
Обернувшись, Свечин с сомнением осмотрел путь, который пришлось преодолеть Дзюбе после предполагаемого выстрела, и сказал:
— Мы сюда добирались секунд двадцать… Камни рухнули бы раньше.
— Резонно, — заметил Твердоступ. — Но ведь он бежал. Бежал опрометью, не разбирая дороги. Бежал от костра. Смотрите…
Кузьма пригляделся. На правой ноге Дзюбы трава, вылезшая из задника олочи, обгорела. Прожжен был и суконный чулок. И что самое важное — на закраинах прожженной дырки, небольшой, с пятикопеечную монету, сохранился пепел.
— Сукно еще некоторое время тлело… уже после того, как обвал придавил его, — сказал Свечин.
— И я так считаю, — кивнул следователь прокуратуры и обратился к Самсону Ивановичу: — А вы?
— Может, и так…
— Что же вас смущает, Самсон Иванович?
— Зачем ему было бежать в эту ловушку? Стрелять… Он действительно стрелял?
— Да, — кивнул Твердоступ, — есть гильза. Ее нашли в двух метрах от валявшегося карабина. Вот план, Самсон Иванович. Здесь все обозначено. Это-то меня и интересует. Вы же очень хорошо знали Дзюбу. Его характер, привычки… Что, по-вашему, могло заставить Дзюбу побежать в расселину несмотря на риск?
— Легкая добыча.
— Интересно… Если так, то можно предположить: дело происходило днем. Дзюба находился у костра. И увидел… легкую добычу…
— В скалах козы, случается, бродят. Их тут много, — пояснил Самсон Иванович. — И потом… Науку тайги ни за месяцы, ни за годы до конца не постигнешь. Тут так бывает. Уж казалось бы, какой опытный таежник — охотник. А вдруг на склоне дней такое отчебучит — диву даешься. Мало сам пострадает — еще и товарищей подведет.
— Он мог испугаться кого-то или чего-то, — заметил Свечин.
Самсон Иванович покачал головой:
— Дзюба? Испугаться? Никогда не поверю. К тому же он был вооружен. Чего же бояться?
— Значит, легкая добыча, — констатировал Твердоступ.
— Не вижу ничего другого, — твердо заявил Самсон Иванович.
— Что ж, если вскрытие и экспертиза не дадут ничего нового, закроем дело.
— Пойду в скалы, посмотрю, нет ли там этой «легкой добычи», — сказал Самсон Иванович.
— Да, да, — согласился Твердоступ. — А вы, товарищ Свечин, займитесь осмотром костра и пути от него до расселины.
— Я думаю, товарищ Твердоступ, мне лучше держаться с Самсоном Ивановичем, — проговорил Кузьма. — Хоть я и год здесь — дела вел в райцентре, — по-настоящему в тайге впервые. Могу упустить важное.
Часа полтора они лазали в скалах по гибельным каменистым осыпям, рискуя сломать себе шею. Отыскали полуразложившуюся, полурастащенную зверьем и вороньем тушу козла.
Протопопов обрадовался находке.
— Вот и «легкая добыча»! Дзюба мог только ранить козла. Побежал за добычей да под камнепад и попал.
Привели на место находки следователя и эксперта с доктором. Эксперт принялся сверкать блицем, а доктор после тщательного осмотра и записи в протокол заметила, что и в этом случае определить время гибели и характер ранения сразу нельзя. Нужна патологическая экспертиза.
Потом стали осматривать костер и местность вокруг него. Кострище, у которого лежала котомка Дзюбы, находилась в глубине поляны, далеко от обрыва, где гудел водопад.
— Здесь, как правило, местные останавливаются, — сказал Самсон Иванович. — Ты записывай по ходу, быстрее будет. Кострище старое. Ему уже сколько лет… А вот полено… отброшено.
— Ну и что? Головня, может.
— Еловое полено. Такое таежник в костер не положит. Стреляет еловое полено угольками. Недолго и одежду прожечь.
— И у Дзюбы есть прожог, — напомнил Кузьма.
— Да, но полено-то зачем ему класть в костер? Чтоб выкинуть? Нет, тут новичок был. С кем-то из опытных. Должен был здесь быть новичок. Ага. Банка из-под консервов знакомая… Вот упрямица!
— Кто? Вы о ком, Самсон Иванович?
— О Наташке. О дочке. Она любительница лосося в собственному соку. Обычно рыбных консервов в тайгу не берут. Капризные — портятся. Да и свежей рыбы много. Наловить можно. Может быть, они с напарницей по ошибке сунули в костер еловое полено?
— Еще банки из-под консервов. Две. Мясная тушенка. Семипалатинская. Вымыты дождями начисто.
— Семипалатинская? — переспросил Самсон Иванович.
— Да.
— А открыта как? — Взяв в руки банку, Самсон Иванович принялся рассматривать срез. — Дождь сильный был месяц назад… Семипалатинские мясные… Их получили метеорологи. Станция здесь неподалеку. Пятьдесят километров. Нож, которым консервы эти открывали, не самодельный, заводской. Старый. Из отличнейшей стали.
— Вы знаете, чей это нож?
— Да. Телегинский. Метеоролога Телегина. «Шварцмессер».
— Немецкий? — Кузьма так и подался вперед. — В переводе «черный нож».
— Уральский. В войну уральцы послали на фронт танковую бригаду. На свои деньги полностью укомплектовали, экипировали. В комплект обмундирования входил и нож в черном кожаном футляре. Сталь под стать ребятам-танкистам. Их фрицы пуще огня боялись. А за ножи — не было таких в других частях — фашисты и прозвали бригаду «Шварцмессер»… Охотникам нашим ножи кузнец Семен делает. Тоже отличные. Из рессорной стали.
Протопопов немного помолчал, приглядываясь к консервным банкам.
— Одну банку открывал Телегин. Сам. А вот вторую — кто-то другой. Телегин — тот воткнул нож, повернул банку — и готово. А второй этак пилил. И нож другой. Да и банка не так сильно поржавела, как первая.
Свечин, который записывал в блокнот замечания Протопопова, покусал кончик карандаша:
— Может, первая с прошлого года осталась?
— Нет. Поздней осенью я на всякий случай чищу поляну. Чтоб не путаться. А зимой охотники консервов с собой не берут. Эти баночки для меня что карточки визитные. Пришел человек в Спас — назвался, отметился. Я о снаряжении расспрошу, об экипировке… Потом уж тут для меня секретов нет. Был тот-то. А вот эта банка… Консервы одни и те же… — Самсон Иванович сравнил выдавленные на крышках цифры и буквы — индекс выпуска. — Кто ж их открывал? Кто тут был?
— Может, этот Крутов? Который тревогу поднял.
— Сомнительно. Крутов из другого района, из другой организации. И чтоб сошелся номер партии, время выпуска…
— Да, но ведь и в реку пустую тару бросают.
— Редко. Почти никогда… Все успел записать?
— Все.
У трех других кострищ в разных концах поляны ничего существенного обнаружено не было.
— Самсон Иванович, где может быть лодка Дзюбы? — спросил Твердоступ.
— Где же ей быть? Выше порога. Вот если ее не будет, — Протопопов поднял палец, — то Дзюбу кто-то сюда привез.
Лодка действительно оказалась за порогом. Она была вытащена высоко в тальник.
— Мог ли Дзюба один втащить лодку так высоко? — спросил Остап Павлович.
— Дзюба мог, — не задумываясь, ответил участковый. В лодке были и шест и мотор, покрытый брезентом.
Все в полной сохранности.
— Экспертизу у нас в больнице будете проводить? — поинтересовался Протопопов. — Тогда уж Матвея Петровича пригласите.
— Само собой, — кивнул Твердоступ. — Сдается мне, что результат будет один: установим одновременность смерти Дзюбы, погибшего под обвалом, и козла, которого он ранил.
— Вроде так, — согласился Протопопов. — Коли корешки в котомке целы.
— Вы знаете, где его дружки корнают? Самсон Иванович кивнул:
— Не вовремя он ушел из бригады…
— Заболел? Простыл?.. — предположил Твердоступ.
— Петро Тарасович?!
— Хоть бы и так. Что, Петро Тарасович заветное слово знал?
— Знал: «женьшень». Таких стариков, как он, ничем не проймешь. Корешки их не только кормят. Они и себе их оставляют. Пользуются.
— И не только государству сдают, но и поторговывают, — в тон Самсону Ивановичу протянул Твердоступ.
— Лицензий на женьшень нет. Корень не шкурка, клейма на нем не поставишь.
— Вы сказали, что Дзюба не вовремя ушел из бригады? — спросил Остап Павлович. — Как это «не вовремя»?
— Сезон в разгаре — середина августа. Если ушел, то или на самом деле совсем лихо ему стало, или, может, пофартило. Скорей всего, последнее. Корень хороший, крупный нашел. Граммов на сто пятьдесят. С таким бродить в тайге опасно.
— Опасно? — переспросил Кузьма.
— Для корня. Подмочить можно, поломать. Половина цены долой. И только. Да… Однако и заболеть мог. Матвей Петрович, помнится, говорил, что печень у Дзюбы шалит. А ему как не верить? Звание заслуженного врача республики ему присвоили, безвылазно сорок лет на одном месте проработал. Матвей Петрович — врач замечательный… И научную работу ведет. Говорили, что вот-вот доктором наук станет.
— Есть у меня предложение, Самсон Иванович, — сказал следователь. — А не пойти ли вам с инспектором Свечиным к корневщикам? К Храброву и Калиткину.
— Как же… Порасспросим. Расскажу о Дзюбе… Правду скажут. Тем более что намерений-то их мы не знаем — как они хотели корнями распорядиться? Можно и к ботаникам добраться, и на метеостанцию. Ангирчи увидеть можно.
— Заманчиво… Старик Ангирчи очень наблюдательный, — сказал Твердоступ. — А корешки в котомке вы, Самсон Иванович, посмотрите. И оформим их актом.
Подойдя к котомке Дзюбы, Самсон Иванович поднял ее за лямки, словно взвесил. Потом стал доставать из нее Лубянки — конверты, сделанные из лубодерины. Сверху они были аккуратно перевязаны лыком, чтоб не раскрылись ненароком. Двенадцать лубянок. Самая большая — со сложенную вчетверо газету. В каждом конверте лежал закутанный мхом корень, чем-то похожий на крохотного воскового человечка: один напоминал стоящего на посту солдата, другой — будто моряк на палубе штормующего судна, третий как бы заложил ногу за ногу, четвертый танцевал…
Самсон Иванович осторожно брал корни и взвешивал по одному на аптекарских весах, взятых из котомки Дзюбы. Весы — часть экипировки искателя женьшеня, как и костяные палочки, которыми выкапывают корень.
— Не так уж и велика добыча, — сказал Самсон Иванович, закончив взвешивание. — Из-за такой не стоило торопиться в заготконтору. Явно не стоило. Дзюбу заставило выйти из тайги что-то другое.
Перед тем как отплыть к искателям женьшеня, Самсон Иванович переговорил с односельчанами, попрощался с ними и подошел к следователю:
— Выясним, пропало ли что из котомки, и тут же дадим вам знать. Лодку корневщикам оставим — ихняя. Ну, а нас, как договорились, вертолетом вывезете. Погода вроде не должна подвести.
— К тому времени и у нас многое станет ясным. А вы, товарищ Свечин, рацию берегите, — улыбнулся Твердоступ лейтенанту.
Кузьма ответил весело, с задором:
— Как зеницу ока!
Движок заработал сразу. Плоскодонка резко отошла от берега.
Разговаривать с Самсоном Ивановичем, сидевшим на корме у гремящего мотора, было невозможно.
«Следователь прокуратуры и Самсон Иванович, должно быть, правы: с Дзюбой произошел несчастный случай. Позарился старый на легкую добычу — козла. Выстрелил в него, а тут обвал. Не всегда он начинается лавиной — пока-то камушек по камушку ударит! А Дзюба кинулся в расселину сразу. Вот и угодил в самое пекло. Наша поездка — необходимая формальность, без которой дела не закроешь», — рассуждал про себя Кузьма.
Но для него лично эта поездка значит очень много. У Самсона Ивановича есть чему поучиться. Недаром же он больше двадцати лет проработал в тайге.
Солнце оказывалось то справа от Кузьмы, то слева, било в глаза и грело затылок. Высота берегов и гор, вздымавшихся по сторонам, менялась, и Кузьма потерял ориентировку и даже чувство времени, а когда взглянул на часы, понял: плывут они уже шесть часов с лишним.
Самсон Иванович размышлял о своем и по-своему. В глубине души он не верил, что все происшедшее с Дзюбой — несчастный случай. Петро Тарасович был человеком осторожным, осмотрительным. «Похоже, есть сомнения и у следователя… Легкая добыча? Может быть. Плюс ошибка от самоуверенности. Может, может быть…»
Они пристали к берегу, когда солнце скрылось за горным хребтом. Самсон Иванович достал из котомки моток серебристой нейлоновой лески, из-под подкладки фуражки — крючок и велел Кузьме наловить рыбы на перекате, уху сварить.
— А я пока к Ангирчи схожу.
— Он живет неподалеку? — поинтересовался Свечин.
— Пантовал здесь. Панты теперь сушит. А живет… Вся тайга — его дом. Он вроде шатуна. С чудинкой человек. Вон его бат в кустах стоит, припрятан.
— Какой бат?
— Лодка большая, долбленная из целого тополя.
— А-а… — протянул Кузьма, недовольный собой, что не заметил укрытой в прибрежных кустах длинной лодки.
— Посмотри, Кузьма, спички у тебя не подмокли?
— Сухие. Жаль, лопатки нет.
— Зачем тебе?
— Червей накопать. На наживку.
— Мух налови. Шмелей.
— У реки их нет.
— Вон около бата должны быть.
— Откуда они там? — хмыкнул Кузьма.
— Мясо там спрятано. Не за одним же изюбрем пришел сюда Ангирчи! Накоптил, поди. И для себя и на продажу, чтоб припасы на зиму купить. Да леску не режь!
— На одну удочку ловить?
— Хватит, — улыбнулся участковый. — Я скоро. Чуешь, дымком попахивает?
— Нет, — признался Кузьма.
Самсон Иванович ничего не сказал и пошел по галечнику к береговым зарослям, высокий, сутуловатый. Камни под его сапогами не скрипели, не постукивали. Вздохнув, Свечин тоже двинулся к зарослям — срезать удилище. Справив снасть, Кузьма с превеликим трудом поймал пяток мух и вышел к перекату. Приглядевшись к прозрачной воде, увидел стоящие против течения рыбины. Сначала одну, потом еще и еще. Различить их на фоне пестрого галечного дна было не так-то просто: серо-зеленый хребет, пятнистая буро-желтая голова…
Прочно нацепив на крючок одну из пяти мух, Свечин закинул леску. Муха коснулась воды у самого уреза, но стремительное течение подхватило ее и понесло на быстрину, туда, где стояли рыбы. Забрасывая удочку, Кузьма потерял добычу из виду и теперь старался угадать, увидят ли рыбы наживку. Вдруг меж витых струй выскочила из реки серебристая, с радужным отливом рыбина и, описав короткую дугу, исчезла. Леска тут же натянулась, удилище едва не выпало из рук Кузьмы. Свечин дернул. Рыбина вновь выскользнула из витых струй переката, будто только для того, чтоб глянуть на Кузьму крупным ошалелым глазом, и скрылась. Свечин, вываживая, попятился.
Наконец у берега показалась крупная пятнистая голова. Рыба остервенело билась на гальке, пока Кузьма не исхитрился оглушить ее ударом камня.
Так он поймал еще три рыбины. В меру своего умения Кузьма выпотрошил, почистил их, поставил вариться.
Хотя солнце давно уже закатилось за сопки, небо меркло медленно. Река выглядела светлой полосой.
Сообразив, что уху надо чем-нибудь заправить, Кузьма полез в котомку Самсона Ивановича за пшеном и наткнулся на перевязанный бечевкой конверт из тополиной коры. Свечин пощупал его, понюхал, подавил. Кора была свежая, лежало в ней что-то упругое, пахло деревом и еще чем-то странным. Из лубяного конверта торчала лохматушка мха, а на ней светилось что-то пестрое, сухое, похожее на крылышко мотылька.
«Откуда это?» Кузьма был готов поручиться, что еще вчера тополиного конверта в котомке не было. Ведь он сам укладывал продукты.
Уха получилась на славу, как считал Кузьма, только в юшке оказалось много чешуи, и приходилось то и дело отплевываться.
Похвалили уху и участковый с Ангирчи. Когда тот вместе с Самсоном Ивановичем вышел из кустов, Свечин поначалу принял его за мальчишку-подростка. Низенький, сухонький, со сморщенным, как печеное яблоко, лицом, старичонка протянул Свечину руку лодочкой и все время улыбался.
Видимо, по дороге участковый не успел, а вероятнее всего, и не стал говорить с Ангирчи о деле. После ужина, прошедшего в торжественном молчании, старичонка облизал ложку, сунул ее за онучу и сказал:
— Вверх идете…
— К корневщикам, — кивнул Самсон Иванович. Ангирчи тоже покивал головой:
— Очень Дзюба вниз торопился. Я махнул ему, чай пить звал. Не остановился.
— Ночевать пришлось бы ему здесь. Не успел бы к Радужному до темноты.
— Зачем не успел? Рано-рано ушел. Солнце над сопками не поднялось. Только свет был. Значит, ночью шел. Луна, как теперь, вполовину была.
— Вы не будете возражать, если я запишу разговор? — спросил Свечин. — На пленку.
— Пиши, начальник. На что хошь пиши. Прихватив свой рюкзак, Свечин сел позади Ангирчи и Самсона Ивановича и включил магнитофон. Это была его гордость — сам собрал: портативный, на транзисторах. В таких условиях вещь незаменимая.
Свечин задал Ангирчи несколько вопросов, заставив его повторить сказанное. Ведь старик точно назвал срок, когда Дзюба прошел здесь, — две недели назад. И время — утро. Выходит, Дзюба пришел к Радужному в полдень. Но Протопопов вроде бы не обратил внимания на слова Ангирчи. Лишь повторил:
— Торопился, наверное. Болел…
— Нет. Большой котомка был. Много корня вез.
— Много?
— Большой-большой котомка был.
— Вы ошиблись, — сказал Свечин.
— Не-ет. Ноги слаб стал, глаз — нет. Большой котомка! Много корня. Что с ним? Почему на его лодке пришли?
Самсон Иванович рассказал о гибели Дзюбы и заверил Ангирчи, что в котомке у того корней оказалось немного.
— Хунхуз объявился. — Известие о гибели Дзюбы очень взволновало Ангирчи: он, недвижный до того, зацокал, покачался из стороны в сторону, будто от внезапной боли. — Его ищи, Самсон.
Кузьма подался к старику:
— Кто такой хунхуз?
Но ответил Самсон Иванович:
— Хунхузы — бандиты. Были такие когда-то. Грабили золотодобытчиков, искателей женьшеня.
— Хунхуз Дзюбу убил, — настойчиво сказал Ангирчи.
— Почему же хунхуз этот все корни не взял? — спросил Свечин.
— Чтобы мы думали, что с Дзюбой произошел несчастный случай, — сказал Самсон Иванович. — Котомка-то полупустая, а Ангирчи утверждает — большая котомка была. Только откуда и кто мог знать, когда Дзюба будет у Радужного? Ангирчи, — обратился участковый к удэгейцу, — ты здесь каждый куст знаешь. Мог Петро найти необыкновенный корень?
— Нет, однако, можно сказать. — Старичонка стал смотреть в костер. Лицо его будто окаменело. — Да — тоже можно… Если он взял корень… Корень мог и сорок соболей стоить.
— Откуда ты знаешь про такой корень?
— Мой много знай, мало говори… Посмотреть, однако, надо. Своими глазами гляди. — И Ангирчи замолк, словно склеил губы.
Свечин задал ему еще несколько вопросов, но Ангирчи будто и не слышал его.
Кузьма выключил магнитофон, поднялся, взял чайник:
— Я за водой.
Он понял: разговор, собственно, окончен.
Подойдя к воде, Кузьма уловил мягкое, редкое и глухое постукивание. Он долго прислушивался, пока не догадался: это камни под водой бьются друг о дружку. Сильное течение тащит гальку по дну.
Когда огонь взвивался особенно высоко, на быстрых струях речки мелькал пляшущий свет костра. Звезды отражались в воде дергающимися черточками.
«С норовом старичок, — думал Кузьма. — Но что-то он знает… Или догадывается? Может быть, подозревает, но не хочет говорить? Да, норовистый старик».
Пока Кузьма был у реки, около костра не проронили ни слова. Подвесив чайник над огнем, Свечин глянул на лица сидящих и поразился их окаменело-сосредоточенному выражению. Даже мечущиеся отсветы пламени не оживляли их, как это обычно бывает.
Закипел чайник. Кузьма достал из рюкзака заварку, бросил в бившую ключом воду. Крышка запрыгала, пена фыркнула через край. Не успел Свечин сообразить, чем снять чайник с рогульки, как Ангирчи взялся голой рукой за дужку висящего над огнем чайника и поставил его на землю. Пальцы его были точно железные, в движениях не чувствовалось ни тени торопливости, будто дужка холодная. Ангирчи спросил:
— Зачем вы его лодку взяли?
— Корневщики на ней вернутся, — ответил Самсон Иванович.
«Ведь сейчас Протопопов фактически сообщил Ангирчи, что мы попадем в Спас другим путем, другим способом, — подумал Свечин. — Сообщил, что мы уже не встретимся больше с ним, Ангирчи… Зачем старичонке это знать?»
Спать Ангирчи улегся в своем бате. Милиционеры устроились на лапнике у костров.
Проснулся Кузьма от холода и сырости. Едва светало. Река приукрылась туманом.
Вскочив, Свечин принялся пританцовывать и хлопать себя ладонями по плечам. А ведь он был в ватнике. Каково же старику в лодке? Подойдя к бату, Кузьма увидел, что охотника нет. Забыв о холоде, Свечин заспешил к Протопопову:
— Ангирчи ушел!
— Ему некогда — охота, — спокойно ответил Самсон Иванович.
— И все-таки я хотел бы знать, почему вы…
— Почему отпустил его?
— Я хочу знать…
— Ангирчи не причастен к этому делу.
Потом они сели в лодку и поплыли вверх по реке. Вечером за ужином Самсон Иванович сказал:
— Отдохнем часа два и пойдем дальше.
— Ночью? В темноте?
— Луна взойдет после полуночи, — ответил Самсон Иванович.
Кузьма внимательно посмотрел на участкового. Свечина не в первый раз поражали решения Самсона Ивановича. Удивляло его и собрание книг в библиотеке участкового: полка накопленных годами изданий «Роман-газеты», тома «Истории войны на Тихом океане», военные мемуары, комплекты юридических журналов. Все это не вязалось с представлениями Кузьмы об участковом инспекторе в глубинке, с самим обликом Протопопова. Конечно, опыт — большое дело, да что за радость всю жизнь в такой глуши торчать. Уж он, Свечин, не собирается завязнуть на своей должности. Впрочем, если разобраться, какое вообще можно провести сравнение между ним, Кузьмой Семеновичем Свечиным, и Протопоповым?
А Самсон Иванович глядел в огонь костра, слишком жаркий и слишком желтый. Понимал: быть завтра грозе, — и радовался, что будет гроза, а не нудный обложной дождь. Поэтому он и решил идти ночью, когда взойдет ущербная, но еще довольно яркая луна. Размышлял Самсон Иванович и о Свечине. Жалел Кузьму. Он не раз встречал молодых людей, которые, приобретая знания, считали, что проценты от этих знаний прежде всего ложатся ступеньками карьеры, их жизненного успеха.
Но можно ли вот так, как Кузьма, мерить жизненный успех, счастье в жизни метрами и сантиметрами служебной лестницы?
И потом, где она, мера человеческих способностей? Сам-то человек порой что Микула Селянинович — кажется ему похвальба правдой… А на чем следовало бы остановиться? Ведь никто не знает, где предел его возможностей, таланта.
В какой-то книжке, за давностью уже и забыл какой, он читал притчу, как один человек задал дьяволу вопрос: «Кто самый великий полководец на земле во все времена?» А дьявол показал на холодного сапожника, что сидел на углу улицы: «Вот он — самый великий полководец во все времена. Только он не знает об этом».
«Ну, а ты? — спросил сам себя Протопопов. — Участковый. Не плохой, если верить начальству, участковый…»
— Самсон Иванович…
Протопопов перевел взгляд с играющего пламени костра на Свечина. Очевидно, Кузьма уже несколько раз обращался к нему и теперь дотронулся до его плеча, чтоб вывести из задумчивости.
— Самсон Иванович, что за конверт из коры у вас в рюкзаке?
— Лубянка. В ней корешок женьшеня.
— Откуда?
— Из котомки Дзюбы. Совсем крошечный корешок. Года два. Не принято такие брать.
— Разве не всякий вырывают?
— Умный корневщик — не подряд. У умных корневщиков свои плантации есть. По десять, по двадцать лет ждут, пока подрастет женьшень. Найдут вот такой, к примеру, корень. Крошечный. Выкопают его, пересадят в тайное место. Ухаживают.
— А если кто другой выкопает?
— Узнают, кто выкопал, могут и убить за такое. Кузьма подивился спокойствию, с которым участковый проговорил эти слова, спросил:
— И не грабят плантаций?
— Свой кто наткнется случайно — не тронет. По свежим затескам на деревьях увидит — не бесхозная плантация. По посадке корней увидит, по уходу. Не возьмет. Да и хозяин бывает неподалеку.
— Вы знаете таких кладовладельцев? А сколько стоит, ну, средняя плантация? — с интересом спросил Свечин.
— Ни их жены, ни дети не знают, где плантация. Редко когда сыновей посвящают в тайну. Перед кончиной обычно, или уж ног таскать не станет корневщик. А случись что с хозяином — все в тайге в тайне останется. — Искоса взглянув на Кузьму, Самсон Иванович усмехнулся: — А стоимость… И до десятков тысяч может дойти. Смотря сколько корней, какой возраст… Бывало, натыкались на старые плантации. Фартило… Не при мне, стороной слышал. Оценивали такие плантации в самородок золота с конскую голову величиной.
— Но ведь, Самсон Иванович, иметь плантацию — государственное преступление! — воскликнул Кузьма. — Существует закон, по которому…
— Да. Статья сто шестьдесят семь Уголовного кодекса. Но в ней ничего не говорится о женьшене, хотя он дороже золота, металлов и кое-каких камней. «Нарушение отдельными гражданами правил сдачи государству добытого ими из недр земли золота или других драгоценных металлов или драгоценных камней…» Не относится женьшень и к кладам. Так-то. Никто, кроме самого корневщика, не знает, сколько он нашел, сколько сдал государству, сколько себе оставил. И сколько на сторону за хорошие деньги сбыл.
— Не представляю! — нервно передернул плечами Кузьма. — Корешок травы — и такая ценность! Десятки тысяч рублей денег!
— Молод… — проговорил Самсон Иванович. — Молод!
— Чтобы понять?
— Нет. Вот Владимир Клавдиевич…
— Кто?
— Арсеньев. «Дерсу Узала» читал?
— А… Читал.
— Так он писал, что на строительстве железной дороги был найден корень в шестьсот граммов! Редчайший из редких. Его тогда за границу за десять тысяч золотом продали. Это, считай, тысяча соболей. И не в деньгах дело… Когда старость да болезни корежить начнут, никаких денег человек не пожалеет.
— Что ж, он от смерти спасает, женьшень?
— Как считать… — протянул Самсон Иванович. — Прошлой зимой оступился я в промоину. По грудь вымок. Дело уж затемно было. До заимки километров восемнадцать. А мороз. Только к утру до тепла добрался. И хоть бы чихнул.
— Женшень принимали?
— С осени.
— Случай. — Кузьма даже рукой махнул.
— Больно много случаев… Пора нам, — нахмурившись, бросил Самсон Иванович и добавил, будто про себя: — Такой корень, про который Ангирчи говорил, должен граммов четыреста с гаком весить. Это уже государственная ценность. Таежная реликвия. В музеях таких нет. Слышал я о находке в четыреста граммов. Но если Ангирчи угадал, то Дзюба нашел побольше.
Взяв котелок, чтобы пойти за водой и залить костер, Свечин сказал:
— Кто же такой корень купит?
— Государство.
— Я не про то…
— А-а… Покупают же «Волги». Для удовольствия. А корешок может лет десять жизни подарить. Кто с умом его принимает. Молод ты, здоров. Вот и не веришь.
Вернувшись, Свечин залил костер, но Самсон Иванович не торопился с отправлением в ночное плавание.
Взошел большой тусклый серп луны. Постепенно поднимаясь, он делался серебристее, ярче. Стали различимы отдельные кусты, а легкая туманная дымка, пологом проступившая над рекой, еще сильнее рассеяла свет.
Мотор застучал раскатисто и басовито. Зашелестела вода, расталкиваемая тупым носом плоскодонки. Протопопов повел лодку не быстро, но уверенно. Он хорошо знал стрежень реки. В блеклом, неверном свете без особого труда находил дневные ориентиры.
Долина реки сузилась. Берега взмыли вверх. Если бы не туманная дымка, рассеивавшая свет, то в ущелье, где по-медвежьи урчала вода, было бы совсем темно.
Подавшись вперед, крепко сжав рулевую ручку мотора, Самсон Иванович вглядывался в пространство впереди лодки.
Потом, к заре уже, берега расступились. Протопопов зажал ручку мотора под мышкой, набил трубочку, закурил.
Кузьма, устроившись около средней банки, спал.
Леонид сказал неожиданно и резко:
— Хватит спорить! Чего тут торговаться?! Не бросать же лодку здесь. Давайте я спущусь в Спас на лодке.
Твердоступ, Илья Ильич и начальник «аэропорта» переглянулись и почувствовали себя неловко. Настало время отлета, но все еще было неясно, кто отправится на вертолете, а кто погонит лодку.
— Я серьезно. Доберусь за двое суток до Спаса, — повторил Леонид.
— Гм… гм… Нехорошо получается, — пробурчал Илья Ильич.
Остап Павлович нахмурился. Леониду следовало подумать о своей матери, на которую так внезапно обрушится удар, а рядом не окажется самого родного и близкого человека — сына… И в то же время Степану Шматову надо как можно скорее попасть в Спас — дела. И у Ильи Ильича — тоже.
— Гм… Остап Павлович, — откашлявшись, сказал председатель сельсовета, — дайте листок бумаги. Без справки его ведь не похоронят. И печать со мной…
Степан Евдокимович, горячившийся почему-то больше других, отошел в сторонку.
Махнув рукой, Леонид поморщился, промолвил безразлично:
— Как хотите… Мне все равно. По реке погнал лодку Илья Ильич.
…Из Спаса Остап Павлович сообщил в райотдел внутренних дел, что сигнал Крутова подтвердился — обнаружен труп, и попросил выяснить личность этого Крутова, поскольку не ясны обстоятельства, при которых тот обратил внимание, что у Радужного «смердит».
Ни гостиницы, ни Дома приезжих в селе не было, и Твердоступ по приглашению Антонины Александровны остановился у Протопоповых. Остап Павлович попросил Шматова дать ему список пассажиров, улетавших из Спаса в последний месяц. Их было не много — всего восемь человек, и почти все уже вернулись в село. Твердоступ встретился с ними, поинтересовался целями их отъезда, их отношением к Дзюбе. Второе получалось как бы ненароком. Гибель Дзюбы в Чертовых скалах жители Спаса восприняли так же, как и Самсон Иванович: считали, что погнался Петро Тарасович за легкой добычей. Это никем не оспаривалось. Говоря о Дзюбе, люди даже слово «деньги» употребляли на его манер: «гроши».
— Гроши он любил…
— Где пахнет грошем, тут Дзюбу понукать не надо…
— Он всякий грош до копицы, до кучи нес…
— Он все больше по договорам: охота, женьшень, панты, бархат…
— Только на себя мужик надеялся…
— Сбочь от людей шел…
Часу в одиннадцатом вечера в комнату, где расположился Остап Павлович, пришли доктор, выезжавшая на осмотр места происшествия, и местный врач-нанаец Матвей Петрович. Они закончили вскрытие тела Дзюбы.
— Вот протокол вскрытия, — сказала Анна Ивановна. — Никаких свидетельств, что смерть Дзюбы произошла от нанесения ему огнестрельных или ножевых ранений, нами не обнаружено. Однако у Матвея Петровича есть кое-какие сомнения.
— Вы это занесли в протокол? — спросил Твердоступ.
— Да, — ответил врач.
— В чем дело, по-вашему, Матвей Петрович?
— Сомнения — не доказательство, Остап Павлович, — начал доктор. — Тем более, состояние трупа… Я считаю, что нужно провести дополнительно тщательную химическую и гистологическую экспертизу. Но в наших условиях это, к сожалению, невозможно.
— Вы, Матвей Петрович, предполагаете, что…
— Отравление.
— А вы, Анна Ивановна?
— Здесь у меня нет твердого мнения, хотя согласна, что гистологическую экспертизу провести совершенно необходимо. Это поможет установить более или менее точно время гибели Дзюбы. А также злополучного козла…
— Да, — кивнул Твердоступ, подумав: «Не получается, выходит, несчастного случая. Впрочем…» И Остап Павлович обратился к Матвею Петровичу: — А что-либо о характере отравления можно сказать?
— Об этом может с уверенностью говорить лишь химик.
— А все-таки… Как вы думаете?
— Характер яда — психотропный… действующий на нервную систему. Но не только на нее. Так сказать, яд с широким спектром действия. Обычно такими ядами являются растительные. Характерные признаки указывают на цикуту.
— Съел случайно что-нибудь? — спросил Твердоступ. Матвей Петрович пожал плечами.
— Что ж, — поднялся Твердоступ, а за ним и врачи. — Благодарю. Отправьте все, что нужно, в крайцентр.
Через несколько дней прилетел инспектор краевого управления внутренних дел Виктор Федорович Андронов. С собой он привез результаты гистологической и химической экспертиз. Предположение Матвея Петровича подтвердилось: до того как Дзюба попал в обвал, его отравили. Точнее, Дзюба выпил спирт, в который подмешали яд — цикутотоксин.
Виктор Федорович «подселился» к Остапу Павловичу. Они знали друг друга еще по тому времени, когда Виктор Федорович только начал после демобилизации свою работу в милиции участковым и был «соседом» Самсона Ивановича.
Чай пили в своей комнате, чтобы не мешать хозяйке, а главное, чтобы спокойно обсудить дело. Выводы экспертизы, подтвердившие догадку старого врача Матвея Петровича, многое меняли.
— С Крутовым беседовали? — спросил Остап Павлович.
— Сначала его надо найти, — улыбнулся Андронов.
— В бегах?
— Вроде нет. Он действительно десантник-пожарник.
И действительно торопился. Крутов был в тайге около двух недель. Вернувшись, в тот же день оформил отпуск и уехал с женой отдыхать. А вот куда — неизвестно. Говорили, будто отправятся — в ближний свет! — на Черное море. То ли в Сочи, то ли в Ялту. Писать не обещали. Некому. Ищем.
— Может быть, это ловкий ход? — вздохнул Твердоступ. Не нравилось ему, очень не нравилось, что люди отправляются в вояж за тысячи километров, не сказав, куда.
— Вы ведь, наверное, тоже время не теряли, Остап Павлович?
— Поговорили со многими… О Дзюбе. Ну и с теми, кто в последний месяц выезжал из Спаса. Ничего особенного. Но сам покойный был человек своеобразный. Мягко выражаясь. Такого типа не забудешь и через пятнадцать лет. Все греб и греб к себе. Так уж руки у него устроены. Но сейчас он мертв…
— Да, и умер он все-таки не от отравления. Он был еще жив, когда на него обрушился камнепад. Вот ведь в чем дело, Остап Павлович. Ранения, полученные Дзюбой, погубили его раньше цикуты. Я побывал перед отъездом у экспертов. Они назвали одно-единственное растение, которое содержит цикутотоксин, — вех. Он распространен по всей России. От Балтийского до Охотского моря.
— Таежники, бывает, долго сидят без еды, — как бы про себя рассуждал Твердоступ. — Однако если ты едешь по реке, можешь остановиться, чаю попить. В котомке найдены нетронутые сухари, копченое мясо. Отлично, Виктор Федорович… Выходит, Дзюба спешил. Очень. Гнал вовсю, чтобы успеть куда-то, к кому-то. Куда?..
— Может быть, и не к Радужному. Может быть, в Спас.
— Да… Но он был отравлен. Следовательно, есть отравитель. Почему Дзюба отравлен и кто его отравитель? А пока мы не знаем даже, зачем или почему он спешил.
— Я слышал, — заметил Андронов, — что вехом травились дети и туристы. По недоразумению. Один раз какая-то очень уж дотошная хозяйка обвиняла пастуха в том, что он, мол, нарочно загнал ее корову в болото, где вех растет. Но чтоб таежный человек наелся веха — не бывало.
— Может быть, не слышали потому, что люди просто-напросто пропадали в тайге?
— Это верно, — согласился Андронов. — Смерть от цикутотоксина наступает и через двадцать — тридцать минут, а случается, что и через несколько дней.
— Но признаки отравления появляются уже через пять — десять минут. Недаром вех зовут еще водяной бешеницей. И все же у нас очень мало фактов. Связь со Свечиным и Протопоповым завтра вечером. Возможно, у них есть новости… А пока я думаю продолжить изучение Дзюбы. В деталях восстановить его образ жизни, привычки, склонности, связи. Необходимо знать не только местных пассажиров вертолета, но и тех, кто в это время уходил в тайгу и где был. Непонятным остается, Виктор Федорович, одно немаловажное обстоятельство. Почему все это произошло у Радужного? Случайность? Или заранее обдуманные действия? Отравление, стрельба, обвал…
— Мне думается, Остап Павлович, преступник действовал по наитию. Плана заранее обдуманного у него не было. Отсюда и этот ералаш в поступках. Неопытный, импульсивный человек, он метался, пытаясь во что бы то ни стало скрыть следы.
— Может быть… Может быть… И все-таки почему именно у Радужного?
— Обычное место встречи, — заметил Виктор Федорович.
— Тогда следует предположить, что Дзюба был знаком со своим убийцей, хорошо знаком! И при чем тогда во всей этой истории козел, которого, надо полагать, убил Дзюба? Ведь экспертиза подтвердила, что корневщик мог убить животное. Их смерть, можно сказать, наступила одновременно. По крайней мере, произошла в один и тот же день.
— По-моему, Остап Павлович, надо ждать вестей от Свечина и Протопопова. Если у Дзюбы были еще корни, кроме тех, что остались в котомке, то будет ясен мотив убийства, отравления. Его ограбили. Но забрали не все, а только часть, чтоб запутать следствие.
Утром Виктор Федорович решил познакомиться и поговорить с родными погибшего. «Дзюбина хата» — так все и сам покойный называли крепостицу из бревен в обхват — была, не в пример другим домам, огражденным хилыми плетнями, обнесена дощатым забором. На калитке висела жестяная табличка с надписью масляной краской:
Рядом с калиткой проволочка — очевидно, к звонку. Андронов дернул. Раздалось бряцанье бубенца. В подворотне сердито фыркнула собака. Потом послышались легкие, будто невесомые, шаги. Прогремели один за другим какие-то запоры. Наконец дверь открылась.
— Совсем забыла, что хозяин помер. Законопатилась на все задвижки, — вместо приветствия пробормотала худенькая сутулая женщина.
— Вы жена Петро Тарасовича? — спросил Виктор Федорович.
— Вдова уже, — махнула рукой. — Хозяйка теперь, выходит.
— Разве вы раньше ею не были?
— Отмучилась…
Двор, открывшийся Андронову, был, что называется, вылизан. Видимо, каждая вещь имела свое, только ей предназначенное место. Лишь у калитки валялись дубовые засовы, только что брошенные хозяйкой.
В комнатах не ощущалось никакого беспорядка, какой бывает в доме внезапно и трагически погибшего человека. Лишь зеркало было завешено простыней. «Мебель-то вся добротная, дорогая, а вот как-то не смотрится — света ей не хватает здесь, что ли?» — отметил про себя Андронов.
От сутулости, верно, руки Авдотьи Кирилловны казались очень длинными, а ее привычка смотреть исподлобья, напряженно, будто угадывая мысли собеседника, словно гипнотизировала.
— Большое у вас хозяйство. Управитесь? Трудно будет.
— Трудно… — неопределенно проговорила Авдотья Кирилловна. — Известно. Две коровы, свиньи, овцы, куры, ульи, сад, огород… А работников всего… — И женщина вытянула крупные, узловатые руки с широкими, красными, припухшими пальцами.
— Сын поможет.
— Нет. Уедем с ним в город. Покойник все командовал, командовал. В черном теле держал. Оттого сын и на стройку утек. Пусть теперь вздохнет. Поживет по-людски.
— Ваш сын дома, Авдотья Кирилловна?
— Нет.
— Он в Спасе?
— Тут.
— Мне бы его повидать хотелось.
— Не девушка. Чего его видать? А вот лодку нашу угнали.
— Кто?
— Ваши. Самсон и этот… чистенький. Посмотришь на него — прямо с витрины. Из района который. Следствие ведут. А закон — тайга, прокурор — медведь.
— Я тоже когда-то здесь жил.
— Помню. До города уже дослужились. Начальство… А Самсон тут и зачах. Судьба. Она тенью за человеком ходит.
«Неужели ей всего сорок лет? — с недоумением подумал Андронов. — Так состариться! Дорого же ей досталось хозяйство…»
— Пригонят вашу лодку. Отдадут.
— Калиткин и Храбров? Нет. Скажут, бригадная. Мы, мол, за нее и тем-то и тем-то заплатили.
— Значит, она артельная.
— Петро Тарасович говорил — его. Сам мастерил. Когда ж нам корешки отдадут? — поинтересовалась Авдотья Кирилловна. — Поди, бригадные так поделят, что достанется с гулькин нос.
— У них с Петро Тарасовичем свои расчеты.
— Ясно — не наши.
«Да. Держал ее Дзюба в руках крепко. Тени несогласия не терпел. А платье на ней дорогое… Совсем новое, но шила, видно, сама».
— Баловал вас муж…
Авдотья выпрямилась, точно ее ударили в подбородок, даже сутулость пропала.
— Баловал… — Она подошла к трехстворчатому шифоньеру, распахнула. — Баловал. Вот это — двадцать лет назад куплено. А вот — десять висят, по году прибавляйте. А потом отрезы пошли. Все ново, все цело, все лежит. Пять пар туфель я за двадцать лет заработала. Вот. Два костюмчика детских — на шесть и на пятнадцать лет. Все не надевано. Некуда было надевать. Это Петро Тарасовича костюм. Говорил, довоенный.
— Зачем вам все это? — неожиданно сорвалось у Андронова.
— Добро… Нажито. Сыну останется.
— И богат Дзюба?
— Хватит Леониду, чтоб жить не по-нашему. Как мне только во сне снилось.
— Пил Петро Тарасович?
Вдова покосилась на кухонную перегородку, словно и сейчас там мог сидеть хозяин.
— Выпьет стакан самогону, посидит, хлебом занюхает… Ждет, пока в голову ударит.
«Самогону… — повторил про себя Виктор Федорович. — Ведь на спирту настаивают женьшень. Пил ли его Дзюба?» И Андронов спросил об этом у вдовы.
— Как же! Такому бугаю еще лет тридцать жить бы да жить. Да дума — за горами, а смерть — за плечами.
— Где ж он самогон гнал? Дома?
— У себя на заимке. Тут нельзя — Самсон. И на заимке-то с предосторожностью. Спирт денег больших стоит… А брюхо добра не помнит, говорил Петро Тарасович.
— Не болел Дзюба?
— Покатается иной раз с печенью, а так особо не жаловался.
Они вышли из дома. Собака, лежавшая у калитки, понуро поднялась, отошла в сторону.
— А на калитке написано: «Осторожно! Злая собака», — сказал Андронов.
— По хозяину тоскует. Пятый день не жрет. Похоже — сдохнет. Леониду сказать, чтоб к вам зашел? Невесело у нас…
Действительно, выйдя со двора Дзюбы, Виктор Федорович как-то свободнее вдохнул чистый воздух, напоенный и свежестью близкой реки, и ароматами тайги.
«Тяжеленько жилось Авдотье, да, наверное, и Леониду, — подумал он. — А самому Дзюбе? Экий скупой рыцарь двадцатого века. Скупой? Нет, что-то другое. Жене в год по платью, по отрезу. Пять пар туфель. Сыну костюмы „на шесть и на пятнадцать лет“. Мебель. „Выпьет стакан самогону. Ждет, пока в голову ударит“. Даже здесь расчет!»
Андронов рассказал следователю прокуратуры о своем посещении вдовы, о привычках и характере Дзюбы.
— Вот и выяснилась весьма существенная деталь, — добавил Виктор Федорович. — Дзюба выпил яд, очевидно подмешенный в спирт. Но это было чье-то угощение. Вот зафиксированный в протоколе список вещей в котомке. Среди них — «фляжка алюминиевая армейского образца. Наполнена жидкостью с запахами самогона и специфическим — женьшеня». Результат химического анализа:
«Спирт с большим содержанием сивушных масел — самогон. Настойка корня женьшеня». Вынул же Дзюба из котомки только кружку. Пил Дзюба спирт, а не самогон. Таково заключение экспертизы. Спирт!
— А если там никого не было? — Твердоступ прищурил один глаз. — Если отравитель оставил Дзюбе спирт? Тогда все-таки следует предположить: у Дзюбы был тайный сообщник. Доверенный человек. С ним Дзюба, видно, вел дела не один год.
Ливень ударил сразу после полудня. Но Самсон Иванович не повернул к берегу. Вымокшие до нитки, уже в сумерках они увидели на яру костер и пристали около отесанного кола, белевшего в полутьме. Он был прочно вбит в расселину каменной стены.
— Может, это не корневщики? — спросил Кузьма.
— Больше некому.
После дождя небо очистилось, а пунцовая заря долго не гасла. Самсон Иванович впотьмах искал тропку наверх, чертыхался, поминал корневщиков недобрым словом за то, что они, заслышав мотор, не спустились навстречу. Наконец поднялись на яр. Под высокими липами у костра полулежали двое. Над огнем висел парующий котелок. Очевидно, корневщики недавно вернулись и готовили ужин.
— Что не встретили? — молвил Самсон Иванович, выйдя из тени к свету.
Оба корневщика разом обернулись. Было видно, что они ожидали кого угодно, только не участкового. Поднялись, сделали по нескольку шагов навстречу.
— Гость-то какой! — всплеснул руками заросший по глаза мужичонка и по-бабьи хлопнул себя по ногам. — Да не один!.. Милости просим!
— Здоров, Терентий, — сказал участковый.
— Соскучился, что ли, Самсон? Чего дома не сидится? — спросил второй корневщик. — Аль запрет какой на корешки вышел?
— Да вот, — Самсон Иванович повел своим длинным носом, — учуял вкусный запах. Дай, думаю, поужинаем кстати. Решил, Серега, к тебе в гости напроситься. А?
— Ангирчи угостил, — улыбнулся конопатый Серега, мужик с редкой клокастой бороденкой. — Еще когда подымались… Добрый человек. Хорошо копчена изюбрятина.
— Чую, чую, — добродушно отозвался участковый. — А это товарищ из района, — кивнув на Кузьму, добавил он.
— Очень… очень… — кланяясь, подскочил к Свечину Терентий, а Серега пробурчал что-то неразборчивое себе под нос и опять улегся у огня.
— Поздравить вас надо, мужики! — улыбнулся Самсон Иванович.
Терентий захихикал: мол, шутит начальство, понимаем. А Серега, скривив губы, цыркнул слюной в костер.
— Неужто сохатых разрешили без лицензий бить?
— С находкой вас… — присаживаясь на валежину у огня, ласково продолжал участковый.
— Ты что, Самсон, белены объелся? — Бойкий мужичонка принялся бегать вокруг него, размахивая руками как-то по-куриному. — Типун тебе на язык! Едва дорогу оправдаем. А харч? «С находкой»! Да в середине сезона… Тьфу, тьфу… Эк шутить! Сам знаешь, люди мы не государственные. На свой страх и риск идем. Ни черта нет. Три сопки обломали — пусто. «С находкой»… Да этот… Дзюба! Туды его… Сутки в таборе провалялся — и вон из тайги. Печенку схватило. Ишь! Темнил что-то. Глаза у него не больные — ясные. Вот те крест — не так что-то. Будто я его не знаю! Потом у Лысой сопки дымок…
— Не пыли… — глухо буркнул Серега. — Столько намельтешил. Не продохнешь. Тебе, Самсон, Дзюба находкой хвастался?
— Нет, Ангирчи сказал.
— Ангирчи? — Серега быстро сел, скрестив ноги, плюнул в огонь. — Хм… Ангирчи…
— Значит, не находили вы крупного корня?
— Да не смейся, Самсон! — вновь закудахтал Терентий.
— Не пыли… Не пыли, Терентий! Затоковал. Погодь, Самсон. Ангирчи сам у Дзюбы большой корень видел? Какой корень?
Серега подался к участковому, будто готовясь к прыжку. Его темные глаза сузились в щелочки, а клокастая борода как-то нервно подрагивала. И тут же корневщик расхохотался, показав два ряда ослепительных зубов:
— Ловишь, ловишь, участковый! Поклеп на Дзюбу возводишь.
— Погиб Дзюба.
То ли пожав, то ли передернув плечами, Серега точно сказал: «Все может быть… Все под смертью ходим… Только, если погиб Дзюба, при чем здесь корень?» Терентий же присел на землю и, схватившись за щеку, постанывал, словно у него разболелся зуб.
— Мы на вашей моторке приехали. Можете посмотреть, — сказал Самсон Иванович, будто именно этот факт неопровержимо свидетельствовал и с полной очевидностью доказывал, что Дзюба погиб.
— А корень? Корень цел? А, Самсон Иванович? При вас? — Серега сглотнул нечто застрявшее у него в глотке. Вопрос его прозвучал до странности вежливо.
— Нет его… Другие вроде целы. А большого корня нет.
— Хи… Хи-хи-хи… И не было. Совсем не было. Сболтнул Ангирчи.
— Не пыли! Кто украл? Наш он! Самсон Иванович, наш ведь? Мы в бригаде с Дзюбой. Что ж, он по дороге мог найти. Остановился отдохнуть — увидел. Он бы обязательно с нами поделился. Старшинка наш. Бригадир и учитель. Какой человек! Ангирчи сказал — большой корень?
— Ангирчи сказал — сорок соболей стоит.
— А то и все пятьдесят, — добавил Кузьма. Удивление и корысть, проступившие на лицах корневщиков, даже позабавили Свечина. Так легко и просто примирились бригадники со смертью своего «старшинки» и так всполошились, узнав, что в «наследство» им достанется корень стоимостью в сорок — пятьдесят соболей. У костра стало тихо. Булькало в котелке варево.
— Ах, хи-хи-хи… — запрокинул голову Терентий, подняв к небу густую бороду. — Держи, Серега, карман шире! И найдут, да нам — шиш!
— Почему же… Почему? Нет такого закона! Верно, Самсон Иванович? Не крадено! Най-де-но! Тогда — в бригаду. Вы не беспокойтесь, Самсон Иванович. — Серега снова подался к участковому, но теперь глаза его были широко открыты. — Мы по справедливости. И ему, погибшему безвременно… его часть… сполна выделим. По справедливости. Правда, Терентий? Ведь выделим? Вы, Самсон Иванович, не сомневайтесь. Сами знаете. Мы не какие там-нибудь. Мы люди.
— Люди… — нахмурился Самсон Иванович. — А такое зачем творите? Из какой корысти?
Участковый, не вставая, протянул руку к котомке, пошарил в ней и вынул небольшой, с ладонь, конверт-лубянку из тополиной коры. Раскрыв лубянку, Протопопов передал ее Сереге. Кузьма, сидевший рядом с корневщиком, увидел на подстилке из мха крохотный, в полмизинца, тощий корешок, схожий с корешком петрушки, и два хилых листка на стебельке. А в тенетах мха запутался какой-то светящийся голубовато-серый жучок.
— Не наш панцуй! Не наш! — замотал головой Серега. — Враги мы себе? Его через три года или через пять лет выкопать — другое дело. А это ж погодок. Пестун, можно сказать. Не цвел еще. Не взрослый. Не-ет.
К Сереге подскочил Терентий.
— Нет такого мха здесь, Самсон Иванович. Как есть, нету. Хоть все тутошние сопки облазайте. Нет. А этот грибок… — Терентий выковырнул то, что Кузьма принял за светлячка. — Этот грибок местах в пяти всего и видел. Редкий. Ночью, однако, увидел раз такой пень… весь мерцает, играет зеленым, с желтизной, с голубиной. Ну, думаю, пропал. Крестился, чурался — мерцает и прямо на меня вроде движется. Стрельнул… хи-хи… по привидению. Да кубарем… Утром не утерпел — слазил. Грибочки махонькие облепили пень… Где ж его погибель нашла? — без перехода спросил Терентий о Дзюбе.
— Около Радужного, в скалах. Зашел в эти Чертовы скалы, порешил козла. От выстрела пошел обвал. Вот и засыпало.
Терентий поднялся, затеребил пальцами бороденку.
— От то-то… В прошлом годе хотел я там поохотиться… сбоку, издаля… Не пустил он меня. «Не дури», — сказал. Однако, не верил я, что был у Дзюбы большой корень. А теперь уж совсем верю, что был! Вот как перед истинным говорю вам, Самсон Иванович: был. Существовал обязательно! Хоть голову на отрез дам!
— С такой находкой далеко не уйдешь, Серега знает, — сказал о себе в третьем лице Серега. — Куда?.. Так что, как обнаружите его, сразу нам. В крае только слово сказать — во всех заготконторах ждать будут. Как миленького. Объявится — тут его и хвать.
Протянув свои длинные ноги, участковый вздохнул:
— Доказать надо, что корень был и что он у Дзюбы украден.
— Это уж ваше дело, Самсон Иванович. Вы власть, вы и докажите. Как же иначе? Нас ограбили. Шутка ли! Я за двадцать лет корневки столько не заработал. Трудно вам будет. Да назвался груздем — полезай в кузов. Найдено бригадой — в бригаду и возверните. Серега всегда все по закону, по справедливости. Мы, Самсон Иванович, труженики тайги и прочее. Что потопаем, то и полопаем.
— Так вы, Терентий Савельич, — обратился Протопопов к пышнобородому, — говорите, что после ухода Дзюбы видели дым костра у Лысой сопки?
— Видел, видел, Самсон Иванович. С левой стороны от вершины. Как от нас смотреть.
— А когда Дзюба ушел?
— На новолуние. Хмарилось, да попусту.
— На новолуние — три недели назад… Находки у вас хорошие. Поэтому заторопился, может? Котомка его цела. Видел ваши корешки.
— Удачлив, удачлив он, Самсон Иванович. Так удачлив, проклятый, царство ему небесное…
— Ты погоди, Терентий, не пыли… Вот списочек, между прочим, Самсон Иванович. Итого — триста шестьдесят четыре грамма. Все первый сорт! Серега тут толк знает.
Свечин не сдержал улыбки: до того по-детски наивно скрытничали и простодушнейше признавались бородатые корневщики.
— Все на месте. А сортность в заготконторе определят.
— Были первосортные, — упрямо проговорил Серега, — Знаем мы: пока из ваших рук в заготконтору попадут… Дадут за женьшень цену петрушки. Нам жить надо, кормиться.
И мужик лет пятидесяти с гаком, упорно звавшийся Серегой, принялся бубнить, что заработок идет на троих и даже с большим корнем, который, конечно, найдут, каждому все равно достанется понемногу. Нельзя, мол, считать, будто эта находка оправдывает «хождение нонешнего года». В прошлом вот нашли кошкины слезы, а три года назад и обувку не оправдали.
Самсон Иванович по виду слушал и не слушал сетования Сереги. Он изваянием сидел у огня, как тогда вечером, когда ужинал с Ангирчи.
Стараясь не перебивать бормотание Сереги, Терентий пододвинулся к Кузьме и тихо сказал:
— Лапнику поди наруби. Спать-то на чем будете? Кивнув, Кузьма захватил топор и отошел от костра.
Несчастный случай на охоте, в который поверили все, теперь, как казалось Свечину, превращался в нечто другоe. Тот, кто украл или кому Дзюба передал корень, мог его и убить.
Сорок соболей — четыре тысячи! Еще в милицейской школе Кузьма слышал, что в тайге, понадеявшись на безнаказанность, убивали охотинспекторов и лесников всего лишь за сохатого. Сохатый тянул едва на сотню с небольшим! А тут не только в деньгах дело — корень редчайший.
Он вдохнул полной грудью прохладный до остроты, душистый и невесомый воздух, положил на плечо охапку веток и, пройдя с десяток шагов, бросил их у костра.
— А, это ты, Кузьма… Догадался, хорошо, — встрепенулся Самсон Иванович.
Котелок с похлебкой стоял на земле. Терентий и Серега вытащили из своих мешков по сухарю и собрались приняться за еду. Самсон Иванович вынул из мешка буханку, вторую из трех, что передал ему Твердоступ перед отъездом, отрезал всем по ломтю, а остальное убрал. Терентий принялся цыкать зубом от удовольствия, а Серега понюхал хлеб, как цветок, отломил половину и спрятал.
— Ишь со свежим хлебом ходят… — уписав пол-ломтя, буркнул он. — Как же вы обратно добираться думаете?
Кузьма хотел сказать: «Вертолет вызовем», но сдержался, поперхнулся и зашелся кашлем. Когда наконец Свечин успокоился, Самсон Иванович сказал:
— Подбросить бы нас надо. До Черемшаного распадка.
— Начетисто, — ответил Серега.
— А на чем бы вы возвратились? Мы же вас выручили, лодку пригнали.
— Сезон в разгаре. Да и власть должна заботиться о нас. На то она и власть. Нет? Увидел непорядок — исправь. Нет? Плот бы вы связали. Вниз-то за полдня добежите.
Участковый кивнул:
— Ясно…
«Ну и жлобы!» — подумал Кузьма.
— Чего ты, Сережа, гоношишься? Дело ведь и наше. Они ж не гуляют — наш корень ищут.
— Должны — вот и ищут. А Сереге шастать туда да обратно резону нет. У участкового своя посудина есть. Мотор, бензин — государственные. Чего на своем не пришел? Жалко? Сколько нашего бензина спалил!
Кузьма не выдержал:
— Так и Дзюба приехал бы на лодке! Серега мотнул головой.
— От… городские… Он бы с нами остался, корневал. Бригаде подспорье… Эх, что тебе говорить…
— Прокачу вас, Самсон Иванович, — закивал Терентий. — Может, пофартит… Не то что корень сам, а хоть местечко, где рос, обнаружите… При таком большом должны быть и помене. Серег, может, и нам туда податься?
— Не пыли… Засвербило! Ну, найдет. Корень от нас не убежит. И место мы найдем. На будущий сезон туда подадимся. А окажется, что Ангирчи сбрехнул, так мы и этот сезон себе не испортим. Голова! Тока, если поедешь с ними, мои находки за то время в общий котел не пойдут.
— Бога побойся, Серега!
— Умные люди говорят, нету его, — ухмыльнулся тот. Кузьме показалось, что сейчас Серега покажет своему напарнику язык, — так озорно сверкнули его глаза. А может быть, в это мгновение ярче полыхнул костер.
— Прокатишь? — спросил Самсон Иванович.
— Крепкий человек был Дзюба, — кивая, ответил Терентий, — а все же человек…
Ужин был съеден, чай выпит. Все стали устраиваться на ночь. Кузьма лег навзничь.
«Черт возьми! — думал Кузьма. — Сколько надо терпения, чтоб ладить вот с такими. Сколько лет надо потратить, чтобы завоевать их доверие, уважение, чтоб они вот так простодушно, как на духу… Сколько лет надо жить их интересами, входить в мелочи быта. Или просто надо обладать талантом… Смешно! Талант участкового инспектора районного отдела внутренних дел… Смешно? Нет. Действительно, талант нужен. Талант общения с людьми. А он у меня есть? Может, я, как мальчишка, научившийся лишь бренчать на рояле, вообразил себя композитором? Пусть и не великим…»
Блестели звезды. Меж сучьев беспорядочно метались, мерцая неверным, зеленоватым колдовским огнем, крупные светляки. Чуть слышно шипели в огне валежины, едва-едва доносился легкий, почти призрачный звон воды в камнях.
Потом звезды как-то поплыли и растаяли…
— Пора! — ударил в уши громкий голос Самсона Ивановича.
Кузьма вскочил и ощутил, что основательно продрог. Солнце еще не взошло. Согрелся, пока бегал с чайником к реке да на одном дыхании взбирался обратно на яр. Плотно позавтракали, а потом Терентий со вздохом отправился их «прокатить».
На воде стало теплее. В мягких сумерках паровала река. Пряди змеились по течению подобно поземке.
Протопопов сел у мотора, а Терентий свернулся клубком и дремал, привалившись к боку Кузьмы. Свечин думал: смогут ли они найти в тайге место, где якобы был вырыт женьшень? Ведь пока они не найдут это место, не установят, что именно здесь и именно крупный корень выкопан, все узнанное ими — разговоры, пустые разговоры. А как отыскать его? Крупный корень, вернее, большая лубянка-конверт находилась якобы в лодке Дзюбы, и видел ее только Ангирчи. Было это седьмого августа. Ушел Дзюба из табора первого. Спуститься на моторке от лагеря корневщиков до Ангирчи — три дня, может, и четыре. Не больше. Где был Дзюба остальные три?
Дотронувшись до плеча Терентия, Свечин перекричал рокот мотора:
— Терентий Савельич, когда уехал Дзюба?
— Первого, первого!
— Когда?
— Не на ночь же глядя!
«Значит, утром, — подумал Кузьма. — А если мы дойдем до Черемшаного распадка за полдня… За столько же дошел туда и Дзюба. Первого августа он примерно в два-три часа пополудни остановился. Дела в тайге начинаются с утра. Светает чуть позже четырех. Вот тогда Дзюба отправился в тайгу, к корню… Знал ли он, где растет женьшень? Должен был знать. Не пошел же наобум? Шел день, полтора… Иначе он не смог бы за то же время вернуться к лодке и седьмого быть у Ангирчи… А если он шел и ночью? Две ночи — пятого и шестого. Седьмого к вечеру… Получается. Если он плыл и по ночам, то ушел от Черемшаного пятого, и, против обыкновения, едва не в сумерках!
Неужели он шел полтора дня, чтоб дойти до места, где рос женьшень? И он знал, где! А мы? По следам? После ливня! Смех… Да! Сколько времени надо, чтоб выкопать корень? Выкопать… Корешок… Ну, пять, десять минут. Не целый же день!»
— Терентий Савельич! — Свечин вновь наклонился к спутнику и громко спросил: — Долго женьшень выкапывать?
— Какой?
— Большой.
— Два дни.
— Сколько?
— Два дни. Может, и боле.
— Так долго?
— Это скоро. Кто очень хорошо умеет и знает, как надо…
— А самый маленький, самый…
— Какой корень… Можно и день потратить. Кузьма видел и не видел, как порозовели, а потом стали медовыми облака под солнцем. Из прибрежных кустов вылетали голубые сороки. Надоедливо-ритмично стучал мотор.
«Вот так раз! — продолжал думать Свечин. — Два дня выкапывать корень! Как это так? Пошутил старик. А если нет? Тогда место, где рос женьшень-великан, неподалеку от реки. Вероятно, мимо Лысой сопки мы прошли ночью. Вечерние и утренние сумерки были густы… Два дня выкапывать корень!»
К Черемшаному распадку они подошли после полудня. Терентий тотчас уехал обратно. Стук мотора долго слышался меж отвесными берегами.
Ущелье разрезало каменную громаду и резким поворотом уводило куда-то в глубь плато. Узкая галечная полоса. Грязные потеки на камнях, видневшиеся на уровне двух-трех метров, говорили о том, что во время сильных дождей в верховьях вода здесь поднимается очень высоко и беснующаяся река ревет в тесном русле на протяжении нескольких километров. Иного выхода на плато из ущелья, кроме Черемшаного распадка, поблизости нет.
— Почему так долго выкапывают корень?
— Ювелирная работа, Кузьма. Доведется — увидишь.
— Вы тоже считаете, что если корень старый, то он рос не один?
— Кто знает? Женьшень — растение таинственное. Остаток древней флоры, обитавшей здесь то ли миллионы, то ли десятки миллионов лет назад. Реликт. Как тигр, к примеру. А в те времена женьшень, наверное, встречался так же часто, как теперь кошачий корень. Тогда он, может, рос и под Москвой, и на Таймыре.
— Чего же он там не выжил, этот реликт?
— В прошлый, третий ледниковый период до нашего края ледники не доползли, не спустились.
«Третий ледниковый период… Что-то знакомое…» — подумал Свечин, но память более ничего не подсказала.
Они неторопливо продвигались в глубь ущелья. Прошедший вчера ливень крепко нахозяйничал в узком и глубоком каньоне. Неожиданно Самсон Иванович повернул обратно к реке.
— Он должен был предусмотреть… Состорожничать… — пробормотал участковый.
— Что, что?
— Надо поискать, где он оставлял лодку. Он знал, что будет гроза. Помнишь, в тот день мы с тобой дневали на заимке… Тогда, еще по дороге в леспромхоз, прошла гроза?
— Да.
— В тот день он приехал сюда. Он тоже, как и я, по признакам должен был догадаться о ливне. И спрятать лодку. Вытащить ее выше отметок на камнях, оставленных водой.
— Поднять лодку на три метра по такому крутому склону? — удивился Свечин. — Одному?
— Остаться без лодки еще тяжелее. Они возвратились к гирлу каньона.
— Если он прятал лодку, то на правом склоне.
— Конечно, — удовлетворенно заметил Самсон Иванович.
— Там течение спокойнее. В левый же вода бьет со всей силой. Она врывается с реки и бьет в левый борт каньона…
— Известно, — поощрил Самсон Иванович.
— Веревка у него была. Сами в лодке видели. Капроновый шнур. Такой и полтонны выдержит…
Кузьма, разговаривая, внимательно осматривал склон, поросший по трещинам и выступам травой. Кое-где за крохи почвы цеплялись и деревья. Корни их наподобие змей обвивали камни и уползали в расселины в поисках земли. Но редко какое дерево вырастало сильным. Большинство засыхали и падали вниз, расщепив скалы своими корнями. Лишь метрах в ста от начала каньона на небольшой площадке рос молодой кедр.
— Самсон Иванович! Там бат! Такой же, как у Ангирчи!
— Что? Где?
Забыв об осторожности, они оба, приникая телом к скале, цепляясь за выступы и трещины, полезли к густо поросшей кустами верхней террасе. И там они увидели долбленку Ангирчи. Лодка была пуста. Только шест, с помощью которого толкают бат против течения, оказался привязанным к борту.
— Это лодка Ангирчи… — как-то глухо, врастяжку проговорил Протопопов. — Что же ему здесь надо?
— Честно говоря, Самсон Иванович, я предполагал что-либо подобное. Помните его странное молчание?.. Он в конце разговора перестал отвечать на вопросы. Тогда вам это не показалось странным. А жаль.
— Я, Кузьма, и сейчас не верю, что Ангирчи имеет хотя бы малейшее отношение к делу Дзюбы… И мы не нашли места, где оставлял лодку сам Дзюба.
Усмехнувшись про себя, Свечин двинулся по террасе за Самсоном Ивановичем. Ему думалось, что Дзюба здесь мог и не быть. Ангирчи оговорил Петро Тарасовича, сказав, что Дзюба вез «большую котомку». По каким-то причинам старик сам расправился с корневщиком…
Дальнейшее развитие этой версии Кузьме пришлось прервать.
— Вот здесь стояла лодка Дзюбы! — твердо сказал Протопопов. — Но как Ангирчи догадался, что сюда приходил Петро Тарасович?
— А в сговоре они каком-то не могли быть?
— В сговоре?
— Да. Именно в сговоре!
— Сговор… Сговор… О чем, по поводу чего?
— Вот чувствую какую-то связь между Дзюбой и Ангирчи. Сам Ангирчи натолкнул меня на подобную мысль. Помните его последние слова? «Мой много знай… Мало говори… Посмотреть, однако, надо. Своими глазами гляди…»
— Ты хочешь сказать, что Ангирчи едва ли не прямо предупреждал нас о своем походе?
— Выходит, что так, Самсон Иванович.
— Что ж, двинемся по их следам. Поглядим, зачем приходил сюда Дзюба и что тут понадобилось Ангирчи.
Они спустились с террасы на дно каньона и пошли по острой щебенке, устилавшей ущелье. Постепенно дно поднималось, и скоро они вошли в густые заросли иван-чая и кустарники. Сюда вода при подъеме не добиралась.
Вдруг что-то в зарослях стукнуло, мелькнуло, и Протопопов, шедший впереди, охнув, завалился на бок… Кузьма бросился к нему и увидел стрелу, настоящую оперенную стрелу, вонзившуюся чуть выше правого локтя Самсона Ивановича.
В тот вечер, когда Леонид Дзюба по приглашению Виктора Федоровича зашел в дом Протопопова, интересного разговора как-то не получилось. На вопросы об отце он отвечал односложно, неохотно. А когда Остап Павлович спросил, хороша ли была охота в Лиственничном, Леонид буркнул, что не очень.
— Да вот хоть у Ермила Копылова, Федьки Седых да Васьки с Петькой Ивлевых спросите. Они тоже палили на кордоне.
— Вы с ними виделись? — поинтересовался Твердоступ.
— Я на них и здесь насмотрелся. А настоящая охота только начинается.
— Снова собираетесь?
— Отсюда не уеду, пока про отца все толком не узнаю, — нахмурился Леонид.
«Прямо на вопрос не ответил…» — отметил Андронов.
— Чего ж узнавать?
— Вот теперь товарищ Андронов здесь объявился. И вы, товарищ Твердоступ, не уезжаете. Инспекторы — и наш из райотдела — в тайге… Не все, значит, просто и ясно. А?
— Ваше присутствие в Спасе ничего не изменит, — сказал Твердоступ. — Отец хорошо знал лесничего Ефима Утробина? Дружили? Он к вам часто заезжал?
— Хотите поохотиться — компанию составлю. А про Ефима не знаю. Батя мне не докладывал.
— Что ж… — Андронов подумал, что надо проверить у лесничего, охотились ли там и кто именно, и про его отношения с Дзюбой-старшим узнать. — Вот послезавтра и подадимся.
Время было не позднее, и после ухода Леонида Андронов отправился в чайную, своего рода местный мужской клуб. Там Виктор Федорович пробыл допоздна. Из разговоров он узнал обо всех отлучках жителей Спаса за последний месяц: кто, куда и зачем ходил в тайгу, когда ушел и быстро ли вернулся. Не верить было просто невозможно.
Тут же в непринужденной беседе это подтверждалось свидетелями, большими знатоками здешних условий.
Когда он вышел из чайной, совсем стемнело. Проходя мимо клуба, Виктор Федорович на минуту задержался в раздумье. Из широких окон падали на вытоптанную площадку пятна света. Слышался четкий ритм какого-то современного танца. Улыбнувшись выпорхнувшей из-за угла парочке, Андронов направился в сторону больницы.
Вех… Да его полно около болот, в любой низине встретишь белые зонтичные цветы. А одного пористого, дырчатого, как сыр, корня хватит, чтобы умертвить десяток людей, но каким образом заставили Дзюбу выпить яд?
Если верить сообщению Ангирчи, которое передал по радио Свечин, к Радужному Дзюба приехал утром седьмого. Там его кто-то ждал, с кем он мог выпить. Может быть, и выпил с удовольствием. Ведь даром же! Потом… Трудно предположить, как будет действовать человек, отравленный вехом.
Но кто мог отравить Дзюбу? Каковы мотивы? Свечин передал, что есть предположение: у Дзюбы в котомке могли быть еще корни или один большой корень, очень ценный. Но пока это лишь предположение. Надо точно установить, что корни — или один крупный женьшень — действительно найдены Дзюбой…
Матвей Петрович жил в небольшом домике на территории больницы. Врач пригласил Андронова в дом — семья ужинала, но Виктор Федорович отговорился и подождал доктора в беседке, у клумбы с душистым табаком.
— Как вы думаете, Матвей Петрович, — начал Андронов, — это сделано местными? Если судить по характеру отравления?
— Местные… Они больше верят в карабин. Сколько живу, не помню случая отравления. Тем более исподтишка. Тихой сапой. — На морщинистом лице врача проступили недоумение и брезгливость.
Виктор Федорович в задумчивости барабанил пальцами по перилам. Цветы табака слабо светились в темноте и дурманяще пахли.
— Матвей Петрович, я слышал, вам присуждают степень доктора медицинских наук? И даже без защиты диссертации.
— Да… В здешних местах я проработал тридцать лет. Вел кое-какие научные исследования. Опубликовал около ста работ. Весьма различных. Но последние лет двадцать занимался женьшенем, проверял некоторые выводы по клиническому применению женьшеня.
— Удачно?
— Очень! — обрадованно закивал врач.
— Самсон Иванович говорил, что женьшень — лекарство для здоровых.
— Совершенно верно.
— Зачем же лекарства здоровым?
— М-м… Вы слышали о дамасской стали? Весь секрет ее крепости в особой закалке. Вот так же женьшень закаливает организм. Человек становится подобен дамасской стали. То, что для другого грозит гибелью, для него лишь испытание. Трудное, но испытание. Женьшень не дает бессмертия, но может продлить дни жизни. Он не живая вода, человека не воскрешает. Однако помогает саморегуляторам организма держать его в параметрах, которые называются здоровьем. Поэтому женьшенем нужно пользоваться до болезни.
— Как вы считаете, — спросил Андронов, — из котомки Дзюбы могли взять лишь часть корней?
— Кто знает, Виктор Федорович, кто кого повстречал в тайге, кто с кем свел счеты… — вздохнул доктор. — Но отравление у Радужного…
— Я думал, Матвей Петрович… Почему не в тайге, не в глухомани, где, может, искать пострадавшего пришлось бы годы? Если вообще нашли бы… Почему в таком месте, где за лето и зиму проходит добрая сотня народу?
— Да-да, — закивал доктор. — Так поступают, наверное, с отчаяния…
— Именно с отчаяния, — повторил Андронов. И поднялся. — Что ж, Матвей Петрович, извините, что отвлек. Спасибо.
Они расстались. По дороге к дому Андронов размышлял о том, что ему все-таки не совсем ясен этот Дзюба. Странен, замкнут и Леонид. На селе его не считают нелюдимым. Скорее, наоборот. Но при вопросах об отце он отмалчивается, отнекивается, словно тень Петро Тарасовича стоит у него за спиной. Как же складывались отношения между отцом и сыном?
С учительницей из Спасской школы-интерната Виктор Федорович встретился на другой день. Агния Мироновна была в свое время классным руководителем группы, в которой учился Леонид. Она несколько удивилась приходу Андронова:
— Дзюбу Леонида? Конечно, помню. Отличник. Но… — Агния Мироновна развела руками. — Неудобно говорить плохо о покойнике… Леонид, видите ли, был отличником поневоле. Раз я ему поставила тройку. До сих пор не могу забыть его лица — отчаянного, молящего… Спросила на перемене: «Что с тобой?» — «Не пойду домой… Отец…» — «Он тебя бьет?» — «Нет, есть не даст. И страшно». Попыталась поговорить с Петро Тарасовичем. Как вы думаете, что он мне сказал? «Вы учите, а воспитаю его я сам».
— А потом?
— Леонид получал отличные оценки. Но любви к знаниям, к труду у него, по-моему, не было. И нет.
— Больше вы со стариком Дзюбой не говорили?
— Пробовала. В ответ — вопрос: «Леня плохо учится?» — «Нет». — «Во спасибочки». И весь разговор. Для Леонида учеба была изнурительней рабского труда.
На кордон Андронов с Леонидом уехали утром. До избы лесничего на берегу озера добрались к заходу солнца. Семейство Ефима Утробина обрадовалось приезду гостей, словно это был праздник в их бирючьей жизни.
— Осень нонче, слышь, ранняя. Сентябрь вон когда придет, а глухари токовать пошли. Вчера слышал.
— Спутал, поди, Ефим, — улыбался Леонид. — Рано осеннему току быть. Перелетные — другое дело.
— Рано! Сам знаю, рано! — Достав коробок спичек, Ефим спрятал его под столом. — А вот вышел заутро и…
Тут лесничий защелкал ногтем по коробку, точь-в-точь как токующий каменный глухарь. Рассмеялись и гости, и дородная лесничиха, и дети — девчонка и мальчишка, лет по десять каждому.
— Затемно отправимся, — продолжал лесничий, — на лодке дойдем до Лиственничного бора. Там они токуют. Собак не надо. В бору сушь, а свету и прозрачности столько, что воробья на другой опушке увидите.
Леонид сам очень осторожно завел разговор о своем пребывании здесь. Взрослые разговорились, а детишки отправились спать.
— Да, Ефим, а когда мы с тобой тигрицу слышали, помнишь, в скалах ревела? — спросил Леонид.
— Как когда? — удивился Ефим. — Я тогда к таксаторам подался, а ты у озера ночевал. Вот когда.
— День, число какое? — спросил настойчиво Леонид.
— Число… Да третье. Я у таксаторов бумаги подписывал. Дату ставил. А на другой день ты домой отправился. Озерко на лодке переплыл, а там пеше. Лодку я потом взял. На обратном пути от таксаторов…
Как и договорились, Ефим отвез их еще задолго до рассвета к Лиственничному бору. Они быстро поставили палатку, но костра не разводили. Изредка с озера доносилось мягкое, но четкое в утренней тишине всплескивание рыбы.
— Слышь, глухарь играет! — шепотом проговорил Ефим и присел на корточки, словно так было лучше слышно.
Подражая Ефиму, Андронов тоже присел и услышал далекое-далекое постукивание, действительно напоминающее щелчок ногтем по спичечному коробку.
— Недалече… В километре, — снова прошептал взволнованно Ефим.
Они пошли в ряд. Бор был чист от подлеска, устлан мягчайшей хвоей и тонкими, хрупкими веточками, которые ломались под сапогами бесшумно.
Пощелкивание слышалось все ближе. Ефим и Леонид пригнулись и перебежками начали приближаться к подернутой тонкой туманной пеленой мари. Передвигались они теперь только в то время, пока токовал глухарь. Однако, выйдя на опушку, они не увидели его. Так уж получилось, что Виктор Федорович первым догадался поднять голову и различил на вершине лиственницы крупную черную птицу. Она сидела, вытянув шею и низко опустив как бы безвольно повисшие крылья. Андронов выстрелил из карабина навскидку. Глухарь дернулся, вскинул крылья, звучно защелкал при взмахах перьями. Но полет птицы был неуверенным. Она быстро теряла высоту и силы, потом врезалась в гущу ветвей, с шумом, кувыркаясь, начала падать и тяжело ударилась о землю.
— Н-да! — протянул Ефим. — С вами я хошь на кабана, хошь на медведя пойду.
Подстрелили еще двух глухарей. Ефим заторопился.
— Вам счастливой охоты, а мне — домой. С подполом возиться. Продукты надо впрок закладывать, а мышей из тайги понабежало видимо-невидимо. Нужно потравить вехом.
— Вехом? — переспросил Андронов.
— Ну да, — кивнул Ефим. — Соку из корней нажмем да и польем крупу. Крупу в подпол, дохлых мышей — вон.
— Вех-то, поди, подсох, — заметил Леонид.
— Да у нас есть, — ответил Ефим. — Только вот задевала жена куда-то бутылочку. Хоть и приметная — треугольная из-под уксусной эссенции, — да запропастилась.
— Как же вы так неосторожно? — удивился Андронов. — У вас же дети.
— Они знают. Нечего за них бояться. Жена недавно мышей морила. И месяца не прошло. А этих тварей опять полно.
— Что, бутылочка-то из-под эссенции недавно пропала?
— Я ж и говорю — месяца не прошло.
— Странно… — сказал Андронов и подумал: «Ничего себе для начала!»
— Чего же странного? — пожал плечами Ефим. — Сама хозяйка и поставила, да забыла куда. Она у меня может сковороду день-деньской искать.
Утробин ушел. Леонид и Андронов решили остаться до следующего утра. Ефим обещал заехать за ними.
Часам к десяти каждый добыл по пятку крупных, тяжелых птиц. Хранить глухарей было негде, и пальбу пришлось прекратить. Вернувшись к палатке, плотно пообедали, выпотрошили птиц. Леонид набил тушки какими-то травами, чтобы мясо сохранилось подольше.
«Дело ветвится, — размышлял Андронов. — Только перед отъездом сюда мы с Остапом Павловичем прикидывали, кто был и кто мог быть у Радужного в начале августа. Список получился небольшой: Крутов, Телегин, ботаники… Предположительно у водопада мог появиться Леонид. Он охотился на Лиственничном. А этот кордон хоть и немного в стороне, но на полдороге между Спасом и Радужным. Получается же, что не только Леонид, но и Утробин, вместо того чтобы пойти к таксаторам, мог завернуть к Радужному с бутылочкой из-под эссенции… Но бутылочку действительно могли и стащить… Кто? Леонид? Не слишком ли я разошелся?» — остановил себя Андронов.
Он покосился в сторону Дзюбы-младшего. Тот лежал неподалеку от костра и глядел на серое, под стать небу, озеро. Погода так и не разгулялась. Еще с рассветом небо затянули тучи, низкие, тяжелые, с набрякшими днищами, из которых, того и гляди, посыплет нудная, невесомая морось.
Словно почувствовав на себе взгляд, Леонид полуобернулся к Андронову и мечтательно протянул:
— Жизнь в городе вольготная!
— Это как смотреть… — Андронову вспомнились слова учительницы Леонида: «Но любви к знаниям, к труду у него не было. И нет», и он спросил: — Вы любили отца?
— Гм… Люби не люби… Куда денешься — отец.
— Вы когда вернулись в Спас после охоты здесь? — спросил Андронов.
— Десятого.
— Ваш отец, говорят, скопидомом был…
— Как гроши наживаются — я знаю. Теперь тратить поучусь…
Леонид поднялся и пошел вдоль берега озера. Ветер дул ему в спину и уродливо косматил волосы на голове.
До слуха Андронова доносилось быстрое и злое хлюпанье маленьких, торопливых волн.
Участковый вскочил на ноги так быстро, что Кузьма не успел отстраниться, и оперенье стрелы мазнуло его по щеке. И пожалуй, именно это прикосновение убедило его, что виденное — не сон. Самсон Иванович выдернул стрелу из предплечья, охнул и присел от боли.
— Достань бинт, Кузьма, — бросил он Свечину. — В котомке, в кармашке.
Кузьма подивился его ровному голосу, умению владеть собой. Пока Свечин непослушными пальцами рылся в рюкзаке, участковый шагнул в кусты, откуда несколько мгновений назад раздался щелчок. Разрывая вощенку, в которую был обернут перевязочный пакет, Кузьма пошел за участковым и остановился, увидев в кустах нечто похожее на средневековый арбалет.
— Что за черт… — проговорил Самсон Иванович. — Он был бледен, посеревшие губы нервно кривились.
— Кто? — спросил Кузьма, помогая снять китель и заворачивая рукав рубахи участкового. — Кто это сделал?
— Значит, точно вышли на след. Подожди… Что за черт…
Самсон Иванович рванулся было в кусты, но Свечин удержал его:
— Дайте перевязать. Дело паршивое… Стрела.
Наконечник наверняка ржавый. Вертолет срочно вызывать нужно.
— Места мы не нашли, где корень выкопан.
— Самсон Иванович…
— А вот ты ушел бы? А, Кузьма?
— Ржавый, старый наконечник. Заражение крови может быть.
— Ты мне не ответил.
— Я молодой. Обошлось бы.
— Э-э, да ты дипломат, — постарался рассмеяться Самсон Иванович. — Нет уж. Будем считать, что у нас сутки в запасе.
Участковый посмотрел на повязку. Сквозь ватный тампон и бинт проступала кровь.
— На фронте не такие «пчелы» жалили. Обходилось. Ты думаешь, сталь снарядов стерильная? Только вот «визитная карточка» мне не нравится. Вон, Кузьма, подними. Под кустом нож валяется.
Нагнувшись, Кузьма увидел на земле финку в черных кожаных ножнах.
— «Шварцмессер»? — Кузьма быстро глянул на участкового.
— Он, — кивнул тот и, взяв оружие, стал пристально его разглядывать. — «Шварцмессер». Телегина, метеоролога. Только странно. Как эта штука здесь оказалась?
— Получается, Телегин здесь был.
— Получается-то получается… — неопределенно проговорил Самсон Иванович.
Последний раз Протопопов видел «шварцмессер» у Ивана Телегина два месяца назад, когда по пути в стойбище ночевал в домике метеорологов. Участковый знал, что Телегин очень дорожит ножом — единственной памятью об отце.
Тут он почувствовал головокружение, покачнулся. Кузьма поддержал его.
— Отвык, — сказал Самсон Иванович, словно извиняясь. — Очень уж неожиданно ударило.
— Надо срочно вызвать вертолет.
— Нам нужны сутки… Поговори со мной, Кузьма. Как-то не по себе… Давай, Кузьма, чаю попьем.
— Самсон Иванович, вы можете руку потерять. И вообще…
— Вот попьем чаю, найдем место, где выкопан корень… Потом подумаем «вообще».
По просьбе участкового Свечин заварил очень крепкий чай. Самсон Иванович, обливаясь потом, выпил четыре кружки. Затем они пошли дальше, к Лысой сопке, которая вздымалась уже совсем неподалеку. Самострел и стрелу взяли с собой. Чтобы не стереть отпечатки пальцев, которые, возможно, на них были, Кузьма обложил оружие огромными, сочными листьями белокопытника.
— Очень интересная вещь. Самострел, я помню, принадлежал Ангирчи… Нож — метеорологу Телегину…
— Я как чувствовал, Самсон Иванович… Как чувствовал: не обошлось это дело без Ангирчи.
— Подумать надо. Не торопись. Ангирчи ведь здесь после Дзюбы был.
— А если он и в первый раз с Дзюбой приходил? Потом еще… И нигде нет следов человека, — сказал Кузьма.
— Появятся, — уверил участковый. — Они есть.
— Где?
— Ты не заметил — кора с плавуна срезана. Молодое деревце смыло, занесло в распадок во время ливневого паводка. А кора с него сорвана. На подметки пошла.
— Что же вы мне не сказали? — упрекнул участкового Свечин.
— Я тоже не до всего сразу додумываюсь. Только теперь и сообразил.
— Вам в больницу надо.
— Вот найдем место, где корень выкопан, тогда… Они снова пошли по звериной тропе в сторону Лысой сопки. Она на самом деле оправдывала свое название. По склонам темнела тайга, выше виднелась кайма стланика, а сама вершина была вроде бы совсем белой и даже поблескивала на солнце.
Настал полдень. Под пологом леса было душно. Однако в подлеске все еще держалась обильная роса. Стоило притронуться к стволу, задеть плечом ветки, как сверху сыпался сверкающий дождь, звонко ударявший по жестким августовским листьям.
— Вот и следы, — остановился Самсон Иванович. Кузьма подошел и взглянул из-за плеча Протопопова.
Почва в неглубокой лощинке, которую пересекали участковый и Свечин, была вязкой, и среди толстых, крепких стволов высоченного дудника и белокопытника с зонтоподобными круглыми листьями Кузьма увидел сломанный кусок корья, а чуть дальше четко отпечатавшийся след сапога с окованным каблуком.
— На Дзюбе были олочи, — припомнил Свечин.
— Следы сапог Телегина. Метеоролога. Отдохнем давай, Кузьма. Кровь не остановилась. Повязка намокла. В голове стучит. Да и подумать надо.
— Ведь все ясно…
— Не совсем, Кузьма… — Протопопов присел на валежину.
Свечин очень тщательно сделал несколько снимков, с ориентирами и масштабом, потом снял слепок со следов Телегина.
— Что же не ясно, Самсон Иванович? — спросил он, подходя к участковому.
Выглядел тот очень усталым, глаза запали, лоб покрыла крупная испарина.
— Не нравится мне это, Кузьма. Неужели их было здесь трое?
— Во всяком случае, есть кого подозревать.
— «Подозревать»… Тяжело. Люди жили бок о бок со мною. Здоровались, смотрели в глаза, не отводя взгляда.
— Чем же объяснить столько совпадений? Тайга не похожа на улицу, по тротуару которой проходят тысячи неизвестных людей, — проговорил Кузьма.
— Пока неизвестных нет. Крутова ищут и найдут. Если сочинять, то можно объяснить все совпадения. Но их должны объяснить они — Ангирчи, Телегин, Дзюба. А обстоятельства… Корень — женьшень. Видимо, и за двадцать лет я не все узнал об этих местах. Что-то осталось секретом, который, похоже, разгадал другой. Дзюба, например.
Свечин глянул на участкового искоса — не бредит ли? — и напомнил:
— Дзюба мертв. А Ангирчи, конечно, все свалит на него.
— Мертв… Но в данном случае говорить будут дела… Слова — что? И еще надо доказать, что самострел поставил Ангирчи. Телегин… Не знаю… Ума не приложу, почему он тут оказался.
Пока Кузьма укладывал фотоаппарат и прочие вещи в рюкзак, Самсон Иванович осматривался, будто только сию секунду пришел сюда. Когда Свечин был готов отправиться в путь, участковый посоветовал:
— Иди по следам Телегина. Ангирчи шел за Дзюбой.
— Нам, по-моему, лучше держаться вместе. Вы не дойдете.
— Потом. А то не успеем… Я не успею.
— Иду, иду, Самсон Иванович, — заторопился Кузьма, поняв, что Протопопов держится из последних сил, а дел у них еще много. Главное, пусть участковый убедится, как Ангирчи провел его, сыграл на доверчивости Самсона Ивановича. Самострел — старое, запрещенное оружие охоты. Это Свечин знал. И кто, кроме Ангирчи, мог воспользоваться им?
Войдя в низинку, Кузьма двинулся по цепочке следов. Судя по отпечаткам, Телегин шел спокойно, ровно, не останавливаясь, очевидно твердо уверенный в правильности направления. Время от времени он преодолевал завалы, но и тогда Свечин без труда находил царапины и обдиры на трухлявой древесине. А в густом подлеске, где палые листья толстым слоем покрывали землю, стоило лишь точно сохранить взятое Телегиным направление, и Свечин снова выходил на след.
И вдруг следы пропали. Напрасно Кузьма кругами обходил заросли какого-то колючего, широко разросшегося кустарника.
— О-го-го! — донеслось сверху. — Кузьма-а! Свечин чертыхнулся про себя. Надо же было Протопопову окликнуть его в тот момент, когда он потерял следы.
— О-го-го! О-го-го! Кузьма-а!
— Да-да-а!
— Сделай затеску, где стоишь. Давай ко мне. Бери левее! Перед тобой скала! Левее иди — там расселина!
— Иду! — откликнулся Кузьма, поражаясь, что Протопопов знает, где он.
Свечин взял левее и действительно вскоре в стороне увидел стену сброса, по которой ему было бы не подняться. А прямо перед ним зияла расселина, и он быстро взобрался наверх.
Тайга здесь была совсем не похожа на ту, которую он только что оставил. Высоченные кедры стояли не часто. Их стволы в два обхвата походили на исполинские колонны. Меж ними весело пестрел березняк, нежные липки и клены. Сквозь опавшую хвою кое-где пробивалась трава. Место было сухое и теплое.
Кузьма издали увидел Самсона Ивановича. Тот колдовал около молодого кедра, едва поднявшего крону над подлеском. Заглядевшись на участкового, стараясь понять, что делает Протопопов, Кузьма споткнулся и затрещал сухими сучьями валежника.
— Иди смотри! — крикнул Протопопов. Неподалеку от Самсона Ивановича Свечин увидел большую продолговатую яму. Земля, насыпанная по краям, выглядела так, будто ее просеяли сквозь мелкое сито.
— Что это?
— Здесь рос большой корень. Очень большой.
— Вот такой — метра два длины?
Самсон Иванович поглядел на удивленно вскинутые брови Кузьмы и едва сдержал улыбку.
— Нет. Корень сантиметров в сорок. Гигант! Чуть ли не восьмое чудо света. Раз в полвека находят такие. А то и реже. Больше четырехсот граммов вес.
Глядя в пустую глубокую яму — цель их утомительного путешествия, Кузьма присел на валежину и почувствовал усталость. Семь суток они мчались, недосыпая, недоедая, и вот — яма, откуда выкопан корень-гигант, «чуть ли не восьмое чудо света».
— Ты сюда смотри, Кузьма.
Свечин вскинул глаза и увидел на стволе молодого кедра большой белый прямоугольник — след содранной коры.
— Лубодерина-то какая огромная! — воскликнул Протопопов.
Еще одно подтверждение. Лубянку из такого куска в лодке действительно трудно не заметить. Прав Ангирчи!
— Я след этого метеоролога потерял, Самсон Иванович.
— Он вел не сюда. Телегина здесь не было. А вот Ангирчи… Смотри, сколько его следов! Бесновался прямо-таки старик. Неспроста. Похоже… ограбил его Дзюба.
— Замешан Ангирчи в этом деле! Я же говорил! Дзюба ограбил его, а Ангирчи убил Дзюбу. Вот так. Вот так, Самсон Иванович.
— После разговора с нами Ангирчи пошел проверить корень, а он-то выкопан. Однако на сопке следы не только Дзюбы, но и Телегина. Вот почему мы не встретились здесь с Ангирчи. Он, наверное, отправился на метеостанцию. Старик решил поговорить с Телегиным.
— Логично, Самсон Иванович. Интересная версия.
Глядя на воспаленное лицо участкового, на его болезненно блестевшие глаза, Кузьма подумал, что ранение Протопопова дает о себе знать. Самсон Иванович попросил Свечина сфотографировать и яму, и лубодерину, а сам принялся измерять вырез на стволе кедра.
— И получается, Дзюба — вор. Вот зарубки Ангирчи на стволах. Это был его корень… Точно, его. Я знаю его метки.
— А настороженный самострел? Нож, наконец…
— Они у нас. Экспертиза определит, отпечатки чьих пальцев на них остались. Если остались. И живы их владельцы — Телегин, Ангирчи. Им еще предстоит нам ответить.
Увидев, что Кузьма хочет его перебить, Самсон Иванович поднял левую руку, попросил помолчать.
— Ангирчи таких тонкостей не знает, чтобы ставить самострел в перчатках. Дзюба… может знать. Телегин тоже мог бы сообразить.
— Самсон Иванович! Если Дзюба вырыл тот маленький никудышный корень, то… тогда он знал: не вернется больше в тайгу. Никогда!
— Ты молодец! Я ждал, когда додумаешься. — Самсон Иванович пошатнулся, повел перевязанной рукой и заскрипел зубами от боли. — А вот Телегин в каньоне у реки не был. Он шел с метеостанции, мимо Радужного. Лодки у него нет. Не было… Да и у Радужного — помнишь? — банка из-под семипалатинских консервов… Отметился он там.
— Но ведь вторая банка открыта не «шварцмессером»! Вторая вскрыта другим ножом!
— Не знаю, что тебе ответить. Надо спросить Телегина, если он на метеостанции.
Они работали долго. Кузьма не обнаружил поблизости ни одного следа, похожего на телегинский. У ямы были лишь следы Дзюбы. И беспорядочные, путаные следы взволнованного, ошеломленного потерей Ангирчи.
Смеркалось. Становилось свежо, но, присмотревшись к Протопопову, Кузьма увидел крупные капли пота у него на лбу. Участковый окончил дотошный осмотр лубодерины и, наконец, словно решившись, сделал надрезы на коре вокруг и отделил вырез. Теперь у них была как бы форма, точно соответствовавшая размерам и приметам лубодерины, в которой находился выкопанный здесь и исчезнувший женьшень.
Взглянув на часы, Кузьма отметил, что до выхода в эфир осталось четверть часа, и заторопился. Он дал себе слово обязательно сообщить о ранении Протопопова, о необходимой ему медицинской помощи.
В установленное время на связь неожиданно вышел радист краевого управления. Прежде чем передать новости, Кузьма, стараясь не смотреть в сторону Протопопова, потребовал немедленной присылки вертолета за раненым. Самсон Иванович вскочил и стал над рацией: участковому стоило большого труда сдержаться и не разбить ее вдребезги. Но в следующую минуту Самсон Иванович почувствовал сильную слабость от потери крови, от подскочившей температуры и вновь опустился на землю. Кузьма передал все о результатах поездки, о корне, в существовании которого уже не приходилось сомневаться, о вещественных доказательствах, требовавших тщательной экспертизы.
Участковый хмурился, но смолчал.
Кузьма, пока еще было светло, отправился собирать валежник на костер. Вернувшись с вязанкой хвороста, он увидел, что участковый сидит, прислонившись к стволу кедра и запахнувшись в плащ. Его, видимо, сильно знобило. Однако при Свечине он старался казаться бодрым, засуетился, разжигая костер.
Потом Свечин пошел за водой к ручью, который звенел где-то внизу.
Вернулся задумчивый.
— Мы так и не проследили до конца, куда ходил Телегин…
Самсон Иванович поежился под плащом:
— Зато другое установили наверняка… Что чайник в руках держишь? Так он до утра не вскипит. А поставишь — вон туда пройди шагов двадцать. И глянь на вершину сопки.
Кузьма отошел в сторону и замер от неожиданности.
Во тьме, выше по склону и будто вдали, обозначился четкий квадрат фосфорического свечения. Он горел сначала манящим слабо-зеленым огнем, потом желтым, почти солнечного оттенка, а затем засквозил голубым сиянием. В темноте казалось, что свет исходит из глубины.
Непреодолимая оторопь на некоторое время овладела Свечиным. Холодок в груди мешал дышать. Рядом зашуршала палая листва под чьими-то легкими лапами. Кузьма вздрогнул. И наконец заставил себя пошутить:
— Что это?.. Лаз в преисподнюю? Маловат… Пересилив оторопь, он двинулся к ночному чуду и… едва не натолкнулся на него в обманчивом мраке. С инстинктивной осторожностью Кузьма протянул руку к мириадам сросшихся светлячков. Пальцы нащупали сухую и холодную коросту, плотно облепившую пень. Свечин отломил кусочек и зажал в ладони.
У костра молодой инспектор разглядел крошечные, невзрачные сероватые грибки с бурой окантовкой. Они словно две капли воды походили на тот, из лубодерины с маленьким корнем, найденным в котомке Дзюбы.
— Такие грибки-кориолюсы — редкость в тайге, — заметил Самсон Иванович. — Я знаю наперечет подобные места. Другого поблизости нет.
— Значит, у нас есть неоспоримое доказательство, что Дзюба был здесь, — сказал Свечин. — Иначе откуда в котомке у него взялся мох с таким грибком!
Вертолет должен был вылететь с первым светом и к полудню приземлиться на вершине Лысой сопки.
Узнав об этом, Самсон Иванович еще вечером забеспокоился, что им не удастся закончить дела: осмотреть местность вокруг, узнать, куда ведут следы Телегина. Но ночью он начал бредить, а утром не смог подняться, метался в забытьи. Рука у локтя сильно распухла. Одутловатость поднялась к плечу, пальцы стали холодными, ногти посинели.
Кузьму он перестал узнавать и поминутно просил пить. Вода кончилась давно, еще перед рассветом. Ночью, пока Свечин ходил к далекому ручью, Протопопов в ознобе подкатился к костру, и на нем затлел ватник. Подоспевший Кузьма едва успел уберечь Самсона Ивановича от сильных ожогов. Теперь он боялся оставить Протопопова одного, томился, слушая его сбивчивый бред:
— Пить, Тоня. Капельку!
Достать воды было не самое трудное. Предстояло втащить Протопопова на вершину, где только и мог совершить посадку вертолет. Но предварительно пришлось привязать участкового к кедру и пройти на вершину одному — отыскать удобный путь. Двести пятьдесят метров подъема — не так уж много, однако напрямик идти было невозможно. То здесь, то там вздымались неприступные отвесные скалы.
Разведав более или менее доступный подход, Кузьма соорудил волокушу из жердей, старательно привязал к ней Самсона Ивановича. Подъем занял добрых три часа. Несколько раз Кузьма валился с ног от усталости. Камни и щебень плыли под ногами вниз. Руки и колени его были сбиты и расцарапаны, а форма превратилась в лохмотья.
Взойдя на вершину и не давая себе отдыха, Свечин набрал дров для сигнального костра. Потом он спустился к лагерю забрать вещи и тут впервые задумался над тем, как ему поступить дальше. Остаться в тайге, улететь с Самсоном Ивановичем или попросить подбросить его на метеостанцию, к Телегину? Остаться в тайге для поиска возможных улик не так уж и безрассудно. Однако много ли он сможет сделать без опытного помощника-следопыта? Нет, пребывание на Лысой сопке бесполезно. Нужно продолжать маршрут — встретиться с Телегиным, с ботаниками… Главное, с Телегиным. Нож его, конечно, с собой не возьмешь. Его нужно отправить вместе со слепками следов, вырезкой коры в форме лубодерины, самострелом и стрелой, пленкой со снимками. Надо прежде всего выяснить цель появления Телегина на Лысой сопке. А вдруг он все-таки сообщник Дзюбы? Задержать его и на вертолете доставить в Спас? Ведь там следователь и, наверное, приехал инспектор угрозыска из крайуправления.
Собрав вещи, Кузьма поднялся на вершину встречать вертолет. По дороге он клял на чем свет стоит того, кто насторожил самострел. Ранение Самсона Ивановича смешало все планы.
За полчаса до назначенного времени Свечин зажег костер. Погода стояла тихая, дым под мягким нажимом муссона поднимался косой полосой. Вертолет прибыл словно по расписанию. Крохотный старик нанаец, назвавшийся доктором, осмотрел Протопопова и отругал Свечина: следовало вызвать машину тотчас же после ранения.
Кузьма не оправдывался. Он понимал: у врача были основания опасаться за жизнь Самсона Ивановича.
Подойдя к пилоту, Свечин попросил высадить его на метеостанции, тем более что это как раз по пути.
Но ему ответил доктор:
— Вертолет — не такси. Машина в моем распоряжении.
— Я туда не на прогулку. Возможно, там скрывается человек, по чьей вине ранен Протопопов.
Старик искоса посмотрел на Свечина.
— Сколько времени вам нужно?
— Только взять на борт Телегина. — И подумал: «Если он там…»
— Хорошо, — быстро закивал доктор и крикнул пилоту: — Полетели, полетели!
Андронов вернулся в Спас недовольный собой. Много хлопот задала ему трехгранная бутылочка из-под уксусной эссенции, в которой жена лесничего Утробина надумала хранить сок веха. Очень мешал Леонид. При нем нельзя было проявлять особого интереса к исчезновению этой треклятой склянки. Сыну Петро Дзюбы пока совсем ни к чему знать, что его отец отравлен.
С другой стороны, уж очень настойчивое желание Леонида поскорее вернуться в Спас тоже настораживало. Парень горяч, наломает дров. Коли подвернется случай, себя под удар поставит. Плохой ли, хороший ли характер имел Петро Дзюба, он отец Леонида. Этим все сказано. Рассуждать парень по молодости долго не станет, а охотничье ружье бьет наповал не только зверя.
И, словно догадываясь о мыслях следователя, Леонид, вернувшись с охоты, принял в поисках злополучной посудины самое деятельное участие.
— Да при тебе ж, Леня, мы тогда мышей травили! — восклицала лесничиха.
— Я видел, на полочку вы бутылочку ставили, — отвечал Леонид. — И не один я у вас был. Ивлевы заходили. Потом этот продавец из леспромхозовского магазина. Может, бутылочку-то детишки ваши разбили?
Лесничиха с пристрастием допросила детей. Не обошлость при этом и без недозволенных приемов — увесистых материнских подзатыльников, а также клятвенных заверений применить еще более строгие меры для выяснения истины. Однако ребята дружно, без рева, но с искренней обидой стояли на своем: пузырька даже не видели. Пусть мать сама хорошенько подумает и вспомнит, куда могла его припрятать.
Утробин старался успокоить жену:
— А черт с ней, с этой бутылкой! Пришла тебе охота пошуметь! Нет, и ладно.
— Сам знаешь, сколько у нас народу бывает. А бутылка-то с уксусной этикеткой. Плеснет кто не спросясь — греха не оберешься.
— Ефим, — неожиданно обратился к лесничему Андронов, — вы тогда, ну, когда Леонид в первый раз приезжал, с таксаторами виделись? Застали их?
— Не… Понапрасну ходил. Не застал их на таборе, на стоянке, значит. Ушли.
— Это какой же вы крюк сделали?
— Почитай, до Радужного добрался, — вроде простодушно ответил лесничий.
«Простодушно ли? — подумал Андронов. — Ведь кто-то помогал Дзюбе сбывать „левые“ корни». И спросил:
— В город часто ездите?
— Бывает. А осенью так обязательно.
«Как охотно Утробин идет навстречу расспросам, — размышлял Виктор Федорович. — Лесничий мог быть у Радужного. И именно у него в доме пропала склянка с ядом — соком веха. Нет у Утробина и алиби. С таксаторами он не виделся. Или таксаторы — просто отговорка? Но алиби нет и у Леонида. Он охотился на кордоне, когда Утробин уходил, и никто не знает, действительно ли он оставался здесь. Да еще какой-то продавец из леспромхозовского магазина…»
Леонид и лесничий вышли из дома: Утробин попросил молодого Дзюбу помочь ему сменить столбы в изгороди.
— Давно у вас Петро Тарасович не был? — обратился Андронов к жене лесничего.
— Какой еще Петро Тарасович? — удивилась та.
— Да Дзюба, отец Леонида.
— Не бывал… Видно, не любитель ходить по перу. Ведь тут у нас серьезного зверя нет. Это выше Радужного. Там по-настоящему охотятся. Тут — так, балуются.
— Когда вы спохватились, что пропала склянка? — как будто между прочим спросил Виктор Федорович. — Ведь если не по ошибке, а сознательно кто-то взял бутылку с соком веха…
Утробина посмотрела на Андронова широко открытыми глазами, потом склонила голову набок, словно хотела проверить, не ослышалась ли?
— Да вы знаете, товарищ инспектор, что может случиться?
— Я-то знаю. А вам такая мысль не приходила?
— Не-ет… Кто же на такое решится? Может, я по забывчивости бутылочку на чердак или в чулан убрала? Дом переверну, а найду. Ведь я и сама могу ошибиться. Мой-то все перченое-переперченое да маринованное любит.
— А тот продавец из леспромхоза…
— Кочетов-то?
— Его фамилия Кочетов?
— Да, Семен Ефимович Кочетов.
— Он заходил к вам на обратном пути? Когда с охоты возвращался?
— Этот не заходил обычно. — И, понизив голос, добавила: — Мой-то сказывал, будто шалит он. Потому и уходит верхом, от Радужного. Только ведь не пойман — не вор, а язык — он без костей. Мало ли что говорят, а сглупу повторяют.
— От вас далеко до леспромхоза? — поинтересовался Андронов.
— Не. Четверо суток. Да вы у моего моторку попросите. Вам он не откажет. За трое доберетесь. Течение в ручье очень быстрое, перекатов много. Кое-где волоком придется. Плесов да заводей почти и нет.
Решение съездить в леспромхоз и повидаться с Кочетовым Виктор Федорович принял тотчас же, но осуществить его не пришлось. Узнав о намерении Андронова, лесничий, насупившись, сказал:
— Добраться до леспромхоза можно. Только сейчас попусту. Кочетов говорил, что раньше чем через месяц туда не вернется. В тайге он. А из тайги обычно в город, в Находку, подается. Через перевал к Прибрежному выходит, — уточнил лесничий. — Оттуда и летит в город и обратно.
— Зачем он так? — удивился Андронов.
— Кто ж его знает… — неопределенно ответил Утробин. — Всяк живет как хочет.
— Теперь этого Кочетова в Находке искать надо?
— Не поручусь. Еще и в тайге, может, бродит.
— Леонид, ваш отец знал Кочетова? — спросил Виктор Федорович.
— Не думаю… — не очень уверенно отозвался Дзюба-младший. — У нас в доме я его не видывал.
«М-да… — подумал Андронов. — Леонид работает на строительстве в Находке, куда ездит Кочетов Семен Ефимович. Случайность? Не обманул ли Дзюба-младший, сказав, что не знаком с Кочетовым?»
— Постойте, Леонид, — вдруг спросил Андронов. — Вы говорите, не видывали Кочетова. А здесь разве вы не встречались?
— Я сказал: у нас в доме я его не видывал. Ну… не знаю, знаком ли он был с отцом. А на кордоне я его видел.
«Все-таки, — подумал Виктор Федорович, — надо встретиться с Кочетовым. Но прежде всего нужно из Спаса связаться с леспромхозом. Помнится, там у Самсона Ивановича есть неплохие помощники. И сам Протопопов, верно, знает Кочетова. Если возникнет особая необходимость, то из Спаса до леспромхоза всего-то два часа лету… А теперь, пожалуй, пора в Спас. Лесничиха едва ли найдет свою трехгранную склянку. Она где-то в тайге. Зачем ее взяли — ясно. Но кто? Вернее всего, тот, у кого окажется корень женьшеня, найденный Дзюбой».
Только Андронов с Леонидом появились в селе, как Степан Евдокимович Шматов сообщил, что ждет прибытия спецрейса, которым доставят раненного в тайге из самострела Протопопова и арестованного метеоролога Телегина.
— Телегина арестовали! — взвился Леонид, прежде чем Андронов успел что-либо сообразить.
Как хотелось Виктору Федоровичу отчитать этого болтуна Шматова! Ведь еще ни ему, ни Твердоступу не были известны причины, которые заставили Свечина задержать Телегина. Сам Андронов только что возвратился в Спас с кордона, а Твердоступ находился в райцентре. Он счел необходимым ознакомиться с корнями, сданными в этот сезон, и с формулярами находок. При сдаче женьшеня корневщики, как правило, на специальных бланках точно указывают место своей находки.
— Арестовали гада! Ясно!
— Прекратите истерику! — прикрикнул Андронов. Но Дзюба-младший, что называется, закусил удила.
Он грозился пристрелить Телегина, едва того выведут из вертолета.
На «аэродроме» прилетевших встретил Андронов. Самсона Ивановича, который был без сознания, бережно перенесли на телегу и под наблюдением Матвея Петровича отправили в больницу. Едва телега с раненым отъехала, как со стороны села донесся женский крик. Андронов и Кузьма, оглянувшись, увидели на крыльце протопоповского дома Антонину Александровну, а у плетня — Леонида с карабином в руках. Андронов сделал два шага к Телегину и стал так, чтобы прикрыть его собой. Метеоролог, видимо, понял, в чем дело, и побледнел.
— Задержанный, зайдите в помещение. — Андронов кивнул на избушку-«аэровокзал».
Просить дважды не пришлось. Телегин рванул дверь и скрылся в убежище.
— Не прячьте — все равно убью гада! — прокричал подбежавший Леонид.
— Успокойтесь! — приказал Андронов.
— Сказал — сделаю!
— Я тоже сказал и тоже сделаю. Что вы с карабином носитесь? Придется отобрать. А вас привлечь к ответственности.
— Давай! И меня арестовывай. Ну! Ни черта не можете! — тяжело дыша, кричал Леонид.
Андронов взял его за плечо:
— Успокойся. Не маленький.
— Мне молчать?! — Леонид вырвался.
И вдруг сел на траву и заплакал. Через несколько минут Леонид немного успокоился. Поднялся. Возможно, он почувствовал, что вел себя уж слишком нелепо, и ему стало неловко.
— Виктор Федорович, — обратился он к Андронову, шмыгая носом и по-мальчишески беспомощно вытирая рукавом слезы, — может, мне уехать из Спаса? Побродить по тайге… В себя прийти.
Инспектор нахмурился, пристально взглянул на молодого Дзюбу:
— Разве вы не поедете в город?
— Нет. Пока убийцу не отыщете — не поеду.
— Следствие может затянуться.
— Буду ждать, — упрямо проговорил Леонид.
— Вот что, зайдите ко мне через час. Тогда и поговорим.
— Подписки о невыезде я вам не давал. Положив руку на плечо Леонида, Андронов сказал сдержанно и спокойно:
— Я просто прошу вас, понимаете? Зайдите в кабинет Протопопова через час. Дело есть.
— Для меня? У вас?
— Да.
Пожав плечами, Леонид направился в село.
— Истерика, — проговорил Андронов, когда Леонид отошел на почтительное расстояние. — Он совсем раскис. А ведь поначалу как держался! Вести следствие при нем трудно. И у нас есть повод послать его в тайгу. Нам нужно выяснить два обстоятельства: где находится Кочетов, продавец из леспромхоза, и не встречали ли ботаники Дзюбу. Поэтому надо побывать у них, а Леонида взять проводником. Проводником, и только. Он не должен ни в коем случае получить каких-либо сведений. Ни в коем случае. Понимаете, товарищ Свечин?
— Понятно. Не при нем же вести опрос ботаничек.
— Говоря откровенно, — задумчиво произнес Андронов, — когда с Леонидом приключилась истерика, я подумал, что это неспроста. Теперь, чтобы успокоиться, он хочет на время уйти из Спаса в тайгу. Но только ли для этого?
— Виктор Федорович, — сказал Свечин, — может, эти «переживания» и нужны ему для мотивировки отъезда. Мне кажется, не ради одной охоты явился Леонид в Спас именно сейчас, когда идет корневка. Возможно, у него был сговор с отцом?
— Это и я хотел бы знать. Пока нет никаких доказательств, что найденный Дзюбой крупный корень женьшеня находится в Спасе или в городе. Женьшень спрятан где-то в тайге. Но его надо высушить или законсервировать в водке. Такой корень во фляжку не сунешь, на солнышке не провялишь. Разрезанный на части, он потеряет в глазах знатоков до девяноста процентов стоимости. Оставить его в тайге в сыром, как говорится, виде нельзя. Испортится.
— Виктор Федорович… Вы в чем-то подозреваете Леонида?
— Если бы я сказал «нет», то солгал бы. Он может знать, где находится корень. Но не говорит, так как боится, что бригадники отца потребуют доли. А Леонид тоже гроши очень уважает. Отца уж не воскресишь, а деньги уплывут.
— Интересно… Что ж, от меня он, естественно, ничего нового для себя не узнает. Но ботанички…
— Строго предупредите, если будет особая необходимость. Кстати, прибор ночного видения при вас?
— У меня и магнитофон есть. Свой, самодельный.
— Записывали беседы?
— С Ангирчи.
— Оставьте мне эту пленку. Если ботаники не станут возражать, то и их сообщения запишите. С Леонидом будьте осторожны. Не давайте ему понять, будто мы… догадываемся о возможных причинах его страсти к перемене места. Вам предстоит также рассказать Наташе, дочери Протопопова, о ранении ее отца. Сделайте это поделикатнее…
— Постараюсь, Виктор Федорович.
— Не тяжело в тайге? У вас едва не пуд аппаратуры.
— Откуда пуд? Все портативное: рация, магнитофон, прибор, фотоаппарат. Самое необходимое. А своя ноша не тянет.
— Держите со мной связь. Когда понадобится, вышлем вертолет, но о Леониде это пока наш предварительный уговор. С Телегиным побеседовали?
— Нет. А задержал я его потому, что он — единственный, кто может сообщить нам о происшедшем около Лысой сопки. Ведь там рядом с настороженным самострелом найден его нож.
— Что ж, резонно. Пройдем в кабинет Самсона Ивановича, там с Телегиным и потолкуем.
В комнате участкового инспектора, как всегда хорошо прибранной, у стола сидел Телегин.
Кузьма лишь теперь смог по-настоящему разглядеть метеоролога — не старого, лет тридцати, длинноногого, сутулого, на вид усталого человека.
После первых вопросов, которые задавал Андронов, метеоролог странно выпрямился на стуле.
«Неестественная, нарочитая поза», — отметил Свечин.
— Скажите, каким образом ваш нож оказался около самострела?
— Не знаю. Понятия не имею. Я очень уважаю Самсона Ивановича.
— Не отдавали ли вы кому свой нож? «Да это просто подсказка!» — Свечин удивился неудачному, как ему показалось, вопросу Андронова.
— Отдал, — кивнул Телегин.
— Реликвию… Единственную память об отце? Кому вы отдали нож?
— Ангирчи.
— Ангирчи? — переспросил Андронов. Телегин кивнул.
— Когда?
— Весной. Нет, в конце июня.
— И тогда вы шли мимо Радужного? Открывали банку консервов?
Телегин оторопело посмотрел на инспектора:
— Точно…
— А три недели назад?
— Я не был у Радужного. Ведь табор Ангирчи на левом берегу.
— Значит, вторую банку…
— Я завтракал у Радужного на обратном пути от Ангирчи. Летом, в июне. Открыл ее простым охотничьим ножом. Вот этим. — И Телегин положил на стол нож, какой можно купить в любом магазине.
— Вы продали нож? Или подарили?
— М-м… Можно сказать, продал.
— Продали или обменяли? — настойчиво спросил Андронов.
— Обменял.
— На что?
— На корень. На женьшень.
— Большой?
Телегин замешкался, угловато повернулся на стуле, ударился коленями об стол. Потом, словно догадавшись о чем-то, показал на средний палец андроновской руки:
— Вот такой.
— Вы знаете, сколько стоит подобный корень?
— Дорого…
— Вы ведь обманули Ангирчи. Корень стоит намного дороже ножа.
— Ангирчи сказал: «Бери, дарю». Подаркам-то совсем не обязательно быть равноценными, — несколько обиделся Телегин.
— Куда вы пошли потом, после встречи с Ангирчи? Ведь на метеостанцию вы вернулись позавчера, через три недели после встречи со стариком.
— Ходил к ботаникам, — ответил Телегин.
— Ходили к ботаникам? — Свечин не сдержал недоуменного восклицания.
— Минуточку, минуточку! — прервал его Андронов. — Где вы виделись с Ангирчи? Когда?
Телегин ответил, что спустился к Ангирчи от метеостанции, и точно назвал день. Свечин быстро достал блокнот.
«Получается, — прикинул Кузьма, — что он вышел за два дня до того, как у Радужного был убит и, видимо, ограблен Дзюба. Если Телегин не спешил, он не мог, никак не мог дойти до Радужного, а потом, совершив преступление, добраться пешком до Ангирчи. Да и зачем? Для алиби?.. Берега вдоль уреза воды непроходимы. Сам видел. Остается один путь — по сопкам. Ангирчи видел Дзюбу пятнадцатого…»
Вопрос, который задал Андронов, был как бы продолжением мыслей Свечина:
— От кого вы узнали о месте лагеря ботаников?
— Ангирчи сказал. Они за два дня до меня поднимались выше по реке. Останавливались у Ангирчи. Чаевали.
«Так, — рассуждал Свечин. — Ангирчи видел Дзюбу пятнадцатого. Девятнадцатого к удэгейцу пришел Телегин, а за два дня до этого — ботаники. Значит, семнадцатого…
Но Ангирчи ничего не рассказывал! Хотя… Разве не мог он перекинуться несколькими фразами с Самсоном Ивановичем, пока они шли к костру, а я удил рыбу? К тому же о том, что ботаники и Телегин были у Радужного, мы знали. Просто не знали дня».
— И еще, — продолжал Андронов, — зачем вы ходили к ботаникам? Ведь путь неблизкий — десять дней. Может быть, хотели проверить, настоящий корень дал вам Ангирчи или обманул?
— Нет! — запротестовал Телегин. — Ангирчи не обманет! Я не сомневался, что корень настоящий. А нож… Ангирчи при последней встрече сказал, что хотел вернуть его. И отдал Дзюбе для передачи мне, но я не встретил Петро Тарасовича.
— Дзюба останавливался у Ангирчи?
— Да, когда шел на корневку. Он-то и рассказал Ангирчи о том, что это за нож. То есть почему он мне дорог. И Ангирчи решил его вернуть через Дзюбу.
— Никак не вяжется. Ведь вы должны были встретиться с Ангирчи?
— Да, — согласно кивнул Телегин. — Но Дзюба обещал передать мне нож раньше. Он предполагал корневать неподалеку от метеостанции. А корень мне Ангирчи и так обещал дать. В подарок.
Андронов почесал правую бровь, совсем разлохматив ее.
— Обещал занести, а вместо того… Что вместо? Оставил у настороженного самострела? Черт знает что… — проговорил недоуменно Виктор Федорович.
— Подождите, товарищи! — вдруг воскликнул Свечин. — Так Дзюба… — И замолчал, с трудом пересилив себя.
«Телегин и мог рассчитывать, что своими ответами вызовет именно такое впечатление. Ведь на сопке и около нее были трое: Дзюба, Телегин и Ангирчи! Только трое!
Важно понять, кто и на кого мог насторожить самострел. Самострел, как утверждал Самсон Иванович, принадлежит Ангирчи. Нож — Телегину… Но телегинский нож находился в то время у Дзюбы. Так утверждает метеоролог. Не верится, что Ангирчи, оставив лодку в распадке у реки, пошел настораживать самострел. Однако почему он после разговора с нами вдруг отправляется в Черемшаный? Чем объяснить это „вдруг“?»
— Минуточку, минуточку… А вы, товарищ Телегин, на обратном пути от ботаников виделись с Ангирчи? Ведь вы проходили там… пять дней назад.
— Сам удивлен. Не встретил. Он мне тропку кратчайшую показал. Говорил, что будет ждать охоты на реву. Пришел я на его стоянку, а там пусто. В хибарке — шаром покати.
— Хм… — Андронов откинулся на стул. — Как вы думаете, что же могло случиться с таким обязательным человеком?
— Понятия не имею, — Телегин пожал сутулыми плечами.
— И все-таки зачем вы ходили к ботаникам?
— Как зачем? Об элеутерококке узнать. Есть такой куст в тайге. Его еще нетронником, чертовым кустом зовут. И даже диким перцем. Этот вот нетронник исследовали ученые и считают, что он действует на организм человека так же, как женьшень. Наталья Самсоновна, дочь Протопопова, сказала: помогает организму бороться со всякими болезнями. А в тайге этого нетронника — пруд пруди, — радостно закончил Телегин.
С самого раннего утра летали они над тайгой вдоль реки, пытаясь найти Ангирчи. Он — и только он — мог ответить почти на все вопросы, возникшие в ходе расследования. Но старик удэгеец, который одиноко жил на берегу, как сквозь землю провалился.
Вернувшись в село, они собрались в кабинете Протопопова. Андронов, хмуря густые брови, сидел на лавке у открытого окна, а Свечин — напротив следователя районной прокуратуры.
— Ну вот, — начал Твердоступ, — теперь можно подвести некоторые итоги. Начнем с вас, Кузьма Семенович.
— Сегодня мы получили из крайцентра данные экспертизы, — заговорил Свечин. — Нож-«шварцмессер», самострел и стрела чисты, как стеклышко. Очень заботливо протерты. Лубянка для женьшеня-гиганта вырезана «шварцмессером». И нужно точно установить, у кого был в то время нож…
Его перебил Андронов, посоветовал:
— Кузьма, вы по порядку. С самого начала.
— Сначала мы встретились с Ангирчи. Запись разговора с ним вы слышали. Последняя фраза настораживает: «Надо пойти посмотреть…» Тогда мы не обратили на нее внимания. Считали, что он имеет в виду нас. После разговора со стариком мы отправились к корневщикам. Те напрочь отрицали, что нашли нечто необыкновенное. И вообще считали, что корневка не удалась, а Дзюба покинул лагерь по болезни. Однако они видели дым костра на Лысой сопке и почему-то решили, что там Дзюба. Но мы, когда добрались до ямы от выкопанного корня, точно установили: костра Дзюба не жег. Дзюба…
— Не сбивайтесь, не сбивайтесь, Кузьма Семенович. Излагайте в хронологическом порядке, пожалуйста. И не волнуйтесь, — заметил Твердоступ.
— После встречи с корневщиками мы спустились на их лодке до Черемшаного распадка. По нему двинулись к Лысой сопке. Самсон Иванович шел впереди. И тут из кустов вылетела стрела, которая ранила участкового. Будь Протопопов чуть пониже ростом, она угодила бы ему в шею или в голову…
По тому, как одобрительно кивнул Твердоступ, Кузьма понял, что ненароком он высказал очень интересную мысль. Из тех, кто побывал на сопке, ниже всех ростом был Ангирчи.
— Нам необходимо найти старика. Без него для нас многое останется неясным. И конечно, побывать у ботаничек.
Кузьме поручили отработку версии, что корень-гигант вырыл Дзюба и он же насторожил самострел. Андронову предстояло отыскать Кочетова, того самого продавца из леспромхозовского магазина, который охотился на кордоне Лиственничном, а потом, как говорят, подался к Радужному.
К табору ботаников на берегу ручья Тигрового вертолет доставил Свечина и Леонида уже перед заходом солнца. Они запалили костер, поставили варить кашу, подвесили над огнем чайник. Потом нарубили сосновых веток и прилегли у огня.
— И зачем нам нужны эти ботанички? — раздраженно произнес Леонид. — Разгадку, кто моего батю под осыпь загнал, они в своих папках для гербария не принесут. А вот Ангирчи — крепкий орешек. Самострелом охотники уж сколько лет не пользуются. Он только у Ангирчи и сохранился.
— Тебе виднее.
— С Ангирчи этот Телегин и мог сговориться, — подался к Свечину Леонид.
— Для чего?
— «Для чего, для чего»…
— Смотри — гости! — раздался женский голос. — Я же говорила!
Кузьма поднялся навстречу хозяйкам. Как бы желая пресечь обычные вежливые вопросы о здравии домочадцев, Леонид сказал:
— Я проводник. У товарища Свечина к вам дело.
— Дело? — удивилась младшая. — Вот интересно! Вы знаете, с какого времени мы с Полиной Евгеньевной в тайге? Едва не полтора месяца.
— Иди, Наташа, умойся, — негромко проговорила старшая. Она присела на валежину у костра, закурила, глубоко и со вкусом затянулась.
Только сейчас Кузьма осознал, что младшая, ботаничка в джинсах, дочь Самсона Ивановича! И ему, Свечину, придется сказать ей о несчастье, которое случилось с ее отцом.
— Наташа, — продолжала старшая, — в зеркало на себя посмотри. Я еще у реки говорила тебе: умойся. А ты: «Потом, потом».
Выхватив из внутреннего кармана ватника зеркальце, девушка всплеснула руками и быстро пошла вниз, к воде.
Провожая ее взглядом, Свечин про себя отметил, что Леонид с появлением ботаников как-то стушевался, а Наташа с самого начала подчеркнуто не замечала молодого Дзюбу.
«А ведь они из одного села…» — подумал Свечин.
— Первое время, — сказала Полина Евгеньевна, — Наташа прямо не могла нарадоваться всему, что встречала в тайге. Стоило нам остановиться, она тут же шла бродить. Думала, сейчас же найдет нечто сверхинтересное. Может, даже увековечит свое имя в науке, обнаружив если и не вид, то разновидность растения, неизвестную миру. Она хоть и местная, но здесь не бывала. Сюда лишь опытные таежники добираются.
От палатки к костру направлялась Наташа, и Свечину пришло в голову, что обе женщины заговорят его до озлобления. Кузьме при словоохотливости ботаничек не хватило бы и километра пленки, а у него осталась всего одна кассета.
Подняв глаза на Протопопову, Кузьма не узнал ее. Она была очень красива: большеглазая, с высоким лбом и волной медных волос.
«Неужели расческа, губная помада и пудра способны сделать такое чудо?» — удивился Свечин и сказал:
— Мне нужно поговорить с вами. Полина Евгеньевна поднялась:
— Леонид, пойдем нарубим еще лапнику, пока светло. Когда они ушли, Наташа, сразу посерьезневшая, неожиданно спросила:
— Что случилось с отцом?
— С… Самсоном Ивановичем?
— Говорите прямо.
Не ожидавший такого поворота Кузьма опустил взгляд.
— Мы с ним вместе шли…
— Что случилось?
— Ранен в руку… Из самострела. Но сейчас ему легче.
— Сердце — вещун… Как вас с Леонидом увидела, так и подумала: что-то стряслось с отцом. Мы с мамой всегда очень беспокоимся, когда он уходит в тайгу. Даже теперь… А ведь прошло пятнадцать лет, как его едва не убили в перестрелке браконьеры… — И встрепенулась: — Вы спрашивайте, спрашивайте. Ведь вы по делу приехали.
Подняв глаза, Кузьма увидел непроницаемое лицо девушки, очень похожей в эту минуту на Самсона Ивановича.
«Никак не мог предполагать, что она так спокойно, совсем по-мужски примет тяжелую весть. Отцовский характер!» — подумал Свечин.
— Вы не будете возражать, если я запишу наш разговор на магнитофон?
— Пожалуйста.
— В первых числах вы были у Радужного?
— Мы ушли оттуда семнадцатого утром. Находились… Собственно, переночевали.
«Так, — прикинул Свечин, — они пришли, когда Дзюба уже был мертв». И спросил:
— По дороге вы никого не встречали?
— Нет. На реке ниже водопада много проток. Можно разминуться.
— А после?
— Тем более. Правда, завернули к Ангирчи. Потом сюда к нам приходил Телегин. Пробыл два дня. Он очень интересовался нашей работой.
— А у самого Радужного вы не приметили ничего необычного?
— Необычное… Нет. А что считать необычным? Для меня — я впервые была там — все необычное. Водопад. Грива белой пены и радуга над ним. Розовые скалы, прекрасные и дряхлые. Удивительные! Согласитесь: все это необычное.
— Да-а… — протянул Кузьма. — Но может быть, какая-то деталь…
— Нет. Хотя… Когда мы подошли к волоку, то там, в кустах перед водопадом, увидели кепку. Старую? Нет. Дождем прибитую. На нее уже упало несколько листьев.
— Давайте нарисуем план. Где она лежала?
— Пожалуйста.
На то время, пока Наташа рисовала в блокноте схему, Свечин выключил магнитофон. Потом беседа возобновилась.
— Отец действительно выздоравливает?
— Да. Он у вас сильный, смелый… отличный человек.
— А не секрет, что произошло?
— В скалах у Радужного погиб Дзюба.
— Погиб? А когда ранили отца?
— Большего я вам сказать не могу.
— Значит, Леонид поэтому не уехал в город на работу?
— А вы почему задерживаетесь?
— Для нас важен именно сентябрь. Тема такая. Мне разрешили задержаться.
— Вы, Наташа, хорошо знаете Леонида?
— Когда-то дружили…
— Поссорились?
— Нет. Компании разные.
— Как это?
— Так… Поехал он в город учиться, а больше лоботрясничал. Вырвался из-под опеки отца и загулял. Потом бросил учебу. «Шоферю», говорит.
— Чье-то влияние, видимо.
— Ах уж это влияние!.. Как все просто — влияние! Слабая душа… Не верю я в слабые души, которые поддаются влиянию. Леонид — не телок. Нужна, по-моему, одинаковая сила воли, чтоб поддаться дурному влиянию или хорошему. «Ах, идти по хорошему пути трудно — будни, одно и то же». Ведь говорят так? Говорят. А что «будни», «одно и то же»? Мне, например, интересно узнать новое. И я каждый день узнаю. В науке. Просто в прочитанной книге. В фильме, спектакле, картине. Что может быть разнообразнее? Шалопайство? Гулянки? Вот уж где все абсолютно одно и то же!
— Вы так говорите…
— Как будто видела? Знаю? Да. Мне хватило двух недель. Это произошло два года назад. Деньги у Леонида появились. Говорил, отец дает. И тут же у него дружки завелись. Две недели смотрела я на эту «разнообразную» жизнь. Так можно жить, если ничего не любишь, даже себя.
— Эге-гей! — послышался из-за кустов голос Леонида.
Кузьме жаль было прерывать разговор с дочерью Самсона Ивановича, но еще нужно было поговорить с Полиной Евгеньевной.
— Ждем! — крикнул Свечин и добавил, обратившись к Наташе: — О нашем разговоре не надо никому рассказывать. И если что вспомните, то скажете потом.
— Конечно.
Выйдя к свету, Полина Евгеньевна и Леонид бросили у костра лапник. Наташа поднялась и ушла в палатку.
— Теперь я один прогуляюсь, — постарался бодро сказать Леонид.
Запись беседы с Полиной Евгеньевной инспектор начал с вопроса, не заметила ли она у Радужного чего-нибудь необычного, не присущего этому месту.
— Вроде бы нет.
— «Вроде бы»? Или нет?
— Нет. Конечно, нет.
Ничего нового из беседы с Полиной Евгеньевной инспектор не узнал. Но, заканчивая разговор с нею, Кузьма не мог отделаться от ощущения, что она не то чтобы умалчивает о чем-то, а просто еще не решила, действительно ли та деталь, которую она припомнила, заслуживает внимания.
Ночью Кузьма, спавший, как и Леонид, у костра, проснулся от того, что его теребили за плечо. Спросонья он не сразу понял, что его будит Полина Евгеньевна.
— В чем дело? — Он машинально достал папиросу, закурил.
— Скажите, товарищ Свечин… Дзюба, случайно, не отравился?
— Что? — Кузьма поперхнулся дымом и надолго закашлялся.
Леонид проснулся, посмотрел на них настороженно.
— Отойдем! — сказал Свечин. Поднялся, прихватил магнитофон.
Они отошли подальше от костра и остановились у ствола какого-то дерева.
— Почему вы так решили, Полина Евгеньевна? Откуда это вам известно? — сипло спросил Кузьма.
— Я до сих пор сомневаюсь: не ошибка ли мое предположение?
Попробовав затянуться, Свечин вновь закашлялся и отбросил папироску.
— Выскажите ваши предположения. Там подумаем, ошибка или нет.
— Я не могу ручаться на все сто процентов. Поэтому относитесь к тому, что я скажу, очень осторожно.
— Хорошо, хорошо… Так что вы хотите сказать? — поторопил ее Свечин.
— Там, у Радужного… Когда Наташа пошла за вещами, я осталась одна на пятачке, окруженном скалами. Я люблю смотреть на водопады. Так засматриваюсь, что у меня голова начинает кружиться.
— Хорошо, хорошо, — снова поторопил ее Кузьма.
— Да… Вот я и пошла к водопаду. И тут неподалеку от обрыва увидела бутылку. Вернее, склянку. Знаете, в таких хранят уксусную эссенцию. Ее специально в таких бутылках выпускают — трехгранных, чтоб не спутать… А знаете, как пресное в тайге надоедает? Соль да черемша вместо лука. И то не всегда ее найдешь. А склянка эта наполовину заполнена. Эх, думаю, дурак бросил. Возьмука ее на всякий случай…
— Да-да.
— Бутылка была заткнута. Я по привычке на свет поглядела. Жидкость по цвету показалась странной.
Открыла я склянку, палец смочила чуть-чуть — и на язык. Не эссенция. Запах петрушки. Ну, в общем, разобралась. В склянке из-под уксусной эссенции — сок веха. Яд.
— Вех? Что за вех?
— Цикута.
— Цикута?
— Да, та самая цикута, которой отравили Сократа, приговорив его к смерти. Та самая. Еще вех зовут мутником. У тех, кто его съест, мутится сознание. Или «гориголова» — при отравлении горит голова. А еще водяной бешеницей называют. Пострадавшие становятся очень беспокойными, как бы с ума сходят.
— Что вы сделали с бутылкой? — негромко спросил Кузьма.
— Выбросила. Выбросила в водопад.
— А… Черт возьми! Вот ведь не везет!
— Я предупреждала вас, товарищ Свечин, что могла ошибиться. Все это мне могло просто показаться. У меня и в мыслях не было анализировать содержимое. Решила, что дрянь какая-то в бутылке, и выкинула. То, что это был вех, я окончательно поняла только через час. Голова у меня раскалывалась. А ведь лизнула-то всего чуть-чуть. Наташе я не сказала.
— Плохо, очень плохо… — бормотал Свечин. — Где же можно достать этот вех? Не растет же он на каждом шагу.
— На каждому шагу. Буквально, — заверила Кузьму пожилая ботаничка.
— Вы точно помните, что брошенная в водопад бутылка разбилась?
Вопрос был более чем наивен, и, задав его с ходу, Свечин почувствовал себя неловко.
Остаток ночи он не спал. А когда с первым светом в лагере поднялись, он спросил у Полины Евгеньевны:
— Вы когда думаете сниматься?
— Через неделю. Примерно.
— Я договорюсь, и за вами придет вертолет.
— Не можем. У нас по смете нет таких расходов.
— Если вы не возражаете, мы возьмем вашу лодку, — сказал Кузьма. — А вы воспользуетесь нашим транспортом.
— Что ж… Если так нужно… — Полина Евгеньевна развела руками.
Туман еще не оторвался от воды, когда Кузьма и Леонид распрощались с ботаниками и столкнули лодку в ручей.
По Тигровому шли, держа мотор на весу: ручей был мелковат, с частыми перекатами. Едва выскочили в Солнечную и ходко двинулись на моторе, как время тоже словно ускорило бег: пелена над рекой быстро поредела. Из узких ущелий-распадков и ключей, мимо которых они проезжали, вытягивало скопившийся ночной туман. На речном просторе его быстро растаскивало ветерком с верховьев.
К полудню впереди засветились буруны порога. Кузьма инстинктивно сжался, даже затаил дыхание. Словно догадавшись о его состоянии, Леонид, сидевший на руле, ободряюще похлопал инспектора по плечу.
Лодка будто выскочила на донельзя разбитую дорогу. Ее мотало из стороны в сторону, она бухала днищем, поднимая каскады брызг, вертко съезжала со вспучившихся бурунов, черпала бортами. Плоскодонка наполнилась почти до половины, но Кузьма ни за что на свете не смог бы оторвать своих пальцев от обшивки, чтобы вычерпать воду.
Наконец их вынесло в спокойный плес.
Свечин заставил себя разжать одеревеневшие пальцы и долго растирал их, прежде чем взять черпак.
А впереди виднелись буруны следующего порога.
Кузьма поднялся, чтоб посмотреть, не намок ли его рюкзак. Как и все другие вещи, он был завернут в брезент, но лодка начерпала слишком много воды, а влага, попади она в рацию или магнитофон, могла вывести их из строя.
— Сядь! — закричал Леонид. — Сядь! Сядь!
И тут Кузьма почувствовал: то ли у него закружилась голова, то ли Дзюба-младший качнул лодку. Он протянул руку, чтоб ухватиться за борт, промахнулся и упал в реку. Порог был уже метрах в ста. Кузьму подхватило течением и понесло к порогу, в серединную его часть, где подобно клыкам торчали из воды камни.
Оглянувшись, Кузьма понял, что Леонид не сможет сразу же прийти ему на помощь. Лодку бы разнесло в щепы. Более спокойный боковой проход, куда правил Леонид, находился от Кузьмы в стороне.
Порог стремительно приближался. Вытянув вперед руки, Свечин смягчил удар о камень, выступавший из пенной струи рядом с другим, гладким, похожим на плешивый череп. Через него то и дело перехлестывала вода. Обрадовавшись, что ему удалось выбраться из стремнины, Кузьма прильнул телом к камню и на мгновение забыл даже о холоде воды, о сведенной судорогой ноге. Лишь вздохнув всей грудью, он почувствовал, что ребра как бы сжаты ледяным корсетом, и понял, что секундная задержка у клыка — лишь передышка. Не передышка даже — насмешка. Ему подарено еще одно мгновение жизни только для того, чтоб он всем нутром осознал, какая именно грозит ему гибель, ужаснулся бы, сдался и прекратил борьбу.
Между камнем, похожим на гладкий череп, и клыком вода бурлила и ревела. Она низвергалась с оглушительным шипением, и там, внизу, в разъяренных вихрях, из ослепительной пены выскакивали блестящие зубья скальных обломков. Он видел это и чувствовал, что ноги его стало затягивать между камнями…
Все живое возмутилось в нем.
Неимоверным усилием он подтянул ноги, сгруппировался, отпустил клык, оттолкнувшись, выскочил из воды больше чем по пояс, перевернулся и упал животом на гладкий камень. Он не почувствовал, что ударился лицом, грудью со всего маха. В глаза бросилась сверкающая, витая гладь мчавшейся к нему воды.
— …и-ись! — донеслось откуда-то.
Подняв голову, Кузьма с трудом уловил поодаль на искрящейся грани воды размытый блеском силуэт Леонида, стоявшего в лодке.
Он хотел ответить ему, но горло пересохло. Вскочив на колени, Кузьма зачерпнул пригоршнями и выпил, вернее, протолкнул в себя воду. Затем, немного освоившись, он встал на ноги и заорал торжествующе:
— Держусь!
Теперь, когда он стоял на камне, окружающее в его видении стало обычным: река, освещенная солнцем, синяя вода в длинной и косой тени яра, желтые березы, пылающие рдяные клены, лиловые черемухи, изумрудная ольха и иссиня-зеленая ель, поднявшаяся над всеми деревьями, и лодка — совсем недалеко, ближе, чем казалось секунду назад. Она шла к солнечному берегу.
— Держи-ись!
Свечин огляделся. Ему хотелось немедленно начать действовать. Он находился посредине реки, у края низвергавшейся грохочущей лавины. Выбраться отсюда самому нечего было и думать.
«Как Леонид поможет мне?» — подумал он и до боли сжал зубы, чтобы унять неприятное клацание. Озноб колотил его. Мокрая одежда, пронизываемая ветром, не грела. Кузьма увидел, как, выйдя на берег, Леонид принялся рубить ель, ближе других деревьев стоявшую к воде. Леонид махал топором как одержимый. И лишь теперь Кузьма сообразил, в чем состоял план Дзюбы-младшего: срубить дерево, столкнуть в воду и завести так, чтоб образовался мост между камнями и берегом. Но тут же отказался от своего предположения: поток в одно мгновение переломил бы ствол, как спичку. И потом Леониду понадобилось бы столько усилий и столько сноровки, что требовать подобного от одного человека просто невозможно.
Когда вершина ели ухнула на середину галечной косы, Свечин понял: Леонид хочет воспользоваться срубленным деревом как якорем. Вот он снял мотор и разгрузил лодку. Затем закрепил один конец веревки на ели, а другой — на носу лодки. Все это сооружение находилось прямо против Свечина. Потом Леонид еще раз перехлестнул веревку через ствол и, столкнув лодку в воду, стал стравливать бечеву.
Пустую плоскодонку, конечно, снесло на стрежень. Но теперь она была надежно подстрахована. Леонид раз двадцать подводил лодку к порогу, но она оказывалась слишком далеко от Свечина. Только часа два спустя она вплотную подошла к камням, и Кузьма без риска перебрался в нее. Закоченевшие руки и ноги почти не слушались его.
Леонид выволок лодку на косу и, крикнув, чтоб Кузьма раздевался, бросился в затишье меж береговыми скалами, быстро запалил там огромный костер. Леонид ухаживал за Кузьмой, словно за малым ребенком: растер его шерстяным свитером, спиртом, одел во все сухое, снятое с себя, а одежду повесил сушить, плотно накормил Свечина и уложил спать.
Ощущая приятную теплоту и хмельную радость, Кузьма после пережитых волнений быстро уснул, едва успев с благодарностью подумать о Леониде. Ведь он спас его. Спас!
Открыв глаза, Кузьма встретился с устремленным на него взглядом Леонида.
— Как ты? Не ломает? Оклемался?
— Будто ничего и не было.
— Нормально! — восторженно воскликнул Леонид и вздохнул с облегчением. — Очень я за тебя беспокоился. Не хватало только, чтоб с тобой какая-нибудь ерунда приключилась.
— Обошлось, — поднимаясь, сказал Кузьма.
Настроение было отличное, и все, что он увидел, представилось ему прекрасным. Туман бисером мелкой росы вышил паутину меж веток ближнего куста. На рыжих листьях висели крупные капли. Седой дым от влажных дров припахивал пожарищем. Шум порога, скрытого пеленой, слышался глухо, утробно.
— Ну, сегодня я дежурный, — продолжал Свечин. — Завтрак такой сварганю…
— Уже готов. Ешь — и поехали. Я лодку приготовлю.
— Ее же волоком надо перетаскивать.
— Уже. — И, встретив удивленный взгляд Кузьмы, Леонид пояснил: — Ты спал двенадцать часов. Спустить лодку под уклон не так уж трудно. Тем более пустую. А вещи я потом перетаскал. Не знал, сможешь ли ты подняться.
Кузьме стало неловко и тревожно. Леонид проделал воловью работу. И все из-за его оплошности. Оплошности ли? Он мог погибнуть, ничего не узнав. Однако он жив, черт возьми! Значит, по-прежнему будет действовать.
А что мог сделать Леонид, пока Свечин спал?
Прослушать магнитофонную запись! Леонид слишком настойчиво интересуется ходом расследования. Но он и виду не подает, что теперь знает и об отравлении своего отца, и о кепке ниже водопада, у волока. Почему?
Какие у него причины молчать? Соучастие в отравлении?
Чушь… Чушь?
С ним надо быть очень осторожным. Очень. Завтрак, приготовленный Леонидом, оказался удивительно вкусным.
После еды Кузьма глянул на часы, приложил к уху:
— Все. Отработали. Сколько времени?
— Восемь.
— Пора выходить на связь.
— Так ты обычно выходил на связь вечером.
— Ты не знаешь расписания связи. Сегодня — утром.
— Твое дело. Чего объяснять?
Миновав берегом порог, Кузьма и Леонид прошли к лодке. Она уже была на плаву.
Взяв рюкзак, Кузьма придирчиво оглядел застежки, узел. Все выглядело вроде бы нетронутым. Но, осматривая магнитофон, он обратил внимание, что стрелка, показывающая метраж, не дошла до прежнего места в смотровом окошечке. А он хорошо помнил: она занимала иное положение. Тогда Кузьма заклеил клавиши управления особой пленкой. Под ней останутся в неприкосновенности следы пальцев Леонида в том случае, если он касался клавишей и не оборачивал палец тряпкой.
Леонид возился в лодке и всем своим видом старался показать, что копание Свечина с рюкзаком его не интересует. Коробку с прибором ночного видения Леонид, по всей вероятности, не смог открыть. А передатчик почему-то не работал. Сколько Свечин ни ломал голову, выискивая поломку, все было тщетно.
— Мы скоро пойдем? — послышался голос Леонида. Свечин решил заняться рацией на вечернем привале.
На связь ему действительно нужно было выйти в двадцать один тридцать, а к берегу можно пристать раньше. Внешних, заметных на глаз повреждений в передатчике он не обнаружил. Винить Леонида в поломке не приходилось.
— Ну, Кузьма, теперь дорога гладкая. К мотору садись ты. А я посплю.
Так и просидел Кузьма весь день на корме у мотора.
Вечерний сеанс связи пришлось пропустить. Поломки Свечин не нашел, передатчик молчал. Оставалось предположить, что сели батареи.
К вечеру следующего дня они прошли мимо яра, где еще неделю назад находился табор корневщиков. У воды белел свежеотесанный кол. Лодки не было. То ли Калиткин и Храбров подались ниже, то ли, заботясь о судьбе корней, доверенных Дзюбе, а главное, корня-гиганта, спустились в Спас.
Все это время Свечин думал о человеке, с которым он плыл в одной лодке, сидел у одного костра. Зачем Леониду понадобилось прослушивать записи?
Опять Кузьма копался в передатчике, а Леонид предавался любимому занятию — строгал веточки. Возьмет одну и аккуратненько, будто карандаш, строгает ее, пока не останется огрызок. Затем берет новую веточку, и все повторяется сначала.
«Ну, прослушал он записи, а дальше? Он узнал, что кто-то отравил его отца. Или он ищет другое, интересуется другим — драгоценным корнем? Это деньги, которые не придется делить ни с кем. Но для того чтобы искать, где спрятан гигантский женьшень, надо наперед знать: он, корень, существует. Откуда Леониду это известно? От отца?
А ведь может быть! Тогда понятна двойная заинтересованность Леонида в поисках убийцы. Убийца — он же и похититель корня. Однако откуда убийца знает о редком женьшене? Почему убийца встречал Петро Дзюбу? Непонятно. Как и то, откуда Леонид брал деньги на веселую жизнь в городе. Возможно, в сговоре с отцом он сбывал женьшень и раньше. Хотя бы последние два года.
Вывод, пожалуй, один. Я и Леонид знаем: у Дзюбы был корень, Дзюбу отравили, а корень похитили, вернее, спрятали. Если бы отец передал корень сыну, тот не стал бы сидеть в Спасе. Он бы уехал и продал женьшень. В заготконтору? Такой корень — не иголка в стоге сена. Но если и до этого Леонид получал от отца корешки, то у сына есть свои каналы связи с покупателями. Тогда сбыть корень втихую для него не проблема».
Что ж, Кузьме в таком случае понятны и слова Леонида: «Не хватало только, чтоб с тобой какая-нибудь ерунда приключилась». Ведь так было сказано. Так, но кто убийца? Телегин? Крутов? Или человек, на след которого еще не напали?
Снова они плыли целый день. Леонид словно забыл подменять Кузьму у мотора. На этот раз Свечин почувствовал, что основательно выдохся.
Наконец Леонид сказал:
— Глуши!
Мотор смолк. Лодка стала подворачивать к берегу.
— Заночуем в Черемшаном распадке. Самое удобное место.
— Наверное, — неопределенно пожал плечами Свечин. Он окинул взглядом будто бы знакомые очертания берегов, уже тонувшие в глубоких сумерках. — Вы на обратном пути тоже здесь ночевали?
— Мы? Вроде…
Высадились. Кузьма огляделся и вдруг понял, что попал в совсем незнакомое место. Оно не походило на Черемшаный распадок, хотя еще минуту назад Свечину казалось, что именно тут они причалили с участковым инспектором Самсоном Ивановичем, перед тем как идти к Лысой сопке, где и нашли яму от вырытого корня-гиганта. Кузьма решил не выяснять, почему Леонид лжет. Пока не выяснять. В конце концов, ему все равно, где они заночуют, а чего хочет добиться таким ходом Дзюба-младший, станет ясно из его дальнейших поступков.
«Стоп, Кузьма! Стоп! Сегодня мы первый день идем по тому отрезку пути к Радужному, по которому Дзюба двигался уже с корнем. С женьшенем в Лубянке!
Дзюба был отравлен и погиб при странных обстоятельствах в скалах у водопада. Но корень он мог оставить в условленном месте. Ведь, по моей версии, отец и сын находились в сговоре.
Рано тревожишься, Кузьма. Лубянку видел старик удэгеец Ангирчи. Самсон Иванович ему верил.
А где та коса, на которой мы встретились со стариком? Если я не узнаю Черемшаного распадка, то коса, наверное, нами уже пройдена. На карте я не делал отметок ни тогда, ни теперь. Спросить у Леонида, далеко ли до Радужного?»
Тот ответил:
— Часов восемь. Ты что, места не узнаешь? Ничего, бывает.
— А против течения сюда за сколько времени можно дойти?
— Смотря какое течение. После дождя… В долгое ведро… По-разному. Потом, какая лодка, какой мотор…
«Почему Леонид уходит от прямого ответа? — подумал Свечин. — Можно, конечно, попросить его, чтоб указал на карте, где остановились. Но поступить так — уверить его в том, что я догадался и о сговоре, и о существовании тайника, где спрятан женьшень-великан. Придется не спать».
Принять решение было куда легче, чем выполнить его. Тем более что приходилось делать вид, будто спишь.
Снова и снова в мыслях Свечин возвращался к возможной причине отказа рации, разбирал самые сложные варианты. И вдруг его осенило: он не проверил, не разъединены ли каким-либо образом контакты между элементами, питающими рацию. Достаточно было Леониду просунуть между стыками сухих элементов клочок бумаги — и рация вышла бы из строя.
С первым светом Кузьма проверил это предположение и убедился, что оно правильно. Теперь у него не осталось никаких сомнений: Леонид должен знать, где находится тайник. К моменту убийства в котомке старика Дзюбы сокровища уже не было.
«Вот почему Леонид изматывает меня днем, держа на руле! — подумал Свечин. — Ему надо, чтобы я спал мертвым сном. Ему надо, чтобы я не мог сообщить в Спас о нашем точном местонахождении и вообще не знал его. Что ж, поборемся! До Радужного нам осталось идти часов десять. Если я воспользуюсь рацией, то Леонид поймет, что его подлость обнаружена, и к тайнику уже не подойдет. Придется притвориться, что я ни о чем не догадываюсь, и наблюдать за ним».
Когда Свечин разбудил Леонида, тот, протирая глаза, сказал, что всю ночь очень плохо спал — живот разболелся.
— Режет. Сил нету. Устроили дневку.
Кузьма не мог позволить себе спать и следующую ночь. Выдержать пытку бессонницей на вторые сутки было очень трудно. Мысли мешались, путались, темнота убаюкивала. Иногда Свечину казалось, будто он спит с открытыми глазами.
Если бы можно было двигаться, хотя бы сидеть, глядя в огонь костра! Нет, Кузьма лежал, отвернувшись от огня, чтоб случайно брошенный Леонидом взгляд не застал его врасплох.
Днем Свечину снова пришлось занять место у руля.
Только к вечеру они вошли в заводь у скал. В ту самую, откуда полторы недели назад Кузьма и Самсон Иванович на лодке Дзюбы отправились к его напарникам-корневщикам. Было еще достаточно светло. В заводи серо отражалось затянутое облаками небо. Чертовы скалы — высоченные, сильно выветренные — вздымались от самого уреза и опрокинутыми рисовались на глади воды.
Все осталось по-прежнему.
— Чего гнали? Было ж ясно — к вечеру придем! — раздраженно бросил Кузьма. Две бессонные ночи доконали его.
— Погода могла испортиться, — отговорился Леонид.
При одной мысли, что и третью ночь — хоть она и решающая — придется не спать, к горлу Свечина подкатывал ком тошноты.
Леонид принялся похрапывать. Потом повернулся на другой бок и затих.
А Кузьма, загородившись от света костра рюкзаком, думал о том, что с легкостью перенес бы любую боль, лишь бы ему сомкнуть глаза. Ему казалось, что тогда жги его, режь — он не проснется.
Леонид проворчал что-то во сне, повернулся. Потом сел, потряс головой, словно отгоняя тяжелый сон.
Из полутьмы, из-за рюкзака Кузьма видел, как Дзюба-младший, немного посидев, потянулся, похлопал себя ладонями по плечам и, крякнув, поднялся.
Прошла минута, другая. Сквозь мерный шум водопада до слуха Кузьмы донесся хруст ломаемых сучьев. Свечин глянул в сторону зарослей у спуска к реке. Опять оттуда послышался треск. Явственный, даже нарочитый.
Кузьма затаил дыхание. Потом медленно протянул руку к рюкзаку. Развязал его. Вытащил плоскую коробку с прибором ночного видения, достал аппарат, похожий на старинный неуклюжий пистолет с широким дулом.
«Пистолет», голову и руки Свечина по-прежнему скрывала густая тень от рюкзака. Кузьма на ощупь поставил наводку прибора, прильнул к окуляру, нажал кнопку и вздрогнул: в ярком салатовом свете перед ним возникла фигура Леонида. Вероятно, Леонид шел от костра по прямой, поэтому Свечин сразу же и «наткнулся» на него.
Чуть тронув верньер настройки, Кузьма «отдалил» от себя Леонида. Стали обрисовываться ветки кустов, в которых стоял Дзюба-младший.
Он не скрывался, но все-таки выглядывал из-за листьев осторожно, будто догадывался о возможностях Кузьмы. Наконец изображение в окуляре шевельнулось. Свечин услышал треск ветвей. Это Леонид проверял: спит инспектор или только притворяется?
— Долго быть у больного нельзя, — нахмурившись, проговорил Матвей Петрович.
Андронов впервые видел доктора в его рабочей обстановке, и крохотный старик в белом халате и белой шапочке показался ему внушительнее и даже выше ростом. Обычная мягкость в обращении, которая порой казалась едва ли не приторной, куда-то исчезла. Перед инспектором стоял словно другой человек.
— Хорошо… То есть мне надо кое-что рассказать Самсону Ивановичу, посоветоваться с ним, кое о чем спросить.
— Это его не очень взволнует?
— М-м… Не думаю, — ответил Андронов, хотя и знал, что это было неправдой. Но обсудить с участковым ход расследования было просто необходимо.
Андронов подошел к двери палаты, в которой после операции лежал Протопопов, приоткрыл ее. Самсон Иванович был один. Вторая койка пустовала. Участковый быстро повернул голову в сторону вошедшего и постарался улыбнуться.
Подойдя к нему, Андронов привычно протянул руку, но участковый, тоже привычно попытавшись поднять правую руку, болезненно поморщился.
— Извини, извини, Самсон Иванович… — скороговоркой проговорил Андронов, смущенно опустив взгляд.
— Я сам то и дело забываю, что здороваться мне пока надо левой.
Времени у Виктора Федоровича было мало, и он сразу перешел к делу:
— Ни в одной заготконторе края такого крупного корня не принимали.
— Не примут, — заверил Самсон Иванович.
— Выходит, почти безнадежное дело. Не найти нам уплывший корень, — промолвил Андронов.
— Не похоже, чтобы он уплыл из тайги. Думаю, даже в Спасе корня того нет. Рыжего геолога, или пожарника, нашли?
— Нашли. Действительно спешил человек. Решил: смердит так смердит. Доложу, и баста.
— Расскажите мне обо всем, что произошло за эти пять дней, — попросил Самсон Иванович.
— Телегин говорит, что самострел и нож у Ангирчи взял Дзюба. По дороге на корневку. Пристыдил, мол, старика, что нехорошо менять такой нож на корень. А самострелом его он и раньше пользовался.
— Да, не уследил я…
— Вот и я не уследил. Пропал Ангирчи. Да и тот ли он человек?
— Я верю Ангирчи. Это хороший человек, Виктор Федорович.
— А вот Твердоступ твердит, что нет. Много мелких грехов за Ангирчи… Дзюбу покрывал. Самострел ему одолжил. Может, поэтому и скрывается старик?
— Нет. Он не стал бы скрываться. Здесь что-то другое.
— Вы уверены?
— Твердо, Виктор Федорович.
— Кстати, что там с продавцом из леспромхоза стряслось? Вы же это выясняли со Свечиным?
— Проворовался, пропился.
— А какие отношения были между Дзюбой и этим Кочетовым?
— Дзюба был человек скрытный и ловкий, — помрачнел Самсон Иванович. — Осторожный. Может, и сплавлял корень-другой. Знал бы я наверняка — другое дело… Что случилось, Виктор Федорович?
— Странное совпадение, — откашлялся Андронов. — Без особой надежды на успех я связался по радио с леспромхозом. Оказалось, Кочетов наконец-то там объявился. Сейчас находится в больнице. Его нашел в тайге — говорит, что случайно, — Утробин, лесничий с кордона Лиственничного. Еле живого, побитого, с легким огнестрельным ранением. И что самое важное, продавец хоть и не сильно, но отравлен.
— И что за эту траву принялись?!
— Тут другое. Из дома Утробина, как я узнал, пропала склянка из-под уксусной эссенции. В ней хранился сок веха. Им жена Утробина мышей травила. А накануне гибели Дзюбы Кочетов заходил на кордон… Кстати, большая была у него недостача?
— Три тысячи с лишним.
— И это в таком магазинчике?
— Да там сейчас целый универмаг.
— А мог ли, Самсон Иванович, такой человек, как Кочетов, если бы узнал о редком корне, на преступление пойти?
— Мог. Этот мог.
Андронов встал, легонько дотронулся до здорового плеча участкового:
— Поправляйтесь. Эх, если бы не ваше ранение, давно бы дело закончили!
Самсон Иванович заметно смутился:
— Да будет вам, Виктор Федорович… Вам-то что прибедняться? А как Свечин?
— Пожалуй, выйдет из него толк. Цепкий парень.
Полет занял немного времени. Вскоре машина приземлилась около поселка лесодобытчиков. Андронов разыскал больницу — новый дом, сложенный из еще не потемневших, медового цвета бревен, вошел в приемную и представился врачу.
— Вас проводить к больному?
— Давайте прежде поговорим, — предложил Андронов.
Его интересовало многое: состояние больного, характер ранений и их примерная давность.
— Сейчас Кочетов чувствует себя вполне удовлетворительно, — ответила врач. — Огнестрельная рана в области грудной клетки — касательная, легкая. Характер ранений и ушибов… Впечатление такое, что он либо скатился с горы, либо… его краем задел камнепад. Так, каменная мелочь. Но местами ранения глубокие, ушибы были сильные. Ведь он почти две недели пробыл в тайге.
— Не больше?
— Я говорю: в тайге. А потом еще на кордоне Лиственничном.
«Итак, — прикинул Андронов, — лесничий доставил Кочетова на кордон едва ли не сразу после моего отъезда оттуда. Сообщить нам об этом по своей наивности не догадался: мало ли что, мол, может случиться в тайге?..»
— Что ж, проводите меня, пожалуйста, к пострадавшему.
То, что Андронову пришлось выслушать от взволнованного, испуганного продавца, было одновременно и просто, и сложно, как это и бывает в жизни.
А началось все с шанежек — кушанья удивительно вкусного даже в холодном виде. Отправляясь в город, где он думал достать денег для погашения растраты, Кочетов взял с собой из дома всяких печеностей. По дороге он зашел на кордон и случайно узнал у Леонида, что у Радужного должен появиться Дзюба-старший. Так у кого же и попросить денег, как не у старого приятеля, которого сам выручал в делах куда серьезней?!
С этой мыслью Кочетов и пошел на поиски Дзюбы. Утром перед уходом он взял с кухонной полки бутылку с уксусной эссенцией — знал, как приедается в тайге пресное. Бутылку со спиртом он загодя положил в котомку еще дома.
Дзюбу он застал у водопада и очень обрадовался. Приди он туда сутками позже — и считай, зря бил ноги. Петро Тарасович был не в духе. Позарился на козла — больно уж тот удобно стоял в скалах неподалеку — и убил, но услышал, как шуршат, осыпаясь со склонов расселины, камни, и побоялся идти в каменный лабиринт. За ужином, прежде чем заговорить о делах, Кочетов предложил Дзюбе домашних шанежек с уксусом. Петро Тарасович подобрел, поглядывал ласково. А когда продавец достал бутылку спирта, Дзюба совсем оживился. Махнул в мясо, запеченное в тесто, солидную порцию уксуса, да еще пожаловался: мол, сильно развел, не жжет. Кочетов от приправы отказался: давно желудком страдает. Уж и по второй собрались выпить, когда Дзюба побагровел и зло спросил, какой это отравой напоил его Кочетов. Тот взял уксус, лизнул слегка, почувствовал что-то не то и, закрыв склянку, отставил ее в сторону. А полуобезумевший Дзюба уже пер медведем. Кричал, что Кочетов, мол, пришел его ограбить, схватился за карабин. Тут продавцу стало не до объяснений, он бросился куда глаза глядят — к скалам. Едва добежал до расселины, раздался выстрел, и ему обожгло бок. Он продолжал бежать опрометью, и в это время сверху посыпались камни.
Очнулся Кочетов утром. Все тело было избито, изранено. К тому же его выворачивало наизнанку. Еле-еле выбрался на поляну, но Дзюбы не нашел. С трудом передвигаясь, взял свои вещи и пошел прочь. Внизу, у начала волока, связал кое-как плоток из валежин. Кепку, ватник потерял.
— А накануне как переправились?
— Так Дзюба и перевез.
— А если бы его не застали?
— На том берегу и заночевал бы. Дело привычное. Когда тщедушный, исхудавший Кочетов узнал о смерти Дзюбы, отравленного вехом и засыпанного камнями, он заплакал. Шумно, взахлеб.
В окуляре прибора ночного видения мелькали салатовые очертания скал и кустов. Меж ними быстро двигалась человеческая фигурка. Против ожидания Кузьмы, считавшего, что Леонид пойдет вниз, к реке, тот пробирался по опушке к Чертовым скалам.
Цепь кустов оборвалась. Леонид стоял у подножия высоких скал, пристально глядя в направлении костра. Кузьма не шелохнулся.
Конечно, Дзюба-младший мог дойти до скал проще, напрямик, а не тащиться по кустам. Только ему, очевидно, нужно было идти так, чтоб в любую минуту сделать вид, что собирался он не туда.
Шло время. Леонид не отводил взгляда от костра.
Кузьма лежал неподвижно, боясь спугнуть Леонида, хотя тот находился метрах в трехстах и едва ли заметил бы, шевелится его спутник или нет.
Неожиданно фигура Дзюбы-младшего исчезла за скалами. Вновь появилась. Он карабкался вверх. Было просто удивительно, как он умудрялся ориентироваться в темноте. Наверное, отлично знал, куда шел, и не раз туда ходил. Причем риск был громадный: каждый шаг мог стать последним.
Кузьме приходилось теперь следить не только за Леонидом. Время от времени он вскидывал «пистолет» и по зубцам «привязывал» путь Леонида к скалам, чтобы не потерять ориентировку. Иначе потом он не смог бы найти это место.
Поднявшись метров на двадцать вверх, Дзюба-младший остановился. Он снова долго смотрел в сторону костра.
«Похоже, еще раз хочет убедиться, не проснулся ли я, не спохватился ли, что его нет, не пошел ли искать, — понял Кузьма. — Значит, тайник там».
В следующее мгновение Леонид юркнул за скалу и пропал из виду.
И тут Кузьма едва не вскочил на ноги и не заорал во все горло: метрах в двух выше расселины, в которой скрылся Леонид, стоял человек. Переведя верньер прибора на самое сильное увеличение, Кузьма узнал в этом человеке… Ангирчи.
Свечин потер глаза. Может, с усталости померещилось? Но нет. Облик Ангирчи он узнал бы из тысячи других. И старик, видимо, следил за тем, что делает Леонид!
«Вот что, Кузьма, — обратился Свечин к самому себе. — Подожди. Подожди с выводами, заключениями и даже предположениями. Наблюдай! Внимательно наблюдай! Не упускай ни одного движения — ни Леонида, ни Ангирчи!»
Сколько времени прошло, пока появился Леонид, Кузьма не знал. Но едва тот стал спускаться на поляну, как Ангирчи легко перелез через груду камней и бесшумно скрылся в расселине, откуда только что вышел Дзюба-младший.
Снова Кузьме, чтобы одновременно наблюдать за Леонидом и Ангирчи, пришлось уменьшить увеличение.
Леонид преодолел уже половину спуска, когда Ангирчи вынырнул из расселины. В руках у него было нечто похожее на большого формата книгу, атлас, что ли, длиной в полметра, а шириной немного поменьше.
«Лубянка? Лубянка!.. С корнем!»
Кузьма быстро дал увеличение и увидел, что створки Лубянки распахнуты. Значит, она пуста.
Ангирчи с ловкостью барса взобрался на скалы и скрылся за ними.
Кузьма перевел объектив прибора к подножию. Леонид еще не закончил спуск. Он двигался очень расчетливо, придерживаясь за камни одной рукой, а вторую не отрывал от груди. И снова, оказавшись на поляне, он не пошел к костру напрямик, а повернул вдоль опушки.
Свечин не спеша убрал аппарат в коробку и, увидев, что Леонид направился к костру, задвинул ее под рюкзак. Через несколько минут Дзюба, покашливая, подошел к огню. Присел. Закурил неторопливо, с чувством. И лишь затяжки его — глубокие, прерывистые — свидетельствовали: он только что закончил трудное и опасное дело, потребовавшее от него напряжения всех сил.
Глядя сквозь чуть приоткрытые веки, Кузьма понял: у Леонида под ватником что-то есть.
Убедившись, что Свечин спит — тот, поежившись, преспокойно перевернулся на другой бок, почмокал губами и затих, — Леонид повернулся спиной к костру, переложил спрятанное за пазухой в свою котомку. Потом бросил окурок в огонь, подложил дров и лег.
А Свечин стал думать о том, правильно ли он вел себя и так ли, как надо, поступил. Первый вопрос, который он себе задал, был: «Почему ты не задержал обоих на месте преступления?» И тут же ответил: «Но разве нельзя предположить такое: я просыпаюсь, а Леонид смеется и говорит: „Пока ты спал, инспектор-салага, я корень нашел. Вот он!!!“».
Леонид достаточно честолюбив, чтобы поступить именно так. Но зачем Ангирчи Лубянка? И почему Леонид не взял ее? В том-то и дело! Если бы Ангирчи был в сговоре с Леонидом, то не стал бы тайком утаскивать Лубянку, когда корень женьшеня из нее уже взят. А Дзюбе куда ее девать? Корень, правда, пострадает, но и упустить то, во имя чего совершилось преступление…
«А ты, Кузьма, сам-то уверен, что Леонид его совершил?.. Я не сказал еще точно: Леонид… Не назвал убийцей? Но ведь убийство совершено для того, чтобы завладеть женьшенем…»
И тут Кузьма увидел, что из ночного мрака выходит Ангирчи с Лубянкой в руках. Он шел неторопливо и уверенно.
Свечин сел и вытаращил глаза на старика, Он был поражен тем, сколько в фигуре хрупкого на вид удэгейца было достоинства и силы.
Поднявшись, Кузьма сказал:
— Здравствуй, Ангирчи. Я рад тебя видеть. Где ты пропадал, Ангирчи?
Уголком глаза инспектор наблюдал за Леонидом. Тот словно окаменел, скрючившись на земле.
— Кузьма…
Ангирчи заговорил совсем негромко, но в ночи его слова не заглушались даже шумом водопада.
— Кузьма, у костра твоего — вор и сын вора.
— Может быть, и…
— Нет! Я не убивал отца! — закричал Леонид. — Нет!..
— Вор украл корень. Ты скрывал место, где вор прятал. Ангирчи догадался. Две недели ждал тебя. Ангирчи стар. Мало-мало осталось тайга ходить. Моя хотел отдать корень людям.
Ангирчи подошел к Леониду. Достал из его котомки корень, очень похожий на индийского танцовщика, изваянного из слоновой кости. Отсветы костра играли на нем, и казалось, что фигурка живая.
Старик бережно, словно ребенка в колыбель, уложил женьшень в лубянку и передал ее Свечину:
— Бери корень. Людям неси…
Вертолет шел на высоте двухсот пятидесяти метров. Устроившись между летчиком и штурманом, участковый инспектор старший лейтенант Малинка глядел в нижние обзорные иллюминаторы пилотской кабины. Рослому худощавому инспектору никогда еще не приходилось так долго сидеть на корточках. Затекли ноги, и ныла согнутая спина, но Пионеру Георгиевичу было не до этого.
Внизу — вспученные темные воды реки. Наступило второе, предосеннее северное половодье, когда от тридцатиградусной жары начала сочиться укрывшаяся подо мхом и скудной почвой вечная мерзлота. Паводок бурлил куда резвее весеннего. Река подтопила русло, из каждого распадка в нее стремились рыжие от ила и размытого дерна потоки. Они легко тащили на стрежнях-хребтах подточенные и сваленные деревца, деревья. Выворотни эти плыли корневищами вперед и походили на головоногих моллюсков, уродливых и жутких.
Стремнина реки металась в своем каменном ложе от одного берега к другому, будто в бредовой горячке, вскипая грязной пеной, растекаясь пролысинами водоверти, над скалистыми завалами подтопленных перекатов. Во вновь явившихся заводях медлительно кружились водовороты. В них пена, сучья и мох образовывали скопления, напоминающие галактики, фотографии которых в журналах любил рассматривать Малинка.
Только теперь Пионеру Георгиевичу было не до «галактик», вращавшихся в заводях. Произошло нечто несообразное, непонятное. Впрочем, два года жизни в алмазном краю, тишайших и спокойнейших, совсем не расхолодили его. Наоборот, по многолетнему опыту он знал, что чем дольше тянется подобное бездействие, тем неожиданней и коварней может быть происшествие.
Бывало такое. И сейчас, задним числом, он как бы припоминал, что последнее время его душу тревожило какое-то странное беспричинное беспокойство.
Машина шла точно над руслом, не срезая углов. На одном из поворотов инспектору показалось, что он заметил плотик. Малинка даже руку протянул к локтю пилота, но, разглядев, вздохнул и еще ниже склонился к иллюминаторам. Летчик тоже увидел странное скопление бревен, тронул старшего лейтенанта за плечо, указал пальцем.
Инспектор поднял глаза, встретился взглядом с пилотом и помотал головой. Летчик понял его, ответил кивком. Тут штурман, сидевший рядом, сунул под нос Малинке планшет с картой и застучал пальцем по целлофану сначала в одном месте, потом чуть выше. На карте поперек реки была проведена жирная черта, обозначавшая порог. Штурман снова ткнул пальцем немного ниже и опять в черту, затем показал растопыренную пятерню.
«Пятьдесят километров осталось до порога, — догадался Малинка. — Если мы не обнаружим плот и на нем Попова, то за порогом найдем, пожалуй, лишь его труп… Совсем плохо!
Впрочем, кто ему может помешать пристать к берегу, разобрать плот, пустить бревнышки по течению, а самому податься в тайгу? Да… Но чтобы так поступить, надо иметь очень веские основания. Очень! Попов уж скоро год как живет в этих местах, знает: в редкостойной лиственничной тайге укрыться почти невозможно. В ней не то что человека — консервную банку разыскать можно. Если понадобится, конечно. Так почему же он все-таки драпанул без оглядки? А коли ничего за ним нет — чего бежать? Да еще так… опрометчиво…»
Штурман теперь показывал часы и провел пальцем по четверти циферблата.
«Пятнадцать минут лету…» — закивал инспектор.
Они по-прежнему шли на высоте двухсот пятидесяти метров. Если Попов бросил плот и ушел в тайгу, то, может быть, удастся приметить дымок костра. Хотя каждый сознавал: надежда эта призрачна.
Если бы они знали, что, собственно, произошло! Но узнать-то толком обо всем инспектор мог лишь у Попова. Пока было ясно: не напрасна тревога. Раз один из неразлучников вдруг бежит куда-то сломя голову, бросив товарища, — должно быть что-то серьезное. Мало ли бывает несчастных случаев на охоте? Однако в двадцатилетней милицейской практике Малинки не находилось происшествия, когда друг оставил бы друга в беде.
Всего четверть часа могли они потратить на осмотр с вертолета местности выше парома. Друга Попова — тоже бульдозериста и шофера — Лазарева ни живого, ни мертвого не увидели. А Попова, миновавшего паромную переправу двенадцать часов назад, упускать просто никак нельзя. Что приключилось с Лазаревым, неизвестно. Но Попов-то жив-здоров. Его и надо догнать.
Хорошо еще, паромщик, знавший Попова, догадался позвонить Малинке. Пионер Георгиевич сразу почувствовал: побеспокоили его, инспектора, неспроста. Происшествия на этом участке вообще случались чрезвычайно редко. Но коли беспокоили, то, значит, было совершенно необходимо.
После позднего звонка паромщика инспектор вывел мотоцикл и почти всю ночь провел в седле.
Странен и удивителен ночной свет, неверен. Он растушевывает очертания, путает, то удлинняя, то сокращая расстояния; вроде бы хорошо видишь дорогу, да как раз угодишь в колдобину. Он утомляет и тревожит, треплет нервы, перламутровый, блекло-радужный отсвет неба, а веет покоем. К нему невозможно привыкнуть, как к мгновению, когда вот-вот взойдет солнце, которого ждешь, затаив дыхание.
На полпути, там, где линия электропередачи отходила от дороги и шла прямиком, Малинка издалека услышал долгие надрывные сигналы автомашины. Потом они прекратились, и вскоре навстречу инспекторскому мотоциклу из-за крутого поворота выехал грузовик. Пионер Георгиевич поднял руку в краге, прося остановиться, и притормозил сам.
Зашипев тормозами, ЗИЛ замер как вкопанный. Долговязый шофер ловко выскочил из кабины и подошел к инспектору.
— Что случилось? — поинтересовался Пионер Георгиевич. — Или аккумуляторов не жаль? Поди всех медведей пораспугал.
— Эта живность давно пораспугана, начальник. А меня ребята тут обещались ждать. Я с час проваландался, только не дождался. Наверное, раньше уехали с кем-нибудь. Им же сегодня с вечера на смену.
— Паромщик вам ничего не говорил?
— Да ну его, Пионер Георгиевич! — Шофер махнул рукой. — Вы про то, что Сашка удрал по реке? Как пить дать обознался паромщик. Не может того быть, чтоб Попов бросил Трофима, чего бы там ни вышло. Неразлучники ж они! Сами знаете.
— Значит, ты отвозил их на половинку?
— А кто же? Я отвез, я и ждал.
— С ружьями они были?
— С ружьями.
— А в какую сторону пошли? Вправо, влево?
— Не знаю.
— Как же так? Привез — и не знаешь? Они спрыгнули, а ты газу? Припомнишь, может?
— Когда сошли, так стояли на правой обочине. Я тоже вышел. Закурили. Спросил я еще, куда, мол, глухарей бить пойдете? Сашка посмеялся: мол, место выведать хочешь. Вы же его знаете, одно слово — Лисий Хвост. У него никогда не поймешь, то ли шутит, то ли всерьез говорит.
— Погоди, погоди, Потапов…
— Гожу, начальник.
— Что ж, пьян, по-твоему, паромщик?
— Назарыч-то?
— Назарыч.
— Не принюхивался.
— Чего ж не веришь?
— Быть того не может, Пионер Георгиевич.
— Почему это Назарычу нельзя верить?
— Да говорю же я — не может быть, чтоб Сашка куда-то один удрал. Ну, если и удрал, так где Трофим? Он бы пришел на дорогу. Ведь условились… Часы у Лазарева сломались? Ерунда получается.
— Может, и сломались. Шофер рассмеялся:
— За час, пока ждал их, я все передумал. Либо уехали, либо задержались. А вернее верного — спят, поди, давно в своих постелях. Тайгу вы лучше меня знаете, товарищ старший лейтенант. Тут уговор дороже денег.
«Про уговор ты, Потапов, правильно сказал, — подумал инспектор. — И хотелось бы мне, чтоб ребята спали в своих постелях. Только нет их в постелях-то. И по дороге мне машин не попадалось». А вслух Малинка заметил:
— Ты, видно, считаешь, что ночные прогулки мне полезны?
— На драндулете-то?
— Угу.
— Кхм… — Потапов смутился.
— То-то и оно.
— Плохо дело… получается… — пробормотал шофер.
— Потапов, ты говорил Назарычу о Лазареве и Попове?
— Они… Это мне Лазарев сказал, будто они зайдут к Назарычу. Если же их не будет на переправе, значит, встретят меня на половинке.
— Так и сказали?
— Лазарев сказал. Точно. Попов молчал. Даже отвернулся. Словно это не касалось его.
— Ты поточнее постарайся припомнить. Дело важное, — настойчиво попросил инспектор.
— Точнее быть не может.
— Почему же не упомянул сначала?
— Так чепуха же, Пионер Георгиевич.
— Ты в поселке не трепись… для ясности. Молчи — и все. Понял?
— Ну что вы, Пионер Геор…
— Слово дай.
— Зачем вы так?..
— Дай слово, Потапов.
— Слово, инспектор.
— Комсомольское.
— Комсомольское, Пионер Георгиевич.
— Бывай. — Малинка тронул мотоцикл.
«От одного расследователя-доброхота я, кажется, избавился, — подумал старший лейтенант. — Нет ничего страшнее в нашем деле, как эти доброхоты! После их вмешательства любое пустяковое происшествие может превратиться в лавину трепотни, управлять которой немыслимо. Десятки людей, передавая слухи, становятся недоброжелателями человека, возможно не виноватого ни в чем. Эта детская игра в испорченный телефон может сделать его пугалом, а то и посмешищем.
Итак, что я сейчас знаю: шофер Потапов довез Лазарева и Попова до половинки, и они сказали, что идут на охоту. Через два дня звонит обеспокоенный паромщик Назарыч и сообщает, что видел одного Попова, плывшего на плоту вниз по течению. На окрики Попов не ответил. Иными словами, вел себя странно. Паромщика-то Попов хорошо знает и мог бы объяснить, зачем ему понадобилось плыть в места безлюдные и дикие… И почему одному? Ведь шофер сказал паромщику, что друзья охотятся где-то выше переправы. Они даже хотели зайти к Назарычу.
Да, паромщику было от чего забеспокоиться…»
Малинка смело повел мотоцикл по крутому спуску к переправе. Недаром же Пионер Георгиевич не раз бывал призером мотокроссов республики. Машина буквально вылетала из колдобин, резко и ловко приземлялась, увиливала от нового препятствия, чтобы снова, не сбавляя скорости, рвануться вниз.
У дверей корявой избушки с лубяной крышей стоял Назарыч и с любопытством глядел на лихача, искренне радуясь каждой его удаче на трудном спуске. А когда мотоциклист круто, с заносом, притормозил около него, то паромщик лишь руками всплеснул, признав в человеке, до неузнаваемости преображенном шлемом, самого участкового инспектора старшего лейтенанта милиции Пионера Георгиевича Малинку.
— Ну и ну… — протянул Назарыч.
— А! — махнул рукой инспектор, явно считая свой спуск не самым квалифицированным. — Давно не тренировался.
Но в этих его словах все-таки слышалась гордость гонщика. Затем, выключив зажигание, Пионер Георгиевич спросил деловым тоном:
— Так в чем дело, Назарыч? Что произошло? Расскажи толком.
— Я все рассказал.
— Не-ет… Ты мне теперь вот покажи, как он плыл, как ты его увидел, и объясни, почему ты забеспокоился. Не торопясь. Припомни хорошенько.
Паромщик замялся. Он думал: не напорол ли горячки, не наговорил ли напраслины какой на хорошего человека. Шутка ли, сам участковый инспектор, старший лейтенант, примчался на паром… и ночью.
— Засомневался? — спросил инспектор.
— Засомневаешься…
— А ты выкладывай все по порядку. Вместе и подумаем.
Инспектор старался быть как можно терпеливее. Он понимал: торопить нельзя, но и каждый час промедления мог грозить неизвестною пока бедою. Что паромщик, столь горячо говоривший по телефону, засомневался теперь — вещь обычная для людей искренних и совестливых. Возможно, лишь после звонка участковому он до конца разобрался в том, что, собственно, сообщил инспектору. Ни много ни мало, как о подозрении в убийстве, вольном ли, невольном. В тайге, в медвежьих углах, не оставляют товарища одного, не мчатся как оглашенные куда глаза глядят, не сказав никому, куда да зачем.
— Давай покурим, Назарыч. Иль чайком побалуемся?
— Намотался?..
— Есть малость.
Они присели у избенки на колодину, служившую скамейкой. «Беломорина» подрагивала в пальцах участкового — лишь сейчас он ощутил всю меру усталости. После первой же затяжки сладко поплыло в голове.
Назарыч, держа папиросу в кулаке, выдохнул вместе с дымом:
— Не в себе он был. Ошарашенный какой-то. Черт его ведает… Сдается, он и не слышал, что я кричал ему. Ей-ей, не слышал. Сидел на плоту, колени руками обхватил, подбородок в колени уткнул и все куда-то вперед таращился. Вот и все.
— Это не по порядку. А насчет чаю как?
— Чай у меня завсегда. В халупу пойдем?
— Тащи кружки сюда.
— Лады.
Крепкая заварка пахла на воздухе пряно, перебивая нежный дух лиственниц и даже острый еловый аромат. Прихлебывая чай из большой эмалированной кружки, Назарыч принялся за рассказ, время от времени тыча заскорузлым пальцем в сторону речной быстрины, словно именно сейчас там скользил плот и на нем сидел отрешенный от всего окружавшего Сашка Попов, не видя размахивавшего руками паромщика, не слыша ни его зычного голоса, ни перекатывавшегося эха.
— Не в себе он был… Не в себе! — почти шепотом закончил Назарыч, добавив уже ровным, глуховатым голосом: — Я его знаю. По осени помню. Верткий такой, задиристый. И потом не раз встречал.
— Что ж осенью-то было?
— Про то и вы знаете. Грохот они тогда на новую фабрику волокли.
— Слышать — слышал, — кивнул инспектор и залпом допил чай.
— А я видел.
Неверно говорят, будто воспоминания требуют времени. Они всплывают мгновенно, их видят, слышат, осязают, обоняют. И совершавшееся часами, или даже днями развертывается тоже сразу, от начала до конца. Потом сознание отбирает в воскресшей картине те детали, которые нужны в данном случае. Поэтому иногда «вдруг» человеку приходят на ум такие подробности, какие он вроде бы и не заметил «тогда».
Однако нужно время, чтобы рассказать о воспоминании: о свете дня, о том, что делали и говорили люди и хорошо ли они выполняли свое дело.
Назарыч помнил, как после злой пурги, зарядившей на четверо суток, прояснилось и ударил скрипучий мороз градусов под тридцать. Медное солнце, тусклое и бессильное, едва вылезло над увалами лысых сопочных вершин. С чистого неба, вспыхивая и сверкая, опускалась едва ощутимая выморозь, выжатая из влажного еще после метельной погоды воздуха. Телефона тогда на пароме не было, и Назарыч очень удивился, услышав издалека звонкую трескотню тракторных двигателей. Он пошел вверх по недавно пробитому колдобинному летнику и увидел процессию из пяти тракторов и двух бульдозеров, которые волокли громадный, с двухэтажный дом, длиннющий дырчатый цилиндр грохота.
Неподалеку от спуска колонна остановилась.
С первого трактора, тянувшего грохот плугом, соскочил юркий коротышка-якут Аким Жихарев и помахал Назарычу рукой-культяпкой. Назарыч ответил на приветствие степенно, потом спросил:
— Как же вы эту бандуру по спуску с крутым поворотом проволокете? Да и река толком не стала.
Аким сощурился так, что глаз совсем стало не видно:
— Бульдозеры у нас. Дорогу чуток спрямим, подбреем, на реке мост наморозим. Вон как жмет… — И Жихарев поднял широкоскулое лицо кверху, под искристую выморозь. — Пройдем. Обогреться бы нам.
— Давайте, давайте, — заторопил их Назарыч.
— Хозяином здесь будешь? — спросил Аким.
— Остаюсь. Мне ж много не надо. И шофера едой не обижают.
— Коли ты, Назарыч, серьезно, то и зарплату тебе положат. Ты не беспокойся. И продуктовым НЗ обеспечим. Чего это тебе при должности паромщика побираться. Дворец-то сам собрал?
— Сам.
— Не мал?
— На нарах человек двадцать разместятся. Жихарев хлопнул Назарыча культяпкой по плечу:
— Так это ж отель!
— Чего?
— Гостиница.
А когда вошли в избу, Жихарев еще больше удивился. Внутри древесина лиственниц была ошкурена и нежно светилась.
— Ну, Назарыч, не ожидал, — сказал Аким. — Культяпкой ручаюсь, быть тебе в должности паромщика. И гостиницу твою поможем содержать. Это точно. Если б ее тут не было, следовало выдумать. Поможем.
— Я ж не из-за этого…
— Знаю. И тем не менее…
Конечно, Аким знал, что по всей Сибири, и особо на Севере, то на половинке, то на четверти пути из одного места в другое стоят вот такие — а есть и много хуже — избы, и живут в них добровольные сторожа-блюстители. Такой должности не существует ни в одном штатном расписании. Исполняют ее старики, которым не под силу сделалась охота, но без людей, без дела жить они не могут и не хотят. Бескорыстное и страстное служение — потребность их души.
У Назарыча еще достало сил по бревнышку за лето собрать избу. Впрочем, не без добрых людей — редких проезжающих мимо умаявшихся шоферов. Он благодарил их отменной заваркой.
Трактористы уже отужинали и чаевали, когда в избу пришли Жихарев и двое бульдозеристов, промерзшие, с осунувшимися лицами. По тому, что парни не хотели раздеваться, пока не согреются, Назарыч догадался: люди они на Севере недавние. Но Аким тут, конечно, настоял на своем.
— Ты, двоюродный племяш, меня здесь слушайся, — похохатывал он, стаскивая с долговязого Лазарева полушубок. — Раздевайтесь до белья — тотчас тепло будет. И ты, Сашка, не отставай. А еще солдаты. Чего ж холод под одеждой хранить?
После четвертой кружки чая Жихарев оглядел парней, на которых под полушубками оказались только хлопчатобумажные солдатские гимнастерки, и спросил:
— Сдурели?
— Не заработали еще на одежду.
— Больше недели на дорогу не дам, — неожиданно жестко сказал Жихарев. — Как раз за это время настил на реке наморозим.
Парни в гимнастерках переглянулись, отерли пот со лба, утерли распаявшиеся в тепле носы.
— И не просите — больше не дам. Не загорать сюда приехали, — разгорячился Аким.
— Вот-вот, — закивал Сашка, такой же коротышка, как и Жихарев.
— Три дня — и дорога будет, — трубно высморкавшись, сказал Лазарев.
— Чего?! — не сдержался румяный тракторист в свитере крупной домашней вязки. — Не трави.
— Трофим сказал — три дня, — подтвердил Сашка Попов. — Значит, три.
Аким налил себе еще чаю в кружку:
— Послушай, паря, Север трепачей не любит. Ты хоть прикинул, сколько и какой земли передвинуть надо? Отутюжить. А? Однако, поди, нет, Лазарев. Это ж месячная норма.
— В армии норм нет, — сказал большеглазый Лазарев.
— Братва, — заторопился румяный тракторист, — отвечаем ящиком спирта — не вытянут солдаты.
— Ха! — воскликнул Сашка. — Ешьте сами. Нам без надобности.
— Горючее нам без надобности, а вот парой свитеров ответьте, — сказал Лазарев.
— Свитеры чепуха! — рассердился Аким. — Попову я свой из запаса дам, а для тебя, Лазарев, у ребят найдется. Кто ж к вам под полушубки заглядывал…
— Свитер найдется, — поддакнул тракторист-торопыга. — Только вы чем ответите, пехота?
— Горючим на праздники, — подмигнул Сашка. — Чтоб твоя морская душа распустилась, как масло на горячей сковородке.
Аким нахмурился:
— Не зарывайтесь, ребята. Здесь Север.
— Дядя Аким, и мы не в тропиках служили, в Забайкалье.
— Вещи разные… — протянул Жихарев.
— Будто мы не служили, — обиделся вдруг тракторист-торопыга, передавая Трофиму плотной вязки свитер подводника. — Флот — это, брат, флот, а не пехота.
— Я не об этом говорю, Филипп, — пожал плечами Лазарев. — А за свитер спасибо.
— Поглядим, как пойдет дело, — сказал Жихарев. — Теперь — спать.
На другой день трактористы рубили лес для стлани на льду. Река хотя и замерзла, но слабо. Естественный ледяной мост не выдержал бы многотонную махину уникального грохота. Лазарев и Попов трудились над выравниванием спуска словно одержимые. Назарыч носил им чай и разогретые консервы к бульдозерам, и ели они, не вылезая из кабин.
К полуночи треть спуска была отутюжена. Аким сам проверял дорогу и остался доволен. А в шесть утра бульдозеристы снова сели в кабины. Лазарев хотел побриться, но Жихарев запретил:
— Обморозишь лицо.
— Непривычно небритым. Чувствуешь себя плохо.
— Привыкай. Это Север.
— Ладно. Попробую, — пробурчал Лазарев. — Север, Север…
В полдень, когда начали укладывать стлань, Трофим неожиданно остановил бульдозер и спустился к Жихареву на реку. За ним — Сашка.
— Дядя Аким, — сказал Лазарев. — Почему вы бревнышко к бревнышку подгоняете?
— Чего тебе?
Трофим повторил вопрос.
— Испокон веков четырехнакатная стлань так делается, — недовольно ответил Жихарев. — Что еще?
— Если бревна укладывать по-другому, то и трехнакатная стлань выдержит.
— Точно, — поддержал друга Сашка.
— Занимайтесь своим делом, — раздраженно сказал Жихарев.
— Вы выслушайте, дядя Аким.
— Какой я тебе, к черту, дядя! А Сашка улыбнулся во весь рот:
— Соскучились мы по «гражданке», дядя Аким. А трехнакатную стлань нас капитан Чекрыгин научил класть. На маневрах это было. Ей-ей! Точно. Вот Трошка подтвердит.
Лазарев вытаращил растерянно глаза, но Сашку, видать, понесло:
— Мы за три дня такую стлань сделали — закачаешься. Она выдерживала пять бронетранспортеров сразу. И три танка еще. А эту игрушку запросто выдержит! — Попов мотнул головой в сторону грохота, высившегося на горбе берега.
— Ты дело говори, — чуток подобрел Жихарев. — Чего болтать-то! На рынке, что ли, товар расхваливаешь? Рекламу даешь? Цену набиваешь?
Смущенный Лазарев переминался с ноги на ногу. Назарычу показалось, что рассказ о сверхпрочной стлани, которую солдаты наводили под руководством капитана Чекрыгина, выдуман Сашкой на ходу. Но эти соображения Назарыч удержал при себе, да и хотелось узнать, как выкрутится Лазарев.
— По-моему, — начал Трофим, — надо поперечные бревна раздвигать в разные стороны. Одно наполовину вправо, другое — влево. Площадь их опоры на лед увеличится в полтора раза…
— Вот! Смотрите! — Сашка достал коробок спичек и, разровняв валенком снег, показал наглядно, что предлагал сделать Трофим.
— Потом, — продолжал Лазарев, взяв спички, — второй накат, продольный, укладывается вровень. Ну, а третий, как обычно, бревно к бревну.
— А водой заливать как? — спросил Аким, очень заинтересовавшийся проектом.
— Обычно, — выпалил Сашка, покосившись на Лазарева. — Это ж Север, дядя Аким. Тут лед крепче стали. Верно?
— Да, — подтвердил тот.
— Можем и расчетик сделать. Математический, — совсем осмелел Сашка.
— И так понятно, что к чему, — сказал Жихарев. — И без математики ясно. Ловко. Молодцы! Вот чертяки! — улыбнулся начальник колонны, нажимая пальцем на спичечную модель стлани, а затем заторопил: — Ну, давайте на дорогу. Чтоб к сроку готова была! Это ж действительно монтажники могут закончить обогатительную фабрику к Новому году. Ведь только в оборудовании и задержка. Давайте, давайте, ребята, на бульдозеры. Неделю выгадаем, понимаете?
И спуск, и стлань подготовили за три дня. Столько же выгадали при подъеме на противоположном берегу, день сэкономили в пути…
Однако все эти воспоминания Назарыча уложились в две фразы:
— Вот тогда, с грохотом, они здорово помогли — и дорогу подготовили, и с мостом придумали. Хорошие парни, дельные.
— Кто спорит! — поднялся с колодины Малинка. — Да вот один пропал, другой утек.
— Вы, Пионер Георгиевич, поспешите Сашку-то догнать. Не в себе он. Куда подался? По реке на триста верст даже заимки нет. Да еще темная вода идет. Долго ли топляку плотик перевернуть? Порог еще там. Бурливый называется. Местов-то Сашка не знает!
— Далеко порог?
— Верст сто пятьдесят. С гаком.
— Велик ли гак? — усмехнулся Малинка.
— Как сказать… Пожалуй, верст тридцать наберется. Я в позапрошлом году с экспедицией этих… гидрологов ходил. Они насчитали больше ста пятидесяти километров. Мы же по верстам меряли… Так с гаком выходило.
— Да пес с ним, с гаком, — рассердился вдруг Малинка. — Ты, Назарыч, не помнишь, что гидрологи о скорости течения реки говорили?
— При темной-то воде?
— При темной.
— Помнится, где десять, где двенадцать кеме.
— «Кеме»…
— Так они говорили.
— Эх, шалая его голова! — воскликнул инспектор. — Ну, Сашкино счастье, если вертолет на базе есть. Давай звонить.
Инспектор пошел в избу. Назарыч — следом, приговаривая:
— Ради такого дела летуны должны расстараться.
— «Должны, должны»… А что, как вечером прилетят? Попов к тому времени, пожалуй, двести километров одолеет. Пройдет порог.
— И-и! Не пройдет! Тут и гадать нечего — не пройдет Разобьется.
— Не каркай, Назарыч!
— Я что? Я правду говорю.
Закончив разговор со своим и летным начальством, Пионер Георгиевич снял шлем и вытер вспотевший лоб.
— Повезло тебе пока, Попов. Слышь, Назарыч, через два часа машина здесь будет.
И крошка вертолет прибыл к переправе как по расписанию.
Хотя Назарыч и торопил начать поиски Попова, инспектор все-таки решил в первую очередь облететь окрестности в надежде обнаружить Трофима. Но беглый осмотр ничего не дал. Они видели избушку, поставленную зимой строителями ЛЭП, но дверь была забита крест-накрест досками, и вокруг ни души.
Теперь Пионер Георгиевич ругал себя за потерянное понапрасну время. Тем более что пилот торопил его с осмотром. Нежданно-негаданно поперек их курса потянулись низкие косматые облака, волочившие за собой по земле серые шлейфы дождя.
Штурман опять постучал по циферблату, показывая, что до порога осталось пять минут лету и вот-вот он появится вдали. Но на рыжей, будто нефтяной реке по-прежнему не было видно ни Сашки Попова, ни плота.
«Если бы мы обнаружили плот! — с тоской взмолился про себя инспектор. — Хотя бы плот! Тогда бы стало ясно: Сашка высадился и хоронится где-то на берегу. Жив, по крайней мере. И найти его — дело времени. Некуда здесь бежать. Только к жилью, только к людям, даже если кругом виноват!»
Не поверив часам штурмана, инспектор взглянул на свои. Они показывали то же время. Секундная стрелка дергалась с противной нервозностью.
— Пло-о-от! — услышал старший лейтенант крик летчика.
Малинка глянул вниз — пустая река.
— У по-ро-ога! — заорал ему на ухо штурман, тыча пальцем вперед.
Взглянув вдаль, инспектор увидел словно замершую на распахнутом плесе аккуратную щепку. Это был плот. И совсем неподалеку от него ровный, будто нарочно сделанный, перепад порога. С высоты он выглядел игрушечным, как и плот-щепка.
Инспектор в забывчивости схватил пилота за рукав. Машину тряхнуло.
Летчик резко сбросил руку Малинки и гневно посмотрел на него. Но Пионер Георгиевич внимания на это не обратил.
— Успеем? — крикнул он. Пилот расстегнул шлем.
— Успеем? — заорал инспектор.
Взглянув на него, летчик помотал головой, а потом, приглядевшись к плесу и плоту, пожал плечами.
Старший лейтенант знал, что сектор газа был уже выжат до упора. На полном ходу машина полого снижалась, будто с горки катилась. Летчик делал отчаянную попытку догнать плот, хотя и не верил в такую возможность. От этого еще горше стало на душе инспектора.
Малинка не воевал, и никогда в жизни ему не приходилось видеть, чтоб человек погибал у него на глазах. И чтобы при самом страстном желании помочь терпящему бедствие оказывалось невозможно…
А парень на плоту, пожалуй, и не чувствовал опасности.
Он лежал, распластавшись на выворотнях, из которых был на скорую руку связан плот. Инспектор даже засомневался, жив ли Попов?
Через секунду-другую, заметив вертолет, парень на плоту вскочил, разглядывал мгновение стрекочущую машину. Затем, наверное, услышал рокот падающей воды. Он схватил шест, попробовал оттолкнуться, однако не достал дна. Суматошно огляделся. Снова обернулся к приближавшемуся, но еще далекому вертолету, потом глянул на порог, близкий, ревущий. И, видимо уже ни на что не надеясь, отшвырнул шест, лег на бревна, обхватив руками голову.
«Сдался! Сдался, дурень!» — подумал инспектор.
Малинка понимал всю бессмысленность их попытки добраться до Сашки у порога. Но отказаться от этой попытки инспектор не мог. Еще несколько секунд он смотрел на человека в телогрейке, в болотных сапогах, распростертого на плоту.
— Ну же, ну! — невольно шептал старший лейтенант. — Ну придумай что-нибудь, Попов! Дерись! Дерись! Хоть попробуй спастись.
Парень на плоту не шевелился. Он добровольно отказался от борьбы за жизнь, пусть борьбы глупой, самой невероятной и отчаянной, но борьбы во что бы то ни стало. Этого инспектор не мог простить ему.
В те мгновения Пионер Георгиевич вел себя подобно одержимому. И выглядело странным — потом, конечно, — что пилот, штурман и бортмеханик слушались старшего лейтенанта. Инспектор знаком попросил сбросить трап. Переглянувшись со штурманом, пилот кивнул и сказал что-то бортмеханику по телефону. Тот ответил и тут же отключил связь. Догадавшись, что его предложение принято, Малинка устремился к дверце. Однако штурман опередил его, жестом показав: командовать будет он. Прежде чем открыть люк и сбросить трап, штурман с помощью бортмеханика опоясал старшего лейтенанта нейлоновым тросиком.
— Для страховки! — крикнул он. — Вас спасать некому будет.
Малинка рукой махнул: чепуха, мол…
Штурман погрозил ему кулаком, пропустил нейлоновый тросик через скобу около двери, распахнул дверь и спихнул за борт моток десятиметрового веревочного трапа. В лицо инспектора наотмашь ударил вихрь, сперло дыхание. Почему-то виновато улыбнувшись штурману и бортмеханику, страховавшим его, старший лейтенант присел у двери, нащупал ногой одну ступеньку, потому другую и стал спускаться.
На седьмой перекладине Малинка решил оглядеться. Только лучше бы он этого не делал. В тот миг метрах в ста от него исчез за перекатом плот. Мелькнули вцепившиеся в корни выворотней Сашкины руки, и все пропало.
Инспектор промахнулся было ногой мимо перекладины трапа и тут же почувствовал, как страховочная веревка потянула его вверх. Малинка поднял глаза на штурмана. Тот манил его обратно. Пионер Георгиевич отчаянно замотал головой и показал рукой за порог. Штурман исчез из люка — видно, советовался с пилотом, — а бортмеханик продолжал манить его. Инспектор попробовал спуститься еще на ступеньку, но не тут-то было: бортмеханик застопорил страховочную веревку.
Малинка выругался, насколько хватило его способностей и сил.
Наконец, вертолет подался к порогу. В дверце показался штурман и знаком разрешил спускаться.
Они миновали порог в том самом месте, где нырнул в него плотик. Перепад действительно оказался невелик — метра полтора. Но это инспектор отметил мельком. Он спускался на ощупь, не сводя глаз с пенной воды.
Сильно потянули страховочную веревку.
«Дальше спускаться некуда, — понял инспектор. — Кончился трап. Ни черта не видно в воде! Сашка и плот… Черт с ним, с плотом! Они должны вынырнуть где-то здесь. Летчик знает дело… Плот… Сашка! Сашка!»
Пионер Георгиевич увидел совсем рядом всплывающую фигуру Сашки: горб ватника, подпоясанного солдатским ремнем, растопыренные недвижные руки, темные волосы, будто вставшие дыбом.
— Пилот знает свое дело, — пробормотал Малинка и, повиснув на одной руке, отвел ноги, стоявшие на трапе, в сторону.
Инспектор не стал дожидаться, пока струя вынесет тело Сашки на поверхность. Он погрузил руку в воду почти до плеча, нащупал широкий солдатский ремень, с трудом подсунул под него пальцы. Сейчас же натянулась страховочная веревка, машина пошла вверх, и инспектор ощутил всю тяжесть Сашкиного тела, обвисшего на ремне.
«Ну, Георгич, — заворчал он про себя. — Теперь держи. Держи! Держи!..»
Ночь выдалась светлая. Полная луна стояла высоко. Каждый предмет на земле был отчетливо виден. Тайга за городом походила на полотно мелкозубой слесарной пилы, только что наточенной. Каменный бордюр глубокого округлого карьера, и кимберлитовое дно его, и каждая глыба, и каждый камушек развороченной взрывами породы — будто в меловом контуре.
На приличной скорости вогнав машину в карьер, Сашка лихо развернулся и стал подгонять МАЗ к экскаватору под погрузку. На фоне залитого лунным светом карьера огни прожекторов, освещавших ландшафт выработки, и фары экскаватора выглядели блеклыми, желтыми, словно горящая спичка при люминесцентных лампах.
Все окружающее отмечалось Сашкой мимоходом: под ноги надо смотреть, а то прозеваешь поворот, не довернешь баранку на серпантинном спуске — плохо дело. Сказано — гляди в оба. Это про шоферов. Настроение же — само собой. Праздник. На два месяца раньше срока выполнил личный собственный план и сегодня в полдень — как раз в карьере рванули взрывы, что твой салют, — в торжественной обстановке сберкассы отсчитал от получки пятьдесят рублей и положил на книжку. Именно пятидесяти рублей не хватало до тысячи.
Можно было, конечно, поболтать с контролершей, но за барьерчиком сберкассы сидела старушенция лет под сорок пять, гладко зачесанная, в телескопических очках, сквозь которые глаза выглядели маленькими и круглыми.
Правда, Сашку она всегда встречала широкой улыбкой, демонстрирующей радость и искусство зубного техника.
— А я думала, что вы, товарищ Попов, сегодня не придете.
Сашка отвечал ей солидно, с веселым достоинством:
— Что вы, Серафима Петровна…
— Знаю, вы аккуратный молодой человек.
— А как же!
— Далеко не все такие.
Пока Серафима Петровна производила необходимые финансовые операции, Сашка изучал на стенах наслоения рекламных плакатов. Помещение с зарешеченными окнами было не ахти как велико, и красочно-призывные произведения клеились одно на другое: синее море и белый пароход заслоняли туристские карты Карпат и Кавказа, золотые пески Варны перекрыли красоты Карелии, которыми вполне можно наслаждаться и здесь, выйдя за околицу.
Лишь два плаката не испытывали на себе гнета других реклам и даже пожелтели от времени, проведенного на стене. Один солидно заверял: «Надежно, выгодно, удобно», а на втором желтозубый молодой человек делал ручкой, сидя в древней модели «Москвича». Надпись гласила: «Накопил — и машину купил». Очевидно, два этих произведения рекламы Серафима Петровна считала неотразимыми. И была по-своему права. Александр Попов копил на машину. Правда, машины Сашке было мало. Очень требовалась моторка. Не мотор, а моторка — белая с красной полосой по борту, с каютой, в которой было бы приятно отдыхать, пристав к перегруженному красотой берегу таежной реки.
Моторка в сибирских краях вещь более необходимая, чем машина. Река — древнейший путь сообщения. Автострады созданы по ее образу и подобию. Однако, по мнению Попова, дороги были далеки от совершенства, по сравнению с реками. И тем не менее машину Сашка поставил себе целью номер один.
Приобретение машины должно было, как думалось Попову, стимулировать развитие его незаурядных творческих способностей. Сашке не нравился, например, заводской серийный мотор. По его глубокому убеждению, двигатель просто требовал, чтоб Сашкины руки усовершенствовали его. Ну, а об остальных мелочах и говорить не приходится. Впрочем, Сашку совсем не интересовал вопрос, сколько километров пробежит его собственная машина, важно, чтоб была и чтоб Сашкины дерзания шли дальше признанной инженерной мысли заводских конструкторов.
А моторку… Здесь следовало прежде всего переделать корпус — от шпангоута до клепки. Получится уже не моторка, а катер, почти яхта. Мотор нужно форсировать, сообразить насчет новой геометрии винта.
И вот тогда он пригласит Анку. Он доведет ее до реки, а там их будет ждать собственный катер. Сашка говорил об этом Анке. Она ответила вполне серьезно: «Когда рожь, тогда и мера». Что ж, она права!..
Откуда-то издалека донесся до Сашки стук по металлу. Он огляделся: стучал по металлической раме экскаваторщик. Сашка открыл дверцу и вышел на подножку МАЗа.
— Уснул? Попов! — крикнул экскаваторщик Сорока. Меж собой шоферы звали его Ко-ко-ко или запросто Сорокой. Солидный экскаваторщик не терпел ни той, ни другой клички и поэтому считал шоферов личными недругами и лентяями вдобавок.
Глянув в кузов, Сашка недовольно прокричал:
— Опять, Сорока, на хвост навалил. Смотри, какую глыбищу кинул! Мало, что она при подъеме лишнюю нагрузку на скаты создает, — плюхнется, дорогу перекроет. Тебя и вызову, чтоб поднимал.
— Ты мне тут не шуми!
— А ты не командуй! Ко-ко-ко! — выкрикнул Сашка.
И, не дожидаясь, пока Сорока взорвется, закрыл дверцу и тронул машину. В конце концов, не на Сороке свет клином сошелся, можно заворачивать и к другим экскаваторам, да вот погрузка у них занимает больше времени. Пробовал Попов — получается на целую ездку в смену меньше, а в месяц это сколько ездок! То-то и оно.
Пожалев, что поругался с отличным экскаваторщиком, Сашка дал полный газ, чтобы наверстать на подъеме время, упущенное в мечтаниях о машине, моторке и Анке. Выхоленный Поповым мотор беспрекословно взял заданную скорость, уверенно прошел поворот с подъемом, на котором другие едва тянули. Обогнав на серпантине одного из таких тихоходов, Сашка повеселел немного и подумал, что если при следующей ездке обойтись с Сорокой ласково, перекурить, то обиду можно и загладить. Сорока человек отходчивый.
За спиной в кузове громыхнуло. МАЗ дернулся.
Сашка понял, что это все-таки скатилась на дорогу глыба кимберлита, и выругался длинно и забористо, как это умел делать в очень трудные минуты ротный старшина Нечипоренко. Легче не стало. Пришлось остановить машину, выйти и посмотреть, как угораздило глыбу улечься на дороге. Загородила она проезд или, на Сашкино счастье, откатилась в сторону?
Попову повезло. Скатилась глыба кимберлита хоть и неудачно, но по инерции отвалилась на повороте к обочине. Лежала она, собственно, за бровкой, никому не мешая. Однако экскаватор вызвать следовало. Велик ли, мал ли кусок алмазоносной породы — место его в бункере обогатительной фабрики. Оттуда он пойдет в дробилки, грохоты и, обращенный в концентрат, поступит в рентгеновские или жировые аппараты, которые извлекут из него алмазы.
Сияла луна. Голубела у обочины глыба кимберлита, привалившись к земляной стенке съезда в карьер. Четко очерченная лунным светом, она не выглядела такой огромной, как в кузове. И тут на мягко поблескивающей грани, на самом острие ее вспыхнул ослепительный свет. Он вспыхнул на какое-то мгновение. Может быть, и не было ее совсем, той радужной искры?
Сашка замер. Ему так неодолимо захотелось еще раз увидеть это, что он сначала неуверенно сделал шаг к глыбе, потом быстро шагнул — раз, другой. Остановился вплотную к кимберлиту.
Но ничего не увидел.
Острие грани будто исчезло. Вместо него — пустота, чуть приметно, призрачными линиями, отграниченная и от кимберлита, и от окружающего. Эта странная пустота казалась темнее, чем все вокруг, словно была дырой куда-то, таинственной и страшной…
— Ерунда какая, — сказал Сашка вслух. — Ерунда…
От напряжения у него выступили слезы на глазах, и возникший вдруг сверкающий огонек расплылся, замутился, точно звезда. Сашка протянул руку, накрыл его. Потом нажал на выступающую грань, рванул… Рыхловатая порода подалась, отвалилась. Сморгнув слезы, Сашка поднес кулак к глазам и разжал руку.
На ладони лежали несколько темных кусочков кимберлита и алмаз. Он был величиной с ноготь мизинца, почти правильной формы — двенадцатиплоскостной, восемнадцатиугольный ромбододекаэдр. Под луной мягко отсвечивали три грани. Но в одной плоскости алмаз оставался так глубоко прозрачен, что представлялся пустотой, не заполненной ничем.
Теперь, когда Сашка долго, не отрываясь, глядел на алмаз, не одна — множество искрящихся звезд залучились, заиграли под его напряженным взглядом, переливаясь и вздрагивая, словно живые, настоящие небесные светила. Попов чуть шевельнул ладонью. Зародился новый рисунок созвездия. И открылись уже две глубинные плоскости вместо одной. Они были разъединены тончайшей, едва угадывающейся гранью.
Справа, на земляной стенке откоса, появилось двигающееся пятно света. Из-за поворота показалась машина, которую Попов обогнал несколько минут назад.
Зажав алмаз в кулак, Сашка сунул руку в карман куртки. Он сделал это непроизвольно, как бы испугавшись, что подъехавший водитель заинтересуется необычайной прелестью камня. А Сашка и сам еще не успел им налюбоваться.
Сбавив скорость, знакомый водитель высунулся из кабины:
— Подкузьмил тебя Сорока!
— А ну его… — не поднимая глаз, ответил Попов. — Ведь говорил ему, что вывалится.
— Плюнь, уберут, — посоветовал водитель.
Тут Сашка неожиданно для себя побежал к проезжавшей машине, с трудом из-за малого роста вскарабкался на подножку и принялся горячо убеждать Ламподуева, что остановился он потому, что не был уверен, будет мешать проезду свалившаяся глыба или нет.
Миновав поворот, Ламподуев остановил машину, вышел и, участливо кивая, пошел убедиться, что глыба мешать не будет. Подойдя к глыбе, свалившейся на бровку, Ламподуев пнул кимберлит, рассмеялся, а потом невольно сказал:
— Чего мы — обалдели оба?
— Вот видишь… — зачем-то заискивающе пробормотал Сашка.
— Чего «видишь»? Чего ты раскудахтался? Ну тебя, Лисий Хвост! Нарочно ведь остановил? Чтоб обогнать на выезде из карьера? Право, нарочно. Коту и тому ясно: не мешает твоя глыба проезду.
— Вот я и говорю…
— «Говорю, говорю»… Чего дурака валяешь? Видно же: не мешает. Чего меня останавливать?
— Я не останавливал, — Сашка озадаченно посмотрел на Ламподуева. — Ты сам остановился.
— Тьфу, черт! А на подножку вскакивал? Руками махал?
— Так я объяснял тебе, что глыба упала, но не мешает.
— Вот что — чокнутый ты сегодня. Не договоримся мы с тобой. Пока. И чего останавливал?
Ламподуев пожал плечами, развел руками и отправился к своей машине.
Тогда Сашка звонко хлопнул себя по промасленным на коленях брюкам и крикнул вдогонку:
— Обгоню!
Не оборачиваясь, Ламподуев махнул рукой.
А Сашка вскочил в кабину и, лихо объехав машину Ламподуева, покатил по дороге на фабрику. Он мчался по шоссе вдоль растянувшегося спящего города, мотор урчал утробно и довольно, словно кот на коленях, когда ему почесывают за ухом. И у Сашки было такое же умиротворенное и прекрасное настроение.
Он вроде бы начисто забыл или очень старался забыть о колдовском прозрачном камушке, притаившемся в уголке кармана. Лишь в один-единственный миг, когда Сашка притормозил у ворот обогатительной фабрики, он подумал, что глубина неба наполнена до предела лучами так же, как и пронизанная светом пустота камня. И тогда он остановил машину, выключил фары, вышел на подножку и стал смотреть вверх. Он долго бы смотрел, не замечая тупой боли в затекшей шее, если бы не засигналил позади Ламподуев.
Когда Сашка въезжал в ворота, с ним поравнялась встречная машина. Из кабины высунулся чуть не по пояс его закадычный друг Лазарев:
— Попов! На аварию напрашиваешься? Тут маскировки нет. Почему без света идешь?
— Слушай, Лазарев! Я тебе такое… — Сашка вдруг запнулся, — расскажу.
— Утречком!
Ламподуев сигналил остервенело.
— Поздно будет! Не увидишь!
Не услышал, наверное, Лазарев голоса Сашки.
Прекрасное настроение, владевшее Поповым последние четверть часа, возвышенное, даже вдохновенное от увиденного в камне, а потом в небе, в межзвездной глубине, пропало. Растаяло. Словно чудесная снежинка, невесомая и хрупкая, обратилась в каплю обыкновенной воды. А как хотелось Попову похвастаться находкой перед другом! Не собирается же он таскать с собой алмаз. Ссыплет в бункер породу и отправится к дежурному инженеру фабрики. Про упавшую глыбу доложит, отдаст находку.
«Интересно, — подумал Сашка, — а в газету инженер сообщит? Очень уж ко времени подоспела бы заметка о том, что я нашел крупный алмаз. Как бы называлась заметка? „Благородный поступок“. Нет. Ерунда. Причем здесь благородство? Нашел алмаз в глыбе, что из карьера. Сдал. Что особенного? Ничего. „Находка шофера Попова“. Это уже лучше…»
Сашка представил себе, как он будет рассказывать Анке об алмазе, и вдруг словно услышал ее голос: «Ну и дурак же ты, по самые уши…»
Так это неожиданно было, что отработанные до автоматизма движения при переключении скоростей забылись. Вместо первой Попов включил третью, отжал сцепление, и мотор, охнув, точно от боли, заглох. Рядом протащилась машина Ламподуева, который орал во всю глотку и грозил кулаком. Сашка ощутил сосущую, как голод, тоску под ложечкой.
Ругнувшись на ни в чем не повинный мотор, Попов завел машину, подвел МАЗ к бункеру и ссыпал кимберлит. Потом поехал снова в карьер привычной до каждой колдобины дорогой.
Чего он рвался так сюда, в город? Куда лучше было вести вольную жизнь кочевников-бульдозеристов. Не работа, а глупое шастанье, словно в клетке, из угла в угол, из угла в угол — от фабрики до карьера, от карьера до фабрики… Тьфу, чертоплешина какая-то! Сам же и Лазарева сманил.
«А чего он поддался? — обозлился на дружка Сашка. — Будто Трофиму в город, пусть в тесную, но в квартиру не хотелось! Надо еще поразмышлять насчет того, кто, куда и кого сманил. Это только представление такое у меня, что я уговорил Лазарева. Все же, наверное, наоборот было…»
Запутавшись в рассуждениях, словно олень в упряжке, Попов отмахнулся от несвязных мыслей и предался приятнейшему делу: вообразил себя за рулем ярко-красной «Волги». Никакой другой цвет Сашку не устраивал.
Игра в вождение «Волги» избавила Сашку от приступа тоски. Но она по-звериному таилась и ждала лишь удобного момента, чтоб наброситься с удвоенной силой. На повороте в карьер, около свалившейся глыбы кимберлита, Попову вдруг захотелось остановиться и посмотреть, не торчит ли где-нибудь на грани еще алмаз. Но тут в голову пришла тревожная мысль: «А что подумает Ламподуев, если опять увидит у глыбы? Или Трофим. Да, Лазарев что подумает?»
Ни вчера, ни месяц назад подобное соображение не появилось бы у Попова. С чего? То-то и оно — ни вчера, ни месяц назад в кармашке пятирублевой Сашкиной ковбойки не было прозрачного камушка, цена которого выражалась цифрой с тремя, а то и четырьмя нолями.
Проехав мимо злополучной глыбы, он почувствовал себя свободнее и усмехнулся, представив себе свой разговор с разобидевшимся Сорокой. Он, конечно, вывернется из неудобного положения. Подогнав машину к экскаватору, выйдет из кабины, закурит и, держась как можно небрежнее, крикнет Сороке: «Ты что же натворил?» Сорока удивится. Надо, чтоб он удивился. Тогда Сашка с удовольствием расскажет о происшедшем, о том, как свалилась на повороте глыба. «Ты что думаешь? — скажет Сашка. — У меня глаза на затылке? Или ты не знаешь, как грузить надо? Швырнул глыбу в полтонны весом на самый задок — и ладно? Разбирайся сам с начальством». Тут уж придется Сороке забыть об обиде. Начальство не любит, когда глыбы валяются на дороге. А Сашке что? Он не виноват.
Только почему-то получилось все не по задуманному.
Машину Попов оставил в сторонке и подался к экскаватору, из кабины которого зло смотрел на него Сорока. Желтый свет прожекторов освещал его лицо странным образом, так что глаза экскаваторщика прямо горели презрением.
Не закуривая и отчего-то растерявшись вдруг, Сашка развел руками и проговорил, словно оправдываясь:
— Понимаешь, газанул я на повороте, глыба и слетела…
— Ездить надо уметь! — прикрикнул на него Сорока. — Что весь кузов в канаву не вывалил? Понабрали безбородых…
— Ты полегче, — огрызнулся Сашка.
Два часа назад он так расчехвостил бы эту Сороку, что тот бы только летел, свистел и радовался. Сашка нашел бы, чем ответить на выпад. В нем было очень много обидного для Сашки. Борода у него действительно никак не хотела толком расти. Не борода, а так — поросль, жесткая и редкая: там рыженький волос штопором вылезет, там серенький вкось пойдет. И лицо потому совсем мальчишечье, гладкое, румяное. От армии осталась у Попова привычка носить в нагрудном кармане зеркальце: чтоб не опростоволоситься, ну, хоть в ношении пилотки на грани «дозволено — не дозволено». Да и вообще приятно нет-нет да и приглянуться себе, подмигнуть для уверенности. А вот после неудачи с бородой и усами редко пользовался Сашка зеркальцем. Однажды он чуть не сгорел со стыда. Тетка с третьей улицы тронула его за локоток и прошамкала: «Мальчик, а мальчик, почем там московская колбаса, а мальчик?» Три раза, подлая, повторила. Ушел Сашка из магазина. Кому приятно, что тебя этак обзывают, когда ты передовик производства?
Нет, «безбородого» Сашка не простил бы ни за что… два часа назад. А сейчас только огрызнулся.
Сорока, рассчитывавший на иной эффект, почувствовал себя неловко:
— Раскудахтался… Ну, свалилась порода. Ну, подберем. Не перегородила дорогу?
— Нет.
— «Не-ет», — передразнил Сашку экскаваторщик. — Пусть полежит. Не сбежит от грохотов, пусть в ней хоть Кохинур спрятался. Слышал про такой алмаз?
— Слышал.
— Говорят, на него десять таких поселков, как наш, построить можно.
— Газет ты, что ли, не читаешь, Сорока? Город у нас. Поселок, но городского типа. Значит, город.
Сашка словно вынырнул из воды, холодом и тяжестью обнимавшей его. И сам не понял толком почему. Может быть, оттого, что Сорока и мысли не допускал, что Попов способен спрятать алмаз. А алмаз сейчас лежал в нагрудном кармашке фланелевой рубашки, и Сашка ощущал его, как теплую каплю, согретую жаром своего тела. Больше того, Попову почудилось, что после разговора с Сорокой алмаз стал согревать его самого. Теперь Сашка сообразил: задуманной им шутки с экскаваторщиком не получилось потому, что ему показалось, будто алмаз как-то может быть увиден Сорокой.
Конечно, это глупость. Никто на свете не знает про спрятанный у него на груди теплый камушек, теплый-теплый. Сашка распахнул ватник и нарочно выставил перед Сорокой грудь, обтянутую фланелевой пестрой рубашкой. Ему стало весело от мысли, что Сорока ничегошеньки и не подозревает. И он похлопал экскаваторщика по плечу:
— Работать надо как следует! Понимаешь? Широкие и пушистые усы Сороки, растянутые улыбкой, сделались еще шире и пушистее:
— Хватит трепаться, Сашка. Подавай машину! Спрыгнув с гусеницы экскаватора, Сашка пошел было к своей машине, но вдруг остановился. «Свинья же я, коль так плохо подумал об Анке. Не скажет она так. Мои это думки. Паршивые думки». И, уже не размышляя больше об этом, Попов вернулся к экскаваторщику и, по выражению бывшего подводника, а ныне тракториста Фили Лукашина из колонны Акима Жихарева, обрубил все концы:
— Сорока, я алмаз в той глыбе нашел.
— Тю! — удивился экскаваторщик. — Добрый?
— Вот! — И Сашка достал камень из кармашка рубахи.
В прозрачности алмаза смешался голубой лунный свет и золотистый свет прожекторов, и от этого он показался Попову крупнее и прекраснее. Однако Сорока был иного мнения об алмазе:
— Фитюлька. Я думал, ты добрый камень нашел.
— Чудак ты…
Присмотревшись к алмазу повнимательней, Сорока изрек:
— Це каменьюка тильки на цацки сгодится.
— Ювелирный, говоришь?
— То тебе Ашот Микаэлянович скажет. Он твою каменюку по косточкам разберет. Сейчас к нему пойдешь? Он сегодня на фабрике дежурит.
— Вот еще!
— А чо?
— Ездку пропускать? Что я, чокнутый? И так заболтался. Кончу смену и пойду.
— Тоже правда. Ты сегодня в притирочку с планом идешь, передовик. А дружок твой, Трошка, на ездку больше сделал.
— А ты не болтай, Сорока. Ты говори, а в кузов наваливай.
За остаток ночи у Сашки аж рубашка от пота к спине прилипла, но Лазарева он на две ездки обскакал. Оставив у ветрового стекла полтинник, который задолжал сменщику, Попов не стал его дожидаться и мыть машину, рассудив, что, сдавая алмаз, он тоже делает дело, поэтому сменщик пусть вымоет МАЗ сам. Не развалится, не перетрудится. Не будет же Попов тратить личное время на сдачу находки.
Умытый, аккуратно причесанный и свежевыбритый Ашот Микаэлянович встретил Сашку бодрым вопросом:
— Как дела, гвардия?
— Вот… — сказал Попов и выложил на стол алмаз. Тут же, точно забыв о присутствии Сашки, Ашот Микаэлянович достал из стола кусочек черного бархата и лупу, сел, поддернул рукава сорочки насколько позволяли запонки и углубился в осмотр находки. Был он человек восторженный, темпераментный и, разглядывая алмаз, ерзал на стуле, кряхтел и постанывал от удовольствия.
— Отличный экземпляр! — отложив лупу, воскликнул он. — Где нашел?
Попов рассказал.
— Очень хорошо говоришь, Попов! Это прекрасно, когда ты сказал, что увидел пустоту! Удивительно хорошо! Ты — поэт!
— Сколько же стоит этот камушек на цацки?
— На «цацки»! — рассмеялся Ашот Микаэлянович. — Да, на цацки. Ювелирный алмаз. Аристократ. В нем… — Ашот Микаэлянович отошел к аналитическим весам, стоявшим под стеклянным колпаком. — В нем… двадцать и семьдесят три сотых карата…
Сумма, которую назвал Ашот Микаэлянович, поневоле заставила Сашку округлить глаза. В воображении построились перед Сашкой машины «Волга» и моторки…
— Что так смотришь, Попов? Это же почти готовый брильянт! При огранке потеряется совсем немного. Это не очень крупный камень. Есть раз в пятнадцать — двадцать больше. Но те — уникальные. Уникальные камни уже и в четыре раза крупнее — «Шах», например. Но с каждым таким старым алмазом связаны удивительные и кровавые истории.
— И с «Шахом» тоже?
Ашот Микаэлянович стал серьезным, даже мрачным:
— Это, пожалуй, самая трагичная история. Им расплатились за жизнь автора бессмертной комедии «Горе от ума».
— Грибоедова?
— Да, Александра Сергеевича Грибоедова. Ведь он был не только писателем, но и крупным дипломатом. Он был убит религиозными фанатиками в Тегеране. И вот в 1829 году, после убийства Грибоедова, персидский принц Хосрев Мирза отправил алмаз Николаю I. Цена алмаза, по мнению тогдашних правителей Персии, окупала смерть Грибоедова. Русский царь признал инцидент исчерпанным…
— Велик ли «Шах»? — спросил Попов и тут же добавил: — За смерть Грибоедова расплатиться алмазом…
— Велик ли… Не особо — восемьдесят восемь и семь десятых карата. Он не больше первой фаланги твоего мизинца.
— А самый большой алмаз?
— Алмаз? «Куллинан». Его нашли в 1905 году на руднике «Премьер», в Южной Африке. Весил он три тысячи сто шесть каратов. При обработке его раскололи по направлению трещин, и получилось несколько брильянтов. Самый крупный — «Звезда Африки» — огранен в форме капли и весит пятьсот тридцать и две десятых карата.
— Сколько же он стоит? — тихо спросил Сашка.
— Практически не имеет цены. Впрочем, так же, как и «Шах». Но один из самых редких потому, что на его гранях выгравированы надписи. Сделать это чрезвычайно трудно. В мире известны лишь несколько камней с гравировкой.
— Не имеет цены…
— Да! Разве можем мы расстаться с «Шахом»? Это наша история, наша боль и кровь… Ты, Попов, можешь дать название своему камню.
— Своему?
— Конечно. Ведь будет записано, кто и когда его нашел. И кто дал имя. Как же ты его назовешь? — Ашот Микаэлянович был очень серьезен, торжественен даже.
— Не знаю, — сказал Сашка. Ему не давало покоя видение ряда «Волг» и моторок, словно спроецированных на найденный им алмаз, что лежал на столе.
— В отличие от золота, — рассуждал Ашот Микаэлянович, — алмазы никогда не потеряют цены. Ведь они нужны человеку не как украшение. Обрабатывать металлы будут всегда, и чем дальше, тем сталь станет прочнее; бурить будут всегда, и чем глубже, тем сложнее пойдет дело. Без алмаза — никуда.
— Пусть он называется «Солдат».
— Неплохо! — воскликнул Ашот Микаэлянович. — Просто хорошо! «Солдат»! Пусть будет по-твоему. Так и в газете напишем.
— Не надо в газете… — Сашка головой помотал.
— Скромность украшает человека. Но и умолчать нельзя.
— Ну, букву поставьте… Пэ.
— Не понимаю тебя, Попов.
— Чего хвастаться? — пожал плечами Сашка.
— Хорошо. Это мы решим сами. А вознаграждение за находку тебе выпишут в зарплату.
— Это другое дело, — бодро сказал Сашка. — Можете не выдавать, а просто перевести на мой счет. Номер я оставлю.
— Ого!
— На машину коплю. Зачем мне деньги в руки? — Сашка постеснялся спросить, сколько же ему дадут за находку, хоть и очень хотелось.
Он ушел от Ашота Микаэляновича гордый чувством исполненного долга, немного рассерженный на себя, что не хватило духу узнать, сколько же ему дадут в качестве приза за находку. И еще неотступно преследовало его видение машин и моторок, тех, что можно было бы купить на ту сумму, в которую оценивается алмаз, если его продать по полной стоимости.
Не встретив Сашку во дворе автохозяйства, Лазарев оглядел его машину и остался недоволен: Попов ее не вымыл, и напарник бранился.
— Бывает, — снисходительно заметил Трофим.
— Знаю, что с ним это бывает, — проворчал в ответ Сашкин напарник. — Только вот не угадаешь, когда случится. И меня не подождал, да и тебя тоже. Бывает… Полтинник, что в долг брал, — оставил, а машину не вымыл. Неприятности у него какие?
— Не знаю толком. Наверное.
— Иди утешь, — сказал Трофиму подобревший от сочувствия сменщик.
Было раннее погожее утро, и уже парило на солнцепеке, но не так, как в июльское белоночие. В тени хозяйничал влажный холод, потому что на глубине полутора метров таилась вечная мерзлота, не позволявшая почве ни оттаять толком, ни подсохнуть. Ступив на деревянные гулкие мостки тротуара, Трофим пошел ровным солдатским шагом, и ему было приятно слышать ритм своих шагов, он даже ступал чуточку тверже.
Двухэтажные белые дома стояли на сваях, и казалось, будто городок постоянно ожидал наводнения, которого тут и быть не могло. Строя на сваях, старались уберечься от коварства вечной мерзлоты. Под закрытыми фундаментами небольших построек она то таяла и проседала, то вспучивалась, ломая дома. Бывало и так, что в одном углу вспучивалась, в другом проседала, коверкая здание. А под сваями гулял ветер, без препятствий ходил мороз, и постройка над землей почти не нарушала общего состояния мерзлотного слоя.
Диковатый, в полоску, столовский кот с брезгливым выражением на морде пробирался среди свай, подолгу выбирал место посуше, но облюбованный им кусочек тверди оказывался хлябью. Кот шарахался, то и дело попадая в положение, представлявшееся ему, надо думать, катастрофическим. Тогда он отчаянно тряс лапой в чулке из грязи и, ошалело таращась, противно и безнадежно орал. При подходе Трофима кот все-таки достиг обетованной стлани и, выбившись из сил, растянулся на досках, освещенных низким солнцем, зажмурился, наплевав на все окружающее. Только хвост его мелко дрожал и время от времени презрительно извивался, очевидно, при воспоминании о пережитом.
Трофим умерил шаг, полюбовался котом, похожим на выбравшегося на берег после кораблекрушения в океане, и отправился к своему дому. Рабочие, монтировавшие надземный утепленный водопровод и трубы парового отопления, еще только собирались и, нежась, покуривали, поджидая товарищей. Вялый утренний разговор, редкое позвякивание инструментов.
Смотреть на дома, фабрику вдалеке, неторопливых рабочих было приятно, потому что год назад они с Сашкой в составе колонны бульдозеров первыми пробились в эту глухомань, и им даже не очень верилось, что через год тут поднимутся и корпуса, и двухэтажки, совсем как на макете, выставленном во Дворце культуры столицы алмазного края.
Однако солнечный, вовсе не по-осеннему яркий день, теплынь окончательно разморили Лазарева после бессонной ночи за баранкой, и он прибавил шагу.
Ключ не лез в прорезь. Заглянув в замочную скважину, Трофим увидел, что комната почему-то заперта изнутри. Он хотел грохнуть сапогом, но подумал, что Сашка, конечно, сделал это ненароком и потом заснул. Поднимать шум на весь дом не хотелось, да и Сашку будить — тоже. Повозившись, Трофим протолкнул ключ внутрь и отпер дверь.
Сашка странно похрапывал, закутавшись с головой — по летней привычке, чтоб свет не мешал. Две кровати соседей, наладчиков с фабрики, ушедших на смену, как обычно, были не заправлены, что всегда раздражало Лазарева.
Тут он увидел на столе конверт со знакомым почерком и взял его. К письмам из Жиздры он относился с опасливой предубежденностью: мать хворала, и жена поэтому не могла пока приехать к нему.
После демобилизации из армии, выбрав для себя место работы, Трофим хотел сразу же перевести туда и мать и жену. Так и было решено в письмах, но в самый последний момент мать почувствовала себя плохо. Трофим уехал в полной уверенности, что болезнь не затянется, но дело обернулось иначе. Лазарева радовала трогательная забота матери и жены друг о друге, а ведь едва не случилось так, что они могли бы расстаться с Ниной еще во время его службы в армии. И теперь, читая письма из дома, Трофим всегда невольно вспоминал капитана Чекрыгина.
…Прошло немногим больше полугода, как Лазарев очень успешно начал службу. Он стал отличным механиком-водителем. Но потом его дела пошатнулись. От вестей из дома все валилось из рук. Трофим скрытничал, ссорился с товарищами, запустил машину.
Время было горячее, часть готовилась к большим учениям. Лазарева вызвал в штаб капитан Чекрыгин. Трофима охватило то томление духа, когда человек понимает и справедливость предстоящего наказания, и глубоко личную обоснованность проступка.
Узнав о вызове к командиру, Попов, подчиненный Трофима и его единственный наперсник, которому Лазарев, ничего не скрывая, как говорят, плакался в жилетку, постарался ободрить друга:
— Ты, Трошка, расскажи Чекрыгину все как есть.
— Семейные дела не оправдание плохой службы.
— Надо ему все рассказать.
— На жалость бить?
— Ну вот… Не на жалость, на сочувствие.
— Что мне с сочувствием делать? К сердцу прикладывать? — зло ответил Лазарев. — Ты скажи еще — письма из дома показать.
— А что! Думаешь, не поймет?
— Понять-то поймет. А что он сделает? Один день губы скинет.
— Мрачный ты человек, Трошка. Ты слышал хоть от кого, чтоб Чекрыгин в деле не разобрался, наказал понапрасну?
— Отпуска он мне не даст.
— А ты: мол, виноват, исправлюсь. Ты ж ведь не потому дело запустил, что не осознаешь, а… Ну, силенок на все не хватает. Право, дай почитать Чекрыгину письма.
— Нет.
— Возьми с собой. Там видно будет.
— Они всегда со мной.
— Вот и хорошо.
Потом Лазарев подивился про себя житейской Сашкиной мудрости.
Начался разговор Трофима с капитаном Чекрыгиным как-то сбивчиво, и Лазарев не запомнил ни слова. Однако дальнейшая беседа запечатлелась в памяти по сей день.
Решившись, Трофим объяснил капитану суть дела и даже полез было в карман за письмами. Но капитан Чекрыгин жестом остановил его:
— Верю вам, Лазарев. Начали вы службу неплохо… Докажите и теперь, что вы мужчина, — добейтесь отпуска. Заранее могу обещать свою поддержку. Подтянетесь, проявите себя на учениях — поезжайте. Что до писем — сам такие получал. Было, сержант Лазарев.
— Я напишу им, что приеду.
— Хотите меня послушать?
— Отчего же нет…
— Не обещайте.
— Вы не верите мне? Не верите, что добьюсь отпуска?
— Наоборот.
— Почему же тогда не написать?
— Если я скажу, что вы плохо знаете людей и свою маму, в частности… и свою жену тоже… Вы можете обидеться.
— Тогда я олух, потому что не понимаю и вас, товарищ капитан.
— Торопливое суждение. Так уж ли трудно спокойно разобраться, в чем там дело и почему?
— И вы знаете, в чем и почему?
— Может быть, догадываюсь.
— «Может быть»… — протянул Трофим разочарованно.
«Может быть» его совсем не устраивало. Он хотел знать все происходившее в доме точно, и сейчас же, не откладывая. Иначе какая же жизнь его ждет завтра, послезавтра, через неделю? Верчение под одеялом с вечера? После трудного солдатского дня кажется: стоит донести голову до подушки — и сон, что тьма, навалится на тебя, а на самом деле подушка, словно болтунья-сплетница, начнет шептать — шептать про Нину, про соседского Витьку, которому при одном воспоминании о письмах матери хочется набить морду. Какой тут сон! Ну, сморит, наконец, усталость, а следующей ночью снова вертишься, тычком поправляешь подушку еще, еще раз, словно она-то, ватная, и виновата. Утром встаешь злой на весь мир, и больше же всего на себя самого. Свет не мил. А тут — «может быть»…
— Давайте порассуждаем, — предложил Чекрыгин. — Сколько лет вашей матери?
— Под шестьдесят вроде.
— А точнее?
Подумав, Трофим признался:
— Не знаю. — И ему стало очень неловко.
— Постарайтесь припомнить.
Лазарев прикинул: в семье он самый младший. Мать, помнится, старшего брата родила в сорок первом, осенью, а вышла она замуж перед войной, и было ей двадцать.
— Двадцатого года она, — пробормотал Трофим.
— Староватой вы ее считаете, Лазарев. Ей едва пятьдесят минуло.
— Выглядит так…
И они оба рассмеялись.
— Маленькая она, платок на лоб повяжет… Совсем старуха.
— Отец инвалидом с фронта вернулся?
— Второй группы.
— Пил?
— Может быть, и пил бы. Не на что было. Городок наш, Жиздра, не такой уж промышленный. В артели отец работал, слесарил. Он мечтал о большом заводе, да куда же. Одна нога, да контузия… Где ему на завод! Мать санитаркой в больнице работала. Что от больных оставалось — в дом. Тем и жили. Только уж когда я подрос — полегче стало. Старший в армии отслужил. Помогать стал. Сестра, постарше меня, незадачливой, как мать говорит, вышла. До института ее дотянули, да не кончила медицинского: дети, племяши мои, пошли. Ну, фельдшерит в селе под Жиздрой… Извините, товарищ капитан, заговорился.
— Жили-то родители как?
— Душа в душу. Я ведь почему перед армией женился? Хорошая ведь она, Нина. Уступчивая. Мать в ней души не чаяла. А вот поди… Пишет: «Хоть из дому беги».
— Про отца, Лазарев…
— Нет, он не пил. Разве что мать принесет. Из больницы. Выпьет он, двухрядку в руки и играет. Мать — против за столом, обопрется рукой о щеку, слушает, слушает да и всплакнет: «Феденька, как же я об таком все пять лет войны мечтала! Сидеть вот так да голос твой слышать». — «А я те года каждую ночь во сне видел: сидишь ты против меня да горюешь, что пять лет у нашей с тобой, Наталья, любви отняли». Сам я это слышал. Вошел в дом, остановился за переборкой на кухне. Потом — в комнату, в дверях стал, а они меня не замечают. Сидит отец на диване — под одной рукой у него гармошка, а другой он мать обнимает. Головы приклонили друг к другу, и так уж им хорошо, так они счастливы, что и о нас забыли. Меня точно по горлу стукнуло, и себя почему-то жалко стало, и завидно. Восемнадцать мне уж тогда было. Я попятился и ушел, чтобы не мешать. Потом Нине рассказал про это. Она вдруг прослезилась, сжала мою руку: «Как же я Наталью Степановну понимаю». Тогда понимала. А теперь… Может, не будь того вечера, когда она так сказала, и не женился бы я на ней. Вот что, товарищ капитан.
— Отец умер после вашей женитьбы?
— Да, вскоре. Ну а я в армию пошел.
И тут Лазарев задал капитану вопрос, давно вертевшийся у него на кончике языка:
— Так о чем вы догадываетесь?
— Во-первых, что вы письма только жене пишете, а матери приветы присылаете.
— В одном доме живут, в одной комнате!
— Это ничего не значит. Вы хоть в одном конверте, да каждой по письму. Один пакет матери адресуйте, а другой — Нине. Ревнует вас мать. А вот добьетесь, что отпуск получите, телеграмму отобьете — и на самолет. Там сами увидите — мать вашему счастью не помеха, да и Нина ваша — хороший, видно по всему, человек. Ведь что получается: вниманием вы жену балуете — матери обидно. С другой стороны, пойдет ваша Нина в кино или в тот же кружок кройки и шитья — Наталье Степановне бог знает что мерещится. Сидит та дома — свекрови ее жалко: по себе судит, как тяжело без мужа, солдаткой быть. Я ведь по своей матери сужу. Приедете, разобъясните им друг про друга — поймут, что к чему. В семье мужчине надо дипломатом быть не меньше чем в ранге посла. У посла же чин генерала.
— Не уживутся они, — нехотя улыбнулся шутке Трофим.
— От вас зависит.
— Вот уж нет! — искренне воскликнул солдат.
— А вы, Лазарев, в письмах пишете, ну, к примеру, что в кино ходите, какие книги читаете?
— Как же…
— Получается, что у вас развлечений больше, чем у жены. Той, поди, некогда. Работа, учеба. Она у вас в торговом техникуме?
— Да.
— Особенно подробно про отдых, про фильмы да книги матери пишите. Вы ведь в кино бываете чаще, чем в бане. И не напролом об этом в письмах, а между прочим. Жалобы их друг на друга будто не замечайте. Мать ваша — добрая женщина. Потому и пожелание мое вам такое. Другому бы этого не посоветовал.
— Простите, товарищ капитан, а помогали ваши советы?
— По секрету скажу — не спрашивал. А вы не слышали, жаловался кто-либо?
— Не слышал ни слова.
— Пусть и наш с вами разговор останется между нами.
— Товарищ капитан, а почему вы догадались, что я матери писем не писал?
— Вы о них не говорили. И не пишите жене: «Скажи матери», «Передай матери». Напишите и сообщите, о чем считаете нужным, сами. Поймите, Лазарев, ведь это невежливо. Даже обидно и той и другой. Главное же — будьте терпеливы, делая выводы, и тверды в решении. Видите: держится человек вас — и вы держитесь его, а удерживать — напрасный труд.
— Этот совет только для меня?
— Да. При таком характере, как у вас.
— А какой у меня характер?
— Вы умеете быть прямым, вы откровенны. И не умеете хитрить.
— А как же дипломатия?
— Дипломатия — это умение держать себя достойно, уважая обычаи других. Хитрость — в лучшем случае полуправда…
Глубокий вздох и ворчание Сашки на кровати оторвали Трофима от воспоминаний.
— Слушай, ты, Лазарев, я алмаз нашел и сдал.
— Везет человеку!
Трофим обернулся к Сашке и увидел, что тот лежит на кровати одетый, чего с ним никогда не случалось. А лицо друга, сообщившего радостную новость, выглядело просто несчастным.
— Заболел, что ли? — обеспокоенно спросил Лазарев.
— Типун тебе на язык.
— Да в чем дело? Говори.
— Алмаз я нашел — и сдал.
— Ну а как же? — недоумевал Трофим.
— Да никак, — зло ответил Сашка.
— Жалеешь… Попов промолчал.
— Приз за находку получишь, — сказал Трофим. — Мог бы и не найти. Дело такое.
— Наплевать было бы.
— Ну и сейчас наплюй. Велика важность.
— Ты знаешь, сколько стоит мой алмаз? — Сашка сел в постели. — С ума сойти можно! Три «Волги» и две яхты. Самое малое.
— Прикинул? — усмехнулся Лазарев.
— Прикинул, — кивнул Сашка и принялся грызть ногти.
— Чего это ты за ногти взялся? — удивился Трофим.
— Детская привычка. Отвык, да вот вспомнил.
— Забудь. И об одном и о другом, — по-дружески посоветовал Лазарев. — Считай, что пожелал в личную собственность Ту-134. Самому смешно станет.
— Тошно на душе.
— К Анке сходи, потрепись. Может, полегчает.
— Не-е… Трошка, ты мне друг?
— Стал бы я от кого другого выслушивать этакую околесицу! — фыркнул задетый вопросом Лазарев. — Послал бы я его к первой попавшейся маме — и дело с концом. Тоже мне переживания!
— Пойдем на охоту. Тошно в городе. По три отгула у нас заработано. А? Глухарей постреляем.
— Сразу не дадут.
— Знаешь, как я алмаз назвал? «Солдат».
— Здорово!
— Дадут отгулы. Я попрошу.
— Ну, раз знаменитость попросит, — рассмеялся Трофим, — тогда дадут! Поохотиться — это ты хорошо придумал. Сколько времени собираемся! В общество охотников записались, ружья купили, а не стреляли из них ни разу.
Сашка постучал по кабине, и машина остановилась. Лазарев и Попов спрыгнули на разбитую вдрызг дорогу, как раз на половинке, на середине пути от Алмазного до Славного.
Пасмурная промозглая ночь сгустилась перед рассветом. Редколесье, расступившееся на мари, выглядело черной стеной.
— Та самая болотина? — передернув плечами от холода, спросил Трошка, чуток вздремнувший в кузове.
— А как же! — звонко отозвался Сашка. — Она самая. Видишь две кривые лиственницы?
— Не… — буркнул Трошка и полез доставать из машины рюкзак и ружье в чехле. — Ты ничего не забыл?
— Чего мне забывать? Все на мне. А лиственниц и я не вижу…
— Может, не та марь?
Хлопнула дверца кабины, и к ним подошел шофер, прокашлялся, погремел спичечным коробком, прикурил. От крошечного желтого огонька тьма сделалась еще непроглядней.
— Чего забрались в такую глушь? — спросил шофер. — Места знаете?
— А как же! — фыркнул Сашка. — Все места одинаковые.
— Тогда чего? — Шофер закашлялся, сплюнул и затянулся так сильно, что стал виден хитрый прищур его глаз.
— Места, где водятся глухари, все одинаковы, — наставительно сказал Сашка.
— Хитер ты, Лисий Хвост…
Работающий мотор дал сбой, чихнул, и шофер не договорил фразы, замер, прислушался.
— Ты поезжай, — сказал Сашка, — а то начадишь тут, вся дичь разбежится.
— От вас самих соляркой до полюса воняет, — добродушно отозвался шофер. — Но местечко я это запомню. А вас я, значит, захвачу послезавтра, либо у парома, либо тут. Ночью я буду, часа в три.
— Давай, давай! Только пассажирку на крутоломе разбуди, а то, как начнешь на Чертовом спуске тормозить, она себе нос сломает.
Но шофер то ли не слышал, то ли не хотел отвечать. Снова хлопнула дверца, взыграл мотор, и борт с яркими стоп-сигналами поплыл от них. Малиновые огоньки дергались и вихлялись, словно хотели разбежаться. То один, то другой пропадал в дорожных буераках, но тотчас выныривал. И опять искорки принимались мотаться друг подле друга, пока не скрылись за дальним увалом просеки.
Охотники еще постояли. Потом слабое предрассветное дуновение отнесло от них солярный чад, и они оба, не сговариваясь, глубоко вдохнули густой таежный воздух, тяжеловатый от обилия влаги.
Резко выдохнув, Трошка снова вдохнул, но теперь уже не торопясь, принюхиваясь:
— Не болотом — рекой пахнет. Точно, та марь.
— А как же, я ж в оконце на спидометр посмотрел.
— Хитер.
— Как лисий хвост, — с готовностью подхватил Сашка и вдруг расхохотался во всю мочь. Но звуки его голоса словно придавила темнота и сырость.
— Вздрюченный ты последнее время. Вечером слова нельзя было добиться, а тут лешачишь.
— Эхо здесь заливистое.
— То ясными вечерами в речной долине. Там берега скалистые. Пошли?
Сашка не ответил. После приступа веселья он помрачнел, точно раскаиваясь в какой-то ошибке.
— Пошли? — снова спросил Трофим.
— Погоди. Вот там на взгорке стоп-сигналы покажутся…
— Дались они тебе.
— Покажутся? А? Там взгорок должен быть, перед обрывом. Увидим, как думаешь? Должны увидеть.
— Загадал чего?
— Да… — тихо отозвался Сашка.
— Чудак ты.
— Я, может, про охоту.
— Да полно там глухарей. Гадать нечего. — Трофима раздражала нервозность друга.
— Видишь огоньки? — воскликнул Сашка. — Я говорил, что обязательно покажутся на косогоре!
Лазарев в ответ только плечами пожал. В темноте Сашка этого, конечно, не приметил и зачавкал сапогами в сторону мари. Трошка — за ним. Они продвигались по опушке меж редкими лиственницами, которые можно было разглядеть, едва не ткнувшись носом в ветви. Сашка, однако, угадывал их почему-то раньше. Вскоре Трофим различил в глубине продолговатой мари блеклое пятно тумана, которое будто светилось.
Шли они долго, то и дело проваливаясь в болотную жижу выше щиколотки.
Рассвело без зари. Просто сделалось светлее окрест. Засияли гирлянды росинок-линз, повисших на поблеклой хвое.
Сашка, шедший впереди, старательно обивал капли стволом ружья, а потом обернулся и сказал:
— Ишь сколько брильянтов.
Обнаженное пространство болотистой кочковатой мари, седой от росы, постепенно сужалось. Впереди поднялась, темнея, зазубренная стенка еловых вершин. Деревья росли за взгорком, в распадке, наполненном туманом.
Долина выглядела серым морем, и когда они спускались в нее, то вроде бы погружались в немотную хлябь, скрадывавшую даже звуки шагов. Подошвы сдирали на спуске мох с камней, и приходилось быть очень осторожным, чтоб не поскользнуться и не покатиться по скалистому склону.
Однако не прошли парни и половины спуска, как туман сделался особенно густ, так что головки сапог едва различались. И вдруг пелена оборвалась. Открылся вид, совсем не похожий на лесотундровую марь. Строгие пирамиды елей уступами спускались к темной реке, и среди их густой зелени кое-где пестрели цветастые осенние осины: желтые на каменистых уступах и рдяные на более богатых почвой террасах.
Трофим любил речные долины в здешних местах. Тут был особый мир. Человек словно мигом перелетал километров на пятьсот южнее. Микроклимат — говорили гидрологи, с которыми им, бульдозеристам-кочевникам, приходилось встречаться. Кажется, совсем недавно Трошка Лазарев и Сашка Попов пробивали здесь зимник к будущему гидроузлу, просеку для ЛЭП, потому что стройке энергия требовалась позарез, и немало, даже для начала.
По верху «щеки», или непропуску — скале, отвесно опускавшейся в реку, — они перешли из распадка в таежное приволье, протянувшееся вдоль берега. Туман поднялся выше. Он стал расползаться, рваться лохмотьями, открывая мягкую голубизну.
Еще не выйдя толком из скалистого нагромождения, Сашка вскинул ружье и выстрелил. Из шатра разлапистой ели, шумно ударяясь о ветви, выпала копалуха с черными и белыми поперечными полосами на перьях крыльев и хвоста. Достигнув земли, тетерка, величиною с добрую индюшку, распласталась, растопорщив крылья, и сделалась совсем огромной.
— А как же! — воскликнул Сашка и ударил из второго ствола. — Лежи! От деток не уводи!
Пестрый ком под елью затрепыхался, судорожно несколько раз вздернул крылья, то ли проскакал, то ли протащился, словно рыбина на песке, по серой полусгнившей хвое, замер. Только концы маховых перьев трепетали еще мгновение.
Сорвав с плеча чехол с ружьем, Трошка помедлил, пораженный этим предсмертным трепетом перьев.
Тем временем Сашка, прыгая с камня на камень, оказался совсем неподалеку от ели. Что-то высматривая в ветвях, на ощупь перезарядил «тулку» и наново ударил два раза кряду. Трошка больше не медлил. Он ловко скатился со скалистого выступа, на ходу складывая и заряжая ружье. А Сашка вновь приготовился палить.
Трошка крикнул:
— Стой, черт!
— А как же! — И Сашка выстрелил дуплетом. Когда Лазарев подскочил к приятелю, то увидел на ели единственного оставшегося глухаренка. Он сидел серый, напыжившийся и вертел головой с явным недоумением, куда же пропали братья и мама. Трошка торопливо вскинул ружье. Слабо щелкнул приготовленный к бою ствол ружья Сашки. Копаленок вскинулся и, провисая на неокрепших крыльях, развернулся в сторону. Трошка выстрелил влет, под перо, и уложил тетеревенка. Потом вытер нос тыльной стороной ладони и смачно сплюнул.
После стрельбы было глухо. Да и говорить не хотелось.
Сашка начал собирать латунные гильзы, брошенные им впопыхах.
Появилось солнце, и стало видно, что туман из долины поднялся не весь. Клочья его кое-где запутались меж елями. Яркий свет прошивал сбоку волокнистые извивы. И теперь они нехотя тянулись ввысь, постепенно таяли.
С первым же лучом солнца остро и сладко запахло смолой. Тихая грусть охватила Трошку. Чего его дернуло поторопиться со стрельбой? И с чего Сашка, будто оглашенный, как говорит мать, принялся бить копалят? Точно с цепи сорвались…
— Трош, ты чего? — услышал Лазарев голос друга. — Еще найдем!
— На кой они черт? И этих за неделю не съешь. Протухнут.
— Раздарим.
— Разве что… — Трошка сел на камень, положив ружье на колени, полез за папиросами, хотя курить и не хотелось. — Чай теперь твоя душенька довольна?
А Сашка опять вдруг по-лешачьи рассмеялся:
— Не-е… Три дня… — И он снова зарядил ружье. Один патрон, видно, слишком туго входил в ствол, он его сменил, взяв крайнюю гильзу из патронташа.
— Ты что, жакан ставишь? — спросил Трошка.
— А вдруг лось?
— Не балуй.
— Не вынести его нам отсюда. Если только губой полакомиться…
— Это верно, не вынести, — кивнул Трошка, пропустив мимо ушей замечание о лакомстве. — Ты за последние дни так сдал, что в желтизну ударился. Зеркальце вынь, посмотрись.
— Не ношу я больше зеркальца.
— Анка засмеяла? Попов кивнул.
— Тогда на слово поверь. Не пойму только, на кой тебе эта охота понадобилась?
— Мне? — Сашка попытался удивиться как можно искреннее.
— А то…
— Сам, что ни выходной, про охоту заговаривал.
— Это так.
— А я не привык к пожеланиям друга относиться как к пустякам. Так вот — охота твоя выдумка. Откуда у тебя привычка взялась все на меня валить?
— Не крути, Лисий Хвост, — рассмеялся Лазарев. — Наверное, ты прав. Собирался на охоту, собирался, а пришел — скучно стало. Зачем столько набили?
— Полихачили. Съедим за три дня. Консервы в избушке оставим. Мало ли кто забредет. Полакомится.
— Заботлив. На тебе, боже, что нам не гоже.
— Спасибо, — обиженно шмыгнул носом Сашка. — Пойдем к нашей избушке. Там и позавтракаем.
— От избенки рожки да ножки, поди, остались, — сказал Лазарев, поднимаясь.
Сашка собрал подстреленную дичь, связал глухарят и копалуху за ноги, перекинул, будто вязанку, через плечо, и они двинулись к домику, который их бригада поставила здесь, когда пробивала просеку для ЛЭП.
Избушка стояла на берегу какой они ее оставили полгода назад. Даже доски, которыми они почему-то забили дверь крест-накрест, не потемнели. Лишь шляпки трехдюймовых гвоздей покрылись яркой ржавчиной.
— На кой забивали? — рассердился Попов. Он и тогда был против этой меры чересчур хозяйственного бригадира. С нескрываемым удовольствием, подсунув кол, выдернул взвизгнувшие гвозди. Но сама крестовина так и осталась висеть на двери.
— Входи, Трошка! Разводи огонь, а я пару копалят у реки выпотрошу. Там сподручнее. Правда? А?
«Какую-то загадочку мне Попов задать хочет, — подумал Лазарев, когда Сашка ушел. — Что с ним творится? Был человек как человек, герой даже. И на тебе — ужи-мочки, уверточки. Не иначе уехать отсюда хочет. Подлизывается. Отшила, видимо, его Анка окончательно. Так и скажи прямо! Я ж пойму… Эх, Сашка, Сашка, как же уехать нам отсюда? Ведь вот она — круча, с которой ты на бульдозере сиганул! Такие места оставишь не вдруг…»
Облитые соляркой лиственничные поленья занялись рыжим чадным пламенем. Устроившись в кружок, бульдозеристы и трактористы, пробивавшие просеку для линии электропередачи, сняли надоевшие за день рукавицы и тянули к огню красные распухшие от мороза руки. От легкого, но пронизывающего на юру ветерка водители укрылись за вершины сизых от инея елей, которые поднимались из-под обрыва.
Стадо из трех бульдозеров и трех тракторов приткнулось радиаторами к вагончику-балку и неторопливо попыхивало. Глушить моторы было более чем рискованно. Звуки, мерные и привычные, воспринимались как тишина и даже успокаивали.
А настроение было постное.
Срезая под корень редкостойную лиственничную тайгу, расчищая широкую, пятидесятиметровую, просеку для ЛЭП от завалов и сухостоя, ребята как-то не думали о том, что им придется потратить впустую три недели на вынужденный обход. Все шло по плану, и этот трехнедельный перегон техники в обход речного каньона тоже был запланирован. Но одно дело — когда к этому запланированному, обоснованному правилами и инструкциями по технике безопасности и техническим условиям эксплуатации машин препятствию еще только предстоит подойти, другое — когда этот трехнедельный перегон надо начинать завтра. Три недели они будут пробиваться через бурелом и завалы, мучая себя и технику, и все для того, чтобы, добравшись, наконец, до места, откуда, собственно, и ушли, проложить в долине реки просеку в три километра длиной.
Однако делать нечего. Бульдозеру крылья не приставишь. С семидесятиметровой кручи с уклоном в шестьдесят градусов запросто не сползешь на тяжелой и неуклюжей машине. Потому и невесело было у костра.
Добро бы на этом их вынужденное «туристское» путешествие и окончилось. Но предстояло пробить еще три километра просеки на противоположном берегу. Придется возвращаться по своему следу обратно, туда, где река идет по низине, затем снова прокладывать путь отвалами бульдозеров по-над берегом, сделать сбойку просеки и уж потом напрямки — к будущей ГЭС.
Объяснить это и то не легко, а творить «мартышкин труд» — еще тяжелее.
Ни к кому особо не обращаясь, Филя — тракторист, подаривший когда-то Трофиму прекрасный свитер подводника, сказал:
— Похоже, что проектировщики вели линию электропередачи по старому анекдоту…
Никто не возразил.
— Говорят, будто Николаевская, ныне Октябрьская, железная дорога — самая прямая — прокладывалась по указке царя. Взял он линейку, приложил к карте и провел черту. Лихой проект!
Тут Сашка не выдержал:
— Ты забыл физику. Про потери энергии при передаче. Сто километров крюк.
— А ты геометрию забыл. Если бы ЛЭП вести по кривой с самого начала, то она стала бы длиннее всего на двадцать пять километров.
— Тебя не спросили, — огрызнулся Попов.
— Жаль.
— Горе-проектанты вы, — вздохнул Аким Жихарев. — «По кривой… потери энергии»…
— Чего ж здесь не так? — прикуривая от головни, спросил Филипп. — Все верно.
— Про топографию забыли — вот это точно, — продолжил лениво Жихарев. — ЛЭП идет по возвышенным местам. Как же на марях да болотах столбы держаться будут, а? Зимой — ладно, а летом все скособочится. Вот ведь какое дело.
— Все равно не нравится мне наша прогулка, — пробурчал Попов.
Аким рассмеялся вдруг:
— Ты, Сашка, припомни что-нибудь из опыта капитана Чекрыгина. Тогда со стланью у вас здорово получилось. Но на этот раз уж без розыгрыша! — И начальник колонны погрозил вытянутой из-за пазухи культяпкой.
После постройки «моста» Лазарев, конечно, не сдержался и рассказал Акиму, что никакой сверхпрочной стлани они с капитаном Чекрыгиным не наводили. Решение пришло с ходу. Простой здравый смысл сработал да физика. Жихарев встретил признание, лукаво улыбаясь: «Думаешь, я не догадался? Догадался я, Трофим. Назарыч и то Сашкин трюк с капитаном Чекрыгиным раскусил. А спорить не стал, видел: дело надежное. Десятилетку-то и я окончил. Да и ребята так поверили в опыт капитана, что разочаровывать их не хотелось. Чего ж сомневаться им в том, что земля вертится? Кстати, за спорами день потеряли бы — ни к чему. Что признался — спасибо».
При упоминании о капитане Чекрыгине и о стлани парни повеселели. До чего тогда ловко получилось, а главное — новички показали себя настоящими работягами.
— Ты, Саша, поройся, поройся в трюмах памяти, — подзуживал Попова тракторист-весельчак. — Быть не может, чтоб у капитана Чекрыгина на этот счет случая не нашлось! Ты думай, Саша, думай.
— Зебры думают.
— Это почему?
— В какую они полоску: в белую или черную? — рассердился Сашка.
Лазарев нерасчетливо пошевелился и зашипел от боли: черт его дернул утром пойти на «разведку» в бурелом. Так и не разобравшись, в какую сторону ловчее сдвинуть нагромождение стволов, он поскользнулся, попал в «капкан» меж сучьев и подвернул ногу. Днем боль не особенно донимала Трофима, а вот после часа покоя, похоже, не разойтись, скрутило.
— Что с тобой? — строго спросил Аким.
— Отсидел… Не в этом дело. Похожий случай у капитана Чекрыгина был.
Веселье стало полным.
— Быво, быво, все быво! — чуток перевирая горьковского Барона, заливался тракторист. — И вошади, и ка'еты, ка'еты с гегбами! Все быво! Трави дальше!
— Это правда было!
— Трави, Троша, трави! Мы телеграмму капитану Чекрыгину отобьем. На гаечном ключе. Проверим. Не стесняйся! Додули до горы — с горки прыгнем!
— Так и было! — Трофим прижал распухшие лиловые руки к груди.
Жихарев вытирал слезы культяпкой, обернутой в сукно:
— Ну, хохмачи!
Однако он уже начал прикидывать, есть ли реальная возможность осуществить спуск бульдозера в долину.
— Да мне сам капитан Чекрыгин рассказывал! — упорствовал Лазарев.
— Саш! А тебе он не говорил о летающих бульдозерах? — Поперхнувшись чадным дымом и пересиливая кашель, Филя-тракторист толкал Попова в бок.
Всем сделалось вроде теплее, мороз не так уж будто поджимал к ночи, а рдяная заря не выглядела зловещей.
— Гы-гы-гы, — дразнил Филю рассерженный Сашка. — Не сообщал мне этого капитан.
Лазарев смеялся вместе со всеми, но, когда веселье постепенно улеглось, настойчиво продолжил:
— Я все-таки расскажу.
— Давай, пока чай закипит, — кивнул Аким. По размышлении Жихарев теперь не отрицал напрочь возможности спуска бульдозера, но многое было не ясно. Стоило послушать, что скажут ребята.
— Ну, спустили они бронетранспортер с кручи на тросе. Вот и все.
— Яркая речь, — сказал Жихарев.
— Только круча была высотой двадцать метров. Угол наклона не шестьдесят, как здесь, а под сорок, — добавил Трофим.
— То-то и оно… — вздохнул Аким.
После захода солнца огонь костра стал особенно ярок. Густые тени на задумчивых лицах ребят, сидевших в кружок, будто ожили, задвигались. Лиственничные поленья, подобно березовым, хорошо горели и сырые, а на торцах внятно шипела и паровала влага.
— Чего вы набросились на Лазарева? Осмеяли, не выслушали! — взорвался вдруг Сашка.
— Да, — проворчал бывший подводник, а ныне тракторист Филя, — телеграмму капитану Чекрыгину можно не посылать… Не тот случай.
— Почему же не тот? — взвился Попов. — У нас есть два куска троса по пятьдесят метров. Трос выдерживает до пятнадцати тонн. Так? Так. Бульдозер весит одиннадцать восемьсот. Этими тросами мы вытягивали машины из топи. При спуске с кручи бульдозер не будет весить больше. Инерции никакой. В чем же дело? Чем плохо предложение Лазарева? Ты ведь это предлагал? А?
— Да. Я вот еще что хотел… Чтоб притормаживать машину на спуске, несколько елок к тросу привязать, сучьями вперед… Чтоб подстраховаться.
— Отвал можно опустить, — серьезно заметил тракторист.
— Ни в коем случае! — воскликнул Лазарев. — Уклон очень крутой. Перевернуться может бульдозер.
— Э-э-э… — протянул Попов. — Про технику безопасности забыли. В инструкции что сказано? На крутых спусках машину надо подавать задом. Отвал противовесом будет, а понадобится — и якорем.
— Якорем! Действительно, якорем! — обрадовался бывший подводник.
Ребята смотрели на Жихарева, ожидая, что скажет Аким, а тот был очень доволен своими парнями, но старался не демонстрировать этого. Он покуривал неторопливо, и широкоскулое лицо его оставалось непроницаемым.
Трофим не вытерпел:
— Никакого риску, дядя Аким. А Сашка просто молодец. Как это никто из нас не вспомнил про инструкцию?
Жихарев покосился на него и бросил окурок в костер:
— Никакого? А то, что ты можешь на попа встать да шмякнуться кабиной о камни? Ни тебя, ни машины…
— По-моему, это исключено. Елки, которые будут привязаны к тросу, достаточно тяжелы, чтоб создать противовес.
— А что мы знаем о склоне, скрытом под снегом? Сашка рукой махнул:
— Разведать можно. Спустимся, обследуем трассу…
— Ничего себе трасса… — вздохнул Филя. — Пока всю технику таким манером спустим, обязательно какую-нибудь машину разобьем.
— Зачем же все машины спускать? — пожал плечами Лазарев. — Я об одном бульдозере говорил. Об одно-ом!
— А если поломка? — не унимался тракторист. — Нас рядом не будет.
Трофим сказал твердо:
— За свой я ручаюсь. А если что — отремонтируем.
— Это тебе еще бульдозер на запчасти оставлять? Вспыхнул спор. Основным возражением было: сможет ли один бульдозер расчистить просеку площадью в пятнадцать квадратных километров за месяц, за то время, пока колонна обходным путем выйдет на кручу противоположного берега? Это казалось совершенно нереальным.
— Делать в день пятьдесят на пятьдесят просеки?! Одним бульдозером?
— Взбеситься надо!
— Почему за день? — спросил Лазарев. — И почему одному?
— Прежде чем спорить, посмотри под кручу! Там тебе не редкостойная, лиственничная, как здесь, наверху. В долине лес. Деревья чуть не в обхват попадаются, — горячились трактористы.
— Трелевать можно, — вступился Сашка. Лазарев поднял руку:
— Обождите. Давайте об одном. Почему, я спрашиваю, за день, за светлое время? И почему одному? Вон техника сутками стоит и пыхтит не переставая. Если вдвоем с напарником работать по шесть часов, то почему же за сутки не сделать пятьдесят на пятьдесят? А?
Попов спросил:
— Платить как будут?
Третий бульдозерист, косматобровый мужик с сивой от седины бородой, сказал:
— По мне, хоть золотом, а такой работы не надо. План есть, вот по плану и пусть все идет. Чего выдрючиваться. Хребет ломать? Ни к чему. Начальство знало, что делало. Если запланирован обход — обойди. И дело с концом. Прыгать на бульдозере с кручи, а потом ишачить, словно верблюд двугорбый, — блажь это!
Однако двое лесорубов запротестовали:
— Хороша блажь!
— Нам больше месяца сидеть без выработки. А в долине дела полно.
— Мы в долине за месяц полторы тысячи кубов на двоих навалим. Поди плохо!
— Ишь обрадовался — что месячный отпуск схватил. Сашка Попов поднялся на ноги, вроде бы собираясь пойти в балок спать, и сказал:
— Без хозяина решаем… Что скажет начальник колонны, то и будет. Расшумелись, будто на вече новгородцы. Можно подумать, Трофиму осталось сесть в кабину бульдозера и начать гонки по вертикальной стене. Цирк!
Аким задрал голову, чтоб получше видеть Сашкино лицо:
— Сам-то ты как думаешь?
— А чего мне думать? Кто предложил, тот пусть и прыгает.
— Я считаю иначе, — прикуривая новую папиросу от прутика, сказал Жихарев. — Плохо, когда предложение готов осуществить только тот, кто его подал. Прямо говорю: этот человек из-за ложно понятой чести — «докажу, во что бы то ни стало», из-за тщеславия — мол, «как же так, предложил, а не сделал» и еще по сотне причин, — этот человек, пожалуй, меньше других годится для дела. Судить здраво, критически, учитывать неожиданные обстоятельства он не может. Очень часто при подобных обстоятельствах люди идут на неоправданный, дурацкий риск. Задуманное губят и себя угробить запросто могут. Так что ж ты думаешь о деле, Попов? Ты ведь тоже защищал предложение Лазарева.
— Я что… Я ничего. Сообразить надо.
Лазарев слушал Акима, опустив голову, и молчал, крепко сцепив руки на коленях.
— Не весело говоришь, Попов.
— Не на вальс приглашаете, — буркнул Сашка. — Одно — обсуждать, другое — осуществлять.
— Я не приглашал. Сам напросился.
— Когда? Не припомню.
— Полтора года назад писал мне один солдат: мол, хочу таежную романтику на зубок попробовать.
Не поднимая головы, Трофим сказал громко, может быть, громче, чем следовало бы:
— Два солдата вам писали. Но я не могу управлять бульдозером. Копыто подвернул… — И он с трудом вытащил ногу из валенка и развернул портянку. Голеностопный сустав опух и отек.
Жихарев нахмурился:
— Дней десять ты не работник.
— Выходит, ты знал, Трофим, что мне на бульдозере прыгать придется… — обернулся к другу Сашка.
— Вот что, Попов, — резким гортанным голосом выговорил Жихарев. — Извинись-ка перед своим другом…
— Или?.. — спросил Сашка.
— «Или» не будет!
Тут произошло неожиданное для всех, и больше всего, может быть, для самого Сашки. Он подсел к Трофиму и, положив ему по-братски руку на плечо, сказал задушевно:
— Прости, Троша… Поверь, я не хотел обидеть тебя. Сорвалось по-глупому.
— Чепуха. Я знаю, ты и не думал меня обижать. Сорвалось — так ведь трудно тебе, туго придется. Приказать никто не может. А отказаться тебе совесть не позволит. Черт бы меня побрал с этой «разведкой», надо же этак ногу изуродовать.
— Заживет, пока мы там, в долине, будем устраиваться. Лесорубы, избушку сварганим? Балка-то у нас нетути, — тут же вдруг повеселел Сашка.
— О чем говорить!
— Не враги мы себе… Такое зимовье отгрохаем. Оконца вот только нет…
Аким расплылся в улыбке:
— Дам я вам запасное оконце от балка. Печурку из бочки сделаете. Ну, и пару запасных коленец труб выделю… Теперь ужинать, братва. Вече новгородское поутру устроим. Обсудим все и окончательно решим. Утро вечера мудренее, говорится в сказках.
Ужинали гречневой кашей с бараниной, вкусной, пахучей на морозе и очень сытной. И больше не говорили о том, что предстоит решить завтра. Даже в сторону обрыва не глядели.
Кое-как с помощью Попова доковыляв до балка, Трофим забрался на нары. Думал, не уснет из-за боли в ноге, от мыслей, мельтешивших в голове, однако захрапел едва ли не первым. А Сашка лишь несколько раз вздохнул да крутанулся с боку на бок. Он хоть и понимал: спуск по крутой осыпи на бульдозере — штука не шуточная, но озабочиваться тем, что его ожидает, не хотелось, а потому усталость быстро взяла свое. Скоро смежились веки и у Акима — человека, который лучше чем кто бы то ни было осознавал и риск, и тягость труда в речной долине, если, конечно, спуск пройдет удачно. Спали без снов и остальные, крепко умаявшись за рабочий день.
Утром пошел редкий снег, стало пасмурно, и мороз отпустил.
Трофим очнулся от сна первым, припадая на больную ногу, заковылял из душного балка на свежий воздух. Среди срезанной бульдозерами лесной мелочи он довольно скоро отыскал кривую березовую рогатину и, пользуясь ею, как костылем, принялся разводить костер, готовить завтрак. Хотя должен был дежурить тракторист-балагур, Лазарева тянуло заняться каким-нибудь делом. Очень уж противно было чувствовать себя лишним в такой день, когда от каждого требовалось предельное напряжение сил.
«А больше других достанется Сашке, — подумал Лазарев. — Надо же мне из-за собственной глупой неосторожности такое дело взвалить на плечи друга! То, что Аким говорил в отношении неоправданного риска, он, наверное, сейчас и выдумал… Сашка, конечно, справится с заданием, но лучше бы мне самому вести машину. Я ведь не из зависти, я так, ради справедливости. Не может другой человек выполнить задуманное тобой столь же хорошо, как ты сам».
После завтрака Аким сказал Лазареву:
— Ты не торчи на обрыве. Себя не трави, не мучай. У нас под ногами не крутись.
— Ладно.
— Обед сготовишь.
— Ладно…
— Сбоку под балком в ящике бараний задок лежит. Ты одну ногу отруби и свари. Трудный будет сегодня день, а консервы обрыдли.
— Хорошо, дядя Аким.
— Заладил… — рассердился Жихарев. Он был необычно нервен и суров.
Не пошел Трофим к обрыву, однако очень хотелось. Он не видел, какого труда стоило очистить трассу от крупных скальных обломков, которые могли помешать спуску. На его глазах Жихарев часа два инструктировал Сашку, показывая, как следует Попову поступать в том или ином критическом положении. Попов, на удивление Трофиму, оказался внимателен и терпелив. Столько выдержки на тренаже Сашка не проявлял даже в армии.
И тут Лазареву пришла в голову мысль, поразившая его. Прослужив с Сашкой два года в армии и полтора года отработав здесь, прожив с Поповым все это время бок о бок, Трофим весьма мало знал о нем. При всей своей разговорчивости и характере рубахи-парня Сашка был скрытен. Лазарев, задумавшись, не мог припомнить случая, чтоб Попов откровенничал с ним о жизни до армии, или о своем отношении и чувствах к официантке Анке, или — зачем ему так, ну, донельзя, необходимы машина и моторка. Да и в в конце концов, почему Попов столь крепко ухватился за мысль поехать сюда, в Якутию?
Бывает же! Оказалось, Сашка знает о нем все до мелочи, а он о нем — ничего. Как же так получилось? У Трофима это неожиданное открытие не укладывалось в сознание.
Не мог знать он, например, что есть матери хуже мачех. Они мстят детям за обманувшие их в прошлом надежды. Мало таких матерей, может быть, меньше, чем тех, кто совершает жестокость раз и навсегда, отказавшись от дитя в первые дни после появления его на свет. На такое у матерей-мачех не хватает сил, и, как все малодушные, эгоистичные люди, они любят и умеют сладострастно мстить. Попов если бы и захотел, то не смог бы вспомнить дня, когда его не попрекнули — вольно ли, невольно — случайным даром жизни. Даже мелкий детский проступок его вызывал у матери злорадное: «Весь в отца…» Это сопровождало Сашку, словно проклятие. И вскоре похвала начала вызывать у него непременное желание сделать гадость, а когда ругали, доставало скепсиса не верить ничьим словам, считать себя всегда и правым и хорошим.
Единственное исключение Попов сделал для Трофима, и то лишь твердо убедившись, что тот не желает ему зла.
Случай, о котором речь, произошел в армии, на втором году службы. После больших маневров Трофим уехал в отпуск. Попов, не без рекомендации Лазарева, замещал его на должности командира отделения. Вернувшись в часть, Трофим на радостях, что дома отношения между матерью и его женой наладились, все пошло к лучшему, не проверил бронетранспортер, а ночью, когда объявили тревогу, машина оказалась не готовой к марш-броску.
— В чем дело, сержант Лазарев? — нахмурился капитан Чекрыгин.
— Виноват, товарищ капитан.
— А если бы вы сапоги свои дали поносить, то приняли бы их обратно грязными?
— Никак нет…
— Пять суток.
Едва Чекрыгин отошел, Сашка прошипел Трофиму:
— Зверь…
— По-настоящему за такое десять полагается, — понурясь ответил Трофим.
— Что на меня не пожаловался?
— Я виноват. Принял машину, я и виноват. На подобное Сашка не нашелся что ответить.
С людьми Попов ладить не умел, тем более командовать ими, когда необходимо знать, что каждый может и на что способен. Командиру невозможно отделываться приказами. Пока Трофим отсиживал свой срок на губе, Попов, спрятав ложное самолюбие в карман, прежде всего извинился перед товарищами за фанфаронство и вздорные мелочные требования, которые предъявлял им, а потом они в полном согласии привели бронетранспортер в отличное состояние.
— Вот теперь другое дело, — похвалил капитан сержанта на следующей поверке. — А что пять дней не покурили, Лазарев, — здоровее будете.
Потом Сашка признался Трофиму:
— Перехитрил меня капитан Чекрыгин.
— Меня, выходит, тоже.
И оба рассмеялись, а с той поры стали друзьями.
Когда же они получили ответ Жихарева на свое письмо, то, не колеблясь, пошли к капитану. Тот сказал очень серьезно:
— Если вы поедете вместе, то беспокоиться не о чем. Попов не удержался от вопроса:
— Это почему же, товарищ капитан? Один я не гожусь?
— Вы друзья, — улыбнулся Чекрыгин, — а друзьям легче, когда они вместе…
Размышляя над тем, почему обычно несдержанный Сашка так упрямо отрабатывал тренаж с Жихаревым, Трофим не мог не вспомнить этого разговора с капитаном Чекрыгиным, а вспомнив, не мог не подумать о том, что Попов делает это немного и ради их дружбы.
Когда трасса была готова, ребята пообедали и высушили одежду. Трофим отмечал происходящее почти механически. Его помыслы занимал предстоящий спуск Сашки с обрыва в речную долину. Затем они направились к круче.
Попов шел впереди. Он сделался хмурым, сосредоточенным. Молчали и остальные.
Бульдозер стоял кормой к обрыву.
Сашка поставил ногу на трак и, ухватившись за дверцу, легко поднялся на гусеницу. Здесь он задержался, обернулся к товарищам. Трофим стоял почти рядом с машиной. Он специально проковылял несколько шагов вперед, чтобы быть ближе к другу. Лучше бы он так не поступал. Сашка вздохнул и пожалел себя, свою молодую жизнь. Ведь через несколько минут он может отправиться «стеречь багульник», как говорили о кладбище, поросшем этими рано цветущими кустами.
И уж совсем ни к чему — это он осознал через несколько мгновений — представились ему толпы народа, жиденький оркестр из пяти музыкантов, которые сопровождают обитый кумачом гроб и опускают его в выдолбленную в вечной мерзлоте продолговатую яму.
«А летом покойнички, поди, в ледяной воде плавают», — подумал он, поежившись. И еще он представил, какие красивые речи будут произнесены над его бездыханным телом, телом человека, «отдавшего свою юную бесценную жизнь за освоение сокровищ Севера».
Тут он точно сейчас только увидел Трофима, Жихарева, и еще ребят, и бывшего моряка-подводника. Сашка чертыхнулся про себя, потому что вдруг совершенно отчетливо понял: если он и дальше станет торчать на проклятой гусенице, то наверняка или бывший моряк, или Трофим с бальной ногой, или даже Аким Жихарев подойдет и скинет его, Александра Александровича Попова, с пьедестала доверия и чести, сам сядет за рычаги и поведет бульдозер вниз.
Сашка почувствовал, что ему очень трудно разлепить почему-то склеившиеся губы, что он будто осунулся за эти томительные секунды, похудел…
От нетерпеливого волнения Трофим шагнул к Сашке — наверное, чтобы произнести какие-то слова ободрения. Это словно послужило сигналом. Сашка заставил себя поднять руку и помахать прощально. Тогда, как бы глянув на себя со стороны, он увидел, что его жест и поза похожи на жест и позу космонавта, перед тем как тот занимает место в кабине ракеты.
Сашке полегчало, особая гордость наполнила его сердце. А когда ему ответили, тоже приветственно подняв руки, он постарался улыбнуться бодро, уверенно и влез в кабину.
Усевшись поудобнее, Сашка скинул меховые варежки и вытер о колени вдруг вспотевшие на морозе ладони. Положив их на рычаги, дал газ. Потом осторожно и плавно включил сцепление. Бульдозер тронулся.
Перед взором Сашки маячили верхушки елей. За окошком заднего обзора он видел кромку обрыва, которая была еще метрах в десяти. Чуть в стороне, на самом краю спуска, появилась фигура Жихарева с предостерегающе поднятой рукой.
Сашка увеличил скорость. Жихарев тут же подал вперед ладонь, одерживая Попова. Тот подчинился. И уже через секунду убедился в правильности предупреждения. Едва кабина поравнялась с Акимом, как левая гусеница начала скрести по камню. Бульдозер стало заносить правым боком в обрыв. Попов догадался об этом по верхушкам елей, служившим ему теперь ориентирами. Две вершинки приходились точно по бокам левой стойки кабины. Сашка видел, как они сдвинулись влево.
Не успев ни испугаться, ни растеряться даже, он потянул на себя правый рычаг, замедлив движение гусеницы. Вершинки стали на место.
«Гм… Ловко получилось, — похвалил сам себя Сашка. — Чуток опаздай — завалился бы на бок…»
Настал критический момент. Вот-вот почти двенадцатитонная махина клюнет кормой и Попов вместе с ней рухнет вниз.
Удержится ли машина? Не перевернется ли по инерции, несмотря на «якорь» отвала?
Сбоку орал что-то Акимыч. Чего — не разобрать, да и разбирать не хотелось, ни к чему. Ори не ори, рычаги в руках у него, Александра Александровича Попова, и нечего — поздно! — лезть с советами и пожеланиями…
Проходили мгновение за мгновением, но бульдозер не опрокидывался в обрыв, только все больше и больше нависал над ним. Заскребла по камню правая гусеница. Вершинки подвинулись вправо. Он повторил проведенный ранее маневр, только теперь наоборот, потянув левый рычаг. Ели, словно стрелки прибора, заняли прежнее положение, которое свидетельствовало, что обе гусеницы одинаково вылезли над ровной в этом месте кромкой.
Покосившись в открытую дверцу, увидел сбоку пропасть. Заерзал на сиденье. И будто именно от этого его движения бульдозер начал опрокидываться в обрыв. Сашка заметил это тоже сначала по елям — неожиданно появился еще один венец ветвей. Потом крен стал увеличиваться быстрее и быстрее.
Руки Сашки непроизвольно напряглись, и ему пришлось сделать над собой невероятное усилие, чтобы сдержать инстинктивный рывок и не бросить машину прочь от обрыва. Надо было продолжать двигаться.
«Не останавливай! — кричал себе Сашка. — Не останавливай машину! Не стопори!»
Крен перешел в падение. Перед взором Попова промелькнули стволы елей… тайга на противоположном берегу… заснеженная полоса реки вдали… долина, поросшая высоким лесом… пятна кустарников… Все это тотчас скрылось за верхним краем кабины. Перед ним была изъязвленная глубокими следами снежная осыпь.
Удар был не силен. Его смягчил трос с принайтовленными к нему стволами. Шлепнувшись на гусеницы, машина по инерции проскользила траками, стягивая наст. Баком с горючим бульдозер срезал половину сугроба. Снег волной поднялся почти до заднего оконца. Бульдозер продолжал то ли ползти, то ли скользить.
Сашка чуть убрал газ. Движение вроде бы замедлилось. Покосился в распахнутую дверцу — сугроб был вровень с верхними траками.
Остановка…
Что случилось? Глянул поверх отвала. Ель «ежом» застряла на склоне!
Вытер мокрые ладони о колени, потом снова взял рукоятку на себя.
Траки сцарапывали снег, и бульдозер заметно погрузился в снег.
Тогда Сашка дал полный газ. Машина рванулась, сорвала ель с обрыва, проскользнула вниз метров на десять и, уже не задерживаясь, быстро, вспахивая сугробы, устремилась в долину.
Сашка ликовал.
Он вдруг понял, что напряжение ежедневных занятий на полигоне, мытарства маневров, гонки по безводной степи, броски через таежные болота — все, представлявшееся в армии едва не выдумками лично капитана Чекрыгина, «служаки и безжалостного человека», по сути дела, было воспитанием в них, солдатах, мастерства, воли, упорства в достижении цели. И теперь, когда служба в армии позади, мастерство, воля и упорство очень пригодились. Без этого — без того, что вложено в них капитаном Чекрыгиным и другими командирами, — оказался бы невозможным прыжок на бульдозере. Без армейской выучки они, пожалуй, только зубы поломали бы на таежной романтике, не сделав ничего путного.
Увлекшись подвернувшейся мыслью, Сашка был уже не способен разобраться объективно в происшедшем. Он попросту снял со счета сделанное ребятами на разведке склона. Проваливаясь по пояс в снег, они прочесали каждый метр кручи, отыскивая скалистые обломки, вагами отваливали их в сторону или сбрасывали вниз, чтобы расчистить дорогу бульдозеру. Ведь разворот на склоне, да еще с креном, если машина наскочит гусеницей на камень, грозил почти неминуемой бедой. Потом лесорубы валили ели, чтоб принайтовить их, как сказал морячок, к страховочному тросу. Трактористы трелевали «якоря» наверх, Жихарев во время расчистки пути командовал с кромки. Бригадир умел так организовать дело, что работа выполнялась и быстро, и с наименьшей затратой сил, — это стоило не одной пары рабочих рук…
Однако теперь, глядя из долины на крутой склон, который он преодолел, Сашка искренне думал, что заслуга в осуществлении замысла Лазарева принадлежит ему, лишь ему. Если бы кто-либо попытался спорить с Сашкой, он посчитал бы того злым завистником. Но с Поповым никто и не думал пререкаться. Зачем? Яснее ясного: каждый делал свое, как мог и умел. Один Александр Попов не сделал бы ничего, сколько бы ни старался.
Едва бульдозеры, страховавшие Сашку, дошли до края обрыва и все увидели, что рискованный эксперимент удался как нельзя лучше, рабочие попрыгали с кручи, покатились по сугробам, добежав до Сашки, подхватили его на руки и стали качать.
Александр принял восторг товарищей как должное. И когда, устав, ребята поставили его на ноги, произнес:
— Теперь чепуха осталась, — он кивнул на кустарник и лес в долине, через который надо еще было проложить просеку.
Жихарев хотел возразить, но лишь рукой махнул, расценив Сашкины слова как восторженное удивление перед тем, что они совершили.
Промолчал и скатившийся по склону вместе с костылем Лазарев. Впрочем, Трофим, может быть, и не смолчал бы, да тут Аким сказал такое, что не до Сашкиных заскоков стало.
— Братцы! Слушайте! — начал Жихарев. — Мы удачно спустили в долину бульдозер. Он здесь может и трелевать, кусты, подлесок резать. Нам теперь нет никакого смысла идти запланированным маршрутом. Его предложили лишь потому, что со стороны ледяного моста до просеки в долине путь преграждают шивера…
— Правильно! Правильно, Аким ты наш Семеныч, — заорал Филя-тракторист. — Вот это да! Плевали мы теперь на шивера и с той и с другой стороны! Вернемся по нашей просеке к дороге, оттуда по ледяному мосту на другой берег — верхом, верхом — вот к тому месту. — Он показал рукой на заречную кручу. — И руби просеку дальше! Путь на самом трудном участке сокращается вдвое!
— И заработок, и прогрессивка, и премия нам обеспечены! — Попов готов был колесом пройтись от восторга. — Качать бригадира!
Взяв в руки по копаленку, Сашка в прекраснейшем расположении духа отправился к реке потрошить птицу.
«Вот повезло! — думал он. — Три минуты… Да где там три — минуты не прошло, а мы отстрелялись. Даже жаль немного. Собирались чуть не полгода, охотились — минуту. Вот ведь как бывает. Скорое исполнение желаний — не велико удовольствие. Нам бы походить, поискать, почертыхаться, может быть, и отчаяться, а вместо компота, как Филя говаривал, и попалась бы копалуха с выводком. Пострелял я их всех, конечно, зря. Злость сорвал. Только чего ж мне злиться? Все хорошо. И в каталог мою находку занесли, и имя алмазу я дал, и в газете обо мне написали. Счастливчик, как назвала меня Анка… Да счастья нет».
Он вышел к реке у широкого плеса. Вода, хоть и темная, вроде бы ржавая, была здесь прозрачна. Сквозь ее толщу хорошо виделись полуокатанные, со срезанными углами, но еще шероховатые камни подтопленного русла. Берег обрывался круто. Солнечные блики, пробиваясь сквозь толщу рыжей воды, играли на дне даже метрах в двух от Сашкиных ног, а дальше — тьма, коричневая, омутная.
Попов сел на валунчик у самого уреза, так, что река омывала головки резиновых заколенных, на манер ботфортов, сапог. Ухватив копаленка и как бы взвесив его, Сашка подумал, что в дичине килограмма два вкуснейшего нежного мяса.
«Глиной обмажем, запечем под костром. И перья ощипывать не надо. Сами слезут. А уж вкуснота — неописуемая. Сразу двух не слопаем — на ужин останется. Возиться не придется. И то уж сейчас слюнки текут. Ждать-то часа два. Ничего, потерпим».
Отрубив ножом голову глухаренку, Сашка вспорол брюхо и подивился обилию желтоватого, влажно поблескивающего жира в огузке. Он выкинул в реку потроха и бросил птицу в воду у берега.
— Мойся, прополаскивайся сама, — сказал он вслух. — Я за второго примусь. Так быстрее будет.
Второй копаленок, видимо самка, оказался еще жирнее, и, выпотрошив птицу, Сашка долго отмывал осаленные, осклизлые руки. В холодной воде да без мыла мытье шло почти безуспешно.
— А, черт с ними! — сказал Сашка и вытер ладони о рубашку. — Наплевать.
Потом он взял одного копаленка, валявшегося у берега, подождал, пока стечет вода, затем достал другого.
И тут на вывернутом жире огузка он увидел крупную искрящуюся каплю. Вода, вытекая из тушки, лишь омывала ее.
Сашка ощутил, что ноги стали словно ватными, не держали его. Он не то сел, не то плюхнулся на гальку. Отвести взгляд от прилипшего к жиру кристалла было невмоготу.
— Ал… ал-ма-аз… — с трудом выговорил Сашка. Голос осекся, горло сдавило судорогой. — …Маз… ал…
Кристалл вспыхнул радугой. Он был чуть меньше найденного пять дней назад в глыбе на съезде в карьер. Но красивее его и округл, что ценится особо. Ведь об этом ему сам Ашот говорил. Легкий янтарный надцет окрашивал камень, однако прозрачность додекаэдроида была удивительной.
Ошеломленный невозможной, невероятной удачей, Сашка, все еще не веря себе, поднес тушку с прилипшим к жиру алмазом к самым глазам. В сознании всплывали слова Ашота Микаэляновича, водившего Попова по фабрике:
«Жировой способ извлечения алмаза известен так давно, что сделался легендарным. О нем рассказано еще в сказках Шахразады о Синдбаде-мореходе. Там говорится о недоступном ущелье, в котором якобы обнаружились целые россыпи. Чтобы добыть алмазы, люди пошли на хитрость. Они швыряли вниз жирные куски мяса. Орлы слетались в ущелье за легкой добычей и тащили ее в гнезда. Птиц били влет, и алмазы, прилепившиеся к жирному мясу, доставались людям.
Эту же легенду связывали с Александром Македонским и его воинами, которые дошли до Индии. Ведь Индия самая древняя страна, где добывали алмазы. Африканские коренные месторождения открыли лишь в середине прошлого века…»
— Какое мне дело до Синдбада-морехода, сказок «Тысячи и одной ночи», Александра Македонского, африканских месторождений… — Попов едва шевелил непослушными губами. — Снова идти к Ашоту, будь он проклят…
Почему-то заныли мышцы лица. Сашка подумал, что смеется. Но слезы защекотали веки, скатились, будто соленый пот, к уголкам губ.
Сдернув с жира огузка радужный кристалл, Сашка крепче крепкого сжал его в кулаке.
Он почувствовал себя самым разнесчастным человеком на свете, упал на прибрежные камни, молотил по ним кулаками, не ощущая боли, и тихонько утробно скулил, не стирая бегущих слез. Ему хотелось орать от злосчастья, но он не мог.
Вдруг Сашка сел, в глубоком отчаянии прижал алмаз, зажатый в кулаке, к колотившемуся сердцу.
— Не отдам… Нет! Нет! Не отдам! Мой! Он мой!
«Что ж ты сделаешь с ним?» — будто прошептал кто-то ему на ухо. Это послышалось так явственно, что Попов сжался в комок и огляделся. Около — никого.
— Продам… — проведя тыльной стороной ладони по затекшим губам, сказал Сашка. — В отпуск поеду и продам. Неужели охотников не найдется? Найдется. Есть охотники…
В туманной дымке возникли перед ним крючковатые, уродливые пальцы, тянущиеся к его, Сашкиному, алмазу. «Давай! Давай!» — по-змеиному прошипел чей-то жуткий голос в звенящей пустоте.
От такого видения Попов как бы очухался.
— Тьфу ты, черт! — сказал он вслух. — Чего это я? Сашка отер рукавом заплаканное лицо и подивился своему плачу. Но когда он разжал кулак и поглядел на крупную, чуть желтоватую и в то же время прозрачнейшую каплю, ему опять стало не по себе. Сашка и подумать не мог о том, чтоб сдать алмаз. Это даже в воображении было свыше его сил. Однако он понимал и другое: попытка одному, в одиночку, реализовать сокровище чревата самыми неожиданными, может быть, трагическими последствиями.
«У меня же есть друг, черт возьми! — подумал Попов. — Ну, одно дело — алмаз, найденный в карьере. Но тут-то не карьер! Само собой, Малинка объяснял: и подобная находка принадлежит государству. Даже статья в УК есть… 97. Сколько старший лейтенант ни старался втемяшить: мол, преступление, преступление, но наказание-то за него плевое — лишение свободы на срок до шести месяцев… Общественное порицание.
Есть смысл рисковать. Хорошо, что Малинка провел лекции по правовому воспитанию. По крайней мере, знаешь, что к чему. Правда, существует еще статья 167. Но о ней лучше не думать…»
Размышляя, Попов вроде бы окончательно оправился от потрясения. Достав мятый платок, он завязал алмаз в узелок и положил в карман. Однако чем больше он думал о том, чтобы привлечь к делу Трофима, тем меньше верил в его согласие. А надо было решаться, решаться сейчас, пока они здесь, не в поселке…
В конце-то концов, как бы то ни было, Сашка не украл алмаз, а нашел его совершенно, ну, совершенно случайно! И считать преступлением, если он распорядится находкой как ему вздумается, — нелепость!
Подняв валявшихся у воды копалят, Попов не спеша отправился к избушке, у которой его ждал Трофим. По пути он остановился, достал спичечный коробок, высыпал спички. Потом, отрезав от платка узелок с алмазом, сунул в коробок, положил его во внутренний карман и зашпилил булавкой, которую по солдатской привычке вместе с иголкой и ниткой носил за подкладкой ватника.
Попов подошел неслышно. Когда Трофим почувствовал его присутствие и обернулся, то неожиданно увидел как бы незнакомца. Черты Сашкиного лица, обычно добродушные, мягкие, заострились, хитрые щелочки глаз друга оказались вдруг широко открытыми, напряженно всматривавшимися. Они-то, пожалуй, и изменили так разительно его облик.
— Ты, Саш, чего? Чудище какое увидел? Попов прокашлялся:
— Разговор есть. — И он бросил к костру копалят.
— Ну…
— Пойдем в дом.
— Боишься, медведь подслушает?
— Лучше в доме поговорить…
Внимательно разглядывая Сашку, Лазарев сразу ощутил внутренний сбой в душе друга. Тот начал жить и глядеть на мир по-иному, еще непонятно, как и почему, но по-иному. Подобного не скроешь. Трофим поднялся с чурбана, на котором сидел у костра, кивнул на котелок с булькающей кашей:
— Пригорит.
— Наплевать.
— Ну, нет. — Трофим подцепил дужку котелка сучком, снял его с рогульки, поставил на землю. Попов уже скрылся в дверях избушки, и Лазарев послушно пошел за ним.
В полутьме, едва подсвеченной крохотным окошком, они сели по разные стороны стола, помолчали. Наконец Трофим не выдержал:
— В гляделки играть будем?
— Наплевать, — невпопад сказал Сашка.
— Давай плевать.
— Ты мне друг?
— Как и ты мне.
— Я очень серьезно.
— Я тоже.
— Тебе можно верить и доверять? — пристально вглядываясь в глаза Трофима, спросил Попов.
Очень странным показалось это Трофиму. Перед ним был вроде бы и не Попов — чужой человек в обличье друга Сашки. Тревога нарастала в душе Трофима, и в то же время ему хотелось посмеяться над своими предчувствиями: «Глупость. Это ж Сашка. На то он и Лисий Хвост, чтоб номера откалывать!»
— Как я тебе, — сдержанно ответил Лазарев, а сердце его забилось непривычно ощутимо и неровно, — могу верить и доверять.
— Ты помнишь, я спас тебе жизнь? — сказал Попов. — Помнишь, на маневрах?
— Да, — ответил Лазарев, но вопрос ему очень не понравился.
Попов, продолжая глядеть на Трофима, расстегнул ватник, долго копался, отшпиливая булавку, уколол палец, пошипел, пососал его, сплюнул, залез во внутренний карман и, достав спичечный коробок, с маху, будто костяшкой домино, шлепнул им о столешницу:
— Вот!
— У меня такой же, — сказал Трофим и выложил на стол коробку спичек. Этикетки были одинаковые — на черном фоне треугольник паровозных огней в обрамлении пунцовых букв:
— Впечатляющая надпись. А, Саш? Только паровозов здесь нет.
— Наплевать.
— Наплевали.
Тогда Попов пальцем медленно подвинул свой коробок ближе к Лазареву:
— Ты посмотри, что в нем… Трофим взял коробок.
Тут Сашка закрыл глаза. С ноющей тоской в сердце понял: предавшись другу, он сделался целиком и полностью зависимым от него, как никогда и ни от кого на свете. Вся его, Сашкина, жизнь с этой минуты в руках Лазарева. И, томясь под тяжестью этого ощущения, стараясь сдержать стон сожаления и страха, спиравший его грудь, Попов поднялся и вышел.
На воле будто легче стало.
На серой прошлогодней хвое и редкой траве мельтешили солнечные блики. Накатами шумел ветер в вершинах. Поодаль поскрипывал старый ствол. От костра потянуло дымом, сладким и острым. Сашка чихнул, и ему сделалось почему-то совсем хорошо. Он повесил котелок с кашей на рогульку, поправил ветки в огне и сел на чурбак.
Было приятно сидеть и ни о чем не думать. Удивительно приятно. Потом вдруг Попов забеспокоился: «Чего же Трошка не выходит?» Он оглянулся. Проем двери был пуст и темен. Холодная тревога начала извиваться в его груди.
«Дурак… Какой же я дурак! Дурень!.. Кому доверился! С кем связался, олух!» — Сашка стиснул кулаки.
Рядом хрустнул сучок, и раздался голос Трофима:
— Откуда он у тебя? Сашка ответил.
— Везунчик, — констатировал Лазарев. — Сдашь — вот тебе и половина машины. Камень — аристократ. Редкость.
— Сколько в нем, как ты думаешь?
— Каратов двенадцать… — не очень уверенно сказал Трофим.
— Двенадцать каратов — и половина машины? — Попов покосился на Лазарева. Тот держал алмаз меж большим и указательным пальцами и рассматривал его то с одной, то с другой стороны.
— Стекляшка на вид. Обыкновенная стекляшка, — словно не слыша Сашкиного вопроса, проговорил Лазарев. — Как же ты его заметил?
— Я же говорю: бросил в реку копаленка, камень к жиру и прилип.
— Везунчик! — повторил Лазарев. — Закон парности случаев. Вот тебе и теория вероятности. Правду, значит, говорят, что алмазы и брильянты при солнце и электрическом свете — ничего особенного, так — блестят. Однако при живом огне, в полутьме, играют. Я вот в избушке его рассматривал — хорош. На солнце же — стекляшка.
— Продадим его… На двоих…
— Ты нашел, ты и сдавай.
— За десятую настоящей цены?
— Может, и за сотую. Тебе-то что за дело? Разве ты здесь обнаружил алмазы? Ты, что ли, трубку разведал? Город построил, фабрики? Или ты в карьере, в вечной мерзлоте копался? Кайлом породу дробил?.. Вот с этой грани он особо хорош, чертяка. Правда? — И, не дождавшись ответа, Трофим скучным голосом продолжил: — Может, ты на свои деньги сюда прилетел? Опять — нет.
— Давай алмаз.
— На.
— Коробочку.
— Пожалуйста, — и Трофим рассмеялся.
— Ты чего?
— Вспомнил одну историю. Еще в прошлом веке где-то в здешних краях купец у местных алмаз за полушку купил, а продал за огромные деньги. Так ты на него сейчас похож.
Завернув камень в тряпицу, Попов положил его в коробок, сунул в холщовый кармашек, намертво пришитый к ватнику, и заколол булавкой.
— Специально карман пришил?
— Видишь, пригодился…
— Сейф ходячий, — улыбнулся Трофим. — Потешься камушком.
— Трош, давай подадимся в Россию. Там и продадим камень. За полную цену. А? — вкрадчиво спросил Попов.
— Сибиряк… «В Россию»… В Москву, что ль?
— Хотя бы. Деньги — пополам. Деньжищи-то какие! Мать подлечишь. Сам устроишься — лучше не надо. Зарплата за десять лет вперед.
— Сбрендил?
— Не с руки одному. Обманут. Ограбят.
— Боишься — ограбят. Ворованное отберут. Приз за находку тебя не устраивает?
— Приз… Для государства этот камушек — тьфу.
— Да ведь государство — это я, ты, он…
— …Магомет, Наполеон. Это о человеке вообще сказано, — отмахнулся Попов.
— Ты — камушек, я — шайбочку, он — гвоздик… И каждый — в норку, в норку.
— Мы делаем больше, чем сможем унести.
— Обрадовал! — Зная вздорный Сашкин характер, Трофим никак не мог принять всерьез Сашкины слова. — Мало тебя помполит гонял.
— Наука — наукой, государство — государством, а я — это я. Мною материальный интерес движет. Знаешь, если клок сена перед мордой лошади на удочке повесить… Она идет за ним, дура. Но травинка-другая ей все ж перепадает. Она довольна!
— Так кто же на тебе-то сидит? Уж не государство ли? А это пока прежде всего армия, в которой ты только отслужил. Может, ты не знаешь, для чего тебе армия?
— Пошел к черту!
— Кашу помешай — пригорит, — рассмеялся Трофим. — Проголодался я от разговоров с тобой. На ключик за водой схожу для чая.
Он пошел со своим котелком по пружинящей под ногами хвое. Ему все больше не нравилось отчужденное лицо Сашки. В голову пришла неприятная, липнущая, словно мошка, мысль, что Попов, может, и не шутит вовсе. Но Лазарев тут же оборвал себя: «Сашка дурака валяет — ему не впервой. Таков уж характер. А ты-то, Трофим, чего? На всякий чих Попова не наздравствуешься. Однако разыграть его стоило бы. Ох, стоило бы! Только как? Ну, да что-нибудь придумаю».
И, насвистывая мелодию: «Не плачь, девчонка, пройдут дожди», Трофим бодро зашагал к ключу. Но рассуждения о характере Попова не развеяли окончательно его сомнений в том, что Сашка шутит. Не очень-то походило его поведение на простое зубоскальство. И алмаз был настоящий. Трофим попробовал его грань на оконном стекле — настоящий алмаз.
«Может быть, про письмо Акима Жихарева напомнить Сашке?» — подумал Лазарев.
Незадолго до демобилизации они увидели в газете очерк о нем и фотографию. Неделю сочиняли ему послание о своем желании попробовать на зубок таежную романтику. Ответил Жихарев быстро, и часть его письма врезалась в память Трофима: «Приезжайте, если хотите узнать, что стоите вы хотя бы в переводе на тонно-километры. Сколько осилите. Говорят еще про Север, будто рубли здесь длиннее обыкновенных… Да, рубли у нас длинные: пока от одного его краешка до другого доберешься — жизнь может оказаться короче. Что до алых там парусов бригантин, то подобная романтика у многих быстро выходит потом. Советую вам: спросите у своего командира, куда вам ехать — к нам или в Жиздру. Я не понял, кто из вас оттуда.
Не обижайтесь, но, если вы работу не любите, вам здесь делать нечего. Я ведь напрямки. Потому что, кроме работы, в жизни любить нечего. Сами понимаете — я про дело, не про людей. И то плохих у нас не держат, и им держаться не за что. Не пойму, кстати, я одного: зачем это работу сиропом романтики приправляют? А труд, нормальный для человека труд — уж не хлеб, не штаны, не тепло в доме?
Любишь работать — ищи место, где показать себя в деле. Вот и вся романтика. А Джека Лондона я не люблю. В его романтику, как в омут, бросаются либо с отчаяния, либо с жиру…»
«Но если Сашка всерьез задумал натворить недоброе? Он бывает упрям и нахален, как танк, — размышлял Лазарев. — Да что я, в конце концов: верить — не верить! Проверить надо. Тогда все станет ясно. Можно! Проще простого…»
Трофим набрал кристальной воды в ключе и, не торопясь, вернулся к костру. Попов сидел нахохлившись, точно его знобило. Каша была готова, а копаленок, обмазанный глиной, закопан под костерком.
Они молча трудились над кашей и осовели от еды.
— Полежу я… — сказал Сашка. — Пока копаленок поспеет.
— Покурю чуток — и за тобой вдогонку, — кивнул Трофим.
Но Лазарев и не подумал идти отдыхать. У него было много дел.
Сашка похрапывал на нарах.
Бортмеханик, злой, точно дьявол, лежал на пахнущей прелью хвое, уткнувшись лицом в согнутый локоть. Ему казалось, что он после всего происшедшего ни о чем не думал, но на самом деле мысли его, словно игла на заезженной пластинке, совершив оборот, возвращались на круги своя. Он опять и опять с одинаковой силой, с трепетом и радостью, что остался в живых, переживал приключившуюся с ними беду.
Когда инспектор Малинка подцепил из реки за порогом бездыханное тело беглеца, повиснув на трапе и страховочной веревке, летчик скорее потянул к берегу. Пожалуй, именно тогда они совершили единственную грубую ошибку — не втащили на борт инспектора и спасенного. Но было ли это ошибкой? До берега оставалось метров двести — секунды полета. Они просто не успели бы ничего сделать. Втягивая же старшего лейтенанта в кабину, они лишь осложнили бы его положение. Рука-то у Малинки не из железа, не карабин страховочного пояса монтажника-верхолаза. А он держал на весу по меньшей мере центнер: пусть и небольшого на вид парня, но в намокшей одежде, в болотных заколенных сапогах, с рюкзаком на спине. Второй рукой инспектор вцепился в деревянную перекладину веревочного трапа. Так и висел боком.
Берега реки высоко подтопило темной водой. Галечные косы, песчаные забереги скрылись, и найти место для посадки, хоть сухой краешек земли, не закрытый рослым пойменным лесом, было совсем не легко.
С этого все и началось. Когда инспектор бросился спасать беглеца, никто о приземлении не думал. Спасти человека, свалившегося в речной порог, в тот момент стало самым главным, самым важным делом их жизни. Никто никогда не простил бы себе, упусти они эту единственную возможность по каким бы то ни было соображениям.
Отчаявшись отыскать площадку, пилот решил перелететь пойменную тайгу. Деревья здесь росли такие высокие, что просто опустить на землю двух человек, висевших на конце трапа, было очень рискованно — винт вертолета мог зацепить за деревья.
Но тут рука Малинки, державшая ступеньку трапа, сорвалась. То ли он устал, то ли хотел половчее схватиться и не рассчитал своих сил. Теперь двое повисли на страховочной веревке. Пилот, который видел все, решил: «Будь, что будет!» — и начал резко снижаться к первой попавшейся ему на глаза крошечной прогалине. Может быть, если бы не такая его поспешность на спуске, винт-стабилизатор и не наткнулся бы на вершинку, не разлетелся бы вдребезги.
«Может быть… если бы… Слова-то какие жалкие!» — проговорил про себя бортмеханик.
Ну, а когда от стабилизатора ни рожек ни ножек не осталось, вертолет, удерживаемый в воздухе несущим, начал по инерции вращаться всем корпусом вслед за винтом. Здесь не помогут ни опыт, ни мастерство летчика. В дело вступили неумолимые законы физики. Все, что мог сделать пилот, — снизиться еще, опустить на землю бедолаг-пассажиров и пролететь чуть дальше, чтоб не придавить их корпусом машины, терпящей катастрофу. Он это и сделал.
Вертолет, круша винтом деревья, теряя лопасти, упал. По счастью, экипаж отделался синяками и шишками, а Малинка и спасенный беглец — царапинами. Инспектор не растерялся — едва коснувшись земли, он подхватил беглеца на руки и, волоча за собой отпущенную бортмехаником веревку, отбежал в сторону. Потом, оставив Сашку, Малинка поспешил к рухнувшей машине, помог выбраться летчику и штурману из перекосившейся пилотской кабины.
И вот теперь который час горюют они у костра, ожидая, что их выручат.
Впрочем, «горюют» — не то слово…
Сначала они занимались вполне бесполезным и бессмысленным делом: осматривали разбитый вертолет, словно в их силах было, определив повреждение, хоть как-то отремонтировать машину. Но и отказаться от осмотра груды металлолома они не могли. Разговаривая меж собой преимущественно междометиями, члены экипажа уяснили себе: прогалина совершенно не годилась для высадки пассажиров по техническим причинам — деревья вокруг нее слишком высоки. Не стабилизирующим винтом, так несущим они задели бы какую-либо верхушку. Это могло стоить жизни всем. Разбив несущий винт, они грохнулись бы с высоты двадцати — тридцати метров сами и погребли бы под обломками пассажиров. Это раз. Два — при тех сложившихся обстоятельствах никто не мог бы поручиться, что Пионера Георгиевича не подведет вторая рука, которая держала спасенного Сашку Попова. Правда, тогда еще никто не знал, жив ли он, оклемается ли. Но если бы Малинка уронил Сашку с высоты девятиэтажного дома, то тот наверняка разбился бы насмерть.
Ни бортмеханик, ни штурман не сказали пилоту худого слова, не нашли в его действиях промаха. Однако машина погибла.
У инспектора были свои заботы.
Он и не задумывался пока над тем, почему произошла катастрофа. Выручив пилота и штурмана из перекосившейся клетки-фонаря, он оставил их на попечение бортмеханика и поспешил к Сашке. Расстегнув ремень и ватник, он приложился к груди Попова и услышал лишь отдающееся в ушах биение собственного сердца.
— Что ж ты, Попов… — растерянно пробормотал инспектор. — Как же ты так?.. Ты ж, ну, минуту в воде пробыл… И вот…
Малинка принялся делать искусственное дыхание, потом массировал сердце. И так продолжалось долго, пока Попов не открыл глаза.
Сашка уставился на инспектора, забывшего снять шлем мотоциклиста, диковатым взглядом.
— Ну, чего, чего ты, Саша… — сказал старший лейтенант и похлопал спасенного по плечу. — Это я, инспектор Малинка. Помнишь меня? Я Пионер Георгиевич.
— Зачем?.. — прохрипел Попов.
— После, после… Отдохни. — И инспектор, шумно вздохнув, привалился спиной к стволу дерева.
Сашка лежал спокойно и дышал, дышал, дышал, не думая ни о чем, кроме того, что видит небо, верхушки елей и берез, уходящих вверх, слышит — неподалеку говорят люди. А потом, вдруг вспомнив все, что произошло вчера под вечер, Попов скрючился, будто от удара в живот, и заскрежетал зубами, бормоча:
— Зачем? Зачем?
— Что случилось, Попов? Где болит? Сашка замер.
«Не знает ничего инспектор? Или притворяется?»
— Да скажи, наконец, что с тобой, Попов? «Молчать. Молчать! Он ничего не знает. Конечно, нет!
Откуда все стало бы известно? Случайно они на меня наткнулись… Молчать!» — твердо решил Сашка.
— Не хочешь говорить — не надо… — ровным голосом протянул Малинка.
«Не хочешь говорить… Выходит, что-то знает, — сжался в комок Сашка. — Зна-ает. Ждет, что я сам все расскажу. Во всяких фильмах и книжках преступников убеждают: мол, признание облегчает вину. Так вот прямо и брякнуть… Не-ет… Страшно».
Обернувшись к инспектору, Попов сказал:
— Копалята в рюкзаке. Ешьте.
— Ишь ты, продовольствием запасся. Значит, далеко плыть задумал.
Сашка не ответил.
— Ты молчи, молчи. Только знай: потом труднее говорить будет. А за угощение спасибо. Не пропадать же добру. Съедим. Хоть и нарушение это…
Инспектор позвал вертолетчиков, при них развязал рюкзак, показал содержимое: трех глухарят, пачку патронов калибра 16, буханку размокшего хлеба и банку тушенки.
— Видите? — спросил инспектор.
— А зачем это нам? — летчик удивленно поднял брови.
— Ружья нет, — констатировал Малинка.
Пилот, догадавшись, что они фактически понятые при обыске, ответил:
— Нет ружья. Утонуло, может?
— Может. Попов разговаривать не желает, а вот угощает. Примем?
— Давно дичиной не лакомились.
— Приятно, — подмигнул пилоту Малинка. — Видно, крепко друзья-неразлучники схватились… — проговорился, словно невзначай, инспектор.
Ничего не ответил Сашка, даже не пошевелился.
— Вот видишь — молчит, — сказал Пионер Георгиевич. — Угощать угощает, а про дело молчит. Неспроста.
Пилот подтвердил:
— Кто же спроста драпать будет?
— Вот и я про то: молчит — значит, подтверждает. «Не удивляется, — отметил про себя Сашка. — Будто о пустяке болтает, словно Филя-тракторист. А чего инспектору удивляться? Сколько лет в милиции работает. И не с таким здесь сталкивался».
Ровный тон Малинки успокаивал Попова незаметно для него самого. Да и жуть перед смертельной опасностью, охватившая его у порога, была слишком близка по времени, чтоб он мог отстраниться от собственной, только что пережитой беды, ясно осознать совершенное им вчера. Пока он лишь уговаривал себя:
«Раз Малинка спокоен, еще нечего волноваться. Об остальном — после, после… Когда „после“? Не сейчас, не сию минуту…»
— Где охотились-то, Саш? То, что в речной долине, — понятно. А ведь, поди, на просеке. Место самое удобное. Там и избушка есть… Не под открытым небом ночевали? Ты дверь-то снова забил? Так что же было? А?
Летчик взял копалуху за крыло и залюбовался оперением.
— У самого глухаря лучше. Куда! — сказал Пионер Георгиевич. — С одного выстрела убил? А, Саш? Ты убил?
Сашка сел, отодвигаясь от инспектора, уперся спиной в ствол, но, не сообразив, что же ему мешает, продолжал сучить ногами, скреб каблуками землю — хотел отползти еще дальше. Он косился на старшего лейтенанта, словно у того в руках был пистолет.
— Убил, — кивнул Попов совсем неожиданно, против своей воли. — Трошку убил. Только я не стрелял. Это он патроны разрядил. Камень я схватил. Вот! — Он протянул к инспектору ладонь с чуть согнутыми пальцами. Потом поднял глаза на летчика. — Нет! Не может быть…
Пилот кинул копалуху к ногам Попова и пошел прочь, бросив:
— Машину угробили…
— Я… Я не знаю… Я…
Пионер Георгиевич возился с ремешком мотоциклетного шлема, который все торчал на его голове. Лишь теперь инспектор почувствовал, как это сооружение из пробки и дерматина сдавливает лоб, виски. Намокший ремешок не поддавался.
Сашка содрогнулся, словно наяву увидел все происшедшее…
Трошка, стоя на скале, размахнулся, точно гранату собирался бросить, и швырнул то, что было зажато в кулаке, в воздух, в пространство над рекой. Окаменев, Сашка следил за рукой Лазарева. Сверкнув, рассыпав искристый блеск, алмаз полетел вверх… Попов видел теперь лишь темноватую точечку, забиравшую все выше, все дальше от берега. Потом на какое-то мгновение камешек остановился, истратив силы, приданные ему броском, коротко вспыхнул… Сашка вдруг в полной мере осознал происшедшее во всей его невероятности, непредставимости для него, Сашки. Грянь гром, затрясись под ним растрескавшаяся земля, оживи и запляши деревья, ничто не потрясло бы его так, как брошенный Трошкой сверкающий осколочек.
И теперь, когда камешек, замерев, будто взорвался в лучах солнца невообразимо прекрасным для Сашкиных глаз радужным светом, Попов завыл утробно, дико. Его словно со всего маха ударили под дых. В груди захолонуло. Сперло дыхание. Он чуть присел, безвольно опустив в сторону ружье. Время для него потеряло смысл. Резко выпрямился. Не разбирая дороги, кинулся вниз, ломая кусты, ударяясь о скалистые обломки, чтоб успеть приметить, догнать, подхватить, достать камешек.
Ему представлялось, что он ни на миг не упускает из вида падающий в реку алмаз — десять его собственных тысяч рублей. Анка, моторка, машина, новый дом, синие облигации с жирной тройкой — все, все падало в коричневую, бугристую от напора реку. И он с разлету ввалился в воду, окунулся с головой, вскочил, ринулся к тому месту, куда, в его воображении, юркнул, блеснув, алмаз. Но тугие струи опутали ноги. Он упал снова. Стал барахтаться, исступленно бил кулаками воду и все-таки шел, шел упрямо туда, где упал камешек, пока не оступился на глубине и река не понесла его.
Только тут он опомнился. Испугался за себя помимо воли, инстинктивно. Повернулся к берегу и увидел Трофима.
Тот спускался с утеса к тому месту, где Сашка бросил ружье. Сашка хотел закричать «стой», поперхнулся водой, забился в кашле, но не отвел взгляда от Трошки. Лазарев будто ни в чем не бывало неторопливо нашаривал ногой достаточно прочную опору в разрыхленных морозом, водой и ветром камнях. До ружья ему оставалось шагов тридцать.
Ярость ослепила Сашку. До сих пор, точно одурманенный, он не связывал исчезновение своего алмаза с Трофимом Лазаревым. Даже то, что он видел, как Трофим вскарабкался на скалу, убегая от него в какой-то глупой игре, не осмыслилось, потому что со скалы Лазарев говорил какие-то слова, на которые Сашке было наплевать. И бросок Трошки не укладывался в сознании…
Сейчас для Попова все стало на свои места.
С утеса спускался не Трошка Лазарев.
Нет. То был похититель, ничтожный завистник, мразь, втоптавшая в грязь всю будущую Сашкину жизнь, закрепленную, разрисованную, расцвеченную в мечтах такими красками, как в радужном блеске алмаза.
Сашка не закричал. Он стиснул зубы и пошел из воды так размеренно и уверенно, точно никакая вода и не путалась у него в ногах.
Орать и ругаться совсем не хотелось — ни к чему. Скорее бы добраться до голышей на берегу. Да вот же они, под ногами. И, нагнувшись, Сашка нашарил камень по руке, чуть больше гранаты-лимонки.
Видимо, Трофим краем глаза наблюдал за ним, потому что когда Сашка выпрямился и размахнулся, Лазарев оттолкнулся от утеса и мягко спрыгнул вниз.
Голыш цокнул о то место, где Трофим был секунду назад. По крутому склону защелкала оббитая мелочь.
Еще не разогнувшись после прыжка, Трошка прикрыл голову руками, чтоб какой-нибудь острый осколок не угодил ему по затылку.
«Балда! Сейчас к ружью бросится. Мне не успеть!»
И точно. Выпрямившись, Лазарев увидел, что Сашка ловко, будто на учениях, карабкается по каменистому склону к ружью. И ему оставалось каких-нибудь десять метров до него, а Лазареву — двадцать, если не больше.
«Нет, не добегу…» — подумал он, но инстинктивно бросился к оружию. Бессмысленность этого порыва была ясна для него. Только вот удержаться недостало сил. Это лишь подхлестнуло Сашку.
Лазарев чуть не наткнулся на ствол ружья, но Попов отпрыгнул и скомандовал непроизвольно:
— Стой!
Тогда Трофим сделал еще шаг вперед:
— Не дури.
— Стой! Стреляю!
— Ну! — крикнул Трошка и снова шагнул. Все-таки Лазарев крепко надеялся, что Попов бросит ружье, не хватит у него душевной слабости нажать на спусковой крючок.
Треснул один холостой выстрел, другой…
Из ствола витиевато выполз сизый дымок.
Трофим усмехнулся, но тут же вскользь подумал, что усмехаться не следовало. Совсем не нужно было усмехаться, дразнить и без того взбешенного Сашку.
Сломив ружье, Попов прошипел:
— Разрядил, гад…
— Не балбес же я…
Не успел Трофим договорить, как ружье полетело в сторону, а Сашка кинулся на него. Защититься Лазарев почти не успел, но давно выработанный рефлекс все же сработал, хоть и с опозданием. Левая рука Сашки повисла плетью, а правая ударила не в челюсть, а в грудь. Однако выпад оказался так силен, что Трошка сел. Попов продолжил нападение и лез в бой со скривившимся от боли лицом. Разъяренный Сашка бился бестолково, нерасчетливо, и отразить его приемы Трофиму не стоило большого труда. Ему даже хотелось сказать Сашке, чтоб тот успокоился, и тогда дело, мол, пойдет. Ведь известно — Попов легко справлялся с Лазаревым на занятиях по самбо. Но в этот миг Попов провел такой болевой прием, что у Трошки потемнело в глазах. И пока он приходил в себя, Сашка разбил ему губу. Тут пришла злость. Подловив Попова, Трофим сграбастал его, швырнул с обрыва в реку.
— Остынь, чумовой! — крикнул он вслед и почувствовал, как из разбитой губы по подбородку потекла кровь.
Сашка плюхнулся в воду боком, видно, ушибся малость. Тут же стал на четвереньки и схватил камень. Однако, должно быть, устал он сильно. Шмякнул камнем об воду, тяжело дыша, выбрался на берег, сел спиной к Лазареву.
— Убью!
Трофим сдержался, чтоб не бросить подвернувшееся на язык: «Раньше надо было…» — и, помолчав, нарочито лениво и безразлично ответил:
— Может быть…
— Точно.
— Я и говорю…
— Другом звался.
— Значит, звался.
— И убью, — не оборачиваясь, бубнил Сашка.
— Может быть…
— Когда же ты патроны разрядил?
— Когда ты дрых.
— Не спал я. Минутки не спал.
— Храпел даже. А во сне тебе снилось, что ты не спишь.
— Сволочь ты, Трофим.
— Как знать, — Трофим достал папиросы, долго выбирал целую меж измятых в драке.
— Точно, сволочь.
— Как знать…
— Все… равно… убью, — заикаясь, выговорил Попов. Его бил озноб, каждая мышца дергалась, выплясывая по-своему, и от этого то одно, то другое плечо подпрыгивало. Задеревенели мышцы бедер, живота, а ребра свело, словно от холода, вздохнуть было больно. Впервые в жизни Сашка тревожно слушал свое сердце. И раньше после бега или тренировки он чувствовал, как оно учащенно и усиленно бьется, иногда оно подкатывало будто к самому горлу, но чтоб ныло — такого не случалось. А сейчас оно казалось тяжелым, неповоротливым комом, вроде бы даже скулило или выло по-собачьи, и поэтому глухая, как дебри, тоска охватывала душу. Аж слезы навертывались на глаза.
Боясь расплакаться от жалости к себе, от тоски и злости, Сашка зачерпнул ладонью холодной воды из реки и плеснул в лицо. Судорога пробежала по телу. Он вскочил, обхватил плечи руками, сжался, как мог, и побрел вверх по косогору, к избушке, оскальзываясь, припадая на бок.
Ему невольно представилось, как он выглядит со стороны: скрюченная, тощая, облепленная мокрой одеждой фигурка, жалкая и смешная. Тогда сделалось еще горше, хоть и казалось, уж будто горше и быть не может.
Противно скрипел о голенище спустившийся отворот резинового заколенного сапога.
Тут Лазарев крикнул вслед, подхохатывая:
— Ну, где же твой алмаз?
Сашка остановился, пробурчал непотребное и медленно-медленно пошел на Трофима.
Попова напрочь вывело из себя шутливое настроение Лазарева. Тот забавлялся, посмеивался, будто в игре, перебегая от дерева к дереву, дразнил, будучи уверен, что Сашка ничегошеньки ему не сделает. Какие, к черту, шутки, когда речь шла о потерянных, буквально выброшенных деньгах! И каких! С новой силой вспыхнула злобная ненависть к Лазареву, вздумавшему распорядиться его, Сашкиной, судьбой. Благодетель — выбросил алмаз в реку! Мол, раз не согласен сдать, пусть никому не достается.
Лазарев продолжал кричать:
— А ты нырни! Речка-то неглубокая. Ну, нырни! Зверем бросался Сашка на Трофима. Но тот увертывался.
Так шло, пока они не выбежали на склон, где на каменной осыпи чудом держалась корявая сухостойная лиственница, старая-престарая. Распластав корни-щупальца далеко в стороны, дерево вымахало метров на двадцать вверх. Но то ли иссякли силы у самой лиственницы, то ли ветры порвали корни — дерево зачахло, едва держалось. В азарте бега Трофим бросился к сухостоине. Отчаявшись его догнать, Сашка схватил полупудовый камень и что достало сил метнул его в Лазарева, поскользнулся…
Когда он поднялся, все было кончено. Державшаяся еле-еле лиственница рухнула, придавив стволом Трофима. Но ведь Сашка, бросив камень, почувствовал — попал, и лишь потом лиственница упала на Лазарева?! То, что увидел Попов, ошеломило и потрясло его: из-под ствола торчало нечто бесформенное, окровавленное, и пятна крови виднелись на камнях рядом.
Он попятился от изуродованного тела. Мысль, подобная слепящей тьме: «Я убил его… Я…» — заставила Попова отступить еще и еще. А потом он ринулся вниз, и трусливый страх перед содеянным руководил им во всех остальных поступках. То была не боязнь ответственности, наказания, которые в глубине души принимались как нечто безусловное. То было ощущение именно жути свершившегося: Трофим, пусть искренне ненавидимый в те секунды, но живой человек, от одного его, Сашкиного, движения стал камнем среди камней. Его можно резать и рубить, закопать или сжечь — ему все едино, как голышу на осыпи.
Попов, очнувшись от воспоминаний, шало огляделся.
Инспектор все еще никак не мог снять шлем.
Сашка уперся взглядом в спину удалявшегося от них пилота. Никогда еще люди не относились к нему со столь явным презрением.
— Правда, убил… — прошептал Попов.
Инспектор расстегнул, наконец, ремешок шлема и снял его. Пионер Георгиевич был поражен признанием Сашки не меньше, чем сам Попов. Малинка знал их обоих — и Попова, и Лазарева, — хорошие парни, работяги. Да… Сашка-заводила ему, честно говоря, нравился больше, чем сдержанный, ровный Лазарев. И вот на тебе.
— Зачем было меня спасать? Зачем?! Малинка молчал.
— Что ж не спрашиваете, как все было?.. — сказал с тоской Сашка.
— Жду.
— Чего?
— Когда сам расскажешь.
«Э-э, — додумался тут Сашка, — да ведь про алмаз-то никто не знает. И не узнает никогда! Валяется он на дне реки меж камушков. Лежит и молчит! Кто о нем расскажет? Кто его видел у меня, кроме Трофима? Никто. Никто! Валяется на дне алмаз и молчит. Сколько их в этой реке валяется! Лежат, молчат. И я буду молчать! А драка? Трофима я не спасу. Себя — может быть».
— Бил Трофим меня. Вот посмотрите! — Сашка засучил рукав и показал лиловый синяк на предплечье. — Бил, понимаете?
— Давай по порядку, — сказал Малинка, подумав: «Либо ты, парень, основательное дерьмо, либо дурак».
Сашка придвинулся поближе к инспектору, растопырил руки, вытаращил глаза и начал вдохновенно врать.
Столь разительная перемена в поведении Попова не ускользнула от инспектора. Но Сашка, занятый выдумкой о глупой драке из-за подстреленных копалят, не заметил чуть прищуренных век Пионера Георгиевича, его ставшего более напряженным взгляда.
Живо, в лицах проиграв перед старшим лейтенантом историю неожиданно вспыхнувшей ссоры, Сашка с некоторым торжеством даже сказал:
— Вот так оно и произошло… все.
Не веря уже окончательно ни одному слову про причину драки, инспектор не находил никакого реального объяснения поведению Попова. Смущали инспектора и некоторые детали в версии Попова — их тут же не выдумаешь, очень уж точны, жизненны. Не вязался рассказ Сашки о зачинщике драки Лазареве с тем, что говорили о Трофиме шофер Потапов, паромщик Назарыч. Однако, с другой стороны, и сам он, Малинка, думал о Попове совсем иначе.
Нужно было время, чтоб Сашка понял нелогичность своего поведения. И самому Малинке необходимо было разобраться в рассказанном и сказанном Поповым до импровизации.
— Пионер Георгиевич… — тихо сказал Сашка.
— Что, Попов?
— Не верите вы мне…
— Догадался?
— Я вор. Только доказать этого уже не смогу.
— Рассказывай все сначала. — Инспектор сел и достал папиросы. — Закуришь?
— Не курю.
— Молодец, Лисий Хвост.
— Подлец я, инспектор, — чуточку гордясь признанием, сказал Попов.
— Давай разберемся по порядку. Нагородил ты — на три огорода хватит, — недовольно проворчал Малинка. Он не любил, когда в человеке вот так, словно плотина, прорывалось. Много мути набегало в дознание, ненужной, посторонней, чрезвычайно осложнявшей дело впоследствии.
— Ты сказал, что убил.
— Из-за меня… Может быть, от моей руки погиб Лазарев. Я бросил в него камень.
— Попал камнем-то? — уточнил Малинка.
— Не знаю. Не видел.
— Почему же — убил?
— Очень хотел убить.
— Ты видел его мертвым?
— Да, — твердо сказал Сашка.
— Ясно. Почему ты очень хотел смерти Лазарева? — Старший лейтенант тоном подчеркнул это «очень хотел».
— Он выбросил в реку мой алмаз, — с запалом сказал Сашка.
— Твой алмаз…
— Да.
— Откуда он у тебя?
— Я его нашел в реке.
И Сашка рассказал, как это было.
— Знаешь… Не жизнь — детский сад! — Малинка хлопнул ладонями по коленкам. — Знают — врать нельзя, а вдруг. Знают — воровать нельзя, а крадут. Что с Лазаревым? — без перехода спросил инспектор.
— Драка была у нас…
— Из-за чего?
— Трофим сказал: «Едем сейчас же в поселок — сдать надо алмаз». А я предлагал сбыть.
— Где же это?
— Толком не придумал…
— А он что?
— Он потребовал, чтобы мы тотчас вернулись в поселок и сдали камень.
— Ты отказался…
— Да.
— А дальше?
— Трошка попросил посмотреть камень еще раз. Я дал. А он подхватился — и к реке. И выбросил камень. Я с кулаками на него. Да где мне с ним сладить. Я — за камень. Вот и все…
В мокрой насквозь одежде Сашка основательно продрог. У него зуб на зуб не попадал, хотя в тайге было градусов под тридцать и сильно парило.
«Нервное это, верно, у него, — подумал Малинка, — но обсушиться все равно нужно. Ночью будет холодно».
— Идем к костру, — сказал инспектор Сашке. — Раздевайся до трусов, а одежду — на колышки. Умеешь?
Попов только головой помотал — у него свело скулы.
— Я помогу. Давай, да поживее. Свалилось же лихо на мою голову. — Последние слова Пионер Георгиевич пробормотал себе под нос.
Когда они подошли к костру, у которого сидели парни из экипажа разбившегося вертолета, те, как по команде, встали и отошли далеко в сторону. Там они запалили новый костер. Сашка глядел на них с тоской. Он почувствовал все увеличивающееся отчуждение между собой и людьми. Попов никогда не задумывался о великой мере душевной близости меж собой и окружающими. Она казалась естественной, как воздух, как солнечный свет. И люди не сторонились, а тянулись к нему за добродушие и веселый нрав. А теперь, когда ему хотелось участия, потому что ощущал себя кругом виноватым, люди сторонились.
Перехватив тоскующий Сашкин взгляд, инспектор сказал:
— А ты думал, тебе медаль за твои подлости дадут? Не жди.
За деревьями в густых сумерках белой ночи ворочалась река. Темная высокая вода тупо тыкалась в берег, хлюпала, урчала, захлебывалась противным всасывающим звуком, будто живая. Малинка слушал это невнятное бормотанье, глядел на трепетную ночь, которая, едва подкравшись, уже спешила прочь, словно ее вспугнули. Звезды проступили на небе блеклые, дрожащие. Луна, белая, с голубыми тенями, становилась все прозрачней…
К рассвету сделалось промозгло, холодно.
Прислонившись спиной к дереву, Пионер Георгиевич сидел тихо, точно слившись с окружающей полумглой. И река, и ели, и осины, и сама ночь то ли разговаривали сами с собой, то ли прислушивались к себе. Малинка размышлял о своем, и думы его были не очень-то веселыми.
Он на мгновение представил себе, как теперь на совещании в райотделе при упоминании его имени будут говорить: «Малинка? А, это на участке которого один парень алмаз украл, а потом товарища порешил…» На душе стало муторно. Конечно, есть тут его недоработка. Ведь жил с этим Поповым чуть не год бок о бок. Видел его на дню не один раз. Куда в поселке денешься? И вот поди ж. Не углядел парня.
Дело даже не в том, что на совещаниях поминать будут. Такое ЧП! Суть в том, что задета его безупречная профессиональная честь. Совершено упущение по службе, в работе с людьми, для которой он, собственно, и поставлен здесь. Он в ответе и за скандал в семье Нюрки-поварихи и механика гаража Наумова, и за это вот ЧП. Пусть парень всего три месяца в поселке, а до того был бульдозеристом-кочевником, но кочевали-то они не по Луне, по его участку. На подобных кочевых точках он не бывал. А наверняка надо было. Там тоже не ангелы обретаются — люди. Люди, зашибающие деньгу. Да тьфу с деньгами! Там не побалуешься — негде и нечем. И времени свободного почти не остается.
Снова не о том. Такие бригады — крепкие, сбитые коллективы, где происшествие — вещь почти немыслимая. Каждый на виду у всех. И все-таки посещать такие кочевья надо, просто необходимо. Мало слышать о том, как трудятся люди, знать их нужно. А время? Где взять время на подобные длительные поездки? Придется выкраивать…
Густые сумерки короткой ночи начали редеть. Столпившиеся темной массой деревья разъединились. И каждое стало само по себе, и лес обрел глубину. Белесый обманчивый свет дрожал и переливался меж стволами. Проступил легкий туман.
А Малинка продолжал свои невеселые рассуждения. Правда, теперь они были о другом, о том, что не одна, может быть, корысть двигала Поповым. Существует в этом необыкновенном камне — алмазе — какая-то странная притягательная сила. Она отмечена людьми давно. Нет, он совсем не собирался чем-либо оправдывать Сашку. Отнюдь. Но Пионеру Георгиевичу хотелось отыскать ту крохотную побудительную причину, которая заставляет человека, дотоле честного, сделать первый шаг к преступлению. Потом все идет своим чередом по проторенной дороге правонарушения. Увидел случайно — взял, а расстаться уже сил не хватило: взял на время, а оказалось — навсегда… Их тысячи, таких причинок. Они различны, будучи общи одним — слабостью характера человека, а не исключительно корыстными побуждениями. То, что в данном случае не существовало организованности, задуманности в правонарушении, Малинка был уверен. Не так бы пошло дело: не побежал бы словно оглашенный Попов куда глаза глядят.
Вот он и сейчас во сне сучит ногами, точно удирает куда-то.
А Сашка меж тем, неудобно повернувшись, проснулся неожиданно для себя сразу, будто вынырнул из воды. Не поднимаясь и не изменяя позы, он осмотрелся. Ели и кривые березки, одинаковые во всей пойме, представились ему теми же, что росли вокруг избушки, невдалеке от просеки ЛЭП. Все происшедшее показалось ему лишь привидевшимся в кошмарном сне, а сейчас, когда он открыл глаза, жизнь пойдет своим чередом, как ни в чем не бывало. Мысль эта была так радужно приятна, что Сашка по-детски, со всхлипом, вздохнул. И тут приметил сидевшего невдалеке инспектора.
«Было! Все было. Произошло… убийство Трофима. Потеря алмаза», — отчетливо осознал Сашка, и от этого сделалось так тоскливо и муторно, что он застонал, стиснув зубы, стараясь не взвыть от страха перед содеянным, не забиться от ужаса.
Сашка содрогнулся и окаменел, точно наяву увидев изуродованное упавшим деревом тело Трофима. Он не заметил тогда, попал камнем в Лазарева или нет. Там, где Сашка оставил тело друга, тело Трофима может съесть росомаха — самый злой разбойник в тайге. И Сашка представил себе, как это будет или уже было, и вскочил.
Инспектор тотчас оказался рядом:
— Что с тобой, Попов?
— Страшно.
— Держись. Держись, парень.
— Постараюсь.
— Теперь тебе часто и долго придется думать и говорить об этом. Знай. Помни.
— Зачем? — пожал плечами Сашка.
— Чтоб и в беде не потерять человеческого достоинства, Попов. Не опуститься, не махнуть на себя рукой. Происходит такое само собой, а вот возвращает человек достоинство с великим трудом.
— О чем вы?
— Виноват ты, но не списывай себя с человеческого счета, не тверди себе: мол, жизнь кончена для меня.
«Откуда инспектор знает, что я об этом думаю? — недоумевал Сашка. — Или душа моя для него — открытая комната? Что ему там делать? Я признался — что еще? Что? При чем здесь моя жизнь, которой сейчас я не рад? Что? Что еще!»
Малинка размышлял о своем. Долгие годы жизни и работы с людьми научили его терпению и бережному отношению к взрослым людям, словно бы к детям. Про себя многие их неожиданные поступки он так и называл «детсадовскими». Всем ведь известно: врать нехорошо. Но вот взрослые солидные дяди из мелочнейших корыстных побуждений, которые в их жизни значат меньше, чем конфета для ребенка, врут, мошенничают с приписками. И отвечают сто крат большим. Один деятель из практики Малинки спер десять ящиков гвоздей только потому, что те «плохо лежали». Зачем? Ведь в лесотундре девать их некуда. Вокруг на сотни верст ни души. Но вот — «плохо лежали». Это, конечно, почти анекдот, не то что дело Попова. Однако если разобраться, то сбыть алмаз столь же трудно, как и гвозди жителям чумов и яранг. Как-то поневоле Малинка относился к таким людям с состраданием, искренне ненавидя их подлости, но не их самих. Распространялось подобное отношение не на всех, с кем приходилось сталкиваться Малинке. Закоренелый, матерый преступник-рецидивист такого отношения не требовал и удивился бы, заговори с ним старший лейтенант милиции подобным тоном. Но ведь Сашка, к примеру, преступник лишь по случаю, в силу обстоятельств, сложившихся для него слишком удачно. Да, именно — «слишком удачно». Удача для человека слабого, неустойчивого — капкан. Она для него горе, которое может обернуться бедой. Так и получилось.
Для слабых людей обстоятельства — бич. Он гонит их в западню. Особенно если это «счастливое» стечение обстоятельств, которое они непременно хотят использовать для себя, и только для себя. Не попадись, к примеру, Сашке алмаз на дороге, он, пожалуй, всю жизнь оставался бы славным, немного взбалмошным парнем. Он купил бы себе и машину, и моторку и был бы счастлив на свой манер. Да вот на тебе — подвернулась удача. И он уже не хочет довольствоваться малым — получить приз за находку. Он пытается искать путей полной реализации, стремится отыскать сообщника, наверняка предвидя возможные сложности. И запутывается в сетях случая.
Нет, удача никогда не сравнится с успехом, заслуженным твердым успехом. Успех не подведет, если его не станут использовать, словно удачу. Успех — неразменный рубль…
«Полно, — остановил себя Малинка. — Для Попова слова уже в прошлом. Он знал, что делал, и ответ с него — полной мерой. Послушаем, что Лисий Хвост будет говорить сегодня. Вчера он пробовал крутить…»
— Что ж, Попов, поговорим дальше, — начал инспектор. — Пока к нам прибудет помощь, время у нас не ограничено.
— О чем говорить? Я все сказал.
— Повторить не мешает.
— Спрашивайте, — мрачно проговорил Попов.
— Как ты нашел алмаз?
— Украл я, а не нашел, — поправил Попов. Он находился в том состоянии нервозной взвинченности, которая весьма характерна для неопытных преступников, ставших на путь признания. Вчера он мог вдохновенно врать о причине драки, стараясь скрыть главное — хищение алмаза, а сегодня само слово «нашел» вызывало в нем внутренний протест.
— Ну, как украл? Протянул руку и взял? — спросил Малинка.
— Нашел… Нашел тоже просто. Кинул в реку потрошеную тушку. Вытащил — на жирном огузке алмаз. Вот и все. Мне бы плюнуть… И не брать его совсем. Да руки не послушались.
— Ты раньше никогда не думал о возможности такой находки?
Попов немного помолчал:
— Думал…
— И в мыслях всегда брал? В карман совал?
— Если большой — конечно, отдавал.
— Как это «большой»?
— С кулак там или покрупнее. А тот с ноготь… Блажь все это. Глупая блажь, инспектор. Не думал я всерьез. Хоть бы мыслишка толковая проскочила, как с ним быть. Да и случаев таких — один на десять миллионов. Мне, дураку, достался. Совладал я с ним? Только и беда, что в карман положил, не сразу сдал…
— Сдать собирался?
— Что с ним еще делать? — вскинулся Попов.
— Я об этом и спрашиваю.
— Поносил бы неделю в кармане — и сдал. Некуда с ним податься. Понимаете — не-ку-да…
«Что ж, — подумал старший лейтенант, — прозвище Лисий Хвост тебе дали недаром… Крутишь. Ой, крутишь! Слова твои расходятся с делом. И в долине у избушки лежит труп Лазарева…»
— Но уверен ли ты был в Лазареве? В его согласии?
— Конечно, нет.
«Пожалуй, ты, Попов, все-таки больше подлец, чем дурак, хоть поступки твои — глупее не придумаешь, — размышлял Малинка. — И почему так часто бывает, что ежели вдруг в человеке подлость пробуждается — а она вроде болезни дремлет в человеке, — то ею, подлостью своей, прежде всего самого близкого человека, друга пытаются заразить? На сочувствие рассчитывают, что ли?»
Вслух инспектор сказал:
— Значит, не исключал ты возможности, что Лазарев тебя в контору поволочет, алмаз сдавать?
— Нет.
— И все-таки драку затеял.
— Так он выбросил камень!
— Выбросил?
— Точно. Сам видел.
«А что, если ты видел не то и не так? — подумал инспектор. — Очень не похоже на себя действовал Лазарев. На месте надо быть. Обязательно. И сегодня. Не то дожди смоют все следы. Тогда одна путаница пойдет! Ох уж эта катастрофа! Но пока следует выяснить действия, поступки, если можно — передвижения Лазарева и Попова в долине у избушки».
— Вот что, — сказал инспектор, — двигайся ближе. Старший лейтенант достал блокнот, карандаш.
— Написать все надо? — спросил Попов.
— Не-ет, — протянул инспектор, занятый наброском. — Вот это план долины с избушкой. Расскажи, как вы пришли туда, что делали, куда ходили… Все по порядку. Не торопись. Это важно. Надо восстановить последовательность происходившего.
— Хорошо. Я постараюсь ничего не спутать. Одного я не знаю: что делал Лазарев, когда я спал…
Вертолет спецслужбы нашел потерпевших катастрофу рано утром.
Малинка очень удивился, когда из машины, приземлившейся за пойменным лесом, вышел сержант Никулин.
— Ты будто знал — понадобишься! — воскликнул инспектор.
— А начальство на что? — подмигнул сержант. — Меня майор Нестеров послал. Вызвал и говорит: «Старший лейтенант понапрасну беспокоиться не станет. Выходит, дело серьезное, а раз он и экипаж пропали, то вдвойне. Может быть, помощь потребуется. В общем, отправляйся».
— Помощь действительно потребуется. Не положено таких типов без охраны в район отправлять. — И Малинка вкратце рассказал о деле, на которое он наткнулся. — Мне, сам понимаешь, до зарезу нужно побывать на месте преступления. Вот-вот дождь — и от следов ни шиша. Признание Попова признанием, а повиснет на мне дело — не обрадуешься. У меня от него уж и так шея болит. Вот спасибо, что прилетел.
— Начальство благодарить будешь, — снова подмигнул сержант. — Мое дело — приказ выполнить.
С высоты крутая осыпь выглядела плоской. Сбоку, у самого края ее, валялось дерево. Все как на плане, что они начертили с Поповым, который на автомашине ехал теперь с сопровождающим в райцентр. Только ни под стволом дерева, ни близ него не было трупа.
— Что за чертовщина… — не сдержался Малинка. Он высунулся, насколько позволил выпуклый иллюминатор. — Никого. Где же Трофим? Неужели зверье растащило? Больно быстро — быть не может. Да и наследило бы зверье — ой-ой!
Вертолет заходил на посадку.
Плюхнувшись на металлическую скамью, Пионер Георгиевич даже глаза протер.
«А чего я, собственно, разволновался? — подумал он. — Может быть, и хорошо, что никого под деревом нет. Трупа нет. Чего ж мне расстраиваться? Это уж по инерции, по вере в Сашкины слова ищу труп. Ерунда какая! Вот приземлимся — я в избушке посмотрю. Замечательно, если мы прибыли вовремя и сможем оказать Лазареву помощь!»
Поляна перед избушкой была достаточна для посадки.
Инспектор попросил пилота обождать одну минуту и побежал к дому. Теперь он понял, что ошибся при первом облете, когда решил, что дверь заколочена. Она действительно так выглядела. Но только выглядела. А на самом деле — лишь притворена да крестовина досок не снята.
Дверь открылась легко.
— Лазарев! Трофим! — почему-то нетерпеливо крикнул Малинка, заскочив внутрь. Никакого ответа.
В избушке стояла полумгла. Крохотное подслеповатое окошко скупо пропускало свет. Солнечные лучи, косо падавшие в дверной проем, освещали лишь порог. Странный беспорядок царил в доме. Но инспектор пока не стал разбираться, что к чему: раз Трофима здесь не было, следовало отпустить вертолет.
Выйдя наружу, Пионер Георгиевич помахал рукой, и машина тотчас ушла, разметав на поляне тучи прошлогодней хвои, вздув пепел кострища около избушки.
«Хорошая штука вертолет, — подумал старший лейтенант, — но кое-какие следы — вещественные доказательства потеряны безвозвратно. Их разметал вихрь от винта. Жаль. Очень жаль. Но делать нечего».
Инспектор вернулся в дом, сел на нары и закрыл глаза, чтоб они привыкли к полутьме. Когда он открыл их, внутренность жилья предстала перед ним словно обнаженной. Сразу было видно — жили здесь люди таежного склада: слишком много беспорядка и безалаберщины. Дрова кучей свалены в углу. Печка-бочка расположилась слишком близко к стене дома. Рядом — забытое ведро с тавотом. На столе — банка с солью. И нож. Добротная, даже шикарная для тайги фабричная финка. На рукоятке стояли инициалы «А. П.».
«Сашкина, — понял инспектор. — Он о ней даже не вспомнил. Совсем не таежный человек».
Тут же на столе валялись патроны, целые и разряженные.
«Получается, что при желании Попов мог найти патрон, — подумал Малинка. — Только действительно не в себе он был, не в своей тарелке. Иначе Лазареву пришлось бы гораздо хуже. Хотя я не знаю, что с ним, и не могу пойти искать, пока не закончу осмотр».
В изголовье нар инспектор обнаружил следы крови. Они были недавние — запекшиеся, но не подсохшие, не въевшиеся в доски. Инспектор сделал соскоб и убрал его в один из крохотных целлофановых пакетиков, которые всегда носил с собой.
Под нарами валялся небольшой спортивный рюкзак, развязанный, в спешке полувыпотрошенный на пол. В нем две банки тюльки в томате, свитер.
«Сашка взял свой рюкзак. Это — Лазаревский. А если северянин оставляет свитер — плохо человеку, — отметил про себя Малинка. — Ведь следы крови на нарах свидетельствуют, что Лазарев приходил в избушку уже после того, как выбрался из-под сухостоины. Не иначе».
Под нарами же, у самой стены, инспектор приметил длинный, похожий на дубинку предмет. Малинка, кряхтя, полез за ним. И даже когда у него в руках оказалось ружье, он не сразу поверил в это. Бросить ружье в тайге представлялось ему верхом опрометчивости. Ружье было заряжено отнюдь не холостыми патронами.
«Спрятал его, выходит, Лазарев, — понял Малинка. — Свое ружье спрятал, чтоб Сашка его не схватил ненароком. А почему потом не взял? Ведь в тайгу ушел, не в лесок. Невмочь было и ружье нести? Пожалуй».
В углу избы валялась убитая копалуха. Инспектор разозлился не на шутку. Добро, когда стреляют глухарей, чтоб наесться, но бить птицу ради забавы — такое уж из ряда вон, и в донесении он не преминет упомянуть о хищничестве.
Потом он с удовольствием вышел на воздух и отправился к берегу, к скале, о которой говорил Попов. С нее, по его словам, Лазарев бросил в реку алмаз. На камнях инспектор обнаружил царапины от подковок лазаревских сапог. Трава вокруг была крепко потоптана, почва взрыта.
«Э-э, — протянул Малинка, — драка была и здесь, не только на склоне осыпи. Попов об этом ни гугу…»
Осматривая около этого места спуск к реке, инспектор увидел несколько ямок от свежевывернутых камней. Они были хорошо заметны. На заберегах таежных рек не задерживается ничего лишнего. Все уносят талые воды, паводки, ливни. А тут темнело три свежих ямки.
«Что ж, — отметил инспектор, — выходит, камень, пущенный в Лазарева на склоне, был не первым и не единственным… И зачем, кстати, понадобилось Лазареву забираться на скалу, чтоб бросить в реку алмаз? Это можно было сделать хотя бы вот отсюда, да и с любого места на берегу. К чему он карабкался на трехметровый камень?»
Здесь же, в истоптанной в драке редкой траве, инспектор увидел два измятых газетных обрывка. Он поднял их, еще не догадываясь об их назначении. Обрывки сильно пахли сгоревшим порохом.
«Да ведь это пыжи! — разобрался, наконец, Малинка. — Хотя настоящий охотник и не позволит себе делать пыжи из газеты, порох отсыреть может, но это — пыжи. Пыжи из стреляных гильз. Получается, что Сашка не только каменьями орудовал! Он стрелял в Лазарева! Вот почему он говорил о разряженных патронах. Он не на глазок увидел, что они разряжены. Попов стрелял. И не додумайся Лазарев разрядить их, трагедия завершилась бы не на осыпи, а здесь. Да-а, ну и фрукт же ты, Сашка Попов!»
В душе Малинка должен был признаться себе, что все-таки надеялся найти здесь хоть какое-то оправдание действиям Попова. Инспектор думал: «Возможно, Лазарев в чем-то не так повел себя, был груб в своих справедливых требованиях, оскорблял Сашку, вызвав приступ лютой злобы. Но вот факты. Лазарев предвидит бурную реакцию Попова — он разряжает его ружье, а свое прячет.
Подожди, подожди, Малинка, — остановил себя старший лейтенант. — Так ведь и на скалу Трофим залез, чтоб в безопасности уговаривать друга. Он, пожалуй, до конца надеялся, что тот хоть и подлец, но не убийца. В последнее он наверняка не верил даже после стрельбы по себе! Ведь он знал: стрельба не причинит ему вреда. Но он бросает в реку алмаз. Бросает… Алмаз! Не похоже на Лазарева. Очень уж он предусмотрителен… Однако он ничего не говорит Сашке. Он бежит к осыпи. И там — случай? Случай или Сашкин камень лишает его жизни… Так, по крайней мере, кажется Попову. Вот тогда, словно очнувшись, Сашка решает бежать. Так велико было его желание убить Лазарева, что, увидев его поверженным, придавленным лиственницей, Попов принимает желаемое за действительность. Сашка не пытается помочь другу, даже не любопытствует, жив ли тот».
Размышляя, инспектор направился к осыпи. Двадцатиметровая корявая мертвая лиственница была очень тяжела даже на вид. На камнях, примерно у середины ствола, Малинка увидел запекшуюся кровь и снова сделал соскоб, потому что первый же дождь смоет следы. На крохах почвы у вывороченного корня инспектор приметил отпечатки сапог с подковками. Тут же, метрах в двух от выворотня, валялся здоровый камень. Он совсем не вписывался и рисунок осыпи, лежал поверх других камней. Если внимательно осмотреть любую каменную осыпь, то она предстанет перед взором не беспорядочным нагромождением свалившихся камней, а потоком. Но всякий поток подчиняется некоему единому движению. Случайностей бывает очень мало даже в каменной лавине. Общий рисунок осыпи инспектор отметил, еще только подходя к ней. Это сделалось как-то интуитивно. Меж сопок, среди которых прошла большая часть жизни Малинки, в каменистых распадках и ключах осыпей полно. По ним часто проходят звериные тропы. И даже следы можно увидеть, если присмотреться как следует охотничьим взглядом. А у Малинки был взгляд охотника, хотя последние годы он не брал в руки ружья.
Этот лежавший поверх других гладкий камень Малинка отнес в избушку. Ведь на камне должны были остаться отпечатки Сашкиных рук.
Идя к избушке от осыпи прямым путем, инспектор сделал еще одно маленькое открытие. Две молодые елки, росшие неподалеку от дома, были ошкурены. Около них виднелись следы лазаревских сапог с подковками. До схватки с Поповым или уже раненный сдирал кору Лазарев, и для чего — оставалось пока неясным.
В плане, который они составляли с Поповым, указывалось, что в дальнем по течению реки углу долины находился завал. Из его сухих стволов Сашка и смастерил плот. Около завала инспектор заметил четкий, повторяющийся, похожий на змеиный след. Осматривая его, Малинка втихомолку ругал себя. Он не спросил у Сашки, чем тот вязал плот, и проглядел, где же лежала бухта тонкого троса в избушке.
«Похоже, я слишком доверяюсь плану, — с недовольством отметил про себя Малинка. — Это неверно. Что-то, и наверняка важное, лежит вне его. А я ничего особо существенного пока не обнаружил. Не следует торопиться».
Малинка сел на чурбан у кострища и задумался. Все, что видел, подтверждало рассказ Попова и значительно дополняло его. Но в долине у избушки Лазарева не оказалось. Уж одно это хорошо. Значит, он жив, мог идти.
Срезанные с комля елей кородерины говорили и о другом: идти Лазареву трудно, и он передвигается на четвереньках. Инспектор додумался до этого как бы невзначай. Логика подсказала.
Черт знает что! Эти «неразлучники» задали такую задачку, что впору было покачать головой.
— Да, и только! — сказал вслух инспектор.
Действительно, один друг признается в краже алмаза и покушении на жизнь, второй бросает алмаз в реку. Статьи-то разные: одна — до общественного порицания, другая — до восьми лет. Что и говорить, «дистанция огромного размера». С одной стороны — надо, надо идти за Лазаревым, спасать теперь и второго дружка. Но что-то не давало покоя Малинке, держало. Ощущение можно было бы назвать чувством неудовлетворенности. Факты, наблюдения не замкнулись в цепь.
Он не мог уйти отсюда, не разгадав какой-то загадки. И не уходил.
Ковыряя палочкой пепел давно погасшего костра, неожиданно для себя обнаружил яму. Стал копать глубже и увидел тушку копаленка. Только теперь инспектор вспомнил, что не ел с утра, когда его забросили в долину на вертолете.
Глухаренка приготовили со знанием дела. Малинка выкопал его, почувствовал острый вкусный запах запеченной под костром дичинки и, вздохнув, отломил ножку.
«Каким путем мог уйти из долины Лазарев, да еще в его положении? — размышлял инспектор. — Верхний путь, через непропуски, короче, но труднее. Намного труднее дороги по осыпи — по просеке. Но по тяжелой дороге Лазарев сразу выходил к людям, к парому, к Назарычу. А во втором варианте он мог рассчитывать только на счастливый случай, но без риска в пути. Дорога ровная, не сорвешься».
Инспектор долго не мог понять, что же его еще волнует, не дает покоя. Он опять осмотрел избушку. Ощущение неудовлетворенности было странным и полуосознанным. Будто он вошел в темную комнату, где должен быть враг.
Но чувства диктовали другое. Довериться первому впечатлению? Он знал, насколько обманчиво оно бывает. И не бывает в то же время…
Вот этим-то интуитивным движением души он и ощутил, что в «комнате» не враг, а друг. Человек, который ему очень нужен. И он может дать отгадку буквально на сто вопросов, волнующих Малинку.
Инспектор не мог поверить, что дружба, проверенная в сложных испытаниях, способна рассыпаться на первом жизненном пороге. Пионер Георгиевич не отвергал всего сказанного Поповым. В его исповеди была своя правда. Именно «своя».
Здесь с Лазаревым находился человек, который сохранил лишь имя и фамилию его друга. Да, тезка его друга — не более. Существо, принявшее обличье Сашки Попова, с которым Лазарева связывала дружба.
«Оказывается, такие превращения встречаются не только в сказках, — подумал инспектор. — И это страшно!»
То, что Лазарев догадался о «подмене», представлялось инспектору бесспорным. Иначе бы Трофим не стал разряжать патроны, прятать свое ружье. Однако безусловно и другое: он до стычки на осыпи не верил в окончательное превращение друга в оборотня.
После того как Малинка отправил Попова в райцентр, инспектору оставалось искать факты его виновности.
Признание вины самим преступником является лишь одним из доказательств преступления, но не вины во всей ее совокупности. Долгие годы работы, знание людей и сложности их отношений убедили Малинку в необходимости крайней осторожности. Придя на место преступления, он начал с того, что проверил рассказанное Сашкой. Все подтвердилось. Появились и новые факты, указывающие на явную преднамеренность действий Попова.
У скалы он обнаружил следы Лазарева, который, по признанию Сашки, оттуда бросил алмаз в реку. Но почему он это сделал?
Почему?
Скрыть преступление друга? Во что бы то ни стало? Вот тут-то и зарыта собака.
Выброси Лазарев камень, тогда, что называется, все стало бы понятным: камня нет, не было — и ссора друзей могла объясниться любым поводом. В данном случае дело это могло прекратиться за недостаточностью улик. Не на то ли и бил Лазарев?
Взгляд Пионера Георгиевича почему-то время от времени останавливался у дальнего от него края избушки. Вот и опять. Мистика? Малинка не очень любил торопливость и решил понаблюдать за собой. Просто подойти, посмотреть — не годится. Возможно, он найдет, что привлекало его взгляд. Однако не осознает, почему именно этот предмет занимал его.
В игре солнечного света, проникавшего сквозь кроны деревьев, блеснуло что-то. Снова блеснуло.
Тогда, аккуратно положив ножку копаленка, которую ел, на хвою у кострища, Малинка прошел к углу избушки.
Около камня у сруба валялись осколки бутылки. Разбита она была совсем недавно. Это легко можно заметить по краям обломков стекла. Они ни чуточки не пропылились даже. Остро пахло бензином, который, очевидно, находился в бутылке. Причем сначала разбили бутылку. А потом донышко. Вот они — толстые осколки. Да, нет сомнения, что донышко разбито после, разбито специально.
Зачем?
На стекле горловины, запыленном довольно основательно, виднелись четкие отпечатки пальцев. Осторожно взяв горлышко за край, инспектор отнес его в избушку. Улика веская для следствия. Да и непонятно пока было, зачем понадобилось Попову или Лазареву бить посудину!
И тут инспектора словно осенило. Пока это была лишь догадка. Но она быстро оформилась в ясную мысль: «Бутылку разбил Лазарев. В реку брошен осколок стекла, а не алмаз! Зачем Лазарев так поступил? С преступной целью подмены? Опять-таки с целью спасения друга от преступления любой ценой! Очень опрометчиво, но возможно. Неужели Лазарев, даже догадавшись о предательстве, продолжал бороться за Попова против Попова? Эх, человечина! Предатель твой Попов, предатель!»
Теперь Малинка не медлил. Осмыслив происшедшее, он решил, что, если его версия верна, Лазарев не станет рисковать. Он пойдет пусть долгим, но зато и безопасным путем. С ним драгоценная ноша.
Очнувшись, Трофим хотел глубоко вздохнуть и не смог. Попробовал пошевелить рукой — одной, другой — не получилось. Пальцы ощущали жесткие сучки. Было темно, потому что ресницы склеились. Ноги слушались, и, подвигав ими, Трофим сообразил, что лежит на склоне, головой вниз.
Каким образом и почему он очутился здесь, Лазарев припомнить не сумел.
«Что за чертовщина? — удивился Трофим. — Где-то рядом должен быть Сашка. А если он тоже в таком положении? Или ему еще хуже?»
— Саша! Саша! — громко позвал Лазарев, превозмогая боль и тяжесть в груди. — Попов, где ты?
От напряжения зазвенело и застучало в голове, и Трофим решил, что именно поэтому он не услышал отзыва.
— Попов! Попов, что с тобой? — проговорил он ровно. Ответа не было.
«Может, он за вагой ушел? — подумал Лазарев. — Меня деревом придавило. Как же я здесь очутился? Вот дела! Подождать? Да чего там, надо выбираться. С чего начать? С рук. Ими, возможно, удастся столкнуть с груди сухостоину. Давит она вроде не так уж и сильно».
Трофим, пошевелив пальцами, принялся обламывать трескучие сучки. На коре чувствовалась влага. Постепенно руки освобождались от корявых пут.
Обломав сучки и сучья, мешавшие двигаться, он вытащил руки из-под ветвей, в клочья изодрав рукава. Потом стащил с век налипшую свернувшуюся и засохшую кровь. Открыл глаза.
Был вечер и ясное небо. Сильно пахло хвоей и прелью. Видимо, опускался туман, от холодных прикосновений которого и очнулся Трофим. Когда он попытался спихнуть лежавший поперек груди ствол сухостоины и зашевелился, с окрестных деревьев поднялось с десяток ворон. Они покружились, покружились над ним, противно галдя, и улетели. Лишь одна, то ли слишком голодная, то ли очень молодая, не желая верить, что жертва ожила, уселась на ближнюю осину. И всякий раз, когда Трофим двигался, пытаясь освободиться, ворона растопыривала крылья и нагло, со злостью орала.
Трофим процедил, стиснув зубы:
— Каркай в такт, паразитка! Ну, раз-два, взяли! Еще… — И потерял сознание, не рассчитав своих сил.
Приходил в себя Трофим на этот раз трудно. Боль металась в голове, словно большой лютый зверь в клетке. Надсадно ломило грудь. Руки ослабли и дрожали. Лоб покрылся потом. Это даже обрадовало его.
— Жив, значит! Слышь, ты, паразитка, жив! — Трофим поискал глазами горластую ворону. — Улетела… Валяй, сматывайся!
Наконец, после изматывающих усилий, Лазареву все же удалось столкнуть ствол с ребер.
— Ну, живот да бедра протащить — плевое дело, — сказал он сам себе.
И действительно, выбрался из-под ствола довольно скоро и ловко. Сел, огляделся: поблизости Сашки не было. Внизу, в долине, — тоже. Не горел костер, дверь избушки издали казалась заколоченной. Но тут Трофима замутило, к горлу подкатила тошнота, окружающее поплыло перед глазами. Лазарев припал грудью к стволу и ощутил жесткий угол, упершийся в межреберье.
«Чертов сучок! — подумал он, терпеливо перенося рвоту. — Этак он кожу пропорет».
Когда полегчало и он отвалился от ствола, то увидел, что никакого сучка в том месте не было. Трофим полез в нагрудный карман ковбойки, нащупал там камушек. Он хотел выбросить его, не глядя, как вдруг осознал: «Алмаз! Это ж алмаз! Я же разыграл Сашку — бросил-то в реку стекляшку!»
В неверном свете белой ночи кристалл выглядел совсем невзрачным. Куда невзрачнее блестящего искристого осколка стекла от бутылки, который Трофим швырнул в воду.
«Наверное, потому и кинулся Попов на меня, словно ненормальный, — как бы вспоминал Лазарев. — С придурью он стал в последние дни. Тоже выдумал: выручку от продажи алмаза — пополам. Будто этот камень его! Будто он нашел алмаз в своем огороде. Только и в твоем огороде клад — собственность государства, всего народа. А тут, Саша, месторождение, открытое на средства не дяди, а всех граждан нашей страны. Значит, и твои, и мои… У кого же ты стащить решил?.. Э-э, похоже, что для него, сколько ни говори, все одни слова. И хороший парень, друг, а сам себе подножку хотел подставить. Озверел при мысли о пачке купюр…
Может быть, я сам себя разыграл в этой истории?
Сашка не прост…»
В помыслах и поступках Попов шел порой на грани напористого нахальства и откровенной наглости. Но он не забывал оставлять себе этакую тонюсенькую щелочку для отступления, в которую юркал с мастерством фокусника.
Когда все уже верили, что он — либо гад, либо подонок, Сашка расплывался в улыбке: «Эх вы, а еще умные люди…» И оказывалось, или так выглядело для окружающих, сами они обманулись, он же тут вовсе ни при чем. Вольно принимать шутку — пусть неумную — всерьез.
Да, рокироваться в подобных ситуациях Попов умел.
Возможно, Сашка испытывал его, Трофима, и сейчас — поддастся он или нет на подачку, — чтобы в том случае, если поддастся все-таки, рассмеяться по-лешачьи.
Вполне вероятно, что так оно и было бы. Однако он, Лазарев, сам помешал.
«Затеял розыгрыш. Хороша шуточка! Это же провокация! Хуже Сашкиной. Он — словом, а я — делом.
Как же ты, Трофим, докатился до такого…»
Тяжело вздохнув, Лазарев поднялся, но тут же сел — мир качался перед глазами, и ноги не держали. Когда головокружение чуточку улеглось, Трофим подумал: «Не получается на двух, попробуем на четырех. Человек — исключение среди млекопитающих».
И он начал спускаться в долину, к избушке. Не зная, сколько времени прошло с того момента, когда на него обрушилась сухостоина, Трофим надеялся, что Сашка ждет его. Ведь Попов не предполагал, да и догадаться трудно, будто он, Лазарев, сыграет этакую злую шутку. Сашка, конечно, принял все всерьез. Есть такая слабинка у самих любителей подшутить и разыграть.
Может, Попов перестал преследовать его намного раньше, чем Трофим схватился за ствол сухой лиственницы, и ничего не знает о случившемся с ним? Сидит, поди, на нарах злой, ждет, когда Лазарев объяснит, почему это он решился так поступить с очень ценной и нужной для государства вещью.
«Ох, Трофим, Трофим, заварил же ты кашу!» — вздохнул Лазарев, с трудом передвигаясь на четвереньках под уклон.
Однако Попова в избушке не оказалось. Разбросанные вещи свидетельствовали о торопливых сборах. Не было и Сашкиного рюкзака, ружья.
«Обиделся. Очень обиделся Сашка. И смотался, — решил Лазарев. — Конечно, не знает он, что со мной стряслось. Иначе бы не ушел. Разве Сашка, зная о моей беде, смотался бы? Не струсил же он на последних маневрах, когда я залетел в карстовый провал у предгорий! Там я попал в переплет куда посерьезней, чем этот. Угодил с полного хода в глубокую яму, полную воды, два ребра сломал. Сашка тогда не растерялся. Нырнул, меня выволок, а потом, пока я очухивался, снова в топь полез, буксиром зацепил бронетранспортер и своей машиной вытащил.
Не мог Сашка бросить меня здесь в беде!»
Забравшись на нары, Лазарев лег на спину, чтоб не потревожить рану на голове. Руки целы, ноги целы, ружье под нарами, еда в рюкзаке. Понадобится — он на четвереньках до парома, к Назарычу, доберется. Но Сашка не оставит его. Сам вернется или людей приведет. Ведь в глазах Попова, по сути того, что он видел, преступник — Трофим Лазарев. Лазарев бросил алмаз в воду, что равно уничтожению.
Трофим не сдержал улыбки. Ему представился Малинка у кафедры, когда он выступал с лекциями по правовому воспитанию. То, что «совершил» Лазарев на глазах у Сашки, швырнув «алмаз» в реку, квалифицировалось статьей 98 УК как «Умышленное уничтожение или повреждение государственного или общественного имущества», причем по пункту «б» — «причинившее крупный ущерб». По нему преступник «наказывается лишением свободы на срок до десяти лет». Без оговорок.
Парни из поселка очень любили слушать лекции Малинки. Рассказывает он интересно. Еще бы — двадцать лет богатейшей практики! Но больше всего ребятам нравилось задавать Пионеру Георгиевичу всякие каверзные вопросы. Они вгоняли участкового инспектора в пот, но старший лейтенант обычно с честью выходил из трудных положений. И помнится, пример, который Пионер Георгиевич привел для иллюстрации преступления, подлежащего рассмотрению по статье 98-й, был как раз такой. Точно.
«Почему же Сашка не догадался? — затосковал Лазарев. — Ведь все так ясно! Я виноват — не сказал после потасовки на берегу? Пожалуй. Но уж больно он разошелся. Прямо озверел. Мне хотелось его как следует проучить, чтоб долго помнил. Вот и проучил на свою голову».
Лежать на нарах и размышлять было приятно, покойно. Трофим не заметил, как впал в забытье.
Проснулся от мысли: «Предал Сашка… Сашка предал? Предатель Сашка… Это Сашка-то предатель? Он же бросил меня. Из-за алмаза бросил. Смотался. А алмаз при мне. Надо отдать. Скорее отдать. Немедленно. Как я мог спать, когда алмаз при мне, а его нужно отдать! Отдать, пока Сашка не натворил еще каких-либо бед. Сказать ему про алмаз — и сдать. Сдать, сдать!»
Лазарев резко поднялся, застонал от боли в голове. Понял, что встать и выйти ему не под силу. Он сполз на пол и поковылял на четвереньках.
«Придется мне медвежьим способом добираться».
Машинально Трофим взглянул на часы:
«Девять тридцать пять. Утра? Вечера. А число? Двадцать первое. Вчера было двадцатое. Тогда, пожалуй, утро. Ночь прошла. Голова еще болит Отдохну часок — и в путь. Да… Лубянки из коры надо на ладони и колени вырезать. Необходимо даже. Отсюда до дороги — двадцать километров. К полуночи могу добраться. Если километр за час буду проходить. Это пятнадцать с половиной метров в минуту. Осилю?.. Придется».
Перекинув поясной ремень по-бурлацки, через грудь, Малинка уже с полчаса тащил за собой волокушу с лежавшим на ней Лазаревым. Тот был без сознания.
Инспектор нашел Трофима километрах в пяти от дороги, на просеке ЛЭП. Обессилевший Лазарев приткнулся к корявой березке.
«Силен, однако, — подумал Пионер Георгиевич, оглядев раны Лазарева. — Другой мог и не выдержать. А этот дышит».
Вид у Лазарева был хуже некуда. Лубянки давно истрепались. Ошметки от них Малинка видел по дороге. И теперь руки и колени Трофима были изодраны в кровь.
«Чего же ждать, тащить его надо», — решил Малинка и смастерил волокушу.
Позади инспектора послышался стон, шевеление. Опустив осторожно волокушу, Малинка подошел к Лазареву.
— Ну, молодец, как дела?
Трофим глядел на инспектора тупыми, затуманенными глазами, потом взгляд его как бы очистился.
— Откуда вы? — спросил он.
— С неба, бедолага, с неба. Дай дух переведу. — И Пионер Георгиевич, сняв мотоциклетный шлем, вытер потный лоб. — Водички хочешь?
— Если есть…
— Фляжечку имеем, поделимся. Пей. Давай, давай, не стесняйся. Вот так. И сами приложимся.
Малинка был чрезвычайно доволен, что Трофим наконец пришел в себя. Инспектор опасался, что перенапряжение сильно скажется на состоянии Лазарева и он не успеет доставить его в больницу. Сам Пионер Георгиевич тоже приустал малость, и ему хотелось чуточку отдохнуть.
— Откуда вы узнали про меня? Сашка рассказал?
— Рассказал, рассказал…
— Вот алмаз. Никуда я его не бросал. — Трофим полез за пазуху и достал видавший виды носовой платок. — В уголке завязан. Как Саша?
— В райцентре твой Саша уже.
— Что с ним?
— Сидит, отдыхает… Лазарев встрепенулся:
— Он не хотел… Оставил он меня — знаю. Только я тоже виноват. Зачем мне понадобилось…
— Я, Трофим, не прокурор, не суд, — строго сказал инспектор. — Взял не свое — отвечай по закону.
После этих слов сознание Лазарева как бы прояснилось окончательно. Он увидел, как Пионер Георгиевич по-простецки — зубами — развязывает узел на платке. Потом взял алмаз двумя пальцами. При косом свете солнца кристалл то вспыхивал, то мерк глазом страшного хищного зверя.
— Вы знаете, товарищ инспектор, — проговорил Трофим, — для нас, работяг, цена одного карата… несравнима с рыночной стоимостью. Для меня алмаз — свой брат, трудяга: бурит, режет, шлифует…
— Ты свои силы побереги, — сказал инспектор, поднимаясь и берясь за волокушу. — Я уже не говорю о том, что и тебя Сашка бросил в беде. Не оставил, а попросту бросил. Предал. А это тоже нарушение, и немалое.
И старший лейтенант потащил волокушу дальше, обходя кочки, — к дороге, до которой еще было далековато.
Минуя перечные кусты буйно цветущей черемухи, участковый инспектор Шухов стал взбираться на каменистую крутобокую сопочку. Добравшись до знакомого выворотня, похожего на осьминога, Семен Васильевич примостился на одном из корней, перевел дух.
Скупая роса выпадала бисером. Она стряхивала с листьев исподволь, неторопко и даже в чаще кустов лещины едва смочила рукава и полы плаща. Сушь в начале лета предвещала ярые грозы. А пока разгоравшаяся заря обещала резвый звонкий день. Она мягко осветила вершины. Меж ними над долинами сквозили сиреневые пологи тумана.
Листья, травы и цветы пахли дурманно, истово.
Инспектор снял форменную фуражку, отер платком высокий лоб с наметившимися залысинами. Вот уже семь лет, отправляясь по делам в сторону предгорий, Шухов непременно поднимался на высотку, хотя её можно было бы обойти и низом. Однако привычка брала своё, и он, словно впервые, оглядывал хорошо видный с высоты поселок Горный.
В тайгу чаще приходилось выбираться зимой. На лыжах, подбитых камусом, лейтенант, а теперь старший лейтенант, быстро выскакивал на знакомую сопочку, с которой когда-то впервые увидел селенье, ставшее его родным домом. И каждый раз, глядя отсюда на Горное, Семен Васильевич как бы наново открывал знакомый поселок. Инспектор подмечал, как в малых и солидных переменах Горное постепенно всё больше становится похоже на макет в мастерской районного архитектора.
Будущей зимой, говорили, прибудет в поселок рудничное оборудование и начнут строить профилированную дорогу. Много ещё перемен ожидалось в этом глубинном таежном углу. Да и теперь людей уже понаехало немало. Дом инспектора стоит сейчас не крайним в порядке, а пятым. Вон он светится ошкуренными лиственничными стенами, красуется резными наличниками — новостью в этих местах. Не так уж и хороши эти кленовые поделки, мастерил их Семен Васильевич сам. Да тем сердцу дороже.
Избу он тоже рубил почти что один. Не по нужде, в охотку. Местным жителям это понравилось. Они стали относиться к нему с большим уважением. Коли дом ставит — не «сезонный» человек, крепко решил тут корни пустить. Свой, значит, брат — таежник.
И на удивленье старожилам поставил он в палисаднике беседку, чтоб чай на свежем воздухе пить. Весной и в первую пору лета Семен не часто чаевал в беседке — мошка донимала. Но в июле, августе, когда гнус шел на убыль, любил за самоваром отдохнуть.
Налюбовавшись вдоволь видом Горного, инспектор двинулся дальше. Шел он не торопясь, той уверенной поступью, какой шагали в горные дебри старожилы и чьи ухватки стали и его, Семена, манерой.
Хождение по каменистым склонам, крутые спуски в распадки не мешали ему размышлять.
Дело, которое требовало его обязательного присутствия в отдаленном горном узле, не отличалось ясностью, выглядело пустяковым. И началось с разговора в известной всей округе беседке перед домом Семена. Приметил охотник Ефрем Шаповалов три дыма от костров на южном склоне дальних увалов. Там, где охотников быть не должно. Самому Шаповалову делать там было нечего: он продукты завозил промхозовским катером на зиму в охотничью избушку. Ефрем — новый человек в Горном, перебрался сюда после организации промхоза, когда заработки охотников стали подходящими, слыл отменным зверобоем.
Явился Шаповалов к инспектору под вечер, в день своего возвращения из поездки. В беседку зашел. Уселся за круглым столом против Семена. Повел разговор издалека. Видимо, не совсем был уверен Ефрем в своих подозрениях, но и таить их про себя считал делом постыдным. Прищурив один глаз от витиеватого дымка махорочной самокрутки, Шаповалов теребил рыжую, по-летнему ухоженную бороду и бросил, будто ком по снежному склону:
— Не понравилось мне, Семен Васильевич… костры на Хребтовой сопке…
— Эк, куда тебя занесло… — протянул сочувственно инспектор.
— На самой-то Хребтовой я не был.
— Те костры, что не понравились, в бинокль разглядывал?
— И бинокля с собой не имел. Откуда да и зачем? Я летом в тайгу не ходок.
— Егерю Зимогорову говорил? Или с Марьей Ивановной беседовал? Уж охотовед должен знать, кого там носит.
— То-то и оно… — медлил Шаповалов. — Фёдора Фаддеевича нет Он в другой стороне от Хребтовой. А новый охотовед на смену Марье Ивановне ещё не прибыл.
— Как их сын? Здоров ли?
— Вопит — любо-дорого. А Марья Ивановна сказала, что, мол, в той стороне не должно никого быть. Ближе есть один охотничек. Комолов Антон. Он заходил к егерю. Сообщил, что к Хребтовой направляется. Но ему того склона с кострами не увидеть. Понимаешь?
Район, о котором говорил Шаповалов, считался в промхозе чем-то вроде заказника, где шло естественное воспроизводство зверя. Располагался он между ближними, довольно бедными участками, и дальними, куда охотничьи бригады доставлялись вертолетами на всю зиму. Летними месяцами там пока на мясного зверя не охотились: за морем телушка полушка, да рубль перевоз.
Семен Васильевич знал, что начало лета — мертвый сезон в охоте. И лишь одна добыча могла интересовать промысловика — панты. «Убить панты», как говаривали таежники, дело трудное, требующее большого умения и особой выдержки, но и доходное. Хорошие молодые, ещё не окостеневшие рога изюбра ли, марала ли сотни рублей стоят. Лекарства их способствуют заживлению ран, их применяют при лечении многих болезней. И нет, пожалуй, лучшего средства для подкрепления сил уставшего человека. Не одну тысячу лет пользуются люди этим лекарством.
— Загадка-то в том, Семен Васильевич, — продолжал Шаповалов, — что не продано в те места ни единой лицензии на отстрел изюбров. А что Комолов поблизости, так особая статья. Порадели, можно сказать, чтоб парень подзаработал.
— Это и для меня не секрет, — кивнул Шухов. — Только кто там так нахально безобразит?
— Да уж не местный. Мы на сворке ходим, — и, спохватившись, добавил: — Чего нашим безобразить, когда на заработок жалоб нет…
— И то верно… — согласился Семен, но слова «на сворке ходим», запомнил. — На что ж тот браконьер надеется? Как собирается уйти? — спросил Шухов скорее самого себя, нежели собеседника, и ответил: — Через десять-пятнадцать дней панты ороговеют и годны станут лишь для вешалки, обесценятся…
— Так кто ж знает, может, и не безобразят там, — тихо проговорил Шаповалов. — Чего ж зря беспокоиться. Вон, прошлым летом, сам знаешь, пошли братья Панины, а там и не браконьерничали вовсе, а ученые букашек собирали. Поди ж, разберись. Столько всяких людей тайгой занимается, что скоро продыху не будет. Плюнь, ан на чей-нибудь воротник угодишь.
— Это верно… — кивнул Семен Васильевич. — И кому, как не охотнику, за тайгу заступиться.
— Оно конечно… — хмуро продолжал Шаповалов. — Однако один на один с лихим человеком встречаться… оно… и накладно выйдет. Моё дело сообщить.
— Вот и сообщил, — усмехнулся Шухов. — Твое ж охотничье добро, может, грабят.
— То-то и оно, что «может». А на дворе — сенокос. А там, может, и не грабят…
«Что ж, при таких обстоятельствах не возразишь, — подумал старший лейтенант. — В селенье сейчас один день почти год скотину кормит. А идти туда да обратно — едва за полторы недели управишься. И рассуждать особо не приходится — идти надо. Добро ещё по дороге удэгейцы встретятся. Они люди наблюдательные. На чужака в тайге у них особое чутье… Ждать нельзя! Если там кто-то „убил панты“ и за ними только и пришел, скроется этот человек. Через Горное чужие не проходили… Но могла какая-либо экспедиция изменить маршрут. С ними такое случается. Может быть, и миновал какой человек Горное стороной… Однако не без ведома кого-нибудь из здешних… Комолова, может, того же… Только откуда у него знакомства на стороне?»
Инспектор прикинул, сколько мог Антон Комолов заработать за первый год охоты в бригаде. Получалось, что вполне хватало ему на три лицензии.
Словно подслушав мысли инспектора, Шаповалов заметил:
— Антошка Комолов тут, пожалуй, ни при чем. Совесть у парня есть. Так я пойду, Семен Васильевич.
— Добро, Ефрем Сидорович, — кивнул инспектор, но охотник не встал, некоторое время крутил в пальцах бороду.
— К Зимогорову можешь не заходить. Глядишь, день пути сэкономишь. А жене его я всё точно рассказал. Вернется, так, я думаю, тебе подсобит.
— Спасибо…
— Если бы не Серегина нога да сенокос…
— Само собой…
Ефрем Сидорович посидел-посидел на приступочке рядом с задумавшимся инспектором и решил, что он своё дело сделал, а сенокос — так как же его упустишь? Поднявшись, Шаповалов нахлобучил кепчонку на свою рыжую гриву:
— Бывай, товарищ инспектор.
— Подожди, Шаповалов, — Семен Васильевич тоже встал. — Ты планчик-то мне оставь.
— Планчик?
— Ну да. Ты, Ефрем Сидорович, когда говорил, очень уж точно показывал, где на Хребтовой сопке костры видел. Будто по бумаге.
— Ишь ты… — покрутил головой Шаповалов.
— И планчик-то, пожалуй, у тебя в кепочке лежит.
— Ей-ей, в кепочке, — рассмеялся охотник и достал сложенную по-солдатски газету для самокруток. Развернув лист, Шаповалов оторвал клочок, на котором были нарисованы характерные очертания Хребтовой, а на склонах её обозначения трех костров. — Ружьишком-то, поди, балуешься, Семен Васильевич? Самая пора.
— Спасибо за совет, — кивнул старший лейтенант. — Давно вволю не охотился. Придется лицензию взять, да и мясца на зиму подкоптить. Коли тревога напрасная, то на обратном пути в самый раз выйдет.
— А сумеешь?
— Наловчился, Ефрем Сидорович…
И они распрощались довольные друг другом.
Над сопками догорал рдяный закат, а хребтики против его света гляделись черными, плоскими. Лишь вдали на склоне увала остро и колюче лучился огонек, словно звезда в кромешную ночь. Зудела мошка. Из тайги тянуло холодком.
Войдя после беседы с Шаповаловым в дом, Семен прошел в кухню и стал собирать котомку. Жена его, Степанида Кондратьевна, а попросту Стеша, учительница поселковой школы, оторвалась от книги.
— Как раз и ужин готов, — сказала она, догадавшись ещё во время разговора мужа с охотником о скором его уходе.
Семен прекрасно знал, что ужин готов давно и его надо, пожалуй, разогревать.
— Заговорились малость.
— Ты ватник всё же возьми…
— Придется. За десять дней погода десять раз перемениться может.
— Чай не забудь, — улыбнулась Стеша. Она легко и быстро ходила по избе и как-то само собой у неё получалось, что ни тарелка не загремит, ни ложка не звякнет.
Намек на единожды забытый Шуховым чай звучал не упреком, а напоминанием о том времени, когда Шухову после свадьбы надо было отправляться в тайгу надолго, а он знал, что встреча с браконьерами может быть опасной, и очень волновался за Стешу.
Они сели за стол. Семен с удовольствием смотрел на прибранную, подтянутую по-городскому жену, на её светлые волосы, расчесанные на прямой пробор и опускавшиеся к щекам гладкой волной, на смелый разлет её бровей. Перед расставанием в душе Семена поднималась как бы теплая волна удивления, что вот эта женщина, лучше и краше которой он не встречал, — его жена. Она будет ждать и волноваться за него. И вообще, что бы он делал без неё, вот этой женщины с теплыми карими глазами, ловкой и гибкой? И как всякий раз, Семен ощутил невероятность самого своего существования без Стеши.
Возвращаясь в мыслях к разговору с Шаповаловым, Семен спросил жену:
— Что за человек Комолов? Как ты думаешь?
— Каков мой ученик? Ты об этом?
— Разве не одно и то же?
— По-моему, нет. Ученик, пожалуй, первая профессия, которую осваивает человек. В классе он приобщается к труду, систематическому, серьезному. Бывает, эгоист до мозга костей, честолюбец из честолюбцев — отличный ученик. А хороший парень, который никогда не оставит товарища в беде, чуткая душа — не умеет сосредоточиться, не организован. Значит, и недисциплинирован, не прилежен, хотя и способен.
— Хорошо, — терпеливо сказал Семен. — Какой ученик Комолов?
— Любит труд. Математический склад ума. Порой старается сделать общие выводы на явно недостаточном основании. Вдумчив, но не очень наблюдателен.
— Ну а человек? Каков он как человек?
— Любовь к обобщениям может сыграть с ним злую шутку.
— Значит, «человек» и «ученик» — почти одно и то же.
— Именно почти. Характеристика ученика — констатация фактов, их сумма. Ответ на вопрос — «каков человек?» — прогноз. Тут можно лишь предполагать. По-моему, он может пренебречь мелочью, с его точки зрения… Но очень важной. Иными словами — способен допускать глупые, грубые ошибки.
Выйдя из-за стола, Шухов не смог бы вспомнить, что он ел за ужином. Впрочем, он и не задумывался над этим.
В райотделе, куда Шухов позвонил поутру, весьма заинтересовались сигналом Шаповалова, но и явно разочаровались, когда участковый инспектор сказал, что данные ещё не проверены. Семену Васильевичу предложили вертолет, чтоб побыстрее добраться. Однако старший лейтенант попросил разрешения самому провести разведку. Ведь Горное было ближайшим населенным пунктом к Хребтовой, а гонять вертолет попусту, что не исключалось, — дело накладное.
Доводы Шухова начальнику отдела показались резонными. Единственно, что не устраивало его, — сроки. Но в конце концов сошлись на десяти днях. Если тревога напрасна, то Семен Васильевич тихо и спокойно вернется с «охоты» и сам позвонит, а коли дело действительно серьезно, то Шухов станет действовать по обстановке.
— Может, вам, Семен Васильевич, Шаповалова с собой взять? — настойчиво, но не приказывая, спросил начальник.
— Простите, товарищ капитан, но нет смысла людей от дела отрывать. Если бы уж наверняка шёл, другое дело.
— Мне из района не всё видно, товарищ Шухов.
— Позвольте действовать по обстановке. Понадобятся помощники, я и в тайге их найду. Право, товарищ капитан.
На том и порешили. Про себя же Семен Васильевич подумал, что если бы кого он и взял с собой в тайгу, то своего старого друга Федора Зимогорова, с которым не раз хаживал задерживать браконьеров. А те заведомо знали, на что шли, и не пожалели бы при случае пули. Однако они с Федором Фаддеевичем умели застать вооруженных ворюг с поличным и брали их без выстрела….
Семен взял напрямки через сопочную гряду в лиственничный бор. Считай, три перехода. А оттуда до Хребтовой рукой подать. Всего два дня пути. По дороге Шухов рассчитывал встретиться с пантовщиками-удэгейцами. Они-то наверняка что-нибудь приметили.
На солонцовой поляне в ночи искрилась грязь, а серебристые под луной листья, словно чеканка, очерчивали купины кустов. Тягуче пахло черемухой. Её заросли маячили впереди, на той стороне распадка. Место, где росла черемуха, Антон Комолов помнил точно, как и то, что слева от поляны поднимался стройный кедр. Лунные лучи, если присмотреться, обозначили до единой хвоинки, сизой, как сталь. Только надо беречь глаза, надо лежать тихо, и лучше на время смежать веки. Да не уснуть ненароком, поддавшись смутной тишине.
«Зенки устают скорее, чем уши… — ещё прошлой осенью поучал Антона человек, знающий охотничье дело, — Гришуня. — И ещё: когда смотришь, голову надо держать. Иначе шея задубеет. Тут уж терпежу не хватит — хоть как-никак шевельнуться надо. Отдых шее дать. А нельзя! Так ты по-собачьи лежи, будто растаял весь. Чтоб всякая жилка в тебе свободной себя чуяла. А умом ты — на взводе. Чтоб раз — и готов: стреляй, бей!»
Лежать вот так, по-собачьи, было действительно очень покойно, даже на деревянной платформе, прочно поставленной меж ветвей крепкого маньчжурского ореха, метрах в пяти над землей. И лабаз этот, как говорят охотники, построил и подарил ему Гришуня. Так и сказал: дарю. Было у него несколько дней, свободных от научных занятий в промхозовском заказнике.
Если открыть глаза — а их надо открывать, — то не сразу разберешься, где поблескивающие листья кустов и где просверкивает грязь. Вроде бы земля и небо поменялись местами. Странно, но оно так.
Четвертая ночь настала. Но вот придет ли сегодня сюда, на этот солонец, изюбр? В самую первую полночь явилась полакомиться солью телка с теленком. Раз, ну два хрупнули ветки у неё под копытами. А вторая ночь пришла темной, словно ватой заткнули уши, такой глухой была тьма и теплой, влажной. В третью тоже не пофартило.
Под ветровым потягом чуть слышно забились листья над головой Антона. Он не спеша разомкнул веки и увидел переливчатые очертания кустов и легкую рябь на солонцовых лужах.
Резко вскрикнула козуля. Совсем неподалеку. Ей откликнулась откуда-то снизу другая, столь же нежданно, будто кто кольнул животное.
«Идет?» — Антон задержал дыхание.
Но солонец был пуст.
Истошно, по-кошачьи, прокричал филин.
Еж, топоча лапами по слежавшейся прошлогодней листве, заторопился куда-то.
«От не спится полуночнику…» — вздохнул Антон. Он прикрыл веки и снова начал напряженно вслушиваться. Молодой охотник уже обтерпелся за недельное пребывание в тайге. Сердце его не замирало при любом шорохе, и он уже мог различить: шаркает ли однообразно ветка о ветку или зверь пробирается в непролазной чаще. И даже когда он заслышит или вдруг увидит зверя, то и тогда не трепыхнется его сердце вспугнутой птицей; удары делались отчетливыми, упорными, и карабин не дергался от его стука.
Чавкнуло вроде…
Открыв глаза и поведя головой, Антон приметил: что-то изменилось на солонце. Очертания кустов выглядели по-иному, сдвинулись. Особенно густая тень в левой стороне от солонца. Там, где высокие заросли. И поблек свет на листьях, они уже не походили на чеканку. Вроде бы развиднелось. Плоская стена тьмы обрела глубину. Взгляд стал различать пространство меж кустами и деревьями. Черемуха поодаль засветилась. Её пронизал лунный свет.
Антон понял, то луна опустилась к гольцам, сопочным вершинам.
«Пожалуй, не придет изюбр при луне, — подумал Комолов. — Подождем. Дольше ждали».
Снова послышалось слабое чавканье.
Тут же несколько мелких, торопливых, помягче.
И около куста слева от Антона на грани света и тени обозначился силуэт косули.
«Ну, ну, лакомись… — подбодрил её про себя Антон. — Стоит удобно. Ловко можно пулю под лопатку кинуть. Так и просится на выстрел… Ух ты…»
Комолов замер. Он перестал дышать, потому что косуля вдруг насторожилась и обернулась в сторону куста, росшего как раз перед лабазом, метрах в пятидесяти. И около него стоял изюбр-пантач. Он как будто сразу вырисовался из тьмы и обозначился четкими, но плавными линиями. Серебрились панты о восьми сойках-отростках на изящной, гордо посаженной голове. Крепкая шея словно вырастала из купины куста.
«Пройди, пройди ещё немножко… — молил изюбра Антон. — Пройди, ну два шага… Открой лопатку. Мне выстрелить нельзя… Раню тебя только…»
Но зверь подался назад. Серебристые панты слились с кустом. По очень слабому шуршанию листьев о шкуру зверя, шарканью, о котором Антон скорее догадывался, нежели слышал его, охотник понял, что олень не ушел. Чувства Антона предельно обострились. Он будто видел, как раздвигаются под напором статных плеч самца упругие ветви и остро пахнущие гроздья соцветий трогают нервные ноздри пантача, мешая ему уловить запах тревоги, запах человека.
Комолов изготовился к выстрелу, прижал к плечу карабин и отчетливо различил на мушке у конца ствола тонкую свежеструганую щепочку, которая облегчала прицеливание. Мушки-то в темноте можно и не различить.
И вот в рассеянной, обманчивой и густой после захода луны тьме изюбр вышел на солонец. Когда он подставил охотнику бок, тот совместил вырез прицела, светлую щепочку мушки карабина и убойное место на силуэте быка, чуть ниже лопатки. Оно было не видно на тени оленя, но зверобой хорошо знал, где сердце изюбра.
Занемевший от ожидания и напряжения палец охотника плавно повел спусковой крючок. Приклад тупо толкнул в плечо. Тишину тайги разорвал грохот выстрела. Пантач взметнулся и бросился в сторону.
«Нет! Он убит! Он убит!» — подумал Комолов. Он был уверен в себе так, словно не пулей, а своей рукой пробил сердце изюбра. Антон закинул карабин за плечо, юркнул в лаз на помосте и соскользнул на землю по гладкому стволу. Не разбирая дороги, он бросился по грязи солонца в ту сторону, где была добыча.
Бык лежал темным валуном неподалеку от куста. Не слышалось ни храпа, ни дыхания. Вынимая на ходу из-за пояса топорик, Комолов уже без настороженности подошел к мертвому изюбру. Прежде всего потянулся к пантам: целы ли? Падая, изюбр мог ненароком обломить отросток. И тогда — прощай, цена!
Руки Антона чуточку дрожали, сказывалось напряжение четырех ночей. Он дотронулся до бархатистых и теплых, наполненных кровью пант. Целы все сойки, все восемь. Антон ощупал их — мягкие, упругие, добротные. Потом вырубил панты вместе с лобной костью и принялся разделывать тушу.
Он делал это не очень ловко и долго. Стало светать.
Каркнула ворона раскатисто и радостно. Издали откликнулась другая, и ещё одна. Вскоре они прилетели. Покружились и расселись на сучьях, время от времени голосисто крича от голодного нетерпенья, переступая с лапы на лапу. Перелетая с ветки на ветку, косились вниз на даровое угощенье.
Затараторила, защелкала крыльями чем-то встревоженная голубая сорока.
Кто-то вломился в кусты неподалеку, и Антон поднял взгляд: Гришуня!
Кряжистый малый с городской аккуратной бородкой вышел из зарослей. Гришуня широко улыбался.
— Привет, охотничек! — помахав приветственно рукой, прошел к пантам и довольно цокнул: — Ладные!
Держался Гришуня в тайге по-свойски, уверенно, непринужденно, не в пример иным знакомым охотникам, но этим-то и нравился он Комолову больше других.
— Вишь, к завтраку поспел, — сказал Гришуня.
— Забирай печенку да иди к балагану. Я тоже проголодался.
— Тихо тут в этом году.
— Ушли подале. Берегут заказник. Мне только и разрешили около пострелять.
— Начальство тебя, Антон, любит. Али навестить придет? — Гришуня поддел изюброву печень на солидный сук, попробовал, не сломится ли он под её тяжестью. — Ждешь гостей-то, а?
— Некого. Да и некогда, поди, им.
— Окотилась охотоведица? — хохотнул Гришуня.
— Мальчика родила, — осуждающе заметил Комолов.
— Способная… — словно не слыша укоризны в голосе Антона, продолжил Гришуня, но добавил примирительно: — Вот видишь, ещё один сторож в тайге прибавился.
— А твои дела как?
— Прижились выдрочки, перезимовали. Ещё неделю-другую погляжу, да можно и докладывать начальству…
— А Зимогоров про тебя не спрашивал.
— Так и должно быть. Скажи Зимогорову — все узнают, что выдры выпущены. И пойдут зимой стрелять. Велено подождать с оповещением. Да и Зимогорова участок не здесь. Чего ему беспокоиться?
— Ну, он-то по-другому думает. Царем и богом здешних мест держится. «У меня под началом целая Голландия по площади».
— Думать — не грешить, как мой папаня говорит.
— Жаль, что нет у тебя времени с ним потолковать. Вот бы причесал его.
— Всех причесывать — для себя в гребешке зубьев не останется, — довольный собой, Гришуня цокнул языком. — Не нравится, выходит, тебе егерь?
— Егерь как егерь. Я уж говорил тебе. Только вот у тебя находится для меня время, а у других — нет. Я, сам знаешь, с четырнадцати лет охочусь. Походил с промысловиками. Присматривайся, говорят, думай. Ну, присмотрелся, а чего обдумывать — не знаю. «Делай, как мы», а сами каждый раз по-иному поступают.
— Точно, — кивнул Гришуня, пристально присматриваясь к тому, как работал ножом Комолов. Действовал он быстро и ловко, и было совсем непонятно: чего приспичило Антону жаловаться на наставников-промысловиков? Делом они заняты — верно.
«А будь ты мне не надобен — стал бы я с тобой разговоры разговаривать? — подумал Гришуня. — Ну, а за сведения, что не собирается сюда никто, — спасибо. Надо бы тебя по шерстке погладить». И Гришуня сказал:
— Что человек, что скотина, тыкается в бок матери, пока в вымени молоко есть. А с тебя чего промысловики возьмут? Шерсти клок?..
— Я к тому и говорю: ты, Гришуня, другой человек. У всех спрашивать да клянчить надо, а ты сам сколько для меня сделал. Видишь, надобно мне что-то, сам догадываешься. Я каждый твой совет помню.
Резковатый в движениях Антон выпрямился, посмотрел на своего друга — рубаху-парня. Увидел крепко разбитые олочи на ногах Гришуни: мягкая трава-ула высовывалась из разъехавшихся швов:
— Ты уже, видать, давно здесь?
— Олочи-то разбиты? — Гришуня. проследив за взглядом Антона, рассмеялся, но глаза его оставались серьезными. — Нитки, хоть и капрон, да не сохатины жилы. Кожу рвут, проклятые. В городе олочи шили. А я и месяца здесь не нахожусь. Мне, сам понимаешь, панты совсем не нужны. Случайно время совпало… А в какой ключик мясо снесешь? День жаркий будет.
— Внизу. Вон там, в зарослях лещины.
Гришуня подумал было, что есть родник и поближе к балагану Комолова, да решил промолчать. Многознайство требует объяснений, а этого Гришуне совсем не хотелось. Главное, парень привязался к нему крепко.
— Я лишние олочи с собой в запас взял. Вот и подарю их тебе. Сам шил, без капрона. Не разойдутся по швам. Для милого дружка и сережка из ушка, — стараясь подделываться под манеру Гришуни говорить присловьями, добавил Комолов.
В полдень второго дня пути инспектор стороной миновал сопочную гряду. Заночевал в старой охотничьей избушке. А ещё через сутки Семен оказался в лиственничном бору, памятном по давнему сложному делу о гибели лесничего.
Тогда, приступив к службе на новом месте и не зная ещё людей, не разобравшись в непонятных ему взаимоотношениях, он верил всем безоговорочно. И едва не попался на удочку хитрого, хорошо продуманного наговора на честного охотника Федора Зимогорова.
Сколько же тогда пришлось ему проявить настойчивости, чтобы добиться снятия с Федора ложного обвинения. Не было ни одного факта, ни одного свидетельства в пользу Федора Зимогорова. Ни единого. Кроме отношения к нему охотников, которые считали: человек он — болеющий за общее дело — создание промыслового хозяйства в тайге, организации тогда новой, но многообещающей и для таежников и для государства, и такой человек не может быть плохим.
Доказать непричастность Федора к гибели лесничего, отвести подозрения в убийстве могло лишь одно: экспертиза оружия лесничего, вскрытие трупа утонувшего в трясине. Но как извлечь лесничего из болота? Это невозможно, невероятно даже летом, а тем более зимой…
— Здравствуй… Багдыфи, милиция… — услышал Семен негромкое приветствие и вздрогнул от неожиданности. Справа от него, в пяти шагах стоял старик удэгеец в пестрой одежде. Он словно возник здесь мгновенно, сказочным образом.
Удэгеец смотрел на инспектора добрым, светлым взглядом.
— Здравствуй, Дисанги. Откуда ты?.. — проговорил Семен и запнулся. Очень уж хотелось спросить «взялся», да неловко. Семен почувствовал себя скверно: просмотрел человека в пяти шагах, а ещё минуту назад старший лейтенант искренне считал себя достаточно опытным таежником.
Старик чуть развел руками, отвечая на недосказанный вопрос. Мол, тут и стоял, давно стоял, на тебя смотрел, ты подошел — здравствуй сказал. Но спросил Дисанги о другом.
— Почему так задумался, инспектор? — вопрос был спасительный. Невежливо интересоваться, почему же, идя по тайге, человек не заметил другого. Так можно и в когти хищника угодить.
— Я немного и к тебе шел… — коверкая русский, ответил Семен. Это получалось ненароком. Почему-то казалось, что если говорить, подделываясь под строй чужой речи, то тебя легче и правильней поймут.
— Вот и нашел. Рад тебе, инспектор. Идем к табору. Кушать будем, чай пить будем.
Они направились через лиственный бор в сторону болота. Летние лиственницы не нравились Семену. Мочковатые сучья выглядели уродливо, а венчики хвои, торчащие из мочек, казались редкими, бледными, худосочными. Редкий подлесок меж стволов выглядел куда ярче, пышнее, наряднее.
— Плох я охотник стал. Руки, ноги совсем не охотники, а если головой охотник — плохая охота, — бормотал Дисанги, вроде бы не обращаясь к спутнику.
— Как это — «головой охотник»? — из вежливости переспросил старший лейтенант, глубоко переживая свою оплошность.
— Молодых учи. Только говори, пальцем тыкай. Охота — не ходи. Рука — не та, глаз — не та. Однако голова ещё та. Голова не та — пропал человек.
В нежный дух лиственничного бора стал вплетаться резкий запах костра.
«Ну, здесь-то я определенно почуял бы присутствие человека, — попробовал успокоить себя Семен. — Конечно, не мне соревноваться с „лесными людьми“. Однако и отчаиваться не стоит».
Словно отвечая на мысли Семена, Дисанги проговорил:
— Я тебя в распадке увидел. Ты травой шел — одни верхушки шевелились.
— А говоришь, Дисанги, глаза не те! — рассмеялся Семен. — Ведь распадок, пожалуй, в полукилометре от табора и просматривается плохо.
— Нет, инспектор, не те. Не те. Нос и тот плохо чует. Раньше сильно лиственница пахла, а теперь нет.
— Может, лиственница и виновата? — мягко улыбнулся Семен, пытаясь подбодрить старика, крохотного рядом с ним. Удэгеец был в круглой цветной шапочке, в накидке, спускающейся из-под неё на сухонькие плечи, с бело-черными, как бы тигровыми разводами. Летом она прикрывает шею и плечи от гнуса, а зимой — от снега.
Они подошли к тлеющему костру, который курился, разгоняя дымом мошку, сели около.
— Лиственница осталась прежней… Ты добрый человек, милиция… Когда ворон голову стрижет, кета идет… Когда кета идет, ворон голову стрижет, осень садится на гольцы… А?
Дисанги замолчал. И Семену нечего было возразить. Действительно, одно дело — совпадение: ворон роняет перья с головы, и тогда же начинается ход кеты. И совсем другое — время, которое обусловливает и первое и второе. И не лиственничный аромат изменился, а Дисанги в старости чувствует его иначе. Нет, не сочувствия ожидал Дисанги…
Глаза старика, скрытые в морщинах, совсем сузились, и Семен не мог поймать взгляда Дисанги. Удэгеец смотрел искоса, и лицо его, которое, казалось, излучало добродушие, теперь как бы одеревенело.
Дисанги сказал неожиданно:
— Не видел чужака в тайге. Если шел — не от Горного шел. Другой дорогой… Через гольцы переходит тогда. Однако…
Третий раз виделся инспектор с Дисанги, но если бы встреча оказалась сотой, то и тогда Шухов не перестал бы поражаться наблюдательности старика. Семен чувствовал себя мальчишкой рядом с ним, учеником у таежного ведуна. Но теперь, когда Дисанги понял, зачем инспектор здесь, Шухов мог проследить за ходом мыслей удэгейца. Раз котомка у инспектора за плечами, то по её объему несложно определить, сколько времени он собирался пробыть в тайге. Инспектор один и карабин при нем. Карабин у инспектора — он идет в определенное место, с пистолетом в тайге много не сделаешь. Один идет инспектор — либо не знает точно, где браконьер, либо нет дома егеря Зимогорова.
— Плохо, Дисанги, — сказал инспектор. — Плохо, что он пришел с другой стороны сопочной гряды.
— Плохо тебе, ему хорошо… Хорошо ему — плохо нам. Он высоко ходит, ему далеко кругом видно.
Семен Васильевич понимал: если хозяин костра говорит охотно, за гостем остается право, открыться ли в своих намерениях, промолчать ли, считая, что большего не требовалось. После того как он не заметил в пяти шагах от себя удэгейца, Семен Васильевич не хотел надеяться только на себя. Да вот беда, Семен по опыту знал: упросить или заставить охотника бросить пантовку — вещь бесполезная, бессмысленная даже. Одна надежда — посвятить в дела старика Дисанги и попытаться всё-таки убедить его пойти с ним.
— Что задумался, инспектор? — тихо спросил удэгеец.
— Трудно мне, Дисанги.
— Начальнику трудно?
«Может быть, Дисанги не так уж дорожит охотой, в которой участвует только „головой“? — подумал Семен Васильевич. — Наверное, самому себе бывает в тягость учить молодых, когда чувствуешь, что они всё равно так хорошо не сделают, как ты, а у самого уже сил не осталось?»
— Трудно, Дисанги…
— Где твои товарищи?
— Сначала я решил — один справлюсь. Теперь думаю — и товарищи не помогли бы.
— Так много злых людей?
— Не много. Но они, наверно, очень хитры.
— Хитрее мафа? — Дисанги подался к инспектору, и блеклые глазки его округлились в складках кожи. — Кто же хитрее мафа в тайге?
— Хитрее медведя бывает зло. Сам говоришь: человек пришел с другой стороны хребта. Подойти к нему незаметно едва ли удастся.
— Ты со мной говоришь, Семен, как с малельким. Я знаю тебя. И ты знаешь — обычаи не разрешают спрашивать, что случилось. Я спрошу, однако. Скажи, если можешь.
Никогда ещё Семену не доводилось видеть, чтобы за считанные секунды человек мог так преобразиться. Теперь перед инспектором сидел на барсучьей шкурке совсем другой Дисанги. Согбенный годами стан выпрямился, разгладились морщины и помолодело лицо, даже глаза, старческие, слезящиеся глаза смотрели яснее и открытее. Он был очень рад хоть чем-либо помочь инспектору. Наверное, Диеанги стосковался по серьезному делу, когда нужна не только его голова, но и он сам.
— Можно ли пройти к Хребтовой скрытно? Чтоб человек, который там находится, не заметил?
— Есть запретная тропа. Старая тропа. По ней давно не ходят.
— Разве племена Кялундзюга или Кимонко не живут в тех же местах, не охотятся там же?
— Живут, где жили. Охотятся, где охотились. Раньше куда пойдешь из тайги? Городов не было. Потом лесной человек стал учиться, узнал о большом мире. Если лесные боги не могли объяснить большого мира… Боги-игрушки. Я слышал, их поставили около музея. Прошлое надо любить сильно, чтобы никогда туда не возвращаться.
— Странно ты говоришь, Дисанги…
— Люди хитрят, Семен. Они хотят прыгнуть во вчера с сегодняшней головой, — по-детски рассмеялся старик. — И в завтра тоже.
— Скажи, Дисанги… — Семен непроизвольно опустил глаза. — Ты знаешь эту тропу, идущую по болотистой долине?
— Ты мне верь — знаю. Шаманы запретили ходить по ней ещё моему отцу. Это тропа хунхузов.
— Разбойников? Они подкарауливали таежных людей на выходе из самых дальних дебрей, убивали, захватывали добычу?
— Ты хотел ещё спросить… Откуда я знаю про тропу. Когда-то я шаманил… Анана-анана…
— Мало ли что было давным-давно, Дисанги…
— Да… Теперь лесные люди вышли из тайги. Не нужны им лесные боги. Предания остались: всё живое вокруг — и травы, и деревья, только они не бегают.
— Да, я знаю. Кедр, пихта, лиственница, ильм — каждое дерево выбирает место на всю жизнь. Ошибся — умер. Земля их пища. Они не растут где попало. — Семен был терпелив и не спешил обратиться к Дисанги с просьбой хотя бы рассказать о тропе.
— Знаешь, — закивал Дисанги, глядя, как инспектор мнет в пальцах веточку, мнет сосредоточенно, стараясь сохранить на лице спокойствие.
— Слышал, конечно… Растительные сообщества, их приуроченность к почвам… — глядя в костер, проговорил Семен.
— Про Хребтовую кто-то старый-старый вспомнил. Сам пришел, другого прислал? Но старый. Как я. Он знает, хорошо знает: на Хребтовой старые солонцы. Много зверя. Ты, Семен, хочешь сказать: «Пойдем со мной, Дисанги!»
— Ты, право, шаман! Наперед угадываешь, — повеселел инспектор.
— У тебя лицо, у меня глаза. Редкий человек, дурной человек — немое лицо. Лицо всё говорит, всё скажет. Доброму прятаться — зачем? — Минута душевного подъема у старика прошла. Он снова ссутулился, померк взгляд. — Добрый, он — солнце. Его тепло и сквозь тучи греет.
— Не добрый я, Дисанги, — сказал старший лейтенант. — Злой. Ух, какой злой.
— Знаю. Потому что добрый. Солнце тоже злое. Ух, какое злое! Не знаешь?
Семен от души расхохотался, отвалился на спину:
— Побойся лесных богов, Дисанги! С кем меня сравниваешь?
Удэгеец поднялся с барсучьей шкурки и совсем старчески прошамкал:
— Про добро говорю. Не про тебя. Фу, глупый.
— Ну вот! — Семен сел, сконфузился. — Отругал.
— Не ругал. Думал — сказал, — Дисанги взял чайник. — Ругал — нарочно говорил, агей.
— Прости, агей, — Семен так же назвал Дисанги братом. — Не всегда двоим, говорящим по-русски, в пору понять друг друга.
— Эле… Эле…
— Хватит так хватит, Дисанги. А за водой схожу я. Ладно?
— Иди, иди, — сказал Дисанги, отдавая чайник.
Старик поправил барсучью непромокаемую шкурку и снова уселся. Глядя на прихотливые извивы дыма, забормотал: «Ты, Семен, злой к злу, значит, добрый. Настоящие злые любят зло. Для них оно — добро. А ты, Семен? — Удэгеец посмотрел на инспектора, отошедшего уже далеко, и продолжал: — Ты месяц мерз вон на том болоте, ворочал камень, работал, как медведь, устраивая берлогу. Почему? Со злости. К кому? К лесничему, злому человеку. Он наврал на Федора. Потом от жадности погиб. Боялся, что ты, Семен, соболей найдешь… Надо с тобой идти, Семен. Надо идти, надо очень осторожно идти к Хребтовой. Хитрее тигра быть. Там, однако, человек, злее лесничего».
А Семен, насвистывая какую-то свою мелодию, шел, помахивая чайником, к ручью. Вода прозрачной полоской скатывалась с одного камня на другой. Каскад поблескивал на солнце и звучал сильнее и звонче, чем шелестели под накатами ветра мягкие листья орешника.
Подставив ладонь, Семен вдоволь напился ледяной хрустальной воды, набрал в чайник и отправился обратно к табору. Семен невольно залюбовался лиственничным бором, полным яркого света. И впервые с удивлением для себя заметил, что, когда нет ни тумана, ни дымки, свет в тайге не врывается в чащу снопами, а льется как бы отовсюду, сияет на подлеске, будто именно там он и возник. Открытие чего-то нового для себя происходило всякий раз, когда он уходил в однообразно зеленые дебри, какой выглядела тайга из окна дома в поселке. Семен словно драгоценность берег подобные прозрения и, вернувшись, рассказывал о них Стеше. Жена удивлялась и радовалась вместе с ним, но по-прежнему, по-сибирски называла тайгу сердитым словом «урман» и, будучи наполовину горожанкой, относилась к ней, словно к чему-то дальнему, куда надо долго добираться, а у нее времени не хватало. Семен и сам себе не хотел признаться, что его жена, учительница математики, охотно интересовалась природой, однако не любила её. Вернее, обожала тайгу, как море — с берега.
На ходу огляделся и опять, как и до неожиданной встречи с Дисанги, увидел вдалеке злополучное болото, где на свой страх и риск целый месяц они промучились с Федором. Затея, на которую пошел тогда участковый инспектор, не встретила одобрения районного начальства. Ещё бы! И сейчас попытка добыть труп и ружье из непромерзающей даже зимой топи кое-кому покажется смешной, если не безумной. А ведь ни Федор, ни он не знали глубины заболоченного водоема. И всё-таки решились.
Они с Федором разбили табор на закраине болота около поваленной Зимогоровым лиственницы в начале декабря, когда холода установились прочно. Красный столбик в термометре не осиливал отметки минус двадцать пять. И всё же лед над трясиной будто дышал, местами вспучивался, трескался, и по снегу растекались рыжие дымно-парящие потеки. Скованная ледовым панцирем теплая вода не желала сдаваться и рвала оковы.
Они уточнили место, где утонул лесничий, и очертили трехметровый круг, в центре которого поставили треногу из бревен и укрепили ворот. Целых два дня они пилили сухостой для большого костра на берегу болота. По скромным подсчетам, дров хватило бы на две зимы для сельского клуба.
Федор смастерил длинные и прочные сани. В распадке они выбрали округлый камень, весом центнера в два. Семен предлагал взять побольше, но Зимогоров воспротивился:
— Его ж нам опускать да выволакивать придется. Камушек и так велик. Вы поймите, Семен Васильевич, работка-то с глыбушкой у нас с вами ювелирная предстоит.
— Пока, Федор Фаддеевич, я ничего толком не понимаю. Попробуем — увидим.
— Увидите!
С трудом они привезли камень к берегу замерзшей топи. Запалили большой костер. Когда он хорошо разгорелся, закатили в огонь камень и полдня ждали, пока нагреется. Потом жердями-вагами, используя их, как рычаги, переложили раскаленный камень на сани и отволокли их к отмеченному кругу. Там подвесили его на петли из стального троса.
Глыба дышала сухим жаром. Федор принялся водить её по кругу. Камень шипел, из-под него вырывались клубы перегретого пара. Смешавшись с морозным воздухом, пар, попадая в гортань и легкие, драл их, что наждак. Сначала они терпели, но потом приступы кашля доводили до удушья то одного, то другого. Особенно когда протаяли первые сантиметры болотного льда со вмерзшей в него травой. Растения сгорали, соприкасаясь с раскаленной глыбой, и дух перехватывало от такого «воскурения». Едкий дым, пар, прелый болотный газ доводили до одури, стоило проработать в этом пекле несколько минут.
Когда камень остыл, его переложили на сани, а Федор вычерпал воду, скопившуюся во вмятине.
В первый день они протаяли круг сантиметров на десять.
— Хватит, — сказал Федор.
— Почему? — спросил Семен, бодрясь.
— Лед-то был под снегом. Наст — он вроде одеяла. Не давал топи промерзать глубоко.
— Ну?.. — допытывался Семен.
— Пропорем камнем лед — вода в котлованчик хлынет, и вся работа насмарку. Начинай всё снова, — то и дело перхая, ответил Федор. — Отдохнешь — поймешь.
— Говори… — Семен попробовал закурить, но табачный дым железным скребком продрал гортань, удушье сковало грудь. Припав на бок у костра, Семен зашелся в кашле и едва не четверть часа бился в судорогах.
Кое-как отдышавшись, он отшвырнул в огонь пачку с сигаретами и, утирая слезы, хватая широко открытым ртом жгущий горло морозный воздух, выдавил:
— Про-гу-лочка!..
— Сам напросился.
— А-т… ты… не ерепенься.
— Мне что? Не мне доказательства нужны. Я-то знаю — не убивал.
— Брось болтать!
— Чайку давай прими. Полегчает. Дальше — хуже будет.
— Почему?
— Пока поверху идем. В день сантиметров по двадцать углубляться в болото будем. За ночь мороз прохватит стенки, дно. Тогда опять камень горячий опустим. Под ним лед снова подтает. Вроде колодца яма станет. Вот уж оттуда пар пойдет фуговать, что из вулкана.
— На какую же глубину нам яму протаивать надо?
— Метра на два, на три. Говорил я тебе. Там и должен быть труп лесничего.
— Мы его и подпалим!
— Нет. Лед прозрачный. Как увидим тело, так и экспертов и следователя звать можно.
— Следователя сначала, — сказал Семен.
— Это ваше дело.
— А не повредим тело-то?
— Не… Обтаять по бокам можно.
— Как ты, Федор Фаддеич, до этого додумался?
— Не я вовсе. Старатели. Они так зимой в речках золотой песок доставали для промывки. Удобнее, чем летом, получалось. И мокнуть не надо. Мороз стенки держит куда прочнее крепи в шурфе. Вот я и подумал… Коль дело до доказательств моей невиновности дошло, — а словам кто поверит? — то лесничего из топи зимой даже сподручнее достать…
Месяца каторжного труда стоило вытаять тело лесничего из болота. Но честное имя Зимогорова было спасено…
Вспомнив об этом страшном месяце, инспектор подумал: «А мне та работа на пользу пошла — курить бросил…»
Он пошел в сторону табора Дисанги.
Старик сидел у костра так же неподвижно, как и перед уходом Семена, будто ни разу и не шелохнулся.
— Ну вот. Скоро и чайком побалуемся, — сказал Семен и тут же спросил: — Когда к Хребтовой пойдем, Дисанги?
— Кабана возьмем и пойдем, однако. Я присмотрел. Много их тут, секачей, в дубняке. Неподалеку. Один матерый. Хватит ему гулять. Молодым простору больше будет.
— Вдвоем сподручнее… — Семен знал свирепый нрав этого мясного зверя, как говаривали добытчики, сам хаживал за кабанами, но вместе со зверовщиками, а не с таежными жителями. Раз подвернулся случай, почему бы и не поохотиться вместе с Дисанги?
— Сподручнее, — согласился удэгеец. — Три дня и ещё день ходил. Хорошо знаю, где он. Думают, стар Дисанги, совсем никуда не годен.
— Я не в помощники к тебе прошусь, Дисанги. Посмотреть хочу, поучиться.
— Стар Дисанги…
Семену не хотелось ни спорить, ни разубеждать старика в вещи очевидной и понятной. Шухов подвесил над огнем чайник и тут приметил, что в костре лежали две грибовидные березовые чаги — нароста. Они старательно тлели, испуская много дыма. Не спрашивая ни о чем Дисанги, Семен понял и взял на заметку, что и ему стоит так же поступать, когда придется зажигать дымокур.
Не разговаривая, они попили очень крепкого, вяжущего во рту чая. После довольно долгой ходьбы Семен почувствовал ставшую для него привычной легкость в движениях и приятное ощущение свежести. Дисанги тоже приободрился и повеселел.
— Пора, — сказал старик, и они тронулись в путь.
Плащ и котомку Семен оставил в таборе, ремень карабина набросил на плечо. Рядом со стариком Шухов выглядел необычайно рослым, статным.
Скоро они вышли из лиственничного бора, миновали распадок, заросший буйной бледно-лиловой леспедецией.
Семен попробовал сосредоточиться на предстоящей охоте, но не вышло. Ведь он толком не знал, как Дисанги будет скрадывать зверя, а спрашивать, как ему думалось, было поздно. Поэтому он просто шел за Дисанги, бесшумно и неторопливо.
Они вошли в дубраву, ярко освещенную отраженным от листвы светом. Казалось, что здесь светлее, чем на открытом месте. Мелькание бликов мешало сосредоточиться, отвлекало.
Дисанги шёл впереди, спокойно держа старую берданку в опущенной руке. Семен справедливо решил, что беспокоиться рано, до выслеженного стариком кабана ещё далеко. Ветер дул им встречь, и то задумывался в дремотном оцепенении, то, словно спохватившись, шумно пробегал в вершинах порывами, достигавшими даже земли.
Терпко и пряно пахли молодая листва и старая дубовая подстилка, мягко пружинившая под ногами.
Во многих местах, особенно под раскидистыми деревьями, виднелись глубокие и мелкие ямы, вырытые кабанами совсем недавно, по-видимому, в поисках прошлогодних желудей.
Дисанги ускорил шаг, но Семен не стал торопиться. Удэгеец ни о чём не предупредил его и скоро ушел довольно далеко вперед, ко взгорку.
Семен остановился посреди широкой поляны, у совсем свежей ямы, взрытой, похоже, могучим секачом час-полтора назад.
Тут раздался выстрел. Вскинув взгляд, Семен не сразу увидел в играющем мерцании светотени фигуру Дисанги. Старик стоял на самом увале около ствола могучего дуба. Удэгеец мог видеть зверя, бывшего по ту сторону увала, Семен — нет. Он различил только, как Дисанги вдруг вскинул руки и прокричал:
— Беги!
Но было уже поздно.
Метрах в пятидесяти, на увале, возник матерый секач. Семену, вероятно, только показалось, что большая, в полчеловечьего роста, туша вепря застыла на миг. Просто потребовалась какая-то доля секунды, чтоб взгляд Семена мог охватить зверя целиком, увидеть двухвершковые, загнутые, очень белые клыки по обеим сторонам от темного глянцевого пятачка; крохотные, сверкнувшие малиновой яростью глазки; прижатые к голове уши и горб вздыбленной шерсти за ними. А вепрь, всхрапывая, уже несся на Семена, стоявшего посреди поляны. Десятипудовая масса кабана обрела рушащую силу тарана.
Из развороченного пулей и черного от грязи бока вывалились сизые кишки. Они волочились по земле, и зверь наступал на них задними копытами, выволакивая из нутра. Клыки, вздыбившаяся бурая щетина на загривке искрились в ослепительном свете дня.
Таранный бег раненого взбешенного вепря был неотвратим, дик и жуток. Зверь стремглав летел прямо на Семена.
«Стой! — приказал себе Семен. — Стой! И — отскочи…»
Никакая сила не заставит секача ни задержаться, ни свернуть. Это инспектор знал. И никто не мог спасти Семена, только он сам, если окажется достаточно расчетливым, быстрым.
Егерь Зимогоров скинул в сенцах котомку, шинель и олочи, быстрым шагом прошел в горницу. Прибранная и наполненная закатным светом, она казалась удивительно просторной. Став около деревянной кроватки, Федор засмотрелся на своего младшенького. Мишутка заметно изменился за две недели. Побелело и стало осмысленней его личико. Малыш двигал, просыпаясь, вскинутыми бровками и шевелил губешками, что придавало его мордашке глубокомысленное выражение. Мишутка открыл глаза и, как почудилось Федору, с интересом уставился на него, обросшего двухнедельной щетиной, нечесаного, пахнущего болотом и кострами. Выпростав из пеленки хрупкие руки, Мишутка задвигал ими и вдруг улыбнулся.
— То-то, я гляжу, Жучка сама не своя, — послышался за спиной голос Марьи. — Хозяин явился.
Федор для убедительности ткнув пальцем в кроватку, сказал жене вместо приветствия:
— Он улыбнулся… мне.
— Полно…
— Я тебе говорю.
Марья стала рядом.
Малыш бессмысленно водил глазенками. Потом, уловив облик матери, суетливо зашевелился и расцвел улыбкой. Марья всплеснула руками, обхватила Федора за плечи:
— Ты посмотри-ка! — но тут же ревниво заметила: — Иди, иди от кроватки. Ещё налюбуешься. Из тайги — и к постельке. В холодной поешь.
— А Сергунька где? — послушно отходя от ребенка, спросил Федор про старшего, приехавшего на каникулы из интерната.
— За полозами охотится. Вон трофеи на плетне висят. Тебе похвастаться хочет.
— Не нравится мне это, — беспокойно пробормотал Федор.
— Парню скоро девять, а по тебе он в бирюльки должен играть, — возразила Марья Ивановна.
Потом она сидела напротив мужа за столом и смотрела, как Федор, соскучившийся по домашним харчам, уписывал парующие кислые щи с молодой черемшой. Окно в холодной было небольшим, и, хотя солнце ещё не зашло, Марья зажгла лампу. Редкая мошкара искрилась в её медовом свете.
И старшего сына Марья Ивановна к отцу не допустила, отложив расспросы и рассказы на завтра. Июнь — время таежного энцефалитного клеща, а жена егеря боялась этой болезни хуже любого зверя. А чтоб мальчонка не шастал зря, послала Сергуньку последить за каменкой в бане.
— Да мяты в кипяток кинь, — крикнула мать вслед сыну.
— Вот спасибо, — отодвигая опустевшую тарелку, сказал Федор. И не ясно было — то ли за ужин он благодарил, то ли за заботу о бане.
— Тут без тебя, Федя, дней десять назад Шаповалов приходил. Костры на Хребтовой он приметил. Волновался, что чужак там и обещал Семену Васильевичу доложить. Что дальше было — не знаю.
— Нет там чужака, — твердо сказал Федор. — Напутал Шаповалов. Костры… Один костер, поди… Так там поблизости Антошка Комолов. Если Семен Васильевич туда ушел, вернуться должен. Мимо кордона-то не прошел бы. Должен инспектор вернуться, коли ходил. По оголовью сопок сейчас по сорок километров за светлое время пройти можно. Особо налегке.
— Слышь, получается у тебя, Феденька… — сказала Мария Ивановна, разглаживая ладонями скатерть на столе. — Хоть кривая правда, да моя… Не заходил к нам Семен Васильевич — говорю тебе.
— Эх, Маняша, прекрасно знаешь — пойду поутру в Горное и всё узнаю…
— Я не про то… — настойчиво продолжала Мария Ивановна.
— Шаповалов у нас без году неделя. Мог он напутать? Мог. Откуда на Хребтовой чужаку взяться? С неба, что ли?
— Бывает…
Федор снова не дослушал жену:
— Маняша, подозрения — не соль, чего их впрок держать. Узнаю всё завтра…
А потом, уже по полуночи, сидел он на кухне у самовара — чистый, точный, бритый и благоухающий, да гонял чаи. Напился до отвала. Затем задул лампу. Задумался: то ли спать идти, то ли выйти покурить при луне?
Вдруг за окном послышался быстро приближающийся конский топот. Смолк поблизости. Пробежал кто-то по двору.
«Кого это носит в столь поздний час? — подумал Федор, отирая полотенцем пот со лба. — Надо выйти… Посмотреть…»
В переплет закрытого от мошки окна, подле которого сидел егерь, заколотили с маху. По крайней мере, ему показалось, будто с маху. Вздрогнув от неожиданности и чертыхнувшись, Федор распахнул створки и увидел жену инспектора Шухова, учительницу.
— Степанида… Кондратьевна? — удивленно, с расстановкой проговорил Федор.
Та только закивала в ответ.
— Случилось что? — высунулся в окно егерь. И тотчас понял всю неуместность вопроса, заданного от растерянности. — В дом, в дом иди! — почти закричал Федор. — Я вот мигом лампу зажгу… — и он по привычке курильщика принялся похлопывать себя по карманам в поисках спичек.
Мария тоже проснулась, поднялась.
— Да вот, на загнетке они… — сказала жена, проходя мимо кухни в сенцы, чтоб встретить негаданную гостью. Федор задел ногой за табурет, опрокинул его. Неловкость ещё больше разволновала егеря. А перед глазами во тьме ещё не померкло осунувшееся лицо Стеши, шалый взгляд, сбившийся на затылок платок… Кивки вместо ответа, когда человек не в состоянии вымолвить ни слова.
В сенях послышались приглушенные голоса, что-то загремело некстати, а Федор всё не мог нашарить коробок.
«Да успокойся ты наконец!» — сказал он сам себе.
И спички будто вскочили в ладонь.
— Давно бы так, — буркнул он и засветил керосиновую лампу.
Женщины уже стояли на кухне, и Мария поддерживала Стешу.
— Ты садись, садись, — придвинув табурет, заторопился Федор.
А Степанида вдруг заплакала, прижала к лицу концы платка. Была она маленькой и хрупкой, а теперь выглядела просто девчонкой рядом со статной Марией.
Справившись с волнением, егерь сел на лавку и неторопливо закурил:
— Ты, Стеша, погоди реветь. Расскажи толком, что случилось.
— Ох, прости, Федор!
— Чего это ты поглупела вдруг? — попытался приободрить гостью егерь.
— Погоди ты чуток, — вступилась Мария. — Дай ей дух перевести. На брусничной водички, полегчает.
У окна показалась голова взмыленной лошади, вязкая пена прикипела к её губам. Лошадь скосила глаза в комнату, выкатив белые новолунья белков.
— Ты Ласку-то не загнала, Степанида Кондратьевна? — поинтересовался Зимогоров, чтоб хоть чуток отвлечь жену Семена Васильевича от непонятной пока ему тревоги.
— Ну чего ты с лошадью пристал? — рассердилась Мария. — Видишь, не в себе человек.
— О деле, Стеша, о деле давай. Не тяни… Я ведь со светом к вам собрался.
— Семен пропал, — и Стеша опять заплакала. — Скоро неделя, как срок ему возвратиться, а нет его.
— Э-э, — успокаивающе протянула Мария. — Мне тогда уж пора свои косы повытаскать. Мой и по три недели пропадал.
— Не бывало такого с Семеном, сами знаете, — Степанида упрямо стукнула кулаком по колену. — Часу меня ждать не заставлял. Раньше уговора случалось ему приходить.
— Точно, — подтвердил Зимогоров. — Про то я знаю. Да и дел у него в тайге нет особых, чтоб пропасть на неделю. Шалить в округе давно перестали. Я про панты говорю. А если бы и поймали кого, то скорее бы вернулся. Чего ему с таким человеком в тайге обретаться?
— И я про то же! — живо воскликнула Стеша.
— Куда пошел Семен?
— Кроки его участка я привезла, с пометками. Он для меня рисовал.
— Чего же молчишь? С этого бы и начинала, — нахмурился Зимогоров.
— Может, ничего и не случилось? — немного странным заискивающим тоном спросила Степанида. Измучившись ожиданием и одиночеством, жена инспектора, едва стемнело, села на лошадь и поехала к егерю, закадычному другу Семена, чтобы хоть в разговорах развеять сомнения. Не могла она быть дома одна. Невмоготу стало перебирать в уме множество всяких трагических случаев, могущих произойти в тайге. День ото дня, час от часу напрасного ожидания мысли о возможной беде становилась неотступнее, беспокойство росло. Едва остановила она себя, чтобы не позвонить в район, не поднять тревогу…
— Может, всё-таки не случилось ничего? А? — повторила Стеша. — Как ты думаешь? Зря я себя мучаю? Шаповалов от меня прячется. Надоела я ему расспросами. А он как в рот воды набрал.
Федор промолчал и не поднял глаз в ответ на вопрошающий взгляд жены друга. Он вроде бы даже плечами пожал, разглядывая план.
— Там, Федор Фаддеевич, всё отмечено: число выхода, маршрут, где и когда он быть должен.
— Ага, нашел…
Разобравшись в переплетении линий, начерченных разноцветными карандашами, Зимогоров смог теперь проследить весь путь, намеченный Семеном Васильевичем. Но главное тут состояло в другом. Не в характере инспектора было вот так с бухты-барахты опаздывать с возвращением. Сама по себе задержка могла свидетельствовать о происшествии из ряда вон выходящем. Необычен был и последний маршрут инспектора: в самую глубинку заказника. Этого егерь не ожидал. Много непонятного, тревожного почувствовал теперь Федор в сообщении Шаповалова о кострах. Особо охраняемые угодья вытянулись в длину, к предгорьям, куда ни егерский, ни тем более милицейский участки не доходили. Но наблюдать за дальними отрогами было необходимо. Именно там обитало ценное зверье, выбитое близ селений.
— Что же делать-то будем, Федор? — напомнила о себе Степанида Кондратьевна.
— Идти надо.
— Я с вами.
— Не сердись, обуза мне ни к чему.
— Это я-то обуза? Да я все маршруты как свои пять пальцев знаю.
— На плане… И не спорь, — ревниво оборвал Федор. — Не допускаю я, что стряслось с Семеном Васильевичем нехорошее. И не путайся у меня под ногами. Тайга — не класс. Не командуй.
Федор действительно не верил, будто опытный таежник Шухов поступил опрометчиво и попался на какую-либо уловку пришлых браконьеров. Коли с местными столкнулся, те не станут греха на душу брать: покорно пойдут за инспектором, чтоб штрафом отделаться. А вот пришлые — те люди жестокие. Не по характеру, не по склонности, не по тому, что скора на расправу рука. Они рассчитывают уйти. Не здесь их дом! Не знают они, как долго тайга хранит следы пришельцев. Не все улики смывают дожди и разбрасывает ветер. Да и ведёт себя чужак в глубинке неосторожно, неосмотрительно. Кажется ему, будто затеряется он в бескрайнем просторе дикой тайги. Получается же как раз наоборот.
Выслушав резкий отказ Зимогорова, Степанида поджала губы и некоторое время сидела молча, а потом разрыдалась.
— Всё равно пойду! Одна пойду!
— Куда? — вздохнул Федор.
— За тобой.
В дом вошла Мария и сердито сказала:
— Чего бабу дразнишь? Не веришь, будто стряслось что с Семеном Васильевичем, так объясни — почему?
При виде женских слез Федор Фаддеевич терял душевное равновесие. Они, слезы эти, вызывали в нём досаду и раздражение до зуда в спине. Поежившись, словно от холода, егерь проговорил досадливо:
— Что объяснять? Что! Вот ведь по карте ей показывал: обойти эти отметины двух недель не хватит, не то что одной! Что же тут ещё объяснять? А я в тайгу по своим делам пойду.
Мария обняла Стешу за плечи, склонилась к ней:
— Ты уж прости моего… Не приучен к слезам. Не видывал их в доме.
— Пусть посмотрит! Может, сердце его лохматое шевельнется, — бормотала Стеша сквозь рыдания, уткнувшись в концы шали. — Друг его, верно, погиб, а он сидит лясы точит.
При одной мысли, что он всё-таки столкнется с убийством, а подле будет жена Семена Васильевича, лоб егеря покрылся испариной. Это было свыше его сил. Ведь Степанида непременно сочтет свое бабье горе больше его мужской беды: не найти ему в жизни такого друга, как Шухов. Это точно.
Обернувшись к Степаниде, Федор отрезал:
— Не возьму! И не проси!
— Чует мое сердце, погиб Семен! — сквозь плач выговаривала Степанида. — А ты чурбан!
— Это ни к чему… — нахмурился Федор. — Помощи в тайге от тебя никакой, а мороки — воз.
Стеша утерла слезы, вид её стал решительный, будто и не плакала она минуту назад. Крупные карие глаза глянули на егеря зло:
— Да что я с тобой торгуюсь? Дорога, что ль, заказана? Ты сам по себе, я сама по себе.
Такого поворота Зимогоров не ожидал и сгоряча чуть на попятную не пошел, да жена выручила:
— Слышь, Стеша, неделя опоздания для таежника — срок малый. Глядишь, напорола ты горячку, а дело по-иному обернется. Федор один пойдет, ты ступай обратно, к дому. Может, припозднился Семен Васильевич. Тебя, поди, уже ждет.
Человеком Федор Фаддеевич был отходчивым, да и в речах жены определенно имелся свой резон. Поэтому настаивать на своём егерь не стал.
— Пусть Стеша уезжает, а я с первым светом тронусь, — но, глянув на темень за окном, егерь махнул рукой. — Совсем вы меня запутали! Куда ж ей на ночь глядя скакать?
Мария увела притихшую Стешу в комнаты, а Федор остался сидеть у кухонного стола, склонясь над картой. Что случилось с Семеном? Несчастный случай? Зверье в эту пору спокойное, занимается потомством, на человека не бросится. Да и смешно, если бы инспектор не сумел разойтись по-хорошему даже с медведем…
Но и поутру Стеша была непреклонна. И Мария теперь стояла за неё горой. Федору пришлось уступить.
— Не будь ты женой Семена Васильевича… — тут егерь замотал головой так, будто стряхивал осиный рой, и, не договорив фразы, буркнул: — Вот те штаны, куртка, олочи. Великовато, но сойдет.
Пока Стеша переодевалась в другой комнате, Мария шепнула Федору, легонько толкнув его в бок:
— Ты с ней поласковее. Слышь? Дите у Семена будет.
— От те на! На кой же она…
Мария зажала мужу рот:
— Я уж думала… Останется — хуже. Побереги.
Семен словно окаменел. Он не сводил глаз с отогнутых и отточенных двухвершковых клыков вепря, покрытых ржавой пеной сукровицы.
«Не шелохнись, — сказал Семен себе. — Замри и стой! И успей отскочить».
Мышцы ног Семена ныли от напряжения, но он знал, что они будут послушны, если он прикажет им вовремя. И тут Семен подошвами ощутил дробное и сильное сотрясение земли. Она вздрагивала под тяжестью кабана, рвущегося к нему, чтоб рассечь, затоптать.
Теперь Семен видел лишь один клык, вылезший из розовой вывороченной мякоти десен. Он не видел ни крови, хлеставшей из разодранного брюха, ни ушек, выдвинутых вперед, ни бурой шерсти на могучем загривке, а лишь основание желтого клыка, вылезшего из десны. И в тот момент, когда Шухову надо было наклонить голову, чтобы увидеть этот жуткий клык, Семен резко, до хруста в суставах, двинулся вбок, в сторону, пропустив нож клыка мимо своего бедра. Его лишь чуть задел грязный бок огромного зверя, скользнувший по колену.
Семен оказался вновь повернутым к кабану. Он видел узкий зад вепря и его монументальный торс, но лишь сейчас ощутил, как испарина охладила лоб.
Секач не мог тут же затормозить, потеряв свою жертву из вида. Он промчался ещё метров двадцать и только тогда попытался развернуться. Но это ему не удалось. Сила инерции, которую обрела туша, завалила секача на бок. Ослабевшие ноги зверя мелко дрожали.
Семен опустился на землю, покрутил головой, словно отгоняя видение. А потом почему-то смачно утер нос тыльной стороной ладони и крякнул.
Отрешенный голос Дисанги прозвучал рядом:
— Никогда не ходи на охоту со стариками. Они думают — другие должны знать столько, сколько они.
— Разве ты виноват? — искренне удивился инспектор. — Я не успел сорвать карабин с плеча.
— Сорви его, ты не уследил бы за кабаном.
— Неужели мы так тихо подошли? И так близко?
— Кабан валялся у родничка в грязи и шмаре. Два дня его видел там. Я говорил тебе — выследил.
— Я не понял. Наверное…
— Ай-ай-яй!.. Старик — не охотник. Попал на ладонь ниже сердца. Прощай, охота.
Семен понимал переживания Дисанги. Старик был так уверен в себе, что исключал промах.
— Не расстраивайся, Дисанги. Всё обошлось.
— На целую ладонь! — причитал старик. — Прощай, охота…
— Не надо так переживать, Дисанги. Лучше освежуем этого мамонта.
— Мамонт не такой. Мне внук картинку показывал. Мамонт совсем не такой.
— Конечно, не такой, Дисанги. А я не заметил твоего знака, Дисанги. В яму, разрытую кабаном, смотрел.
— Старик должен знать и это, — сокрушенно вымолвил удэгеец.
Они достали ножи и начали потрошить тушу. Но шкуру не снимали, потому что зверя ещё надо было на волокуше дотащить до табора.
— Я слышал, что люди поступают, как ты, — сказал Дисанги, — но никогда не видел. Отскочил — и зверь мимо.
— Ничего другого не оставалось…
— Жалко, ты не видел, как я подал тебе знак.
Не боясь показаться излишне сентиментальным, Семен выломал из челюсти кабана левый клык, на который он глядел, когда вепрь несся на него.
Потом разговаривать было некогда. Волокуша с тяжелой тушей зверя умотала и Семена, а Дисанги просто извелся. Но не отпускал свою жердь и старался не отставать от инспектора.
В таборе их встретили молодые охотники. Ночь была не ходовой. Они вернулись без пантов, раздосадованные. Разговор у костра не клеился. Дисанги сказал, мол, уйдет с инспектором. Но и это известие не произвело на молодых особого впечатления, что очень огорчило старика. Он рано лег спать, подстелив под бок барсучью шкуру. Не поднялся проводить молодых на охоту, не высказал ни пожеланий, ни совета. Выстрелов ночью ни Семен, ни Дисанги не слышали.
— Я старый и плохой охотник, — вздохнул удэгеец, когда они спозаранку покидали табор.
Никак не мог понять Семен, почему старик настолько тяжело воспринимает промах на охоте и неудачу молодых. Он будто весь иссохся, стал ещё меньше, упал духом.
Дисанги молча шагал весь день и ещё целый день. Только к вечеру, когда они увидели с вершины одном из сопок склоны Хребтовой, Дисанги сказал:
— Смотри, нельзя тут пройти, чтоб тебя не приметили. Туда по оголовью, по лысым местам…
— Вижу, Дисанги.
Далекая сопка, покрытая чернолесьем, её голая вершина походили на тушу древнего зверя с вытертой на хребте шерстью. Семен достал чертеж, который передал ему Ефрем Шаповалов, и понял, что тот тоже был здесь или совсем рядом. Нанесенные им очертания сопок совпадали. Но в тех точках, где на плане Шаповалова значились отметки, костров не было видно. Увалы Хребтовой выглядели дикими. И только в стороне виднелась струйка дыма. То был табор Антона Комолова.
— День-два, и я узнаю всё точно, — сказал Семен и обернулся к Дисанги. Но того не оказалось рядом. Старик лежал на барсучьей шкурке у комля могучего флагового кедра, верхушка которого была расщеплена молнией. Удэгеец осунулся, закрытые глаза ввалились, а сквозь дряблую кожу как бы проступили очертания черепа.
— Загнал я тебя, Дисанги… — присев около старика, виновато пробормотал инспектор.
— Я старый и плохой охотник.
— Ну, конечно, не молодой человек.
— Человек — охотник. Нет охотника — нет человека.
— Зачем так, Дисанги? Колхоз даст тебе пенсию. Ты честно заработал её.
— Зачем волочить свою жизнь, как тот кабан кишки, — очень тихо и просто сказал Дисанги, не открывая глаз.
— Будет костер, будет чай, и все будет отлично.
— Нельзя костер жечь. Он увидит. Насторожится.
— Кто он? — несколько недоуменно спросил Семен, занятый мыслями о Дисанги.
— Тот, кто жег костры.
— Ладно. Я уйду на северный склон сопки. Оттуда никто не увидит костра.
— Хитрее тигра надо быть. Нельзя нигде костер жечь, — продолжал Дисанги, не поднимая век.
— Как же ты, Дисанги, не рассчитал своих сил?
— Они кончились — и всё. Нет охотника — нет человека, — тихо проговорил удэгеец.
— Так нельзя, Дисанги, — Семен почему-то тоже перешел на шепот. — Отдохни. Что-нибудь придумаем.
— Отдохну. Отдохну… Не жги костер. Маленький-маленький дым увидит. Насторожится. Вдруг уйдет.
— Ты отдыхай. Набирайся сил. Загнал я тебя. Отлежишься — всё пройдет. Так и решим. Ладно, Дисанги?
— Насторожится. Вдруг уйдет. Кто закроет дорогу на перевал? — Дисанги с трудом поднял веки. — На ту сторону Хребтовой? Туда ему путь открыт. А я не смогу.
«Дисанги считает так же, как я, — подумал Семен. — А об этом мы не говорили. Значит, прав и я и Дисанги. Если мы завтра преодолеем болото в долине, я могу выйти к Комолову. Вот его и пошлю на перевал. Он будет наблюдать за тропой, а я — следить за браконьером. Теперь можно не сомневаться, он там. Не ушел. Нет, уйти он не должен: уже дней через десять панты станут годны лишь на вешалку. Он будет там до конца. А как же быть с Дисанги?»
И, задавшись вопросом, Шухов не мог не пожалеть, что всё так неладно складывается.
— Ты думаешь обо мне… — пробормотал Дисанги. — Не думай. Ты не торопись. Долго следи. Узнай, где он панты хранит. — Старик помолчал. Потом протянул руку и тронул ладонь Семена. — А ты всё жди… Я только слышал… увертываются от кабаньих клыков, но никогда не видел… И молодым охотникам я не могу больше помочь. Мешал я им? Совет — много меньше, чем первый шаг дела.
— Лежи, отдыхай, Дисанги.
— Ты не разводи костер, инспектор. Не надо. Из-за меня ты всё испортишь. Умирать, когда умер для охоты, совсем просто. Закрою глаза, усну и не проснусь. Ты не думай обо мне, инспектор.
— Я не могу не думать о тебе, Дисанги. Понимаешь, не могу!
— Ты потом возьми барсучью шкурку. Тебе придется спать на земле. Клади её под грудь — не простудишься. И не зажигай костра. Иначе мне будет очень плохо. Я буду знать, что не помог тебе и всё испортил.
— Молчи, отдыхай, Дисанги.
— Не надо костра, Семен.
— На той стороне склона я видел толстенную липу с огромным дуплом в комле, у корней. Разведу костерок в дупле и согрею чай. Дым рассеет кроной.
— Я знаю ту старую липу. На закате дым не унесет ветром. Он будет виден.
— Я быстро, Дисанги. А правда, что ты шаманил? — почему-то спросил Семен, словно сейчас было очень важно знать это.
— Теперь — тоже шаманю… Хочу тебе помочь. Там может быть очень страшный человек — хунхуз. Хунхуз — страшнее тигра.
— Какие сейчас хунхузы?
— Своё время — свои хунхузы, — сказал старик.
— Ладно, ладно. Ты останешься и будешь ждать меня.
— Человек не может делать дело, какое он знает и любит… Зачем ему жизнь?
— Жизнь всегда останется самым дорогим для человека, Дисанги, — настойчиво проговорил Семен.
— Мала цена жизни рядом с делом, которое любишь.
— Это о другом, Дисанги.
— Зачем спорить, Семен?
«Да, спором тут не поможешь…» — подумал Шухов, поднялся и тихо ушел.
Когда Семен вернулся, Дисанги был в забытьи.
Почувствовав присутствие Семена, старик сел и горестно проговорил:
— Зачем ты варил чай? Я все равно не умру, пока не проведу тебя по тропе хунхузов. Мы пройдем по топи. И ты оставишь меня на той стороне, в конце тропы.
— Я оставлю тебя только в полной безопасности.
— Полной безопасности нет. На конце тропы есть балаган. Еда у меня есть, вода там есть.
— Постарайся, чтобы до моего прихода с тобой ничего не случилось, — попросил Семен так искренне и с таким простодушием, что Дисанги улыбнулся. В его печальных глазах засветился теплый огонек признания к человеку, который, как и он, Дисанги, считает: «Нет дела, нет и человека».
— Я очень, очень постараюсь… Семен.
— Мне трудно будет тебя оставить.
— Иди с легким сердцем.
После ужина инспектор закутал чайник в ватник, вынутый из котомки. Он решил не разжигать утром костра, не рисковать быть замеченным ещё раз.
Крепкий до терпкости чай не позволил ему уснуть сразу. Невольно Семен попытался осознать всю глубину переживаний Дисанги. Он не только впервые промахнулся, но больше того, подставил под удар другого человека. И всё это усугублялось сознанием собственной его, Дисанги, вины за неудачу молодых охотников. Вышло так, что он, Дисанги, уж и советы дельные, как оказалось, давать не может. И так теперь думают о Дисанги? Он не просто бил зверя, он творил охоту. Охота, как произведение, всегда первая и последняя. Семен мог судить по Федору, который был таким же охотником. Поэтому инспектору удалось понять и Дисанги.
Удэгеец и Федор были плохие учителя. О Федоре он знал это по собственному опыту. Зимогоров не умел объяснять и раздражался, когда Семен спрашивал его заранее о намерениях, о тактике охоты.
Возможно, отношения Дисанги с молодыми охотниками потому и не сложились, что у старика не хватало сил вести обучение по принципу: «Делай, как я». Это самый сложный, пожалуй, способ передачи знаний. Он требует от ученика не только желания обучаться, но и особого склада мышления, достаточной независимости в освоении опыта, а проще — ума.
Размышления если и не совсем успокоили, то, по меньшей мере, примирили Семена Васильевича с неожиданной для него близкой потерей проводника и помощника. Оставалось позаботиться о том, чтобы Дисанги хорошо отдохнул, и завтра они перешли бы через болото по старой тропе хунхузов. Инспектор выигрывал два дня пути, если не все три, по сравнению с обходом по оголовью сопок.
С первым светом они спустились в широкую долину, которая отделяла их от Хребтовой.
Постепенно густой подлесок, переплетенный лианами лимонника и дикого винограда, окружил их плотным кольцом. Семену пришлось взять топорик, отвоевывать у чащи каждый метр пути.
Солнце поднялось высоко, и под густым пологом листвы, меж травянистых кустов и кустов, похожих на травы, сделалось душно, парно. Комарье и мошка донимали немилосердно. Пот застил и щипал глаза, капли его противно ползли по спине. Вытирая лицо, Семен видел на руках густые следы размазанной крови.
Хотелось отдохнуть, но какая-то бешеная ярость охватила инспектора. Он с остервенением врубался в заросли, не давая себе передышки, пока ослабевшие пальцы не выпустили топора. Тогда Семен хватил воздух открытым ртом и долго отплевывался и откашливался от попавших в горло насекомых.
Едва отдышавшись, Семен поднял топор, чтоб с тем же упорством прорубаться и дальше, но вдруг Дисанги остановил его:
— Закраина. Шесты руби.
— Какой длины?
— Пять шагов.
Никакой закраины, начала болота, Семен не заметил. Однако они не прошли и нескольких метров, как высокие деревья отступили, открылась кочковатая марь, поросшая кустами. Под ногами зачавкала топь. Рыжая вода сначала проступала постепенно и вдруг брызгала фонтанчиками.
— Не ступай след в след, — сказал Дисанги.
— Хорошо… — сказал сквозь зубы Семен. Темный рой гнуса облепил его. Лицо, шея, руки казались ошпаренными. Инспектор попробовал было стереть налипшую корку с лица рукавом, но только размазал кровь. Мошка облепила кожу ещё гуще. И хотелось просто выть, потому что в таких скопищах кровососущих не действовали никакие патентованные средства, а дегтя из березовой коры они не приготовили, и это была ошибка и недосмотр Дисанги.
Сквозь выступившие слезы Семен толком ничего не видел и всю свою волю сосредоточил на том, чтобы не потерять в высокой траве следов Дисанги, не ступать в них и не уклониться в сторону. Пытка гнусом словно парализовала мышцы, их сводила мучительная судорога, и каждый шаг стоил неимоверных усилий.
— Всё… — будто издалека прозвучал голос удэгейца.
Но он продолжал идти, и инспектор шел за ним, ступая в междуследье.
— Брось шест, Семен.
Шухов не смог разжать рук сразу.
— Иди к ручью.
— Где вода? — спросил Семен.
Дисанги подошел к нему и пальцами сдернул наросты гнуса на его веках. Тогда Семен увидел веселую воду ручья, опустился на колени:
— Дисанги, сними фуражку…
Когда старик выполнил просьбу, Семен сунул руки и лицо в воду и замер от наслажденья. Он чувствовал, как в щемящем холоде тает саднящая боль, ослабевает напряжение мышц. Если бы не тупое ощущение удушья, которое заставило его поднять лицо и вздохнуть, сам Семен не решился бы оторваться от ручья.
Потом инспектор умылся и невольно посмотрел в сторону Хребтовой. Господствующая вершина её с белой поблескивающей макушкой была хорошо видна. Солнце заливало юго-западный склон. Вдруг Семен уловил странный яркий просверк, где-то на границе меж лесом и лысым оголовьем.
«Показалось? — спросил он себя и остановился. — Показалось, может быть… А если нет, то проблеск очень похож на сверканье линз бинокля. Что там — наблюдатель? Почему бы и нет?..»
Настроение инспектора, и без того не очень бодрое от пережитого за последние сутки, испортилось ещё больше. Семен оглядел в бинокль склон Хребтовой. Но сколько он ни ждал, нового просверка стекол, отразивших солнечный свет, не было. Сопка, едва приметно подернутая синью десятикилометровой дали, была однотонно зеленой и пустынной. Так и не убедившись окончательно, привиделся ли ему мгновенный блеск, нет ли, инспектор ничего не сказал Дисанги. Тот лежал на нарах в старом охотничьем балагане из корья — приземистой, обросшей мхом избенке с плоской дерновой крышей.
«Прежде всего, — подумал Семен, — надо поинтересоваться, не был ли кто из незнакомых или нездешних промысловиков у Антона. А дальше — действовать по обстоятельствам. Я ведь не знаю, добыл ли Комолов панты. Жаль парню охоту портить… И всё же надо идти к Комолову».
Согнувшись едва не пополам, хотя ростом был и не так уж высок, Шухов вошел в балаган к Дисанги. Говорить было не о чем — все обговорено, и старший лейтенант сказал:
— Так я иду, Дисанги.
— У меня всё есть. Спать буду, есть буду. Тебя ждать. Иди с легким сердцем, Семен Васильевич.
— С легким, с нелегким… Надо, Дисанги…
— Надо, начальник, надо, — закивал тот, не открывая глаз.
«Совсем сломался старик… — вздохнул Семен, отправляясь к табору Комолова. — Ну, а как бы ты без дела своего жил? Все хворобы на тебя слетели бы, словно вороны… Вороны, вороны… Интересно.
Конечно, не станет браконьер возиться с тушами. Бросит он мясо. Срубит панты — и дальше. Может, возьмет малость подкоптить. А так — некогда и ни к чему бродяге возиться каждый раз с двумя центнерами мяса. Бросит! Тогда туши станут добычей хищников. Но на даровой пир припожалуют не только волки, медведи да лисы. Там будут и вороны. Поверху будут они летать, ждать своего часа, и не день, не два. Пока всю тушу не обглодают. Они и наведут на след».
И довольный удачной мыслью, пришедшей так кстати, Семен Васильевич поправил на плече карабин и зашагал в чащу.
Прикинув расстояние, Семен понял, что доберется лишь к темноте, но можно и поторопиться. Многого узнать у Комолова он не надеялся — парень, собственно, первый год самостоятельно пошел в тайгу.
Было ещё совсем светло, солнце висело меж двух увалов, словно специально для Семена продлив день, когда инспектор вышел к летней избушке. Выглядела она дряхлой и почти заброшенной. И внутри царил тот неприятный беспорядок, который вызывал во флотском человеке Шухове предубежденность к обитателю. Инспектор до сих пор в привычках оставался верным флоту и его щепетильным традициям.
Антона в избушке не оказалось, но чайник на столе был почти горячий, и, несмотря на усталость, Семен Васильевич решился попытать счастья и добраться до ближайшей сидьбы у солонца. Приди он на час позже, Шухов, соблюдая охотничьи правила, не стал бы рваться к Антону в товарищи. Однако сидьба, судя по карте, находилась соблазнительно близко, а время не такое позднее, чтоб своим появлением у солнца он мог сорвать ночную охоту.
Оставив котомку и плащ в избушке, Семен Васильевич налегке отправился к узкому распадку по гальке почти пересохшего ручья. Сумерки копились только по чащобам, а золотой свет зари сиял в поднебесье. Гнус пропал, дышалось легко и свободно. Сильнее запахли травы, потому что царило безветрие. В тишине слышался мелодичный перезвон струи на перекате ручейка.
Слева скальная стена распадка поднималась очень круто, а внизу её подточило половодье, выбив емкую нишу. Зато правая стена была положа, поросла кустарником, за который легко держаться при подъеме. Правда, судя по карте, сидьба находилась с левой стороны. Но оголовье распадка могло оказаться узким, непроходимым, и инспектор решил обойти его поверху.
Хватаясь за ветви кустов, Семен Васильевич быстро поднялся метров на десять, не особенно заботясь о том, что сучья трещали, а из-под ног то и дело срывалась и с перестуком скатывалась вниз каменная мелочь.
Удар в спину был так силен, что перехватило дыхание.
И тут же раздался звук выстрела.
Семен припал к каменной стене, чтоб не потерять равновесия и не завалиться навзничь.
«Ранен!» — вспыхнуло в сознании.
Инспектор замер, словно в ожидании второго выстрела.
Пятно тупой боли в спине растекалось и немело. Удивительно горячей струей текла к пояснице кровь.
«Вниз! Вниз… — приказал себе Шухов. — Упаду — разобьюсь».
Обрывая ветви, волоча за собой корни трав, Семен начал то ли сползать, то ли скользить на дно распадка. Он видел: сучья и камни в кровь раздирали пальцы, но боли не было, как и в спине…
«Всё… Это всё… — торопливо, как бы боясь опоздать, подумал Семен. — Быть не может! Нет!»
Он хотел сказать это «нет!» вслух, громко, но онемевшие губы не послушались. Голова Семена против его воли свалилась набок и назад. Последним усилием он подтянул её, тяжелую, точно набитую дробью, и уронил лицо на камни.
«Почему?.. Зачем?.. Кто?..» — проплыло в сознании, и оно затуманилось, померкло.
«Вот, дружок Антоша, пришла пора платить тебе по счету. Хватит, поиграли. Мне бы ещё недельку выкроить! Иначе не уйти», — подумал Гришуня и проворно одолел скальный взлобок. Кряжистый, но увертливый, Гришуня Шалашов осторожно вошел в лабиринт высоких кустов чертова перца, и ни единая сухая ветка не хрустнула под его ногами, обутыми в сыромятные олочи. Не касаясь колючих ветвей, Гришуня отыскал прогал в листве и устроился около. Меж лапчатых листьев хорошо просматривался недалекий склон, поросший пальмовидной аралией и пышной лещиной, у которого притулился балаган Комолова. Сам Антошка, видимо, ещё отсыпался после удачной ночной охоты. Вернулся он давно, и пора бы ему подниматься, чтоб варить дорогие о восьми отростках панты. Гришуня знал и об удачной охоте и дорогих пантах. Утренней зарей он видел стадо изюбров в бинокль на далеком увале. Теперь уже много ближе к балагану. И отметил пропажу в другом стаде ещё одного пантача.
Конечно, Шалашову ничего не стоило спуститься к балагану и разбудить Антошку. Только сначала нужно присмотреться, примериться к человеку, который тебе нужен. Так учил папаня, а он всегда знал, что делать, и в людях ошибался редко.
«Чтоб повадки узнать, человека надо подсмотреть наедине с собой. Тут он у тебя, что букашка на ладони. Среди людей человек самим собой не бывает. Он, будто тигра в цирке, и сквозь огонь прыгнуть может, хотя этакое всему его естеству противно…» — наставительно говорил папаня и расценивал свои советы на вес золота. Сам папаня, благополучно взяв с «боговой» тайги круглую денежку на безбедное существование, купил домик на окраине крайцентра и наслаждался жизнью с шелковой тридцатилетней вдовицей, хотя самому ему перевалило за семьдесят.
Сыновей у старика было четверо, да трое пошли по своей дороге, а вот поскребыш Гришуня притулился около. В молодости, которая пришлась на двадцатые годы, старик сообразил, что тайга осталась единственным местом, где ещё возможно схватить фарт за чуб. И схватил, да с Гришуней делиться не пожелал, но на таежную науку не скупился и советами оделял щедро. Всё, что хотел Гришуня в свои сорок лет, это чтоб обильная жизнь без хлопот пришла к нему не в шестьдесят, как к папане, а вот сейчас, теперь. Тут папаня тоже не отказал в наставлении.
— Что ж, — разглаживая едва тронутую сединой бороду, щурился Прохор. — Рискни. Чего ж, как городскому псу не только на сворке, а ещё и в наморднике ходить. Мы — вольные люди. Мы — Шалашовы! Наши деды и прадеды в тайге хозяевами были. Всё — наше!
— Тогда, папаня, законы другие были.
— Закон по тайге в мышином кителе ходит. Соображаешь? Законы… Законы все на одну колодку — нельзя. А почему — нельзя?
— Так ить, папаня…
— «Так ить»! Так ить — всю жизнь, поджав хвост, и проживешь.
— Что делать-то?
— Брать! Брать! Пока есть. Я вот законов, что в книжках, не боялся, а тех, что с ногами, — либо лаской, либо таской. И ничего — жив. Так и ты. Ну, а за совет…
— Я не поскуплюсь!
— Молодец… Научился на посулы не скупиться. Обещанки, что цацки — детям в забаву. Шалая щедрость обесценивает даяние. Шкуру с радостью с себя спустишь, а ближний за твоей душой потянется. Зенки-то не опускай. За дело хвалю. Ты моими глазами на мир смотришь. А я не грабить тебя посылаю. Со мною ты хаживал, к тайге привычен. Помощник тебя к стаду выведет. Останется тебе курок нажимать.
— Место, конечно, и помощник — первое дело. Вы и сбудете.
— Само собой.
— А сколько мне-то перепадет?
— Не сколько, а за сколько. За месяц лет на пять безбедного житья, — прикрыв один и вытаращив другой крупный, чуть навыкате глаз, негромко молвил старик. — А брать надо много и сразу.
— По-божески, — прикинув, заметил Гришуня, но не удержался: — Хоть за такой риск…
— И оборони тебя, Гришуня, без моего ведома рисковать. Узнаю — сам донесу! А узнать-то я обязательно узнаю.
— Что вы, папаня!
— Ты молчи, молчи. И дело делай.
Так и поступил Гришуня. Правда, после долгой и кропотливой разведки, которую, не выходя за пределы города, провел старик. В прошлом году начал Гришуня. Перед выходом в тайгу он знал, что особо опасаться людей в округе Хребтовой ему не надо. В том районе промхоз не промышлял, всего одна охотничья бригада была вблизи и то юго-восточнее Хребтовой, откуда и выстрелы не доносились.
Однако по первому году встретился он в тайге ненароком с Комоловым. Того от бригады поодаль поставили, чтоб самостоятельно присмотрелся парень к делу. А свела их случайно Гришунина жадность. Задумал он скрасть несколько пантачей без стрельбы. Вырыл на тропе, ведущей к водопою, яму-западню. Дела этого он толком не знал, устроил понаслышке. Ходил к яме с неделю — ничего. Последний раз решил проверить — и плюнуть на затею. Подошел — видит, ружье валяется на ветках, прикрывавших яму. Хотел бежать, да плач услышал. Сжалился, заглянул. Вытащил из западни Комолова.
Антошка, как выяснил потом Гришуня, сам больше всего боялся, что бригадные узнают об оплошности. Выгонят из бригады — ладно, засмеют. Конечно, Гришуня не признался, что западню он вырыл. Спасителем быть куда удобнее, чем браконьером-неудачником.
И уж затем от нечего делать помог Гришуня молодому охотнику. Промысловики — люди занятые. Ну, а у Гришуни свободного времени пруд пруди, помог он и Антошке добыть и сварить панты, мяса навялить. Снова осчастливил парня. Комолов посчитал Гришуню за старшего братана.
Чего ж ещё надо было Шалашову? Он и не выспрашивал особо, знал, что собирались предпринять охотники, куда путь намерены держать. У Комолова хватило сметки не распространяться о встречах со своим спасителем и благодетелем, тем более Гришуня и сам намекал, что большого желания общаться с кем бы то ни было у него нет.
— Но почему? — удивился Комолов.
— Служба у меня особая, Антон, — с важным видом врал напропалую Гришуня. — До поры до времени никто не должен знать, что в ручьях и речках в окрестностях Хребтовой выпущены выдры. На много тысяч рублей зверья выпущено.
— У нас народ сознательный, промхозный, — обиделся Антон.
— Знаю, знаю. Ваши — да. А пришлые, коли слух пойдет?
— Пришлые… мы посты организуем, кордоны.
— О чём говорить, Антоша! — расплылся в широкой улыбке глазастый душа-малый Гришуня. — О чем говорить, если на будущий год я сам пойду в промхоз. Вместе пойдем. Доложим по форме. А там через годик-два и лицензии продавать начнут.
— Ух, — выдохнул Антон.
А Гркшуня погрустнел:
— Заболтался я… Молод ты ещё. А я-то знаю, в жизни так: когда тонут — топор сулят, а вытащат — так и топорища жалеют. Раззвонишь…
Комолов впервые обратился к Шалашову по имени и отчеству.
— Григорий Прохорович! — торжественно произнес Антон. — Неужели вы не верите мне? Да я жизни за вас не пожалею…
Так шло дело в прошлом году. А нынче — закон в кителе мышиного цвета появился около Хребтовой.
Не то чтобы Шалашов вспомнил всё это, лежа на редкой траве, с трудом пробившейся сквозь толстый слой палой листвы, но Гришуня должен был до конца продумать свое решение, а потому не упустил из расчета свои встречи и разговоры с Комоловым. Решение же Гришуне требовалось принять твердое, окончательное.
Ещё вчера он увидел в бинокль человека в милицейской форме, который, судя по всему, направлялся к Хребтовой. Ясно, что милиция понапрасну ходить в такую даль не станет. К тому же милиционер слишком внимательно разглядывал склоны Хребтовой в бинокль. В один момент Гришуне показалось, что взгляды их скрестились. Шалашов почувствовал, как спину обдало холодным ознобом. Как и в прошлом году, он ни одного дня не пропускал и трижды за светлое время старательно и придирчиво осматривал окрестности Хребтовой. И ни разу не появился на ближних сопках дымок чужого костра, а сам он готовил еду с превеликими предосторожностями, разводя костерик у редколистого дуба, который кроной своей развеивал дым. Казалось, всё предусмотрел старик Шалашов, и Гришуня ни в чем не отступил от его наставлений. И вот те на! Милиция.
«Пронюхал, выходит, кто-то обо мне. Не с бухты-барахты милиционер идет, — размышлял Шалашов. — А почему бы и не с бухты-барахты? Один! Если бы точно все знали, то не один бы явился! Да и техники им не занимать. Нет! Меня никто не перехитрил. Сообщить-то, видать, сообщили, да только и всего. Вот и пошел местный милиционер проверить… Так, оно, пожалуй, и есть.
Тебе-то что, легче от его разведки? Куда ж милиционера денешь? А тебе недели две нужно, чтоб с вьюком добраться до верного человека. Спущусь с Хребтовой по другую сторону, в другой район — и на вертолет. Чего за милицию думать?
Постой, не колготись, Гришуня. Именно за милицию ты и должен думать. Сумеешь разобраться в их планах — сухим из воды выйдешь. Нет — получай…»
Шалашов рассудил так. Разведка так разведка. Предположим, милиционер не сомневается: в заказнике кто-то бьет зверя. Где милиционер это узнал? В тайге? Нет. В Горном кто-то сказал… Кто? Пока не важно. Но идет он один. Получается, не очень-то верит сказанному… Куда милиционер пойдет? Окрест один охотник — Комолов. И придет милиционер к Антошке сегодня. Сегодня вечером. И ему, конечно, очень будет интересно знать, как охотится сам Комолов. Тогда он пойдет на сидьбу. Пойдет вечером, чтоб не прозевать чего.
«Соображай, соображай, Гришуня! — обрадовался Шалашов. — А вдруг — случайный выстрел? И нет милиции! А парень… Вот кому камушки-то на голову можно ссыпать! Кто его особенно-то искать будет? И пульку-то в милиционера из карабинчика Антона пустить можно. Антошка-то и не догадается, что это подстроено! Куда ему!»
Гришуня так возрадовался найденному выходу, что не заметил, как вскочил на ноги. Колючки дикого перца, оцарапавшие лицо, привели его в себя. Гришуня отер капельки крови, выступившие на заросшей щетиной щеке.
«Всё, Шалашов! Решил и не сворачивай! Твердо иди — тогда не заюлишь. Другой дороги тебе нет! И что Антоша в дружбе клянется — тоже хорошо. Вдруг возьмет вину на себя? И точно, возьмет. Тут дело верное. Только разжалобить как следует нужно…»
Гришуня вошел в балаган, уверенный в себе, чуточку ухмыляясь, а в его крупных, чуть навыкате глазах играла отчаянная удаль. Он очень нравился самому себе.
— Здорово, барсучье племя! — хохотнул Гришуня, расталкивая спящего Антошку. — Зарылся в нору. Фарт проспишь. Ишь, какие панты убил! Везуч! Да нет, не везуч. Умел! Вот это да, восемь отростков! Хорошо должен получить.
— Рубликов двести отвалят, — гордо сказал Антошка, усаживаясь на подстилке. Он улыбался Гришуне, утру, удаче.
— Не много ли? — ставя в угол свой карабин, постарался усомниться Шалашов.
— Нет. А уменье… Карабин хорош.
— Не в технике дело, Антон, — наставительно заметил Шалашов и взял в руки комоловский карабин. Гришуня прикинул оружие, словно на вес, прилаживая к нему руку. Потом снял предохранитель, открыл затвор и присвистнул: — Что за новости? Вот это пульки…
Покраснев от стыда до слез, Антошка стал говорить, что обойму таких, особо убойных патронов ему подарил, да, именно подарил, егерь Федор Фаддеевич Зимогоров. Не мог Комолов даже Гришуне признаться, что стащил обойму из ящика стола.
А Гришуня подумал:
«Такое твое счастье, товарищ милиционер, идущий сюда… Таков твой фарт. Убит ты будешь пулей егеря из карабина Комолова… А как всё получилось, Антоша, царство ему небесное, из-под каменного завала не расскажет… Рано хороню парня? Тем крепче!»
— Очень хорошие патроны! Как ни стукну — есть. Один раз даже обнизил, а пантач всё равно лег. Я просил у егеря ещё одну — для тебя. Не дал.
Оправившись от смущенья, что солгал другу, Антоша принялся одеваться, потом плеснул себе из лохани воды в лицо. Вытираясь подолом рубахи, спросил:
— Когда же ты со мной на охоту сходишь? Ведь обещал.
— Сегодня, Антоша! Сегодня! Больно у меня настроение хорошее. Пойдем в ближнюю сидьбу. Глядишь, и панты и мясца добудем. Свежинки захотелось. Я тебе такую сидьбу покажу!
Антон смотрел на друга счастливыми глазами. К вечеру от нетерпенья даже поменялся с Гришуней карабином — уж так хотел угодить приятелю.
Поужинав, они отправились к сидьбе у солонца. Осторожно, как и подобает охотникам.
Сидьбой обычно называют построенную из корья крохотную землянку. А эта была оборудована в прикорневом дупле. Выбрали её со знанием дела. Липа была старой, привычной для зверья и не вызывала никаких подозрений у сторожких изюбров.
Лаз сидьбы был узок, но из него далеко просматривались подходы к засидке. И это — самое важное для Гришуни. Что до бойницы, то стрелять из неё по зверью — одно удовольствие.
Лежали тихо, не шевелясь. Антон по давнему совету Гришуни берег глаза, притулился поудобнее, зажмурился.
Гришуня не сводил взгляда с пологого склона распадка, метрах в двухстах от сидьбы. Кругом было уже темновато, но в прогале меж деревьями, в распадке, ещё четко различались ветви кустов и редкая трава на каменистом склоне. А когда там появился человек в фуражке с ярким околышем, Гришуня даже не удивился точности своего расчета. Он только мельком взглянул в сторону, не перепутал ли он карабин Антоши ненароком со своим. И, убедившись, что у него в руках оружие Комолова, выстрелил.
Выстрел в сидьбе был оглушающ, и вскрик Антона как бы потонул в нем.
Потом Гришуня кинулся к лазу, но ошеломленный Антон опередил его, выскользнул раньше. Не сговариваясь, они побежали к распадку, обогнули его начало и почти кубарем спустились в русло пересохшего ручья. Тут Антон остановился как вкопанный, увидев тело инспектора:
— Ты Шухова убил…
— Медведя я целил! — воскликнул Гришуня. — Медведя! Он шагах в десяти у сидьбы был.
— Какой медведь?
— У сидьбы… — и, будто только тут поняв происшедшее, Гришуня крикнул в голос: — Конец мне! — и, хватая Антона за руки: — Не видел я его, сам знаешь. Разве я… Антошенька, друг, погиб я теперь!
— Может, жив… а, Гришуня? Может, жив? — Антон пригляделся к лежавшему инспектору.
— Под лопатку ударил. Вон след.
— Давай, давай посмотрим.
Попятившись, Антон натолкнулся на Гришуню:
— Не шевелится.
Подталкивая Комолова, Гришуня приблизился к телу.
— Мертвый… — словно эхо, повторил Антон.
— Убьют меня теперь… Расстреляют. Пропала жизнь. Расстреляют!
Комолов обернулся и поглядел в глаза друга:
«Его, Гришуню, расстреляют… Расстреляют… Его — друга, брата? Но разве он хотел убивать? Разве Гришуня, его друг — убийца?»
А Гришуня сел на склон распадка и мотался из стороны в сторону и мычал, хватался за голову. Он не боялся переиграть. Ведь бывали подобные случаи на охоте, и почему бы Антону не поверить ему?
— Никто тебя не расстреляет. И судить не будет. И никто не узнает, что стрелял ты, — сладкий восторг овладел Антоном. Он, он спасет своего друга. Непременно спасет! Он возьмет вину на себя. Ему нет восемнадцати. Его будут судить, но не осудят так, как Гришуню.
— Брось, — бормотал словно в отчаянье Гришуня. — Брось, Антон!
— Я спасу тебя, Гришуня! Слышишь? Я все возьму на себя! Я… Я!..
Сквозь клекот мотора до Федора долетало лишь шипение водяных струй, обтекающих борта лодки. Окрестные берега казались немы. Трепетали осины под напором ветра, стелились по его потоку ветви берез, выворачивались серебристой изнанкой листья ивняка.
За долгий путь Федору надоела вода, плывущие мимо берега, и он был слишком обеспокоен судьбой Семена Васильевича, чтоб любоваться красотой окружающего его таежного мира.
«Да, всё бы ничего, кабы не злополучная задержка Семена Васильевича, — думал Федор. Хотя были они погодками, егерь называл инспектора по имени-отчеству. Однако, по-дружески на „ты“. — Куда старший лейтенант мог запропаститься? Что за непонятные значки на его карте? Почему он интересовался Комоловым?»
И хотя Федор противился Стешиному выходу в тайгу и понимал, что решиться на такое могла только горожанка, в душе он был рад за Семена, которого так любят.
Стеша сидела на средней скамье длинной лодки егеря, на которой при надобности и груз солидный можно было перевезти и копну сена. Вспомнив вдруг, что Семен называл скамьи в лодках по-морскому «банками», Степанида Кондратьевна едва удержалась от слез.
После размолвки с Зимогоровым на кордоне Стеша без нужды не заговаривала с егерем. Федор, в свою очередь, тоже не навязывался в собеседники. За двое суток с короткими ночлегами они прошли около двухсот километров против течения. Идти по реке Федор решил в последний момент, рассудив, что повторять путь Семена Васильевича посуху, да ещё пешком — бессмысленно. Надо как можно скорее выйти к Хребтовой, к Комолову, мимо которого инспектор не пройдет, раз спрашивал о нём. А к Антону можно было добраться и минуя участки охотников-удэгейцев.
Против приподнятого над водой носа моторки маячила слепящая искристая полоска солнечных бликов. Глаза егеря устали и слезились. Он натянул фуражку до бровей, но и это не помогло.
Вскоре лодка пошла в сумрачной прохладной тени отвесных скал-щек, и Федор немного отдохнул от слепящего надоедливого света. Егерь нетерпеливо ждал последнего кривуна, выжал из мотора все, что мог дать, и с широким разворотом выкатился на приволье плеса. Вдали он увидел среди поймы рыжий скалистый мыс, крохотную избушку-заимку около её вершины, которая четко вырисовывалась на фоне огромной иссиня-аспидной тучи, по-медвежьи вздыбившейся над дальними горами.
Слабая надежда Федора, что Семен Васильевич, может быть, окажется здесь, на заимке, растаяла. Никто из избушки не вышел на косогор, хотя Федору показалось, будто кто-то понаблюдал за ними и исчез. Однако егерь твердо знал, что быть тут некому.
Едва лодка подошла к мысу и ткнулась носом в песок, Стеша выпрыгнула на берег и пошла по едва приметной тропке вверх, к заимке.
«Не-ет, далеко тебе, Стеша, до таежницы, хоть ты и жена Семена Васильевича», — ухмыльнулся Федор, глядя ей вслед.
Егерь долго оставался около лодки. На узкой полосе песка под скалой он заметил следы охотничьих олочей. Все-таки кто-то и впрямь спускался к реке за водой. По ровному шагу можно было судить, что чувствовал человек здесь себя покойно, действовал не торопясь, не суетливо. Резкая вмятина у носка говорила о том, что был он молод, шагал широко, чуточку с вывертом внутрь. Так ходят люди, недавно надевшие таежную обувь без каблуков.
«Так что ж… — решил Федор. — Антошка Комолов тут и шастал. Кому ж ещё быть? Только зачем? Не ко времени ему гулять вдали от пантачьих троп… Дня три потерял он, зайдя на заимку. Не мене… Когда ушел? Да и не тут ли он? Нет. Антошка сошел бы к воде. Помог».
Неторопливо размышляя об этом, Федор выгрузил продукты, привезенные по случаю на зиму, снял подвесной мотор, повыше вытянул лодку и крепко привязал её, зная, что дальше придется идти пеше. Завершив дела, Федор взвалил на плечо мотор и двинулся вверх, к избенке.
«Стеше говорить о Комолове не след, — решил егерь. — Лишние расспросы да догадки…» Но зародившееся чувство тревоги уже не оставляло его.
Стеша сидела на приступочке заимки и безучастно глядела поверх текущей вдаль реки. Теперь когда не слышалось даже привычного стука мотора, Стеша ощутила вдруг глухую враждебную отчужденность окружающего мира, тайного, злого.
«Натерплюсь я с ней, — тоскливо подумал Федор. — Не бабье всё ж дело по тайге бродить, сопочки обламывать. Не по хрупкой Стешиной конструкции. Моя Маша — совсем другое дело».
Егерь прошел в крохотные сенцы и пристроил мотор в углу.
— Был здесь кто-то, — услышал Федор голос Стеши. — Совсем недавно. То ли убежал, то ли ушел, когда нас увидел. Печка горячая…
Федор ответил не сразу:
— Антошка Комолов. Пантует. Я ж говорил тебе — заходил он к нам на кордон. Предъявил лицензии на отстрел. Целых три! Силен…
— Слышала… — кивнула Стеша вышедшему из сеней Федору.
— С охотничьими делами у Комолова, поди, всё в порядке, — сказал егерь, хотя никак не мог взять в толк появление Антона здесь, на заимке. — Зачем ему безобразить, когда через недели полторы из тайги выходить надобно?
— Вот-вот… потому и набедокурит, — вдруг перебила егеря учительница.
— Вы педагог. Вам виднее, Степанида Кондратьевна, — улыбнулся Федор. — Одно скажу. Если бы Семен Васильевич подозревал в чем-то Комолова, он непременно меня дождался бы. Тут чего-то не то…
— «То» — не «то»! Нет Семена. Нет, и всё тут! — сорвалась Стеша. — Где он? Где?..
Прекрасно понимая, что не терпится Стеше начать поиски и душевные силы её напряжены до предела, Федор всё-таки не смог смолчать:
— Ну чего ты на меня взъелась! Ты не инспектор, так чего ж… Тут моя воля — брать ли, не брать тебя в тайгу. И сейчас скажу — жалею. Потому как не знаю, чего ты там натворишь. Не знаю и ручаться не могу.
— Полно, Федор!
— Тебе-то что! А в ответе перед Семеном Васильевичем буду я. Найдем его у охотников. Не у одних, так у других. Ну, случилось чего… отлеживается, поди. Оставайся тут, на заимке, Степанида Кондратьевна. Ей-ей, и тебе, и мне спокойнее…
— Нет!
Вздохнув, Федор опять отправился вниз, к лодке. Теперь, когда надежд на то, что они повстречают инспектора в добром здравии, оставалось всё меньше, егерь задумался над тем, как Стеша поведет себя с людьми, которые вольно ли невольно повлияли на судьбу её мужа, а может быть, и оказались виновниками какого-то несчастья. Бывают в тайге такие случаи и случайности, которые — хоть век думай — не выдумаешь, потому и не предусмотришь.
А Стеша не могла понять, почему Федор возится здесь, на заимке? Нарочно не спешит? Ведь надо как можно скорее отправиться по тропе Семена!..
Медлительность егеря раздражала Стешу. Но она не могла совсем разругаться с Федором.
— Федор, скоро мы пойдем? — не сдержалась Стеша.
— Чего же нам рассиживаться? С утра и двинем.
— Смеешься… — ахнула учительница. — Там человек пропадает! Гибнет, а ты «с утра»! Как же тебе не стыдно? Семен тебя другом считал…
Егерь прошел мимо, бросив на ходу:
— Рано корить да попрекать начала…
— Дело надо делать! Дело делать!
— «Дело»… Вон гроза идет. Это одно. Другое — ночевать где будешь? В тайге? Под открытым небом?
— Подумаешь — промокнем! — запальчиво воскликнула Стеша. — У костра обсушиться можно! Не зима!
— А ты пробовала у костра-то сушиться? — перешел в наступление Федор, которому надоели понукания. — Пробовала? Один бок жжет, другой мерзнет. Скажешь, читала, мол, в кино видела, Семен рассказывал? Так в клубе, в тепле, что угодно претерпеть можно.
— Брось, Федор! — отмахнулась Стеша.
Егерь хотел что-то добавить, но удар грома оборвал его. Избенка дрогнула, точно от землетрясения.
Стеша закрыла лицо руками.
— Боишься? — спросил егерь, едва стих раскат.
— Нет. Только в доме не люблю быть…
— Сбоку от двери навес. Идем.
Они вышли и встали под козырек из корья, настеленный рядом с дверью.
Снова ударил дальний гром, забухал в облаках. И вдруг раскат звонко разорвался в высоком ярко-белом облаке над их головами.
Гроза, видимо, долго копилась за горами. Там она набиралась сил, пока ветер не нажал на тучу с такой мощью, что она перевалила через хребет. От заимки было видно, как на отрогах свирепствовал ураган. Их мгновенно затянула пылевая волна, которая стремительно скатывалась в долину. Вспышки молний метались в облачном чреве почти беспрерывно, зловеще-багровые, угрюмые.
За пылевой бурей следовала бледная по сравнению с тучей стена дождя.
— Это крыло тайфуна… — прошептал Федор.
Около заимки всё ещё держалась глухая деревянная тишь; не дрема, а недвижность, подобная отрешенности.
— Крыло… — шепотом отозвалась Стеша. — Что ж там, в тайге, творится?
Федор промолчал, да жена инспектора и не ожидала ответа.
Теперь на широком сизом речном плесе ветер обозначился тяжелыми пятнами ряби. Они растекались, судорожно подергивались под порывами, вспыхивали пенными барашками.
А по долине, обрывавшейся мысом, уже несся пылевой вал. Он выглядел очень светлым, словно пронизанным солнцем, желто-рыжим. Перед ним метались клубки сухой травы, ветви, а выше кувыркались обезумевшие птахи. Они искрами мелькали на мрачном занавесе ливневой стены…
— Не нравится мне эта кутерьма… — пробормотал Федор и переступил с ноги на ногу. — Ей-ей, не нравится.
— Обойдется… — опершись плечом на поленницу, Стеша глядела на катящуюся на них волну шквала с любопытством и без страха.
— Бежим! — Федор схватил её за руку.
— Зачем?
— Разнесет всё вихрь! Избушку разметет! Бежим! Под откос, к реке… — и, не дожидаясь, пока Стеша последует за ним, Федор потянул её вниз.
— А вещи, мотор?
— Поздно! Скорей, скорей!
У спуска егерь хотел пропустить Стешу вперед, но она замешкалась. Тогда, не обращая внимания на её ойкания и причитания, Федор потащил Стешу за собой вниз по извилистой тропинке. Они не сделали и десяти шагов, когда слабое колыхание ветра коснулось лица Федора. Он рванул Стешу за руку с такой силой, что она, словно в танце, повернулась вокруг себя и, миновав егеря, уперлась в травянистый выступ у очередного поворота тропинки.
— Дальше не успеем! Держись! — крикнул Федор.
И тут на них повалились трава и ветви, и тугая плотная волна вихря обрушилась сверху. Стеша сжалась в комок и уткнулась в грудь Федору, ухватилась руками за его плечи, словно он был камнем, который не сдвинет ничто.
Новый, совсем свирепый порыв прошел верхом. Напор его оказался столь стремительным, что вся пыль, и сушняк, и бревнышки, и корье с крыши избенки перелетели дальше, прямо в реку.
Рядом упало скатившееся бревно. Федор поднял карабин, чтобы хоть как-нибудь защититься от деревянной ветоши, из которой была собрана хлипкая избушка. Но он вовремя понял, что так бревно не удержать, и воткнул приклад карабина в берег над головой. Тут же съехавшее стропило от развороченной крыши стукнулось о цевье и задело Федора по спине. Не выпуская карабина, егерь свободной правой рукой изловчился ухватить стропило и задержать. Потом он подтянул его чуток и уткнул одним концом в край тропы.
— Теперь прикрытие ненадежнее… — проговорил он.
Сверху посыпались, покатились дрова из разметанной поленницы. Они били Федора по спине, а он думал лишь об одном, как бы понадежнее прикрыть Стешу, которая прижалась к нему и изредка вздрагивала, когда удар бывал особенно силен.
Наконец вой вихря стих.
Федор, поднатужившись, скинул навалившиеся на них дрова:
— Бежим к лодке!
И, не выпуская Стешиной руки, егерь снова потянул её вниз. Ошеломленная и испуганная до немоты, Стеша беспрекословно последовала за ним.
Кругом стояла странная тишина. А в нескольких сотнях метров от них, над рекой, крутился пыльный смерч. Он был высок и плотен, а вода под ним словно кипела. У берега в грязной пене плавали бревна и сучья, поленья и закрученная в клубки сухая трава. Все это Стеша отметила мельком, потому что вдруг, без обычных первых щелкающих капель, в блеклом свете сумеречного дня с неба низвергся водопад, словно кто-то наверху открыл плотину.
Струи воды, тут же хлынувшей с яра, едва не сбили Стешу с ног. Она, наверное, упала бы, но сильная рука Федора поддержала её. Когда они оказались около лодки, вязкая селевая грязь была уже по колено.
Федор понимал всю бессмысленность его попытки спрятаться от этого потопа под лодкой, но и стоять под потоком было и того бессмысленней. Они подлезли под перевернутую лодку. Федор приподнял посудину на плечах и приткнул носом в береговой выступ.
— Дышать тут можно!
Стеша кивнула, тараща на Федора остановившиеся с перепуга глаза.
— Что это, Федор?
— Крыло тайфуна.
— Сесть бы… Ноги не держат.
— Некуда!
Она закивала и обхватила руками плечи. Знобило, потому что одежда промокла до нитки.
— Терпи… — бросил Федор.
— Что?
— Терпи, говорю!
Водопад с неба то вроде бы слабел, то вновь припускался с новой силой. Грязь лилась под ноги нескончаемым потоком, словно ливень старался смыть мыс до основания.
— Долго ещё? — спросила Стеша.
Федор пожал плечами:
— Как перестанет, так и хватит.
Подмытая каменная глыба рядом с лодкой неожиданно стала сползать в реку.
— Проваливаемся! — не поняв, в чем дело, закричала учительница.
— Стой! Стой! — заорал на нее Федор. — Стороной камень пройдет!
Стеша замерла, прижала руки к груди и что-то лепетала невнятное. Ей из-под края лодки было видно, как седой от брызг камень постепенно уходил вглубь, пока не пропал в мутной коловерти. Точно сделав задуманное, ливень стал скудеть и вскоре стих.
Выбравшись из-под лодки, Стеша не узнала окрестных мест и реку. Грязная, в ошметках пены, бурливая вода поднималась на глазах. По ней скользили сломанные деревья и сушняк, будто гроза угробила целую флотилию парусников. Меж деревяшек ловко плыл смытый потоком удавчик в желто-черную полоску. Голова его вихляла из стороны в сторону. Глаза казались очумелыми.
Стешу передернуло.
— Наверх, наверх! — торопил её Федор. — Карабкайся быстрее.
— Не сумею.
— Тогда за мной бреди.
Над ними спешили иссякшие светлые тучи, подгоняемые почти нечувствительным у земли ветром. Было холодно, промозгло, будто в леднике. Оскальзываясь и чертыхаясь, Стеша старалась не отставать от егеря.
— Подвезло тебе, Степанида Кондратьевна. Угостила тебя тайга горячим, аж до слез.
— Обсушиться бы… — сквозь стиснутые от холода зубы проговорила учительница.
Федор подошел к развалинам избы и стал растаскивать бревна.
— Давай помогу, может, согреюсь.
— И то… Мне твое воспаление легких ни к чему. Поняла? — отводя в сторону один из венцов избушки, сказал Федор.
Егерь развел костер, развесил одежду на колышках.
— Ватник — долой, сушить пора. У огня не озябнешь. Только поворачивайся, не застаивайся, Степанида Кондратьевна.
Согревшись у огня, Стеша предалась невеселым мыслям.
Над темно-зелеными увалами застоялись несколько тучек. Освещенные закатом, они очень походили на яхты под алыми парусами. Но и эта живописная картина не тронула душу Стеши. Она думала о том, как же туго пришлось под ливнем Семену. Ведь он один там. Может, ему так плохо, что и жизнь не мила…
Зябко поежившись, Стеша потуже стянула полы ватника. Мир словно ограничился неровным мерцающим кругом света от костра. А дальше ничего не было, кроме кромешного мрака. И оттуда доносились всхрапывающие, всасывающие звуки, издаваемые невидимой рекой, вспухшей от селя.
Пораженная этим гнетущим ощущением, Стеша сказала себе: «Ты приняла решение, ты пошла в тайгу, беспокоясь за судьбу мужа. И веди себя так, как подобает человеку. Страшно тебе? Ты знала — будет страшно. У тебя в грязи лицо и руки. Вставай, умойся, причешись. Это совсем не много. И не думай, будто тебе трудно. Тебе легко. С тобой Федор…»
Она умылась, привела себя в порядок. Её бодрый вид успокоил Федора, который собрался было вновь уговаривать её остаться здесь и не ходить в тайгу. Когда Стеша, умытая и причесанная села у костра перед входом в балаганчик, сооруженный Федором из бревен, егерь глянул на неё с некоторым удивлением, настолько она преобразилась.
Ничего не осталось в ней от прежней Стеши, подавленной предчувствием несчастья, какой она была в лодке, ни от той, растерянной и жалкой женщины, что прискакала на кордон и плакала навзрыд.
Всё в ней теперь стало иным. Сидела она перед костром на бревнышке, словно за званым столом — прямо, и гордая посадка головы подчеркивала её внутреннюю подтянутость. Темные волосы, расчесанные на прямой пробор, опускались вдоль щек и плавным изгибом уходили к затылку. И в их обрамлении ярче выделялся чистый высокий лоб и смелый росчерк бровей. Густые ресницы скрадывали блеск глаз. Нос был прям, а уголки пухлых губ таяли в щеках чуток капризными ямочками.
— Вот это другое дело, — сказал Федор, обрадованный переменой. — А то и не узнать тебя было.
— Не хочу чувствовать себя вдовой.
— Правильно. Вот такой можно идти в тайгу.
Они сидели у костра и ужинали, как ровня — таежники, и егерь порадовался, что у его друга такая жена. Пусть она немного и растерялась поначалу, зато теперь, видно, станет держаться молодцом. Жаль, конечно, что они с Семеном Васильевичем так и не подружились домами. Ведь, наверное, правду говорят, трудно, мол, сойтись двум красивым женщинам, да ещё счастливым…
Утро пришло ясным и светлым.
Они ушли вдоль берега ручья. Слыша за собой размеренные шаги, Федор с часу на час обретал в душе всё большую уверенность, что человек, идущий за ним, не станет обузой.
— Вот здесь и свернем, — сказал он, остановившись у серого обезображенного лишайниками большого камня. — Ты, брат, косынкой покройся. Оно хоть время клеща и прошло, а опасаться надо.
Повязав платок, как это делают женщины на покосе, Стеша наивно спросила:
— А где ж тропа, брательник?
Федор не сдержал улыбки:
— Так сквозь чащу и направимся. Тут не сад.
— И скоро придем?
— К вечеру.
— А куда?
— К балагану Антона Комолова.
— Он же сбежал от нас! — удивилась Стеша.
— Вот и разберемся.
— А вдруг не застанем его? Он же был на мысу. Нас увидел — сбежал.
— Следы всё скажут. Ты только всяким мыслям волю не давай. Ни к чему, брат.
— Постараюсь…
— Спрашивай меня обо всём. Спрашивай, спрашивай. А я отвечать стану. Любопытствуй. Поняла?
— Где тропа?
Они углубились в чащу, пробирались неторопливо в густом орешнике, средь высоченных трав, и Федор говорил о том, что охотничья тропа — это скорее выдержанное направление на какой-то ориентир по удобному или привычному пути. В тайге троп, как их понимают горожане, нет и быть не может. Если, конечно, не считать звериных, вытоптанных лосями, изюбрами или кабаньим стадом. Но они не для ходьбы.
Потом Стеша спрашивала его о травах и деревьях, которые попадались на их трудном пути. И он рассказывал до первого привала, а затем они снова отправились в дорогу, и, разговаривая, шли до второго привала, пока на закате не подошли к балагану Комолова.
Антон спал в глубине его на подстилке из лапника. И тут же рядом с ним лежали плащ и котомка инспектора.
Оттолкнув Федора, Стеша проскользнула в балаган.
— Здесь! Жив! — и принялась трясти Комолова, который с трудом очнулся от тяжелого забытья. — Где? Где Семен? Да проснись же!
Вытаращив глаза, Комолов уставился на учительницу, словно на привидение.
— Чего вам? — Антон вдруг дернулся к выходу, схватив карабин.
Федор удержал его за шиворот:
— Очнись, Антон! Не медведи мы! Где инспектор?
Комолов тусклым взором ткнулся в лицо Федора, а когда перевел взгляд на Степаниду, то рот Антона дернулся в судороге:
— Чего, чего вам?
— Семен где? Вот его вещи: плащ, котомка. Что с ним? Да говори же! Говори!..
— Подождите, Степанида Кондратьевна! — остановил Шухову Федор.
Егерь посветил фонариком в балаганчик и увидел у стенки пустую бутылку из-под спирта.
— С похмелья Антон, — сказал Федор.
— Оставь его, — проговорила Стеша брезгливо.
«Как бы не так! — решил Федор. — Самое время мне с ним поговорить. Отведу-ка я его к ручью. Там самое удобное место».
Глядя, как Стеша совсем неумело пытается развести костер, егерь не помогал и не мешал ей советами.
«Пусть, пусть старается, — говорил себе Федор. — Это хорошо. Она должна стараться, характер показать… Только почему же Антон так испугался Стеши? До ужаса испугался! Пойду-ка прополощу его башку в холодной водице. Скажет тогда, откуда у него в балагане котомка и плащ Семена Васильевича. При Стеше разговора может не выйти. Очень уж Антон почему-то боится её…»
— Давай, охотничек, поднимайся! — обратился егерь к Антону, который сидел на земле у входа в балаган.
Комолов вскинул тяжелую, видно, голову, словно хотел рассмотреть того, кто к нему обратился.
— При… приз… — пытался он выговорить, — желаю…
— Вот-вот, — пробурчал Федор, взялся за воротник Антонова мокрого ватника и поставил Комолова на ноги…
— Хочу… — сказал Комолов. — Хо-чу… приз… на… хочу!
— И я хочу, — и Федор, подхватив парня под мышки, то ли повел, то ли поволок к ручью, сильно шумевшему селевым, ещё не опавшим паводком.
— Не хочу! — вдруг уперся Комолов. — Туда не хочу!
Тащивший его Зимогоров почувствовал: расслабленное тело Антона напряглось. Отстранившись, Комолов посмотрел на егеря почти мгновенно протрезвевшим взглядом.
Но егерь сгреб его в охапку и потащил прочь от балагана, от Стеши, которая всё еще разводила костер. Она поглядела вслед ушедшим и покачала головой: «Что ж это такое? Ведь хороший парень — и на тебе. Остался на несколько дней без присмотра — и готово: водка…»
Затрещали ветви в огне, и Стеша обрадовалась. Ей-таки удалось развести костер из мокрых сучьев. И она посчитала, что сделала это довольно быстро. Пламя полыхнуло жаром, и Стеша чуток отошла, огляделась. Свет заходящего солнца косо врывался меж стволов, но под кронами было сумрачно и сыро. Клубы дыма, поднявшись, дотянулись до невидимых в прозрачном воздухе лучей, и вдруг в клубах словно вспыхнула оранжевая лампа, яркая, переливающаяся. Около балагана, притулившегося к косогору, сделалось светлее и даже как-то уютнее.
Стих далекий треск ветвей под ногами Федора. Треск, который Стеша старалась не слышать.
А Зимогоров тем временем подтащил упиравшегося Комолова к бурному, ещё пенному потоку и, поставив его на колени, стал пригоршнями черпать воду и лить на голову Антона. Тот сначала мычал и старался вывернуться, но потом успокоился и только фыркал.
— Хватит, пожалуй.
— Хва… — Антон по-собачьи потряс головой.
Егерь поправил сползший с плеча ремень карабина и, стоя над Комоловым, усмехнулся:
— Охотничек…
— Признаться… Признаться хочу, — выговорил наконец Антон.
— Да уж признавайся, чего там, — Федор благодушно помог парню встать на ноги. Волосы нависли на глаза Антона, капли текли по щекам, и он провел ладонями по лицу, чтобы стереть их. Теперь он был трезв, даже не пошатывался.
— Степаниде Кондратьевне не скажи… только.
— Герой.
Антон протянул руку вперед, едва не задев Федора:
— Там я его оставил.
— Столько мяса испортил. Эх, жадность! Знал ведь — тяжело нести будет, а три лицензии взял, губошлеп.
— Не мясо, — не опуская руки, сказал Антон. — Его…
— Ладно, разберё… — начал было Федор и осекся. — Кого это?
— Инспектора…
Зимогоров поглядел в ту сторону, куда указывал Антон.
Вспученный ручей занимал всё каменное русло распадка. Вода катилась уже спокойно, но была ещё высокой. В тишине послышалось, как где-то в ветвях закопошилась птица, взлетела, щелкая крылом о крыло, пошла плавно. Странно сильно запахло влажной прелью и гнилью.
— Чего ты? О ком ты?..
— О Семене о Васильевиче… я его… я пулю кинул… нечаянно, признаюсь. Признаюсь!
Застонав, егерь подсел, потом, охнув, разогнулся и ударил Комолова кулаком куда попадя. Не отдавая себе отчета, Федор сдернул с плеча карабин и, лишь от удивленья, что не видит Антона перед собой, а тот валяется на земле шагах в пяти, не выстрелил. А тут же подумал: «Нельзя! Стеша услышит».
— Я признаюсь… признаюсь… — лепетал Комолов разбитыми губами.
Увидев кровь, Федор опомнился, с трудом вынул сведенный судорогой палец из скобы:
— Повтори.
— Нечаянно… я признаюсь. Убил. У-убил.
Отбросив в сторону карабин и сжав кулаки, егерь медленно двинулся на Комолова. Федору хотелось бить и топтать это валяющееся существо, рвать его и истошно вопить. И снова только вид окровавленного лица остановил егеря. Он тяжело сел, опустив вмиг отяжелевшие руки на колени.
Антон на четвереньках подполз к нему и принялся говорить, что он и на мыс нарочно пошел, чтоб ещё там признаться первому встречному в убийстве старшего лейтенанта, участкового инспектора Шухова, но, увидев в лодке вместе с егерем жену Семена Васильевича, испугался её, удрал обратно к балагану.
— Ис-пу-гался… — тяжело выговорил Федор и помотал головой.
— Испугался, — охотно подхватил Антон. — Очень её испугался.
Услышав его голос так близко от себя, Федор снова почувствовал в себе закипающую ярость, готовую захлестнуть его темной волной.
— Семен Васильевич… — начал Комолов.
— Заткнись! — бухнув кулаками по своим коленям, гаркнул Зимогоров. — Заткнись! Слова не моги…
Через силу Федор заставил себя встать. Прижав костяшки пальцев к глазам, сбросил слезы. И тут только вспомнил о том, что сказала ему, прощаясь, Марья.
— Так, — протянул он. — И осталась вдова с сиротой… Точно говорят, будто бабье сердце — вещун. Как она сюда торопилась…
— Я же повинился… — опять сказал Антон.
— А, это ты? — словно только что увидев Комолова, проговорил Федор. — С земли-то вставай, чего ползаешь? Давай я тебе лапы-то стяну ремешком. Оно спокойнее будет.
— Я готов не то претерпеть, Федор Фаддеевич, — поднявшись и подставляя руки, сказал Антон.
— «Претерпеть»… Терпят за правду, а по дурости мучаются. И надо ещё посмотреть, подумать, как дело было. Это просто сказать — «нечаянно». Ишь ведь, убил, а нечаянно. Ты толком расскажи.
— Я в сидьбе был…
— Это что у старого солонца?
— Да. Вечерело. Уже потемней, чем сейчас, было. Передо мной солонец, бойница. Вижу, карабкается зверь по склону распадка. Жуть меня взяла. Вот и бросил пулю.
— Бросил, значит.
— Ну, кинул…
— Метко кинул.
— Попал…
— И сразу туда?
— Сразу.
— Это после жути-то?
— Увидел, будто не зверь. Пуще испугался.
— А сколько пантов убил?
— Третьего изюбра ждал.
— Дождался?
— Какая уж потом охота…
— Один сидел-то?
— Один, — заторопился Комолов. — Один. И испугался. Жуть обуяла. Глухая, неходовая ночь шла.
— Чего же сидел? Уходил бы в балаган.
— Я… я потом уж разобрался. Я…
Егерь не стал дослушивать длинное объяснение Комолова, а как-то невольно для себя подумал: о чем бы вот в такой ситуации стал расспрашивать, чем бы поинтересовался Семен Васильевич? Не однажды брали они вместе браконьеров в тайге…
«Однако не убийц! — остановил себя Зимогоров, но сдержал всколыхнувшуюся в сердце ярость. — Не о том думаешь, егерь. Тут, как Семен Васильевич говорил, тактика нужна. „Тактика“… Размышляй, егерь, размышляй».
— Где инспектор был? — обратился егерь к Комолову. — Где ты его…
— Вон там, — поднял Антон связанные руки.
— Идем.
Они шли довольно долго и остановились у края крутого склона распадка. Внизу шумел ручей, а по откосу каменной осыпи торчали редкие кусты.
— Здесь.
— Где? Точно?
— Руки развяжи. Со связанными не спуститься.
— Черт с тобой, — сказал Федор, вздохнул и освободил запястья Комолова.
— Подожди, — егерь одним ударом топорика, снятого с пояса, наискось, почти без звука срезал лещину толщиной в руку.
Затем они спустились по круче.
— Вот тут, по-моему.
— Тут или по-твоему?
— Дождь всё размыл. Тут, однако. Чего уж там? Я же признался.
Федор ничего не ответил и от места, где забил колышек, глянул вниз на подтопленную пойму ручья. Очевидно, Антон перехватил его взгляд:
— Вода высокая ещё. Не видать того места.
Тугие перевитые струи ручья катились стремительно, и сколько ни пытался Федор представить себе, что там, под этой мутной водой, присыпанное галечником, лежит сейчас тело его друга, Семена Васильевича, воображение отказывало. Он видел бегущую воду, знал: под ней есть каменное дно, и дальше был только камень и камень — хоть до середины земли — один камень и ничего больше.
«Ждать придется, пока вода спадет. Не достать иначе», — даже в мыслях Зимогоров не допускал, что увидит Семена мертвым. И, вспомнив, что сидьба на двоих, спросил:
— В сидьбе ты справа от входа лежал?
— Справа.
— А может, слева?
— Справа. И теперь котомка там валяется. Ну и что?
— Справа так справа.
— Чудак ты, Зимогоров. Что, показать тебе, как я в сидьбу забрался?
— Ты расскажи.
— Шел, шел…
— Ясно.
— Дошел… Карабин в правой.
— Так.
— Стал снимать котомку. Скинул с левого плеча.
— Так.
— Перехватил карабин в левую. Снял котомку с правого и положил её правой рукой справа от входа. Теперь всё?
— Всё, — сказал Федор и, прикрыв глаза, представил себе сидьбу, в которой он, правда, не бывал лет пять, поди. Она устроена у солонца, примерно в километре отсюда. Подняться к ней можно поверху. Но это длинный путь. Короче — по правой крутой стенке распадка. Так и сделал, очевидно, Семен Васильевич. Поднявшись, надо идти вверх по косогору, метров сто пятьдесят, и прямо упрешься в лаз сидьбы. Она устроена меж корней огромной липы, второй такой в округе нет. Вполне можно разместиться двоим. Если залечь слева, то в бойницу виден почти весь солонец и дебри справа, откуда обычно идут кзюбры. Слева место удобнее. Почему же Комолов залег справа? Если лечь справа от лаза, то дальних подходов к сидьбе не видно, их загораживает толстый корень липы. Правда, тогда ветер, дующий обычно снизу, не «понесет» запах человека на подходящего к солонцу зверя.
«Однако… — остановил себя Федор. — Однако человек, лежащий справа от входа, пожалуй, обернувшись, не увидит в отверстие лаза склона распадка, по которому шел Семен Васильевич… Не увидит?»
Зажмурившись, Федор постарался в точности представить себе, действительно ли нельзя увидеть в отверстие лаза склон распадка, по которому поднимался инспектор, если лежать справа от входа. Егерь разволновался. Память словно отказала ему. Он не мог увидеть из положения, в котором находился Комолов, склона распадка! Никак не мог.
«Я не могу? Или это невозможно? — спросил себя Федор. — Всё, всё надо проверить… Не моё дело? Следователя? Да. Но когда сюда прибудет следователь? Через полторы-две недели. А если кто в сидьбу ненароком забредет?»
И Федор поднялся:
— Идем, Комолов.
— Идем, идем, — с готовностью ответил тот. — Только попусту. Ничего там такого нет.
— А мне ничего «такого» и не надо. Но посмотреть не мешает.
Солнце зашло, но в поднебесье ещё было много света. Обильная роса кропила их лица. Переполненный влагой воздух казался ватным и не освежал. Антон быстро устал.
— Потерпишь.
У липы, под комлем которой была устроена сидьба, Федор сказал:
— Давай.
Пригнувшись, Антон пролез меж корнями в логово. Федор — за ним.
— Твоя сидьба?
— Ну.
— Такой свет тогда был, не темнее?
— Такой же свет. Точно такой, — не задумываясь, ответил Антон. — Слышал, охотился ты в здешних местах. Только про сидьбу мне другое говорили.
— Кто?
— А вот… Не всё ли равно? — усмехнулся Комолов.
Он удобно устроился справа от лаза, подложил под мышку свою котомку, словно собирался провести здесь время до полуночи, когда звери обычно являются сюда полакомиться соленой грязью.
— И стрелял оттуда? Со своего места?
— Отсюда, Зимогоров, отсюда.
— Вот и посмотрели, как было дело, Антон, — задумчиво протянул Федор. Всё было верно. Комолов говорил правду. Сомневаться не приходилось. Со своего места он стрелял. И попал.
«Что ж я завтра-то Стеше скажу? — с тоской подумал Федор. — Как разговор поведу? Страшнее ножа ей правда…»
— Неужели тебе…
— Не жалко? Так что поделаешь… — произнес Антон. — Случилось так случилось. И всё тут. Только меня вам под расстрел не подвести.
«Почему Комолов всё наперед продумал? — спросил себя Федор. — Время было? Жестокий он и черствый, как бревно, которому всё равно, на кого падать, кого давить? „Не подвести под расстрел“… Слова-то какие! Бывалого человека. И почему такая уверенность в безнаказанности?»
— Тебя, Комолов, значит, под расстрел не подвести. Заговорен, что ли?
— Слово, выходит, знаю… Закон называется.
— Да-ак, — крякнул Федор.
— Вот тебе и «дак».
— С медведем здесь советовался?
— И без медведя было… — запнулся Комолов, — времени достаточно. Не то вспомнишь, Зимогоров, когда дело до такого доходит.
— Да, смекалки тебе не занимать… — глухо проговорил егерь.
А Комолов убежденно:
— Я правду говорю, Зимогоров. Всё как есть! Стреляно из моего карабина. Нарезы по пульке сличите. Можно и экспертизу не делать. Сам во всем признался. Чего ж ещё?
— Вера — дело великое… — кивнул Федор и сдержанно проговорил: — Ладно… Пошли отсюда.
Выбираясь через лаз, Комолов вдруг подумал, что ему признаться в несовершенном убийстве было легче, проще, нежели в том, что пуля, которую найдут в теле инспектора, окажется егеревой. Подобных больше ни у кого нет. Это точно. И Гришуня подтвердил, узнав, что обойму Антон стащил у егеря из стола. Убойные! Ведь как однажды обнизил прицел, а зверя все же свалил. Антон увидел эти патроны в неплотно задвинутом ящике стола. По их внешнему виду сразу решил, что они особые. А егерь, которого вызвала из комнаты жена, ничего и не заметил. Да и как заметишь, когда в ящике таких патронов добрая сотня валялась. Не пересчитывал же их Зимогоров после того, как Антон отметился у него на кордоне.
Федор вылез вслед за Комоловым. Тот двинулся было дальней дорогой, но Федор удержал его:
— Давай, Антошка, к распадку…
— Пошли.
Они спустились чащей в обход распадка и издали меж толстых стволов увидели костер и белый дым над ним. Огонь в сгущавшейся темноте светил ярко.
Идти было трудно, и не только потому, что ветви цеплялись за ноги…
— Где это вы пропадали? — спросила Стеша, когда Зимогоров и Антон вернулись к костру у балагана.
— Да вот, Комолов исповедовался. Безобразил он…
Стеша, увидев связанные руки Антона, удивилась и возмутилась так, что не дослушала объяснения егеря:
— Зачем это?
— Так надо, — не глядя жене инспектора в глаза, ответил Федор. — Иначе не будет.
Стеша выпрямилась и гордо сказала:
— Семен этого не позволил бы.
— Иначе не будет…
— А когда Семен сюда вернется?
— Не знает ничего Антон. Ничего толком не знает. Вы не… не особо того… переживайте. Тайга…
«Конечно, тайга… — подумала Стеша. — Вернется Семен, коль вещи его здесь. Подождем. Разберется с безобразиями Антона и придет».
Антон выглядел как двоечник, бравирующий своим незнанием, и лишь поэтому Стеша решила пока не спорить с Зимогоровым, искренне считая, что связал он Комолова сгоряча.
— Давайте чай пить, — предложила Степанида Кондратьевна, будто ей каждый день доводилось чаевать рядом с браконьерами и егерями, которые их задержали.
Веселый костер, зыбкий свет и тени, тьма вокруг настроили Стешу на мирный лад, и она считала, что не оставит же Федор за ужином Комолова со связанными руками.
И Антон словно понял её:
— Не убегу я, Федор Фаддеевич. Честное слово, не удеру.
Что-то очень не нравилось егерю в тоне Комолова. Бесшабашность ли, бездумие, но очень не нравилось. Скрепя сердце, впервые за много лет уступая женской, конечно же, просьбе, егерь снял путы с Антоновых рук.
Глянув на Зимогорова, Стеша приметила, что тот спал с лица, меж бровей и у губ просеклись морщины. Она подумала: «Как же глубоко переживает егерь всякий случай в тайге!»
— Ведь я тоже виновата в происшедшем, — вслушиваясь в слова, которые сама произнесла, сказала Стеша.
Поперхнувшись горячим чаем, Федор поставил кружку на землю.
— Ух ты… горяч…
— Да, да. Я тоже виновата. Понимаешь?
— Трудно мне понять такое… — сказал Федор и подумал, пусть говорит, лишь бы не замыкалась, не думала о том, сколько дней Семен Васильевич в тайге, не приходило бы ей на ум самое плохое. В молчании же могло таиться что угодно, даже догадка. Ведь бабы, они верхним чутьем берут.
— Ничего не трудно. Разве трудно сообразить, что часть вины Комолова лежит и на мне, на его педагоге.
— Вот вы о чём, — закивал Федор. — Тогда всех учителей надо к ответу тянуть. Мол, не умеешь воспитывать — не берись.
Егерь нарочно высказался очень общо, чтоб учительница могла возразить на огульную хулу.
— Но ведь такие случаи единичны.
— Тогда виноваты не учителя.
— Нельзя так рассуждать, Федор Фаддеевич.
«Оно само собой нельзя, — подумал Федор. — Да что поделаешь… Приходится». И упрямо продолжил:
— Значит, он сам виноват… Слишком общо всё у вас, ученых.
— Э-э, — протянул Комолов. — Просто человек — животное. Млекопитающееся из породы узконосых обезьян.
— Во-первых, Антон, млекопитающее. Во-вторых, не из породы, а семейства.
«А возможно, и хорошо, что учительница села на своего конька? — спросил себя Федор. — Она признала в нём ученика… Ладно, ладно, поглядим-посмотрим, как дальше пойдет. Мне главное — доставить „этого“ в район. Там уж Стеша не вольна будет расправиться с этой узконосой обезьяной, и я тоже».
— Чайку бы дали, — протянул Комолов.
— Полегчало? — спросил Федор.
— Отошло вроде.
— И давно ты спиртом балуешься?
— Так… попробовал…
Лицо Шуховой очерствело:
— Где ты взял эту гадость, Антон?
— В магазине. Маманя и положила. На случай. Не ученик я, так нечего в мою жизнь лезть! Понятно?! Сам отвечу. Сам…
Федор проворчал:
— Помолчал бы…
— А ты опять ударь! Чего боишься? Боишься!
— Как это «опять ударь»? — встрепенулась Стеша. Но, приглядевшись к сидящему в тени Антону, увидела ранку у угла рта. — Это самосуд!
Стеша поднялась и, глядя в сторону, добавила:
— Семен был бы недоволен вашим поведением, Федор. Мы не имеем права так с ним обращаться.
Губы её дрожали.
— Законник! — Федор покосился на Комолова.
— Он прав, — кивнула Стеша. — Мы должны сохранять свое достоинство. Не опускаться. Иначе наказание, которого он заслуживает, будет просто местью. Я не помню точно, но об этом тоже говорил Семен.
— Плевать мне, как вы со мной обращаетесь, — Комолов сел и подвернул ноги. — А тронете — ответите. И за это ответите!
Стеша была ошеломлена поведением Комолова. «Но ведь я и не предполагала, что Антон окажется браконьером! — сказала она сама себе. — И потом здесь, в тайге, могло произойти нечто такое, чего мы ещё не знаем».
— Неча ему язык распускать! Будет! — гаркнул Федор, боясь, что Антон проговорится об убийстве инспектора.
Стеша схватила Зимогорова за руку:
— Нет, нет! Прошу тебя. Не надо. С ним что-то случилось. Он не понимает, что говорит. Он не в себе.
— Достоинство… Достоинство! — выкрикнул Комолов. — Что, оно залечит мне губу, которую разбил Федор? Нет, не залечит.
— Но и не достоинство ударило тебя. Не оно! Вот в чем дело. Разве это не понятно?
— Если оно ничего не может сделать… — ухмыльнулся Антон. — Если оно ничего не может — чего о нем говорить? А это «достоинство» не может ни-че-го.
— Значит, ты не понял! — удивилась Стеша. — Как же так — «ничего»?! Оно не позволит вам совершить поступок, недостойный человека. Достоинство убережет вас от подлости, низости, преступления. Этого мало? Так ли мало? Федор вел себя недостойно. Согласна. Но ведь и ты, Комолов, тоже! Получается, если ты, Комолов, вел себя недостойно, потому что тебе доверили всё живое в тайге, а ты совершил бесцельное убийство, то тебе — можно. Позволено! Если Федор, возмущенный твоим преступлением, ударил тебя, то он совершил справедливое, с его точки зрения, насилие. Кто виноват? Кто прав? Ты, убийца, или ты, Федор, ударивший убийцу?
— Оставьте меня, пожалуйста… — хмуро попросил Антон. — Я, может, спать хочу… Утро уже.
«Утро?» — удивился Федор. И только тут обратил внимание, что карабин Комолова стоит, как и стоял, у входа в балаган.
— Надо оружие его осмотреть, — сказал Федор, поднимаясь. — Совсем всё из головы вон…
— Чего карабин осматривать? — взволновался Антон. — Я во всем признался… И больше ни одного выстрела не сделал! Не сделал! Нечего смотреть!..
Егерь странновато глянул на Комолова, а тому было муторно, тошно от того, что вот сейчас Федор увидит в магазине карабина обойму, которую Антон стащил у него из стола. И не героем, спасающим друга, Гришуню, от гибели, а мелким воришкой окажется он в глазах всех. Ведь не хотел, не думал брать Антон эту проклятую обойму. Стол был открыт, в ящике они валялись, эти чертовы убойные патроны, необыкновенные, с синен головкой. Взял посмотреть только, а тут егерь. Ну и сунул обойму в карман: неловко без разрешения по чужим столам лазить, а выходит — украл. И ничего уж теперь не объяснишь.
Подойдя к балагану, Федор увидел в открытую дверь разошедшиеся по шву олочи, чужие — меньше, чем Антоновы, чуток, но поменьше.
«Ладно, потом спрошу, откуда взялись, — решил Зимогоров. — Сначала карабин. Как это я забыл о нём… Да и не мудрено!»
Привычным движением схватив ложу карабина, Федор другой рукой стукнул по стеблю и открыл затвор. Из магазина поднялся готовый к подаче патрон с синим оголовьем.
Егерь онемел…
Семен очнулся. Голова трещала. Мелкие камни впились в лицо. И на спину давила земля.
Инспектор не сразу сообразил, что лежит ничком. Багровые круги плыли перед глазами. С каждым мгновеньем они светлели, словно раскалявшееся железо. В ушах стоял уже не гул, а звон, тонкий, раздирающий мозг. Сел, сбросив тяжесть со спины.
Инспектор дышал глубоко, взахлеб, не чувствуя ни ночной прохлады, ни аромата и густоты воздуха. Ощущения пришли к нему через несколько секунд. Почти одновременно с прозреньем. Взгляд уперся в кромешную темь, огненные круги растаяли.
Звон в голове стих, и Семен услышал переливчатое журчание ручья.
«Где я?.. Почему?..» — он не спрашивал себя, он как бы утверждался в реальности своего существования.
Потряс головой, выдохнул:
— Жив… Живой. Кто ж меня прикопал?
Пошарил ладонями во тьме, нащупал твердый склон. И поднялся — до удивления легко. Сел на жесткий каменистый склон. Потянулся к поясу. Пистолет на месте. И то, что пистолет оказался в кобуре, окончательно убедило его, что он действительно жив, видит тьму ночи, слышит ручей.
«Карабин… Он, наверное, где-то тут, — подумал Семен, но искать сейчас же ему очень не хотелось. — Подожду. Отдышусь. Потом».
И он вспомнил; тупой удар в спину, звук выстрела и как он сползал вниз по крутому склону распадка…
Семен чувствовал себя опоенным и удивлялся лености своих мыслей. Каждая существовала как бы сама по себе. Всплывала на поверхность сознания и сразу же исчезала, и инспектор был не в силах задержать её, сосредоточиться на ней.
Сначала он объяснил свое состояние необычностью условий, в которых оказался. Однако, вспомнив об ударе в лопатку, о выстреле, Семен пошевелил мышцами спины, но не ощутил сильной боли. Место ранения онемело, словно десна после укола перед удалением зуба.
«Анестезия? — спросил себя инспектор. — Откуда? Почему? Стреляли с довольно близкого расстояния. Может быть, наугад? Пуля, вероятно, задела сук, ветку, потеряла убойную силу и ударила меня на излете?»
Семен Васильевич остался доволен тем, что ему удалось построить довольно длинную цепь логических рассуждений.
«Но при чем тут анестезия?» — мысль зашла в тупик. Стало досадно, что он не в силах найти какого-то приемлемого объяснения.
«Это ли важно? — спросил он себя. — Нет. Конечно, нет! Главное в другом. Если тебе посчастливилось выжить, иди той же дорогой. И будь рад, что можешь идти и можешь делать своё дело. Дисанги прав, жизнь нужна прежде всего для дела. Вот и у тебя, Семен, есть возможность доказать это. Рана — раной, и о ней потом.
Ты жив, пистолет при тебе…
Значит, тебя не обезоружили? А карабин?»
Инспектор спустился в неглубокую, вырытую, очевидно, дождевым потоком яму и, покопавшись в песке и гальке, нащупал карабин. Потом — фуражку.
«Очень важно, что тебя старались убить, а не завладеть оружием, — подумал инспектор. — А бинокль?»
Бинокль он тоже нашел в яме.
«Котомка и плащ в балагане Комолова. Комолов… Комолов… Он, выходит, стрелял? Где ж он сейчас? Что делает?»
Мысли прояснялись с каждой минутой, и Семен воспринимал это как удивительную радость. Инспектор снова отметил про себя, что двигаться он сможет свободно.
И тогда старший лейтенант решил: основное, что ему необходимо сделать прежде всего, — вернуться к балагану.
«Так вот и явиться? — остановил себя Шухов. — Что мне нужно узнать? Обстоятельства своего ранения? Да. Причину, почему в меня стреляли? И это. Но не только. Надо разобраться в сути дела. Смогу ли? Пока ещё тот или те, которые решили меня убить, чувствуют себя в безопасности. Спокойные они или нет — другое. Но в относительной безопасности они не сомневаются. Выходит, следили за мной.
Прав был Дисанги.
Но в чем моя ошибка? В том, что пошел один? Пошел я всё-таки не один. Я не знал, что Дисанги так сразу сдаст после неудачной охоты. Возвращаться за кем бы то ни было поздно. Преступник улизнул бы…
Хватит рассуждать. Надо идти… Попробовать разобраться в происшедшем. Воскреснуть я могу в любую минуту. И это мой козырь».
Ещё поднимаясь из распадка, Семен увидел поодаль свет костра и постарался припомнить окружающий рельеф, чтоб подойти как можно ближе и ничем не выдать себя. Он обогнул долинку, в которой находился балаган Комолова, и зашел со стороны кустов чертова перца, густых, почти непролазных. Обойти их стоило большого труда. Пришлось следовать за всеми капризными извивами растений, росших в виде размашистых полумесяцев, и не заблудиться в их лабиринте.
Он не мог знать, что поступает так же, как и Гришуня, о существовании которого инспектор и не слышал.
Устроившись у прогала в листве, метрах в пятнадцати от костра, Семен Васильевич увидел у огня двоих.
Взволнованный, в шапке, сдвинутой на затылок, Антон Комолов говорил, прижав руки к груди:
— Ты не представляешь… Ты представить себе не можешь, как я тебя понимаю! Григорий Прокопыч, не убийца вы! Не хотели вы убить инспектора. Я же понимаю. Вы не представляете, как я вас понимаю.
— Чего тут… — отмахнулся Гришуня, потупив голову. — Понимай, не понимай — стрелял-то я. Спасибо за дружбу.
— Нет, так нельзя. Это не по справедливости.
Комолов покачивался из стороны в сторону как бы от сильного волнения и какого-то душевного восторга, понять который инспектор пока не мог.
— Чего тут… Справедливость… Кто станет разбираться? Убит человек, старший лейтенант милиции. Это пойми, Антоша! Да и кто тебе поверит?
— Мне-то и поверят! Молод, струхнул в сумерках, когда шум услышал. Поверят, обязательно поверят! Ты не сомневайся. Услышал шум — кинул пулю.
— А ты шум-то слышал?
— Шум?
— То-то и оно. Не слышал. Какой там шум был? Не было шума. Ветки заиграли и будто медведь полез.
— Я так и скажу. Мне поверят.
— Надо же, — вроде бы не слушая Комолова, продолжал Гришуня. — Надо же так… И вся жизнь насмарку, все дела и вообще… мечты. А как много хотелось сделать!
«Кто ж этот Гришуня, Григорий Прокопьевич? — спросил себя инспектор. — Не знаю, не видел, не встречал такого… Откуда он? И что такое „важное“ делает?»
— Теперь — крышка! — продолжал Гришуня. — Кто поверит опытному человеку, что так обманулся?
— Не согласен? Не согласен со мной? — вскочил Антон.
— С чем? Ерунда…
— Не согласен? — крикнул в запальчивости Комолов и сжал кулаки, словно собирался кинуться на Гришуню. — Так я сам пойду и заявлю, что стрелял я! А ты… ты нарочно взял всё на себя, жалея мою молодую жизнь!
— И я не старик.
— Тем более мне поверят! Мне-то, как ты говоришь, колония. Потому что несовершеннолетний. А тебе…
— А где доказательства? Где они, Антоша?
— Доказательства? Стрелял ты из моего карабина. По ошибке схватил. Перепутал. А я скажу — нет! Я стрелял из своего карабина, который выдавать мне было не положено. Подтирочка в документах сельсовета. С такими доказательствами мне и согласия твоего не нужно. Пойду и заявлю! И не видел я тебя и не знаю совсем. Совсем не знаю!
— Вот на этом-то тебя и поймают, Антоша, — казалось бы, ласково проговорил Гришуня, но взгляд, брошенный им на Комолова, был прощупывающим и холодным.
«Хорошо ведет игру Гришуня, — отметил Семен Васильевич, — не жмет, а незаметно давит. Не кнутом гонит в капкан — веточкой… Вот оно как!»
— Может, он живой был? — неожиданно спросил Антон, тупо глядя в огонь.
— Жив? Пуля в лопатку угодила — сам видел. Или нет?
«Психолог… Тонко, подлец, ведет игру… — подумал Семен Васильевич. — С ходу, пожалуй, так и не придумать. Готовился. Изучал парня. Жаль Антошку. Жаль вот таких, желторотых, что сами в петлю лезут. А ведь лезут. И героями себя считают. Спасителями! Эх, Антоша, тебя спасать надо».
Инспектор поморщился. Боль в спине разыгрывалась всё сильнее.
— Слаб ты, Антоша, чтоб такое на себя взвалить. Слаб.
— Это не то. Это не слабость, Гришуня. Может, минутная…
— А вдруг «минутная-то» в самый трудный момент и захватит? Проклянешь меня. Волком взвоешь!
— Нет, — спокойно ответил Антон.
И Семен Васильевич понял, что это «нет» твердое и парень, боясь, что его уличат в минутной слабости, уже никогда и ни о чём не пожалеет.
— Скорее петлю на себя накину, — сказал Комолов, — чем выдам тебя, Гришуня. Ты мне друг — и всё. Даже не в том дело. Я себя не предам, Григорий Прокопьевич. Понимаешь?
— Чего там…
— Жил я, жил… Примеривался всё, что бы такое сделать и в своих глазах стать настоящим… Нам, детям, все говорят: «Нельзя, нельзя, погодите…» Не потому нельзя, что действительно нельзя, а дней каких-то до какого-то срока не хватает. Ерунда! Хватает!
— Чего уж там… Не пойму я тебя… Думаю, вот, когда с повинной идти… — Гришуня уже и не скрывался, подталкивая Комолова к окончательному шагу.
— Чем я помогу этому инспектору? — размышлял вслух Антон. — Поплачу с учителькой Шуховой? Она меня утюгом по башке тяпнет. Смешно… Может тяпнуть. Я её знаю.
«Да, — решил Семен. — Стеша, пожалуй, долго раздумывать не станет…»
Рана на спине, у нижнего края лопатки начала ныть и саднить. Действительно, точно отходило обезболивание.
Инспектор пропустил несколько фраз, сказанных Антоном. Теперь Комолов выглядел очень довольным собой. Даже в тоне его почувствовались покровительственные нотки по отношению к Гришуне.
— Ты не волнуйся, Гришуня. Осмотри своих выдр и уходи… Если ты говоришь, мне года три-четыре в колонии быть, значит, так оно и есть…
— А мечты, а посулы этой Степаниды Кондратьевны, будто из тебя математик выйдет? И её не боишься?
— Что ж… Зла я ей не делал. Не желал. А коли так получилось… — Комолов пожал плечами. — Если она права и её надежды про… Ну, как… Если она не напрасно надеялась… Как сказать? Не выходит… Тьфу! Не стану я математиком. А сейчас главное — тебя спасти и выручить. И начинать жизнь надо с главного. Правильно?
— Хороший ты человек, Антон…
— Ты веришь мне?
— Верю, — сказал Гришуня. Он поднялся и положил ладони на плечи Комолова. — Если передумаешь… Ты не торопись. Вот что… Через десять дней я буду ждать тебя на перевале у Рыжих столбов.
— Зачем?
— Там ты скажешь всё окончательно.
— Не надо волноваться, Гришуня. Десять дней — слишком большой срок. И ты не знаешь Шухову.
— При чем здесь какая-то Шухова?
— Шухова — жена инспектора… который погиб.
И снова мысли инспектора, затуманенные каким-то накатом, прервали слова Гришуни:
— Ты можешь выполнить мою последнюю просьбу?
— Да, пожалуйста! Только зачем?
Гришуня сделал вид, что обижен, очень недоволен Антоном. Тот поспешил согласиться:
— Хорошо! Хорошо. Мне всё равно. Ты узнаешь, что ничего не изменилось. Можно, я тебе убойный патрон подарю. Поделим по-братски. У меня два осталось. Вот, — и, не сомневаясь в согласии, Антон дослал в ствол карабина с оптическим прицелом патрон, вынутый из магазина своего. — Этот покажу первому, кто увидит меня, и признаюсь в убийстве инспектора.
— Прощай, — с искренней, казалось, очень искренней дрожью в голосе проговорил Гришуня. — И до свиданья. Только уж ты карабинчик-то как следует протри.
— Вылижу. Ты, Гришуня, к нему не прикасался. Помни! Прощай… И до свиданья! — Антон обнял Гришуню. — Я не буду у Рыжих столбов. Я знаю, что делаю. Не сердись, Гришуня. Я уверен — так надо. Так будет лучше.
«Зачем десять дней этому Гришуне? Антон, очевидно, понятия не имеет, где обитает его „дружок“!» — подумал Семен Васильевич, поднимаясь и едва сдерживая стон. К спине словно прижали раскаленный металл, и боль свела рану огненной судорогой.
Во всём разговоре Гришуни и Комолова для инспектора оставалось непонятным, непостижимым даже, как это он, Семен, не убит наповал.
«О чем я думаю? — остановил себя инспектор. — Надо идти за этим Гришуней и доводить начатое до конца. Комолов никуда, пожалуй, не денется. А вот Гришуня… За ним надо идти».
Держась за ствол, Семен оперся прикладом карабина о землю и постоял немного, стараясь притерпеться к боли. Она через некоторое время отступила, и инспектор, пропетляв меж зарослей с полчаса, вышел в сумрачный пихтач, сучья которого были увешаны длинными клоками сизого мха-бородача, а стволы покрыты лишайниками. Семен Васильевич решил не следовать за Гришуней по пятам, что в общем-то ни к чему, да и небезопасно, а наблюдать за ним издали.
По склонам увалов на путл к Хребтовой перелески чередовались пролысинами, поросшими густой высокой травой. Это облегчало наблюдение за Гришуней, но могло быть и так, что Гришуня всё-таки захочет проследить, не идет ли за ним Комолов. Поэтому Шухоз взял выше по склону. Судя по направлению, взятому Гришуней, тот шел к тому месту, где на карте инспектора обозначались костры, дым которых и заметил Шаповалов.
Взошедшее солнце разорвало туман. Часть его поднялась в поднебесье и стала облаками, белыми, оформившимися в причудливые фигуры. И чем выше они поднимались, тем белизна их делалась ярче и на какой-то определенной высоте у облаков образовались более темные днища. Они-то и становились подобием платформ, на которых скользили тучи по определившимся воздушным слоям. И только у самой вершины Хребтовой туман сгустился в серую чечевицеобразную массу и, казалось, застыл в недвижности.
Влажная духота выматывала силы Семена Васильевича, а их у него и так было мало. Чтобы сберечь силы, старший лейтенант, теперь уже твердо уверенный в неизменности направления, взятого Гришуней, двинулся прямо к оголовью Хребтовой, откуда было удобно наблюдать.
Гришуня чувствовал себя в полной безопасности. Потеряв его на довольно долгий срок из вида, Семен Васильевич совсем неожиданно приметил его в бинокль невдалеке у грота, где Гришуня соорудил, наверное, коптильню. Редкий дым, выползавший из-под скалы, быстро уносило и рассеивало меж двух сопок.
Обождав, пока Гришуня взял себе еды, инспектор спустился к пещерке. В ней дотлевал солидный кострище, горевший, видно, давно, а в дыму на прутьях и жердях висела копченая изюбрятина. Дров в костер Грлшуня больше не подкладывал, мясо было готово, и инспектор «присвоил» себе килограмма три. Длинных, тонко нарезанных полос висело очень много, и Семен Васильевич решил, что Гришуня вряд ли заметит пропажу, если наведается сюда до того, как инспектор обнаружит склад спрятанных пант.
«Вот и началось, — с профессиональным спокойствием сказал себе инспектор. „Приглядеть за выдрами…“ Тохсе мне „научный работничек“. По всему теперь видать — обыкновенный гад-браконьер».
С предосторожностью покидая пещерку-коптильню, чтоб не оставить следов, инспектор подумал в шутку о необходимости отметить в рапорте факт «экспроприации» у «экспроприатора» — браконьера.
Выйдя из пещерки и сделав несколько шагов, Семен почувствовал сильное головокружение и прислонился спиной к камням, чтоб устоять. Боль, пронзившая его, была очень сильной. Семен застонал. От охотников он слышал: к ранам нужно прикладывать разлапчатые, о пяти «пальцах», листья нетронника, или, как его еще называли, «чертова куста». Добравшись до зарослей, Семен нашел это растение и нарвал много веток. Подумав, он быстро сплел из них что-то вроде корзинки, положил в нее мясо, обернув его листвой. Потом он подсунул охапку листьев под рубаху на спине и обвязал грудь поясным ремнем, чтоб повязка не съехала.
Инспектор признал себя готовым к длительной засаде и отправился к примеченному ранее скалистому выступу, поросшему кое-где кедровым стлаником. Отсюда можно было, замаскировавшись, скрытно наблюдать за Гришуней.
Семен Васильевич добрался до места уже за полдень. Устроившись меж замшелых камней, откуда хорошо просматривались увалы Хребтовой и северо-восточная часть долины, где находился заказник, инспектор ощутил вдруг такую слабость, что пальцем не мог пошевелить. И очень хотелось пить.
Он отупел от слабости и боли настолько, что долго не мог сообразить: фляжка-то с крепким чаем болтается сзади у пояса. Он отхлебнул чаю, смакуя его во рту, и твердо приказал себе соблюдать норму — два глотка в час. Так, по его расчетам, фляжки ему хватит до вечера, а ночью придется спуститься к ключику, который, судя по карте, был километрах в двух, на противоположном склоне Хребтовой.
Солнце светило в лицо, и Семен Васильевич поостерегся пользоваться биноклем. Но и так было видно, что в разных концах долины и по увалам над участками тайги кружатся стаи воронья. Инспектор отметил на карте эти места. Их было девять.
«Ничего себе! Погулял Гришуня, — сказал про себя Семен. — Едва не годовой план промхоза по пантам „выполнил“».
Семен попытался разглядеть в бинокль хибарку Дисанги в дальнем углу долины, но напрасно. Её загораживал отрог Хребтовой.
«Ничего, старик, держись, — подумал Семен, словно обращаясь к самому удэгейцу. — Мне вот тоже пришлось несладко. Только выбрав дорогу, нельзя сворачивать. В канаву попадешь. А ты да и я не любим обочин. Хотя я и знаю: сделал всё, что мог, для тебя и уверен — ты не обидишься, прости меня. На всякий случай…»
А о Стеше он не то чтобы не думал или не вспоминал; не то чтобы она отошла на второй план или занимала первый, она просто была с ним, как его сердце, здоровое сердце, которого не ощущаешь и без которого невероятна жизнь.
«Конечно… — подумал инспектор, — Гришуню можно взять сейчас. Конечно, следователю будет достаточно, чтобы начать дело. А дальше? Следствие непременно упрется в тупик. Гришуня не так глуп. Он не раскроется. Он всеми силами станет сопротивляться этому. Да и один ли он тут? Вроде бы один. А если нет? Кто его сообщники?
Не знаю, как поведет себя рана. Пока она только чертовски болит. Может быть, листья „чертова перца“ помогут мне справиться с болью. И нагноения не будет?» — Семен Васильевич поймал себя на том, что размышляет о ране, будто о чём-то существующем отдельно от него. Потом он решил, что, вероятно, все, заболевая, начинают рассуждать о болезни в третьем лице, как о вещи самой по себе, и это обычно. И эта отстранённость болезни и боли, наверное, помогает человеку бороться.
«Медлить в моем положении, конечно, рискованно. Но, не зная, где Гришунин тайник и единственный ли он, я не разоблачу его полностью.
Терпи, инспектор, пока нет ничего такого „страшного“… А если тебе сделается совсем невмоготу, то тогда примешь другое решение. И станешь действовать иначе. Гришуня сейчас никуда не уйдет…»
Успокоенный этими мыслями, Семен Васильевич позволил себе уснуть…
Когда он проснулся, солнце ушло в сторону, чечевицеобразное облако над вершиной Хребтовой растаяло, исчезло.
Теперь, когда солнце светило сбоку, можно было воспользоваться биноклем и ещё раз убедиться, что Гришуня почти целый день валялся у костерка, дым которого рассеивался и развеивался меж ветвями густых, нависших со склона кустов. Такой костерок не заметишь ни сверху, ни сбоку. Разве только учуешь метров со ста запах гари. Но Шаповалов всё же ухитрился засечь костры. Раньше Семену Васильевичу не приходило на ум, как же он-то приметил дым. Однако сейчас инспектор понял: Шаповалов обнаружил его вечером, когда воздух влажен и дыму словно больше. И ещё: то были, вероятно, костры, на которых Гришуня варил панты. Потому и отметил Шаповалов дымки не в один день и в разных местах.
Семен промучился целую ночь. Рана горела, голову разламывало, корежило тело. Ползком, с трудом ориентируясь, Семен добрался до ключа, напился вдоволь и набрал воды.
Второй день прошел спокойно.
Гришуня, очевидно, ждал кого-то. Он по-прежнему лежал у костерка, разгоняющего мошку, никуда не отлучался. Похоже было, что он уже подготовился к уходу. Ждал и Семен Васильевич, потому что задерживать Гришуню без пантов бессмысленно, а искать их на всей площади заказника — занятие почти безнадежное.
Третий и четвертый дни ожидания показались Семену Васильевичу тягостными. Пятый день инспектор запомнил потому, что жар в спине и опухоль на лопатке стали вроде бы спадать.
К вечеру разразилась гроза, но ливень особенно бушевал в долине. Тучи вились и вращались, словно бегали друг за другом. Однако всё проходило в стороне, где-то над далекой рекой. Семен подумал: «Не приведись мне самому попасть под это крыло тайфуна».
На седьмой день Семен проснулся от звука дальнего выстрела.
Было раннее утро. Эхо в долине, наполненной туманом, не раскатилось. Звук казался совсем слабым.
«Эх, расслабился, инспектор!» — ругнул себя Шухов и вскинул к глазам бинокль. Он сразу увидел стадо изюбриц, выскочивших на чистый увал. Казалось, животные летят, не касаясь копытами земли. Так стремителен и легок был их бег.
Потом из чащобы выскочил пантач, подался вверх по увалу. Широкий мах животного тут же сделался странным. Оступившись, пантач рухнул со скального выступа.
«Ну и нагл Гришуня! — обозлился Семен. — Надо брать. Пока я Федора в помощь дождусь, он тут такого натворит… Может быть, Гришуня не один? А какая разница? Нечего мне в инвалидах отсиживаться. Жив — вставай и иди. Иди, инспектор. Должность у тебя такая!»
Он встал и, опираясь на карабин, словно на посох, пошел, придерживаясь закраин чащоб, в сторону увала, где свалился пантач. Пробираться сквозь дебри Семену явно недоставало сил. Чтоб пересилить боль, он начал корить себя. Мол, по собственной торопливости нарвался на пулю браконьера, хотя прекрасно понимал: замысел Гришуни созрел не в момент, и тот, вернее всего, следил за его продвижением по долине. Пеняй на себя, не пеняй, инспектор в этом смысле был приговорен. Так ли, или иначе Гришуня осуществил бы свой умысел, потому как выхода другого у браконьера не было. Что заставило Гришуню пойти на такую крайность, инспектор не знал.
А вот, вспомнив, что Гришуня выстрелил по изюбру пулей Комолова, Семен Васильевич даже прибавил шагу, хотя воздуха не хватало, и сердце билось, казалось, под самой глоткой. И еще Семен Васильевич рассчитал: одолеет эти два километра, отделявших его от убитого изюбра, до того, как Гришуня вырубит панты и разделает тушу. Если он станет её разделывать. А если и нет, то и тогда он всё-таки задержит браконьера.
Каким образом — дело особое. Гришуня вооружен… Но, коли он подставил вместо себя Комолова… Готовил, определенно готовил его к этой возможной роли, то, значит, хочет выйти из тайги без «мокрухи». И, не зная, очевидно, Шухова в лицо, примет его не за воскресшего, а другого старшего лейтенанта милиции. Тогда он вряд ли решится бить в упор. Гришуня не сумасшедший, чтоб едва и не наверняка отвязавшись от одного выстрела по инспектору, взять на себя второй. Тем более «второй» старший лейтенант не может не знать о судьбе первого.
«Оно, рассуждать за Гришуню, или как его там, можно сколько угодно, — сердясь на себя, подумал инспектор. — Не предполагал же я даже после всего случившегося, будто гад этот настолько опустился, что и бьет оленей ради выстрела!»
Тут он, ожидая встречи с Гришуней, вошел в опушку и двинулся за кустами. Но двигался он по-охотничьи бесшумно и осторожно, держа наизготовку карабин.
Ярко-рыжую с сероватым отливом тушу изюбра он увидел меж кустов ещё издали. Зверь лежал у самой закрайки. Он словно отдыхал, вытянув и чуть откинув к спине красивую голову на крепкой мускулистой шее. Пара молодых, по три отростка рогов была цела. Браконьер не вырубил их только потому, что они уже не годились на панты. Серая шкурка на них полопалась, обнажая светлую кость.
Правее, чем подошел к оленю инспектор, из зарослей вёл след — зеленая тропка в серебристой росной траве. От поверженного зверя след уходил прямо по увалу вверх.
«Ушел Гришуня, — понял инспектор. — Стрельнул, глянул и ушел… Сразу за ним идти — не могу. Выдохся… Куда ж Гришуня кинул пулю? Он не свалил оленя, а ранил. За оленем-подранком лучше не ходить, непременно уйдет. А этот свалился, словно спелое яблоко с ветки. Да, видимо, дело в пуле. В „убойной пуле“, как говорил Антон. Чего ж она меня помиловала? Вот отдохну и посмотрю».
Семен присел на валежину. И тут же над ним столбом завилась мошка. Но он только отмахивался. Сквозь звон мошки он слышал бархатное гудение оводов, слетавшихся к туше изюбра.
Из чащобы, где отдыхал Семен, виднелась вершина Хребтовой, лишенная растительности, лысая и поэтому светлая — белели обнаженные камни. Правее открывался перевал, поросший редким пихтачом и елью, наглухо перекрываемый непролазными сугробами зимой. Через него наверняка и собирается уйти Гришуня.
Семен Васильевич представил себе, как он, отдохнув, задержит Гришуню. Конечно, человек, назвавший себя Комолову «Гришуней», не станет сопротивляться. А зачем? Подумаешь, один случайно убитый изюбр! Всё станет отрицать браконьер. Всё. Самое очевидное…
Инспектор вздрогнул. То ли в глазах у него зарябило, то ли тень упала на распростертую тушу оленя, но Семену почудилось, будто зверь дернул ухом.
«Мошки видимо-невидимо. Лезет в глаза. Вот и мерещится всякое», — решил было инспектор.
Ухо лежащего у опушки изюбра снова дернулось. Потом ещё, ещё. Будто потянулась одна, другая нога.
Открылись темные глаза, опушенные густыми черными ресницами. Дрогнули ноздри.
Олень поднял голову, увенчанную изящными рогами. Под червонного золота шерстью зверя напряглись мышцы. Тут же олень, озираясь, повернулся с бока на живот. Черные влажные ноздри его затрепетали, зашевелились усы, и было видно — каждая черная усинка двинулась вперед к ноздрям, помогая им принюхиваться.
«Это ж мое чудесное спасенье, которое я наблюдаю со стороны, — сказал себе Семен. — А ведь вижу такое не впервые…»
Изюбр вскочил. Но, словно лишь родившийся телок, стал на широко расставленные ноги, неуверенно и неловко. Затем помотал головой, как бы сбрасывая с себя дурман.
«Ты только не бросайся сглупу на меня, изюбр, — мысленно проговорил Семен. — Уходи, зверь. Не я тебя ранил лекарственной пулей, четвертой из обоймы Антона. Уходи подобру-поздорову…»
Точно учась ходить, олень начал по очереди переступать ногами. Снова затряс головой. И тут же напрягся, как струна. Ударил копытом оземь. Еще какой-то миг изюбр стоял, будто изваяние, широкогрудый, на стройных ногах, с гордо вскинутой головой. И затем одним прыжком олень одолел пространство, отделявшее его от скальной гряды. Потом он огромными прыжками проскочил по чистому увалу и скрылся.
«Вот сбежало первое и последнее вещественное доказательство, — улыбнулся Семен. — Единственная улика…»
Инспектор собрался было выйти из чащобы, но, глянув на перевал, увидел всадника на пегой лошади, спускавшегося в долину.
— Вот теперь мы, кажется, не останемся внакладе, — сказал Семен вслух.
Всадник спускался с перевала в долину не спеша, спокойно и уверенно. В бинокль Семен видел, что бородатый мужичонка с охотничьим ружьем за спиной не останавливается, не оглядывается по сторонам. Броенные поводья покойно лежат на луке седла, пегая кобылка, выбирая уклон поположе, бредет знакомым путем. К удивлению Семена, мужичонка не поехал к тому месту, где провел эти дни Гришуня. Пегая лошадь двигалась вдоль зарослей кедрового стланика.
Семен бывал здесь с егерем ещё во времена устройства заказника. И сейчас он понял, что всадник направился к пещере у скал.
«Эх, знать бы, что тайник там… Да и знай я о тайнике, чем мог бы доказать, что он Гришунин? А теперь не отвертеться ни ему, ни сообщнику».
Бесшумно пробираясь меж пышных кустов лещины, Семен подошел почти вплотную к площадке у пещеры. Он слышал фырканье лошади, которую донимали оводы, потом увидел и саму упитанную кобыленку, стоявшую у ствола ясеня. К нему было прислонено и ружье. Гришуня вышел из пещеры с мешком на плече.
— Думал, тоже мне… — сказал он громко. — Я тут все жданки съел, а он думал… Неделю, почитай, как панты ждут в городе.
— Руки вверх! — резко приказал инспектор, выходя из зарослей.
От неожиданности Гришуня выронил мешок. И замер, стоя спиной к Шухову.
Старший лейтенант не знал, где карабин Гришуни. Если в пещере, то им мог воспользоваться сообщник. Семен слышал его голос у выхода из подземелья («…моем селе тоже милиция есть и еге…») и вынужден был взглянуть в сторону выходившего из пещеры.
Гришуня звериным чутьем понял это.
Когда старший лейтенант, убедившись, что бородатый мужичонка безоружен, вновь перевел взгляд на Гришуню, то увидел: тот готов метнуть в него тяжелый охотничий нож, выхваченный из ножен на поясе.
Браконьер уже размахнулся.
Времени на вскидку не оставалось, и инспектор выстрелил из карабина от бедра.
Нож, который Гришуня держал за конец лезвия, с тонким звоном отлетел в кусты. Семен слишком хорошо стрелял, чтоб попасть случайно. Лошадь, видно, привыкшая к стрельбе, слабо дернулась, но не оборвала повод, привязанный к стволу ясеня.
— Бог миловал, — охнул мужичонка.
А Гришуня схватился левой рукой за раненую кисть и принялся нянчить её.
— Твой верх…
Инспектор прошел к ясеню и взял мужичонково ружье:
— Карабин где?
— Там, — кивнул Гришуня в сторону пещеры.
— Сходи-ка, принеси, — приказал инспектор мужичонке, а сам на всякий случай стал за ясень.
Гришуня сказал:
— Ты его, инспектор, не боись. Он тебе карабин, как поноску, в зубах доставит.
Семен Васильевич не ответил, дождался, пока из пещеры не вышел мужичонка, державший карабин за ствол.
— Поставь у выхода. Нож свой там же оставь. А сам к Гришуне иди.
Мужичонка повиновался беспрекословно.
— Все панты здесь?
— Все.
— Все девять пар? — спросил Семен Васильевич.
— Откуда знаешь, что девять? — вскинув левую бровь, удивился Гришуня.
— Следователю я и места покажу, где ты их уложил.
— Шутишь…
— Дело-то не шуточное. Тысячное, — сказал инспектор. — Давайте, навьючивайте кобылку, да поехали. Нам бы засветло добраться к балагану Комолова.
— Чего там… — насторожился Гришуня и принялся похлопывать лошадь по холке.
— Знаком с парнем?
— Сменил у него олочи… Разбились мои.
— И всё?
— Это вы у него спросите. А мое дело вот, — Гришуня кивнул на мешки с пантами и немного повеселел.
Увидев поднявшийся из глубины карабинного магазина патрон с синим оголовьем, Федор почувствовал, как горло его перехватил спазм. Егерь глядел то на Антона, то на пулю, и снова на Антона, который делал вид, будто целиком поглощен костром.
«Если Комолов стрелял этими парализующими, но не убивающими животных пулями, то Семен жив, — лихорадочно подумал Федор. — Доза препарата в пуле рассчитана на определенный живой вес животного… не более ста килограммов. Семен должен был очнуться минут через тридцать… Фу, ты… Знает ли об этом Антон?»
— Слушай, ты… — Федор, сдерживая готовый сорваться на крик голос, обратился к Комолову: — Слушай, ты… Пойди-ка сюда…
— Ну что там ещё? — спросил Антон, не оборачиваясь к егерю.
— Иди, иди… — Федор справился с волнением и говорил негромко, почти ласково.
Стеша не обратила внимания на разговор егеря с Антоном. Она считала, что всё давным-давно ясно, обговорено и разобрано.
Однако Комолов понял всю нарочитую фальшь ласкового тона и, усмехнувшись, поднялся. Он не дошел до егеря шага три и остановился так, чтоб Стеше было хорошо видно их обоих.
Федор повернул карабин с открытым затвором к Антону:
— Ну?
Антон опустил взгляд и, колупнув носком олочи землю, буркнул:
— Ваша… Нечаянно совсем, правда… Взял посмотреть, а тут вы и вошли…
— Верю.
Быстро глянув егерю в глаза, Антон переспросил:
— Верите?
— Да. Верю. — И, обратившись к Стеше, сказал: — Степанида Кондратьевна, нам в распадочек сходить надо. Чайку-то вы опять согрейте…
— Конечно, конечно… Только, Федор, пожалуйста, никаких вольностей.
— Что вы! Я помню о достоинстве, — отозвался егерь и добавил тихо, обращаясь к Антону: — Лопатку возьми.
— Я… — заикнулся Комолов.
— Бери… и идем, — очень спокойно сказал Федор. И пока парень, войдя в балаган, искал инструмент, тщательно осмотрел разбитые, расползшиеся по шву олочи.
Когда Антон с саперной лопаткой в руке вышел из балагана, Федор, не говоря больше ни слова, двинулся в сторону распадка почти той же дорогой, что и Семен в тот злополучный вечер.
И, не оглядываясь, Федор чувствовал, как Антон неохотно, пошаркивая, следует за ним. Всё, чего хотел егерь, — это правды. Он овладел собой, и, что бы ни ждало его там, куда они направлялись, он чувствовал: не сорвется, останется достойным своего друга, который выручил его однажды, ох, из какой беды. Семь лет назад Федор был обвинен в убийстве лесничего, и всё было против него. Тогда его спасла вера Семена Васильевича в невиновность егеря. Однако никакие силы не заставили бы Федора признаться в том, чего он не совершал. Антон поступал, по убеждению Зимогорова, наоборот. Пусть молодой, не совсем опытный охотник, но Комолов не мог совершить в тайге убийства по неосторожности. Да и не так внешне безразлично вел бы себя Антон в таком случае. Не скрываться бы он стал от Стеши, а бухнулся бы ей в ноги и повинился. А там — будь что будет.
— Узнаем… — бормотал Зимогоров. — Что от смерти, что от правды не уйдешь. Правда не кривой сук, её и разогнуть можно.
— О чём вы, Федор Фаддеевич? — догнав егеря, на ходу спросил Антон.
— Далеко ещё?
— Нет… — буркнул Комолов, томимый своими мыслями. Антон был твердо намерен спасти своего друга Гришуню. И вот он признался в убийстве, которого не совершал, а легкости в душе не ощущал. Пусто как-то, и тайга не мила. Всё любимое в ней будто бы отстранилось, и он не чувствовал привычного отзвука в сердце в ответ на пошум ветра в вершинах и даже вроде перестал слышать, как каждое дерево лепечет что-то по-своему. Конечно, кедры ворчат, а осины цокают, ели посвистывают под ветром; однако любой кедр по-своему ворчит, любая осина цокает сама по себе, и сама по себе секретничает наушница-лиственница.
«Вот сейчас придем к месту, и всё это кончится», — думал Антон, не отдавая себе отчета в том, что же такое «это всё» и почему оно должно кончиться и как.
Селевой поток в распадке иссяк. Обнажилось разноцветное дно. Хилая взбаламученная струя текла вдоль отбойного берега.
— Здесь, — сказал Комолов. — Вот тут, — подтвердил он, окинув взглядом крутой берег и увидев на краю его приметную елку с яркими оконечьями молодых побегов.
Распадок был пуст.
«Конечно, Семена Васильевича смыл селевой поток. И где искать? Только, если случаем найдем… Хорош случай…» — подумал Зимогоров.
Егерь придирчиво осматривал не очень-то крутой склон, надеясь ухватиться взглядом за какую-либо примету, которую мог оставить человек, подкошенный пулей. И не увидел.
— Должна быть, — убежденно сказал он сам себе. — Непременно есть.
Егерь стал карабкаться вверх по приглаженному ливнем склону, осматривая прошлогоднюю пожухлую травяную ветошь и редкие на каменистом отвале зеленые стебли.
— Если бы не ливень… — бормотал Федор.
Он поднялся выше, к кусту бересклета, который чудом держался малой толикой своих корней за почву, стал осматривать каждую ветку. Нашел две, сломанные так, как не могли их повредить ни потоки воды, ни ветер. Тогда егерь обернулся, но стал смотреть не вниз, а поверху и отыскал глазами старую липу. Зев лаза у её корней был хорошо виден отсюда. И ни единая ветка по прямой не застила лаза.
— На этом месте или чуть выше по нему и ударили…
Выше по склону егерь не нашел ни на траве, ни на кустах других таких характерных изломов. Выйдя из распадка, Зимогоров нарубил вешек и поставил их там, где, как ему казалось, было необходимо. И лишь тогда спустился к Антону.
Жуть обуревала Комолова. Необъяснимое для него исчезновение тела, которое они с Гришуней оставили вот здесь, на этом самом месте, было куда страшнее, чем если бы Антон наткнулся на инспектора, убитого случайно Гришуней.
Федор спросил еще раз:
— Ты точно помнишь место?
— Да, — отозвался Антон, не глядя на егеря. — Вон елка молодая. На той стороне. А на этой бересклет. Всё сходится.
— Карабин у него остался? — спросил Федор.
— Да. Зачем он мне нужен?
— А где он?
— Чего ко мне пристали? Я признался! Всё! Ты… этот, как… общественный инспектор, ну и бери меня. Сажай.
— Многого хочешь, — сказал Федор.
— Чего, чего? Я — многого?..
— Вот именно — многого хочешь!
— Не понимаю…
— Вы так далеко припрятали тело…
— Присы… — Комолов глянул настороженно на Федора снизу вверх. — Почему «вы»? Я один был. Слышишь, один! Только я здесь был! Я!
— Ну, просто я вежливо, на «вы» обратился, — прищурился Зимогоров, отметив, что Антон едва не проговорился. И спросил сам себя: «Какой бы вывод из этого сделал Семен Васильевич? Прежде всего, что олочи, прошитые капроном, не случайно оказались в балагане. Бывал кто-то у Комолова, но говорить он не хочет».
И егерь спросил:
— Коли вежливость тебе не по вкусу, скажи, кто у тебя бывал.
— Бросьте вы!
— Как бы не так? А олочи чьи?
— А, олочи…
— За такое вранье мамку твою попросить стоит, чтоб ремнем поучила, а сажать — рано. Так чьи олочи?
— Ну… Забрел какой-то научный работник… Он знать ничего не знает.
Федор подумал, что Семен Васильевич остался бы им доволен, и повел расспрос дальше:
— А зовут-то его как?
— Не интересовался.
— Про науку спросил, а как зовут — нет?
Антон молчал, думая лишь об одном: как бы ненароком не сболтнуть имя Гришуни.
И, зная почти наверняка, что Семен Васильевич не одобрил бы такого вопроса, егерь все-таки задал его:
— Не перепрятал ли твой дружок тело инспектора?
— Зачем ему?
— Выходит, знает дружок про всё?
Комолов вдруг резко вскочил на ноги:
— Нет у меня дружка! Никого нет! И олочи мои. Я всё это сделал. Я признался! И обойму украл у тебя. Ух, убойные пульки!
Антон старался разозлить егеря, но тот смотрел на него спокойно, и только чуть презрительно вздрагивали уголки его губ.
— Патроны, что ты взял, не убойные. Ими зверей усыпляют, чтоб измерить, взвесить да пометить. Помнишь, прошлой зимой мы с охотоведами тигров переписывать ходили?
— Так мы… Так я его… живым бросил?.. У живых, значит, изюбров панты с лобной костью вырубал? Живых?..
— Кто твой дружок?
— Не скажу.
— Узнаем, — твердо пообещал Федор. — Счастье твоё… Вот ведь как, счастье твое, что стреляно патронами из краденой обоймы. Кто стрелял? Дружок?
— Нет у меня дружков. Нет! И всё. Обойму украл я, стрелял я…
— Выгораживаешь?
— Я во всём признался. Я за всё и в ответе.
— Твоё дело, Комолов. Я думаю по-другому. Сходим в заказник, поищем там твоего дружка.
— Не пойдет с тобой Шухова. Здесь будет инспектора ждать. Что? А? — Антон решил использовать свой последний шанс: он был уверен — Зимогоров ничего не расскажет учительнице.
А Федор ответил:
— Пойдет, когда узнает, что случилось. Коли Семена Васильевича здесь нет, значит, он жив и пошел в заказник с твоим дружком знакомиться. Бежать тебе не советую. Да и сам как-нибудь за тобой услежу. И спрашивать тебя больше ни о чем не стану. Собирайся.
— Здесь он! — закричал Антон, думая, как бы оттянуть время выхода в заказник: Гришуня-то обещал через десять дней зайти. Значит, там он ещё. Если они пойдут в заказник и встретят Гришуню, то друг его прежде всего подумает: Антон предал его! Антон, который жизнью поклялся, что выручит, отведет от Гришуни беду. В эту минуту он был готов разбить себе голову о первый попавшийся валун, только не видеть укоризненных глаз Гришуни. У Комолова оставалась маленькая надежда, что ещё только через три дня Гришуня будет ждать его у Рыжих скал. Не встретив там Антона, Гришуня поймет, что его друг сделал так, как они договорились, и уйдет. Протянуть бы ещё три дня!
Егерю было не до переживаний Антона. Федор думал о предстоящем разговоре со Стешей. Как ни верил Зимогоров: не погиб Семен Васильевич от усыпляющей пули, он, однако, не мог поручиться, что раненый инспектор не погиб, обессилев при переходе. Да и куда Семен Васильевич направился, егерь толком не знал. И об этом обо всем теперь нужно рассказать его жене.
«Твердить о достоинстве одно, а держаться достойно — дело трудное, — размышлял Федор. — Не каждому по плечу. Понять это надобно… А достанет ли у Стеши на такое души? Может, всё-таки молчком повести её в заказник? Так ведь спросит она, почему мы туда идем! Эх, была не была…»
Щедрый костер, разведенный Стешей, дымил с такой силой, что с патрульного пожарного вертолета его можно было бы принять за начинающийся пал. Но егерь не упрекнул в этом Стешу. А та старательно кашеварила у огня и словно избегала глядеть в сторону егеря. И чай их ждал, и пшенка с копченой изюбрятиной булькала и паровала в чугунке. Судя по духу, еда была вкусна.
— Поговорить нужно, Степанида Кондратьевна, — сказал Федор, присаживаясь подле гудящего огня. Егерь скорее почувствовал, чем приметил, перемену в поведении Стеши. Она сделалась вроде бы собраннее, особо размеренными и четкими стали её движения.
— Рассказывайте, что там натворил Комолов. По вашему виду заметно — не с добрыми новостями. Да и меня величать опять начали…
— Однако… — вздохнул Зимогоров, покосившись на Антона, устроившегося за его плечом. — Случай серьезный…
— Я слушаю вас… — Стеша поправила повязанный по-покосному платок. Крупные карие глаза ее оставались ясными, только губы были крепко сжаты.
— Вы о достоинстве тут говорили, — начал Федор Фаддеевич. — Так вот, соберите его, достоинство-то свое, в кулак. И не перебивайте меня. Терпеливо слушайте. Я знаю, вы человек достойный и Семен Васильевич, муж ваш, очень хороший человек… Так за ради него выслушайте и будьте терпеливы…
— Да-да… — сказала Стеша. — Да-да.
— Слова хороши после дела, Степанида Кондратьевна.
— Да-да… — кивнула жена инспектора.
— Стрелял Антон по вашему мужу… Вы о достоинстве своем помните… Если вы мне не простили самосуда, то себе-то вы простите куда больше. Слышите? Сядьте, сядьте.
— Да-да… да-да, — закивала Стеша и принялась ломать веточки, валявшиеся около костра.
Федор начал рассказывать, что знал и о чём догадывался.
Он остановился, будто запнулся, когда Стеша протянула руку к ложке, взяла её и помешала варево в чугунке. И потому, что Стеша слушала, не перебивая, будто не о её жизни шел разговор — не обо всей её настоящей и будущей жизни, — егерь говорил грубее, чем следовало, и, понимая это, злился на себя и боялся, что вот-вот страшное спокойствие Стеши оборвется и она вскинется и заголосит. Но жена инспектора, слушая друга Семена, осторожно, стараясь не брякнуть, достала из котомки две алюминиевые миски, которые Федор взял, конечно, только из-за неё, сняла с огня чугунок и стала накладывать в них пшенку с кусками изюбрятины.
— Нам надо пойти в заказник и искать Семена Васильевича там. Поняла? — закончил Федор.
— Да-да, — ответила Стеша, пододвигая егерю миску. — Вы очень громко говорили там, в распадке. Подошла я и всё слышала. Мой муж, если он жив, не мог поступить иначе. А пере… живания… — они мои, и никто не может отнять их у меня. Только не в них дело… Надо идти — пойдем. Ты еду попробуй. Я вроде посолить забыла. И передай миску этому… Антону передай миску, — с некоторым усилием произнесла Стеша.
Когда Стеша заговорила, Федор всё ещё боялся, что она сорвется, что ей не хватит выдержки, как не хватило и ему, и сорвется она по-бабьи, со слезами, которые были для Федорова сердца — нож острый.
Он взял миску и ложку, попробовал ароматную еду, но никак не смог разобрать, действительно ли пшенка несолона или посолена в меру.
— Вкусно, — сказал он и передал миску Антону, только сейчас почувствовав, что она огненно-горяча. — С утра двинем в заказник. Так, Стеша?..
— Не на ночь же глядя… — кивнула жена инспектора.
В серых клубах дыма над поляной вспыхнули косые закатные лучи солнца.
— Идёт… Идёт кто-то… — Федор вскочил, вглядываясь в неверный пестрый свет меж дальних стволов. Он уж хотел пойти навстречу, но, увидев груженую лошадь, остановился, подумав недоброе.
— Гришуня!.. Не я!.. — крикнул Антон и побежал.
За ним сорвался Федор. Он увидел позади кряжистого парня и мужичонку, ведшего на поводу навьюченную пегую лошадь, а следом за ними шел инспектор Семен Васильевич.
Стеша была бы рада встать, увидев мужа, да вдруг поняла — не сможет, ноги не удержат.
Опираясь на палку, Андрей с трудом взошел на пригорок и остановился перевести дух. Сказывалось месячное лежание на койке.
Теперь осталось спуститься к берегу — и он дома.
Поселок Красная Речка двумя прямыми улицами протянулся по крутояру. Кривые рыжие дорожки в снегу бежали от избы к избе. Андрей отыскал взглядом дом Прокопьева, что стоял у самого обрыва. Он увидел, как от крыльца к сараю прошла Анна.
Андрей сдвинул на затылок ушанку и быстро пошел вниз.
Спуск был крут и накатан. Ноги скользили, заболела раненая стопа. Но Андрей продолжал идти, стиснув зубы.
Он был одиноким путником в этот ранний час и видел: досужие бабы, протопившие печи, прижались носами к потным оконным стеклам.
Андрей знал: его вряд ли жалели. Скорее, смеялись. Конечно! Охотник возвращался из тайги в разгар зимы, возвращался пустой. И он торопливо шел к дому Анны, твердя про себя: «Уж все сразу! Уж все сразу!» Однако где-то в глубине души он надеялся, что Анна поняла его.
Два шага — три визгливых скрипа — под ногами и под палкой. И слова, которые Андрей уже незаметно для себя говорил вслух:
— Уж все сразу.
Анна отгребала снег от двери хлева, потом в сердцах отбросила лопату, открыла дверь. И оглянулась.
Андрей был один на пустынной дороге. Она увидела его, долго смотрела, опустив руки, словно в бессилье.
И медленно, нерешительно или что-то решая, направилась к калитке.
Тогда он пошел еще быстрее, ругая себя, что мог подумать плохо об Анне, о своей Анне. Сердце билось так сильно, будто он пробежал километров десять.
У калитки Анна остановилась. Она не открыла ее, стояла молча, словно не по своей воле подошла сюда, а кто-то подталкивал ее в спину.
Подпрыгивая, стараясь не ступать на больную ногу, Андрей приблизился к плетню:
— Аннушка!
Глаза ее смотрели грустно. Они были большие, серые, как ее пуховый платок, и грустные. В них блеснули слезы. Они накопились у век и, когда ресницы дрогнули, скатились на щеки. Побежали и замерли у трепещущих крыльев тонкого носа.
Андрею стало больно, будто ударили под сердце:
— Аннушка…
Она молчала, не двигалась.
Андрей схватился рукой за жердь и потряс ее зло, безнадежно.
— Ты пойми!
Вздохнув, Анна подняла руку, вытерла слезу и сказала:
— Променял… Слов-то красивых наговорил… Засмеяли меня. — Взгляд ее был спокоен и ясен. Она снова вздохнула: — Дурак.
Потом повернулась и пошла к дому.
У костра лежали двое: человек и тигр.
Андрей Крутов взял валежину, положил в огонь. Обуглившиеся ветки обвалились, взметнув столб искр.
Дремавший тигр широко раскрыл глаза. Усы его вздрогнули, пушистые подвижные губы поползли вверх, обнажив свечи клыков.
Тигр зашипел.
— Лежи, дура, — хмуро сказал Андрей. — Что шипишь? Боишься?
Тигр крутнул головой. Ему мешал намордник, крепко завязанный за ушами.
Огонь костра, обитый валежиной, померк. Под выворотнем — корнем свалившегося в бурю кедра — стало сумрачно. Слабый свет пасмурного дня едва пробивался сквозь лапы елей, которыми был завален вход. Время от времени под выворотень залетали тонкие струйки мелкого снега, ложились полосками у щелей.
Из тайги доносились стоны и кряхтенье деревьев. Они мужественно, как солдаты под огнем, выстаивали пургу.
Вдруг стволы заскрипели особенно натужно. Послышался глухой треск и хриплый, стонущий удар.
Тигр втянул голову под лапник, которым был покрыт как одеялом. Глаза его вспыхнули сторожким огнем, и он запрядал ушами.
Крутов приподнялся на локте, заглянул в щель.
— Погибло дерево, — проговорил он, всматриваясь в серую муть меж стволами. — Совсем близко. — Потом перевел глаза на тигра, усмехнулся. — Что, Амба, жутко?
Тигр потряс головой в надежде стряхнуть намордник. Затем лениво пошевелил ушами и зажмурился, всем видом выражая равнодушие и презрение.
Человек хотел лечь поудобнее, шевельнул ногой, застонал.
Тигр приоткрыл глаз и дернул усом. Андрей выругался, погрозил зверю кулаком:
— Будь ты человек, всю бы морду тебе раскроил. Надо же, дуре, так.
Амба вздохнул и открыл второй глаз. Губы его, дрожа от бессилия и злобы, поползли вверх, обнажая кривые клыки.
Человек взял палку и ударил тигра по лбу. Животное вздрогнуло. Глаза его округлились и остановились на лице зверолова. Длинный полосатый хвост заметался, резко стуча по мерзлой земле и ветвям.
— Что пялишь зенки?
Андрей сделал движение, чтобы кинуть палку в огонь, но Амба испуганно отпрянул, зло и хрипло мяукнул. Из-под ветвей показались его связанные лапы.
— Убью я тебя. — И, оживившись, человек продолжал: — Ей-ей, убью, Амба.
Огромные желтые глаза тигра с черными прорезями зрачков настороженно смотрели на человека. И человек так же пристально глядел в глаза зверя.
— Придется убить… Через шесть дней убью. Не подыхать же с голодухи.
Андрей, морщась от боли, повернулся на спину и заложил руки за голову.
Под выворотнем стало тихо. Лениво потрескивал костер, выла в тайге пурга, надсадно и озлобленно.
— Вот и мечты… Вот и Аннушка, — тоскливо подумал Андрей.
После окончания Иркутского университета Андрей получил диплом охотоведа и был направлен в Хабаровский край. Там он стал заведовать базой Зооцентра, расположенной в глубине тайги по течению Хора. Ему предстояло наладить отлов изюбрей, рысей, харзы и прочего зверья для зоопарков. Охотников в этом краю много. Дело быстро пошло на лад.
Через месяц на просторном подворье зообазы, огороженной крепким забором, бродили молодые изюбри, косули, кабарга, а из крепких клеток вдоль стен смотрели на них, сверкая глазами, рыси, росомахи, харзы.
Почти каждую неделю приходила моторка, на которую грузили клетки с хищниками. Изюбрей и других копытных решено было отправить к железной дороге осенью.
Как ни был Андрей занят охотничьими делами, а все ж заметил, что частенько на подворье приходит вместо зверолова Прокопьева его дочь, статная Анна. Поначалу Андрей даже сердился: какие могут быть разговоры у охотника с девчонкой? Но потом то ли привык, то ли уж в то время приглянулась она ему, да невдомек было. Когда заводила гармоника лесорубов удалые песни, слышался Андрею колокольчиковый смех Аннушки. А она и впрямь смеялась, как серебряные подголоски на саратовской гармонике. И виделись Андрею ее крупные серые глаза, тонкое лицо. И день ото дня казалось оно ему все знакомей и знакомей, будто знал ее уже давно-давно.
Под осень пришло Андрею из Хабаровска письмо, в котором краевое начальство упрекало охотоведа в нерадивом отношении к плану по отлову змей. Сотни заявок зоопарков и зверинцев лежали, ожидая удовлетворения запросов на дальневосточного полоза, а ни одного не было поймано.
Андрей написал, что никто из охотников не хочет ловить змей, сколько он их ни уговаривал. Ответ из крайцентра пришел незамедлительно. Охотоведу грозили выговором.
Андрей и без того понимал, что промашка в работе получилась крупная. Хочешь не хочешь, а надо ловить и гадов, коль в них нуждаются. И как-то рассказал он о своей беде Анне. Забежала она к нему, как всегда, будто случайно, да и заболталась с ним до сумерек, заодно клетки помогла вычистить, покормить зверей.
Услышав про полозов, Анна пожала плечами:
— И кому такая погань нужна? Хоть и не ядовит тот удав, да больно противен.
А через неделю пришла на базу поутру и сказала:
— Андрей, нашла я вам полозов. Знаете на Матае барак старый? На лесосеке. Видела я там их. Уж давайте подсоблю.
Андрей взял лодку, мешок, и они поехали.
Шли километров десять вверх против течения.
Длинная лодка, выдолбленная из великана тополя, хорошо слушалась шестов, особенно Аннушкиного. Она, стоя посредине удэгейской пироги, широким мужским махом заносила шест и, навалившись на него, легко гнала лодку. Андрей едва поспевал за ней. Хоть и приходилось ему уже раз ходить на бате против течения, да сноровки еще мало было.
Шли молча, и в плывшей навстречу тайге стояла грустная осенняя тишина.
Левый берег был темен, от него до середины протоки падали густые тени, а на другом застыли в безветрии багряные клены, бледно-желтые липы вперемежку с хмурыми, поросшими мхом кедрами да елями и без устали трясли медными монистами осины. Но их шелест не долетал до лодки. Только быстрое течение курлыкало под обрывами, звенело на галечных отмелях.
К заброшенному бараку подошли после полудня. Подогнав лодку к берегу, Анна, не дожидаясь, пока Андрей вытащит бат, взяла мешок и пошла к полуобвалившемуся строению. Управившись с лодкой, Андрей поспешил за ней.
Он увидел Анну в бурьяне за бараком. У ее ног вился клубок змей. В клубке было не меньше полусотни полозов, больших и малых. Их тела, разрисованные по-тигриному, в продольных желтых и черных полосах, упруго выгибались. В ярости змеи раскрывали рты, пытаясь укусить Анну. Но не успевали. Быстрым движением она совала очередную змею в мешок.
Не раздумывая, Андрей подскочил к клубку и схватил полоза около головы. Холодное, будто мертвое тело упруго шевельнулось под пальцами, взметнуло хвостом. Превозмогая отвращение, Андрей сунул его в мешок. Поймал второго полоза — тоже в мешок. Третьего — туда же.
Испуганные змеи начали расползаться. А в мешке они бились с такой силой, что Андрей и Анна едва удерживали его. Один полоз выскочил и скрылся в траве.
Андрей зажал горловину мешка. Тела змей четко обозначились под холстиной.
— Хватит, — сказал он.
Анна подняла было руку к лицу, чтобы вытереть пот, но, брезгливо поморщившись, отвела ее в сторону.
— И противные же они.
Затягивая бечевкой мешок, Андрей оглянулся:
— Очень. До сих пор холод в ладонях.
Анна продолжала стоять, отставив руки, и вдруг вздрогнула всем телом.
Потом очень долго и тщательно мыли руки в прозрачной речной воде.
Присев на борт лодки, Андрей закурил.
— Бедовая ты!
Выпрямившись, Анна повернулась к нему и усмехнулась:
— Бедовая… Нет. — Ресницы ее дрогнули и опустились. — Глупая… — И вдруг рассмеялась: — Глупая! Что меня понесло за этой пакостью?
Бросив папиросу, Андрей поднялся, подошел к ней:
— Аннушка!
Она не обернулась — смотрела на раскаленные закатом облака над черной тайгой.
— Аннушка! Это правда?
Улыбка тронула уголки ее губ. Только уголки. Они чуть приметно дрожали, сдерживая готовую хлынуть радость, а в глазах искрились огненные блики зари.
— Догадался. Ученый ты человек…
Обернулась и поцеловала его по-девичьи, словно сестра. Прижалась виском к его щеке. Андрей почувствовал, как напряженно бьется у нее под кожей жилка.
— В поселке все говорить устали, — прошептала она.
С вечера третьего дня Андрей почувствовал жар. Нудно заныла нога, глаза стали сухими, точно их засыпало песком, губы пересохли.
Тайга по-прежнему стонала под ветром, и снег валил не переставая. Костер едва тлел. Андрей берег дрова — на всякий случай.
Тигр, не евший три дня, следил за каждым движением охотника. Он уже перестал бояться огня, привык к нему и даже сам поворачивался, чтобы погреть у костра другой бок и спину. И еще он стал очень раздражительным: шипел и скалил клыки при попытке приблизиться к нему.
Охотнику приходилось каждое утро подползать к зверю, чтобы ослабить плетеные бинты, стягивавшие лапы. Недогляди Андрей, и тигр отморозил бы лапы, а кому он нужен безногий?
И потом несколько раз в день надо было посматривать, не слишком ли свободны бинты. Оказаться с голодным и освободившимся тигром наедине опасно. Андрей не успел бы и выстрелить, как попал бы на обед к своему полосатому пленнику.
Так они и лежали, время от времени подолгу смотря друг на друга. Амба научился выдерживать взгляд человека и глядел на него жадно. Изредка сквозь приоткрытые губы высовывался кончик языка.
Охотнику нравилось смотреть в желтые с прорезями зрачков глаза зверя. Человек старался понять, как тигр принял неволю: будет ли пытаться вырваться или веревки, связывавшие его лапы и челюсти, убили в нем страсть к свободе? Ведь, приди Амбе в голову снова забиться в своих путах, пройтись колесом под тесным выворотнем, плохо пришлось бы человеку.
Сделает тигр еще попытку вырваться? И когда?
Андрей ждал и боялся прихода тигрицы. Испуганная выстрелами, она ушла в тайгу, бросив детей на произвол судьбы. Страх перед человеком оказался сильнее инстинкта материнства. Охотник видел, как она широкими махами шла по крутому боку сопки.
Не останавливалась и не оглядывалась.
Но потом, когда стихло, ужас, подавивший в ней все врожденные стремления, прошел, и она должна была вернуться. Слепое чувство матери толкало ее назад к распадку, где она оставила детей.
В полусне, в дремоте ожидания неизбежного ее прихода, Андрей словно видел, как растерянно и осторожно идет она обратно. Иного ей не оставалось. Она должна быть беспощадной, если почувствует своего детеныша близко, рядом. И трудно сейчас было предрешить исход встречи Андрея с ней. Наблюдая за жизнью зверей, охотовед заметил, что чем выше организация животного, тем чаще туманные зачатки разума побеждают слепоту инстинктов. Тем легче в борьбе с человеком звери признают его силу и прекращают борьбу за свою свободу. У них нет воли, чтобы направить свои инстинкты, быть целеустремленными. И если их сравнивать с людьми, то они безвольны.
Вдруг Андрей почувствовал на своей щеке теплое дыхание, влажные мохнатые губы ткнулись в его лицо. В усталой дремоте охотник не услышал, как тигр подполз к нему.
Андрей отпрянул. Тигр тоже. Ощерился, зашипел. И охотник увидел, что когда тигр поднялся, то его связанные лапы оказались у самого огня и бинты затлели.
Андрей ударил тигра кулаком меж глаз.
Дернувшись, зверь вяло опустил голову. Он был оглушен.
Охотник оттащил пленника на прежнее место, по ту сторону костра, и накрыл лапчатыми ветвями ели. Потом приложил руку к груди тигра, боясь, что удар был слишком силен для зверя.
Сердце билось напряженно и редко.
— Эх ты, Амба… Чего балуешься?.. Я вот тоже хочу есть, а тебя не трогаю. А твое мясо наверняка вкуснее моего.
Тигр продолжал лежать неподвижно. Охотник достал из костра чадящую веточку и, приподняв голову зверя, дал ему понюхать дыму.
— Ты должен быть здоровым, Амба. И не сердись. Сам виноват. Разве можно так, исподтишка? Не по-товарищески.
Амба шумно вздохнул и открыл мутные глаза.
— Вот теперь, Амба, мы с тобой нездоровы. И не балуйся. Чего было лезть ко мне в наморднике? Не испортил бы мне ногу, с мясом были бы, сытые.
Андрей гладил тигра по загривку. Зверь лежал спокойно.
Неожиданно мягкие уши Амбы дрогнули и запрядали.
Он потянулся носом к выходу, весь подтянулся, напрягся.
И тут сквозь скрип стволов и посвист ветра Андрей услышал мягкое, вкрадчивое мяуканье тигрицы.
Тогда в доме охотника Прокопьева собрался чуть не весь поселок: родни и побратимов у него была уйма. Справляли сговор Андрея и Анны. И была еще одна причина для радости: в тот день в торжественной обстановке шестеро охотников, в том числе и Андрей, подписали договор на отлов двух тигров.
После двадцати лет запрета из края пришла лицензия — разрешение на поимку двухгодовалых тигрят. И конечно, Андрей не мог упустить такого случая. Правда, он терпеливо ждал, пока Игнат Савельич, его будущий тесть, хаживавший на ловлю тигров и раньше, сам вспомнит о нем. Их будущее родство в этом опасном деле в счет не шло. Нужны были очень смелые и очень сильные люди, хорошо знающие зверя и обладающие недюжинным хладнокровием.
Через неделю после разговора с Игнатом Савельичем бригада была укомплектована почти целиком — пять человек. Оставалось найти шестого, но Савельич медлил, хотя желающих хватало. Живой тигр — зверь самый дорогой, и охотники, не раз ходившие в одиночку на медведя, встречавшиеся с «хозяином» порой нос к носу, не прочь были заработать. Да Савельич, видимо, не хотел рисковать, а на стороне бригадира все права.
Когда Андрей потерял уже всякую надежду и заранее наметил для себя самый дальний маршрут для учета соболиного поголовья на горном участке, в дом к нему ввалилась вся бригада.
Впереди Савельич — кряжистый старик с бородой, уже тронутой инеем, но еще не потерявшей своего соломенного цвета. Его маленькие, очень светлые глаза прятались среди глубоких морщин. Сорок с лишком зим ходил он в тайгу на зверя. Слепило его солнце. От прищура и морщины. Следом выступал такой же бородатый, только помоложе, свояк, Порфирий Дормидонтович, — косая сажень в плечах. Все рядом с ним казались щуплыми.
Андрей уже знал, что будет делать Порфирий при ловле: держать тигра за уши.
За спинами бородачей стояли усатые Семен Гордых, Евсей Ангелов и Артемий Середкин.
— К вам мы, Андрей Григорьевич, — начал Прокопьев, — всей бригадой. Решили вас пригласить шестым. Вы ученый человек, да и силы не занимать. Как вы?
Андрей ответил степенно, но не смог сдержать ликующей улыбки:
— Коль бригада согласна, то спасибо. Хоть охотник я без году неделя, да постараюсь.
Прокопьев солидно поблагодарил Андрея, и они приступили к оформлению договора. Потом шумной и веселой ватагой, отбросив торжественную степенность, пошли в дом будущего тестя.
На сговоре выпито было много и было весело. Плясали, не жалея каблуков и половиц. Правда, некоторые парни сидели задумчивые. В ухажерах Аннушка недостатка не имела, а им в тот вечер веселиться вроде бы и ни к чему.
Подвыпивший Игнат Савельич хлопал по плечам соседей и говорил:
— Нет такого зверя, чтобы не боялся человека. Все боятся. Не трусят, а силу признают. Нет, не трусят! А уважают человека. Сам на тебя ни один даже медведь или тигр не пойдет.
Какой-то парень рассмеялся:
— Как я-то прошлым летом…
— Что ты прошлым летом?! Пальнул из дробовика — «хозяин» и пошел на тебя. Спасибо скажи, что у тебя в другом стволе жакан был. Иначе быть бы тебе в райских кущах. Зверь — он хоть, ученые говорят, ума не имеет, но привычки у него самые благородные. Тебе бы, паря, поучиться. Без нужды в тайге никто ни на кого не нападает. А от голоду и человек черт знает что сделать может. Да что животина — всякие змеи и те признают человека. Их не трогай, и они не тронут. Гады вроде, а признают. Хозяин в тайге человек — вот кто. Мы хозяева!
Поднялся из-за стола меднолицей громадой Порфирий Дормидонтович, рявкнул басом:
— За наше хозяйство! Чтоб не скудело оно и у молодых!
Гости встретили тост дружным ревом. Гуляли до утра.
Потом прошла неделя, вторая, а известий о замеченных тиграх из тайги не поступало. Все охотничьи колхозы и бригады предупредили о ловле, и они должны были сообщить о местопребывании тигрицы с двумя тигрятами.
Три дня спустя после того, как выпал снег, получили телеграмму из удэгейского селения Гвасюги от охотника Семена Кимонко:
Игнат Савельич хлопнул ладонью по телеграмме:
— Теперь дело за нами! Идем покупать орудия лова, Андрей.
Они пошли в аптеку. Там Прокопьев спросил самых широких бинтов и, к удивлению аптекаря, взял их целую сотню.
— Что случилось? — участливо спросил аптекарь.
— Тигров брать идем.
— Неужели столько ранений может быть?
— Нет, мы тигров бинтами вязать будем.
— Бинтами?
— Не веревками же! Веревка — она как намокнет, так разбухнет и стянет лапы тигра. А тигра-то без валенок. Чуешь?
— А выдержат бинты-то? Тигр ведь…
— Мы сплетем их, как девки косу. Выдержат!
И довольный Игнат Савельич вместе с Андреем вышли. Выступать решили наутро.
Охотничьи сборы нехитры. Винтовки всегда наготове, а положить в котомку сухари, соль да спички, пшена немного — дело не долгое.
Вечером к Андрею пришла Анна. Она сама уложила котомку, осмотрела одежду: короткую куртку из шинельного сукна, такие же брюки, калоши из сыромятной кожи — олочи, портянки с онучами. Еще к охотничьему костюму полагался ватник вместо пиджака да теплое белье. Все было в порядке.
Прощаясь, Андрей обнял Анну:
— Вот вернемся с тиграми, такую свадьбу закатим!
— Ты о ней, как о подарке, говоришь. Не надо мне подарка такого. Сама навязалась. Ни о чем не прошу. Только нет мне свету без тебя. Что хошь со мной делай.
— Аннушка! Зачем ты так?.. Анна прижалась к нему:
— Стыд, гордость забыла. Зачем они мне? Нет мне свету без тебя. И боюсь я. Отец сказал: он тебя на переднюю правую лапу поставит. Поберегись! Надежда ты моя!
Услышав вкрадчивое, осторожное и зовущее мяуканье тигрицы, Андрей замер. Они замерли оба — тигренок, узнавший голос матери, и человек.
Охотник опомнился первым. Он достал из кармана куртки запасной плетеный бинт, сделал петлю, примерил ее на шее тигренка и продел в веревку толстый сучок-ограничитель. Вздумай Амба бесноваться, так чтобы не удушился. Конец веревки Андрей надежно привязал к толстому корню выворотня. Он сделал этот конец очень коротким, в расчете на то, чтобы тигр в ярости не упал в костер, не опалил шерсть и не ожегся.
Тигренок, поглощенный материнским зовом и привыкший к своей безнадежной беспомощности, не обратил внимания на действия человека.
Потом охотник подбросил дров в огонь.
Сначала костер зачадил и почти потух. Однако жар углей быстро высушил обледеневшие ветви, и они вспыхнули. Пламя поднялось высоко. На самых верхних, тонких корешках выворотня забегали красные огоньки.
Тигрица мяукала совсем близко.
Тигренок стал тихо мурлыкать, бархатисто и утробно. Он жмурился, терся мордой о мерзлую землю, вытягивал в порыве умиления связанные лапы, и конец его длинного полосатого хвоста вздрагивал от нежности.
Андрей достал из котомки запасные обоймы. Их было две. И одна — в магазине карабина. Сняв шапку, охотник положил в нее обоймы, чтоб не намокли, и подполз к лапнику, закрывавшему вход под выворотень.
Глаза, привыкшие к яркому свету, сначала ничего не различали во мгле метельной ночи. Разгоряченное лицо обдала снежная пыль, холодная и колючая. Острое дыхание ночи взбодрило Андрея: стало легче дышать, утих звон в ушах. Выдвинув вперед карабин, охотник прикрыл глаза, чтобы они скорее привыкли к темноте. Открыв их через несколько мгновений, Андрей разглядел силуэты деревьев. И увидел метрах в двадцати от себя, у корня кедра, темную фигуру.
Тигрица лежала на снегу вытянувшись и казалась черной. Глаза ее, обращенные на слабые проблески огня сквозь занавес ветвей, малиново сверкали.
Андрей внимательно приглядывался к силуэту тигрицы. Ему показалось, что тень очень медленно движется к выворотню. Тогда он приник щекой к прикладу и, прицелившись на четверть выше головы тигрицы, выстрелил раз, другой.
Огненные вспышки ослепили его. Перед глазами поплыли радужные круги. Какое-то время он ничего не видел. Потом в синем неверном свете снежной ночи он снова различил черные стволы деревьев, ветви кустарника…
Тигрицы под кедром не было.
Андрей оглянулся.
Испугавшись выстрелов, тигренок забился в угол и хрипел в петле.
Ослабив веревку, охотник уложил тигренка подальше от костра и стал ждать, что предпримет тигрица.
Жар от волнения усилился. Собрав снега, Андрей лизал холодный комок сухим шершавым языком.
Маленький Амба очнулся и смотрел на человека безучастными глазами побежденного. Инстинкт сопротивления был сломлен. И зверь смирился со своей участью.
Андрею была очень неприятна тишина, стоявшая под выворотнем. Слабое потрескивание горящих сучьев не нарушало ее. Из тайги доносился приглушенный гул Ветер стихал.
Чтобы успокоиться и ослабить напряжение тишины, Андрей заговорил с тигренком:
— Твоей матери не надо приходить, Амба. Я могу убить ее. А мне совсем не хочется. Вас осталось так мало. Ее убийство — бессмыслица. Ты же останешься жив. Все равно через полгода она бросит тебя и забудет. — Андрей провел по горячему лбу комком полурастаявшего снега. — Я охотник, Амба, а ты зверь. Я мог убить тебя и есть твое мясо. Тогда я, может быть, остался бы здоров. Но мертвый ты ничего не стоишь. Пуля, хоть ее и сделал человек, — слепа. Она может убить и тебя, и меня. Я имею право убить тебя, чтобы жить, и ты имеешь такое право, и тигрица тоже. А вот холод и пуля — нет. Им все равно. Но я не хочу убивать ни тебя, ни тигрицу. Только пусть она не приходит. За нами, Амба, обязательно придут. Обо мне не забудут и придут спасать меня от холода и ветра, как спасали бы от пули. Мы с тобой не враги, потому что оба хотим жить. Но пусть твоя мать не приходит. Тогда я ее убью. Она не может приказать холоду и ветру. А у меня есть слепое дуло и пуля, и я могу их заставить убить ее.
Тигренок дремал и беспокойно вздрагивал. Ему, наверное, снились люди, схватившие его лапы, лай собак, и он просыпался и покорно смотрел на человека, сидевшего по ту сторону костра. По его воле огонь разгорался, весело трещал, раскидывал искры: он тоже был покорным.
Вдруг тигренок встрепенулся. Ноздри его затрепетали.
Над самой головой, где-то у верхнего края выворотня, Андрей услышал тихое призывное урчание тигрицы. Она подползла по поваленному стволу и теперь лежала на дерне выворотня. Тигрица прыгнула бы вниз, если бы не дым, разъедавший ей ноздри. Она боялась огня.
Андрей поднял карабин и осторожно просунул дуло меж корнями выворотня и лапником, закрывавшим вход.
Река вилась черной тропой среди белой земли, меж серых осин, коричневых кленов и лип. Одни дубы еще не обронили листвы и стояли рыжими великанами. Охотники поднимались в верховья Катена на двух батах, по трое в каждом, и засветло проходили на шестах километров двадцать. Намахавшись за день, засыпали быстро, едва успев поужинать. Последними успокаивались собаки, ехавшие пассажирами. Истомившись от дневного безделья, они поднимали возню. Их было десять — обыкновенных низкорослых лаек, злых и звонкоголосых.
Только через неделю подошли тигроловы к охотничьей избушке на берегу Катена, от которой им следовало сворачивать в сопки. Как ни спешили, здесь пришлось задержаться: надо было запастись мясом.
Той осенью в дубняке уродилось много желудей, и первый снег истоптали кабаны. Добыв свинью и подсвинка, охотники двинулись дальше.
Пришла оттепель, и снежная книга, в которой всякий зверь записывал свое пребывание, растаяла. Лишь на северных склонах крутобоких сопок остались кое-где белые пряди.
Десять дней прошли в бесплодных поисках: следов тигрицы не было.
— Однако, остановимся табором. Пока снег не ляжет, тигрицы нам не найти.
Так и сделали. Неподалеку от ключа поставили маленький сруб и стали ждать, пробавляясь охотой на кабанов. Каждый был рад привезти домой на зиму по туше. От вечерней зари и почти до полуночи пили чай, разговаривали о жизни и о тайге, слушали словоохотливого Савельича, который рассказывал об одном — о тиграх.
По-стариковски неторопливый и по-таежному мудрый, он говорил тихо, чуть нараспев, как сказку. Среди звероловов только Савельич да Дормидонтович помнили тигриную ловлю, а остальные знали о тигриных повадках понаслышке, потому как редким зверем стал тигр в предгорьях Сихотэ-Алиня, побили его еще лет сорок назад без пощады и смысла. И с тех пор, когда вышел запрет на убой тигров, мало кто из охотников встречал их след. Они ушли выше, в горы, куда ходят охотиться только удэгейцы да нанайцы; те угодья закреплены за их колхозами. Однако вот уже лет пять, как следы зверя стали попадаться и в более доступных районах. Но никому из промысловиков не доводилось сталкиваться с ним нос к носу. Как и всякий зверь, тигр избегал встречи с человеком, этим пропахшим дымом повелителем огня и обладателем грома и молнии.
Савельич говорил о тигре как о животном полезном, миролюбивом, и в словах его чувствовалась нежность. Причем он употреблял слово «тигр» в женском роде — «тигра», вероятно, потому, что по профессии тигролова ему чаще приходилось сталкиваться с самками и их двухгодовалыми питомцами. Больше всего Савельича восхищал порядок, который «тигра» наводила в местах своего обитания. Там, где поселилась она, нет волков. И много зверей, потому что «тигра» не распугивает животных. А волков давит без пощады, да серый и сам старается убраться подобру-поздорову подальше от кошки-великана. Об обвинителях «тигры» в кровожадности Савельич говорил с презрением. По его мнению, нет зверя более рачительного к живому богатству тайги.
Савельич любил повторять, подняв указательный палец:
— Она задавит кабана или изюбря и ходит к туше обедать, пока все не съест. И уж других не трогает.
Однажды ночью в избушку пришел старый удэгеец Евлампий Калюндзюга. Он был очень взволнован и попросил газеты на самокрутку. Савельич удивился:
— Где же твоя трубка? — спросил он своего давнишнего знакомого.
— Куты-мафа подарил, — ответил Евлампий. — След его встретил, полдня ходу отсюда. Она и двое котят с ней.
Охотники наперебой стали угощать Евлампия табаком, а он, сокрушенно мотая головой, продолжал:
— Десять лет не встречал здесь тигра. Последний раз видел священный след в год смерти отца. Тогда я набил табаком трубку, положил в след и ушел не оглядываясь. Но отца призвали к себе главные тигры в подземное царство. Его похоронили по древнему обычаю на дереве. А через неделю тела не нашли там. Он ушел в подземное царство тигров-буни. Потом я понял, почему умер отец. Трубка, которую я положил в след, — была его. А теперь я положил свою трубку.
Охотники серьезно выслушали жалобы Евлампия. Только Евсей Ангелов улыбнулся:
— Я много видел молодых охотников из рода Калюндзюга и Кимонко, которые не клали своих трубок в след куты-мафа. И нанайцы уже не считают тигра богом. Все они остались живы.
Старик задумался, долго смотрел в угол избушки и пускал тонкие струйки дыма. Потом сказал:
— Молодые поклоняются наукам. Они читают про них толстые книги, учат их законы в школах. Они рисуют их мелом на черной доске, а в книгах нарисованы внутренности зверей и птиц. И молодые становятся хорошими охотниками и даже умеют заводить мотор и ездить на машине. Старые боги отказались от них и не властны над ними. А я остался верен богам моих предков, хотя давно-давно меня загоняли в реку и заставляли касаться пальцами лба, живота и плеч. Но тот бог был строг, все время грозил и требовал очень больших жертв. Я сказал, что не буду поклоняться ему. И не стал. Теперь я положил свою трубку в след куты-мафа. Скоро я уйду в царство буни.
Старик не спал всю ночь. Утром, узнав, что охотники идут ловить тигрят, удэгеец загрустил еще больше. Тогда Ангелов сказал ему:
— Куты-мафа будет не до тебя.
И, быстро собравшись, охотники ушли. Прощаясь с ними, Евлампий попросил быть как можно вежливее с тигрицей.
Звероловы шли до полудня и у теплого ключа действительно наткнулись на старый след тигрицы с тигрятами. Однако к вечеру пошел снег и прикрыл все следы, и еще неделю им пришлось ходить по тайге кругами, прежде чем они пересекли свежий след.
Они разбили табор и стали отдыхать перед завтрашним днем, днем ловли.
Собак посадили на сворки и не кормили.
Перед сном Савельич распределил обязанности охотников. Дормидонтович должен был держать тигра за уши. Савельич брал на себя правую переднюю лапу, Андрею предстояло вязать левую и помогать Савельичу надевать намордник. Ангелов и Середкин должны были спутать задние лапы тигра. Семену Гордых досталось бежать за тигрицей и отгонять ее от места лова холостой стрельбой.
— Только скопом, все вместе, — подняв указательный палец, строго говорил Савельич. — Растеряется кто, всем может плохо быть. Держитесь около меня и разом, по команде, — на тигру. Без приказа — ни-ни. Двухгодовалового котенка от тигрицы трудно отличить. Теперь смотрите, как с вязкой управляться.
Прокопьев взял сплетенный втрое широкий бинт, ловким движением прижал коленом руку Дормидонтовича, захлестнул ее петлей, переплел концы и скрепил узлом. Свояк и охнуть не успел.
— Смотрите, братцы, низко лапу не захватывайте, — продолжал Савельич под смех охотников и удивленного Дормидонтовича. — Захватите лапу низко, тигра когтями поранить может. — И добавил: — Смех смехом, а с тигрой так быстро не справишься, однако.
Каждый зверолов попробовал сам управиться с вязкой на руке соседа. Поднялась возня. Теперь настала очередь Савельича смеяться над непроворными: их связывали.
Спать легли рано, встали затемно. Савельич поставил на костер большой котел для чая и настругал ветку лимонника. Когда вода закипела, то даже сквозь дым костра почувствовался тонкий горьковатый аромат лимона.
Обернувшись к Андрею, Савельич сказал:
— Не пробовал ты, однако, такого чайку. Великой мощи растение: выпьешь кружку такой заварки — хоть весь день бегай. Этот лимонник, говорят, даже в медицине употребляют. Для укрепления сил.
Отвар напомнил Андрею зеленый чай, которым его угощал однокурсник-казах. Потом плотно поели, снова попили чаю.
За это время рассвело. Отгорела неяркая заря, и родилось румяное солнце. Его свет падал сквозь безлистые кроны на свежий снег. По нему протянулись янтарные полосы. Они отливали самоцветами. А тени были нежно-голубыми.
— Пошли! — выдохнул Савельич.
Держа собак на сворках, охотники двинулись в путь и через полчаса уже напали на след. Ускорили шаги. Собаки рвались, вставали на задние лапы, хрипели.
С вершины сопки заметили вдали над пихтачом ворон. Они летали кругом, опускались, взлетали.
— Там тигры.
На поляне, над которой колесили вороны, наткнулись на тушу кабана, задавленного тигрицей. Савельич осмотрел следы, тушу и бросил:
— Завтракать помешали. Однако, быстрей бежать надо.
Побежали по следу. Скоро стало видно, что звери перешли на галоп. Мать шла широкими махами, а за ней по обе стороны тигрята.
— Отпускай собак! — крикнул Савельич.
Лайки темными клубками покатились по снегу, подбадривая друг друга заливистым лаем. С этого момента Андрей перестал замечать, что делается вокруг него, и в то же время нервы его обостренно реагировали на все происходящее.
Звероловы плотной кучей помчались вверх по склону за собаками, лай которых стал отчетливее.
— Посадили! — повернув раскрасневшееся, в крупных каплях пота лицо, прохрипел Савельич.
Побежали еще быстрее. Сердце колотилось у горла, мешая двигаться.
Собаки были уже где-то рядом, за стеной густого пихтача.
Неожиданно следы тройки тигров разделились. Двое уходили вверх по сопке, а один свернул в сторону.
— Семен! Отгоняй дальше тигрицу! — приказал Савельич, отбрасывая свой карабин.
Гордых кинулся вверх по склону, стреляя на ходу холостыми патронами.
— Куртки долой! Вязки за пояс! Держитесь кучей! Сбросив куртки, котомки, приготовили вязки, стали плечом к плечу около Савельича. Только он не кинул куртку на снег, а, скомкав, держал в руках. Старик оглянулся через плечо, скользнул прищуренным глазом по лицам.
— Скопом! Слушай команду! Идем! Пошли осторожно, затаив дыхание.
Сквозь визгливый лай послышался рык и шипение. Андрей почему-то удивился, услышав кошачье шипение тигра.
Еще шаг, еще…
Собаки стояли полукругом у кедра. Там, прижавшись к стволу, сидел тигр. Он был огромен. Шерсть на загривке и щеках вздыбилась, зеленые глаза круглы, верхняя губа, вздрагивая, кривилась, обнажая желтые клыки то с одной, то с другой стороны пасти.
Взглянув на людей, тигр дернулся, мотнул языком по носу, припал к земле. Одна собака рванулась к нему. Неуловимым взмахом лапы тигр отбросил ее. Она упала метрах в пяти с распоротым боком.
Тигр не смотрел на собак. Он глядел в глаза людям немигающим взглядом, остановившимся от бешенства и ужаса.
Савельич шел к тигру чуть боком, примериваясь, и все пошли боком.
Пять шагов до тигра…
И тогда шерсть на бедрах тигра вздрогнула. Он будто проверял опору для прыжка.
Савельич кинул в него свою куртку. — Давай!
Тигр вцепился в куртку зубами и лапами. Ткнул пахнущую потом одежду в снег, словно что-то живое.
Руки Дормидонтовича, одним прыжком очутившегося на спине зверя, схватили тигра за уши. И в тот же миг Андрей придавил коленом лапу Амбы. Она была такая толстая, как и его нога, и дрожала от напряжения, а мышцы судорожно двигались под шерстью. Выхватив из-за пояса вязку, Андрей продел петлю под лапу, просунул в нее концы, рывком затянул. Прихватил еще раз. Покосил глазом в сторону Савельича. И увидел около своей щеки черные влажные губы Амбы, желтый клык, торчащий из розовой десны, дрожащий язык, услышал хрип и клекот в горле тигра, а дальше лицо Прокопьева, его глаза, прищуренные, стальные.
Просунув дуло карабина в щель меж лапником, прикрывавшим вход, и выворотнем, Андрей присмотрелся, не маячит ли над ним тень тигрицы. Он все-таки не хотел убивать ее. Но небо было темное, и слепил свет костра.
Обернувшись к взволнованному тигренку, охотник сказал:
— Ну, Амба, молись, чтоб твоя мать была в полуметре от карабина, — и нажал крючок.
Одновременно с выстрелом что-то тяжелое рухнуло перед выворотнем, дико зарычав. Не раздумывая, Андрей проткнул дулом занавеску лапника и еще дважды выстрелил наугад.
Взревев, тигрица бросилась прочь. Ее голос постепенно удалялся и затих.
— Везучая. Жива. Даже не ранена.
Выстрелы под сводом выворотня оглушили Андрея. Он сунул палец в ухо и потряс им. Стало легче.
Тигренок вновь забился в глубь норы, не шипел, только таращил глаза.
— Вот, Амба, с твоей мамой я договорился. Она больше не придет. Одни мы с тобой. А против нас ветер, холод, голод. Если бы не они! Тогда мы с тобой были бы уже дома. В настоящем тепле. И с едой. Тебя бы Аннушка кормила кониной. Очень вкусное мясо: красное, аппетитное. Ты бы остался доволен, Амба. И я поел бы сейчас сырого мяса. Хоть бы пробежал кто мимо. Да видишь, ветер, снег — все живое попряталось. О матери ты не грусти.
Андрей отложил карабин и протянул руки к костру. Огонь усердно трудился над сучьями. Они раскалялись докрасна и, отдав тепло, меркли под серым пеплом.
— Она потоскует неделю — и конец. Только человек помнит все, даже то, чего он никогда не видел.
Тигр, не мигая, смотрел на огонь. В его блестящих глазах отражались языки пламени. Изредка веки его смежались. Но даже легкий треск искры будил зверя. И тогда Андрей видел, как темная глубина его зрачков сужалась в черные щели, словно скрывая неразгаданную человеком мудрость жизни.
Андрей прислонился головой к торчащим корням выворотня и даже не почувствовал, как впились они в кожу Нервное напряжение, вызванное приходом тигрицы, теперь спало, и внутренний жар, огонь болезни, расслабил Андрея. Ему не хотелось двигаться, раненая нога ныла нестерпимо. И, желая пересилить истому болезни, он продолжал говорить, говорить и не отрываясь глядел на огонь сухими воспаленными глазами.
— Ты плохой собеседник, Амба. Ты ничего не помнишь. А то какую бы интересную историю ты рассказал мне. Что ты чувствовал, когда Дормидонтович схватил тебя за уши? Ты очень хотел жить, Амба, и отчаянно сопротивлялся. Я видел, как в пальцах Дормидонтовича стали скользить твои уши. Я бы не понял происходящего, коль не вытаращенные глаза Савельича. Он даже крикнуть боялся. Только мы оказались проворнее: быстро связали твои лапы, накинули намордник, стянули твои челюсти. Успели. Иначе плохо бы нам всем пришлось. В тебе же нет ни добра, ни зла, только жажда жизни. И ты бы не оставил нас в живых. Но мы с Савельичем успели завязать концы намордника у тебя на затылке. И отскочили. А ты продолжал бороться: пошел колесом по снегу. Тебе мешали связанные лапы, ты пытался освободить их, пока у тебя хватало сил. Но веревки — неживые, и у тебя недостало мощи их порвать. Как у нас сейчас недостает силы утихомирить ветер и снег. Как человек не может остановить вылетевшую из дупла пулю. Ты лежал, обессиленный борьбой, на снегу, и я видел, как на груди у тебя вздрагивают от ударов сердца ребра и кожа. Ты был потный, мог простудиться, и тебя положили в лапник. Ты лежал смирно. Только хвост метался.
А потом все побежали за твоим братом или сестрой. Мы остались одни. Я ушел в тайгу за дровами для костра, а когда вернулся, тебя не было. Тебе, Амба, плохо связали лапы. И к тебе вернулись силы. Ты прыгал по снегу, словно кенгуру. Когда я вернулся, ты был далеко. Я побежал за тобой. Бежал три часа. Настиг. Но я был один, а у тебя оказались развязанными задние лапы. Ты почувствовал погоню и забился под этот выворотень. Ты так спешил убежать, что даже не пытался сбросить намордник и разорвать путы на передних лапах. Это и спасло меня. Я сделал петлю, и поймал твои задние лапы, и снова скрутил их. А ты разорвал мне ногу. И потом я совершил ошибку: остался здесь с тобой до утра. Я очень устал, и у меня не было сил. Ночью поднялся ветер, и мы остались в западне. Завтра будет пять суток, а все пуржит. Что мы будем делать, Амба?
Дормидонтович проснулся первым. В избе было темно, за стенами глухо шумел ветер. Сунув ноги в олочи, почесывая лохматую грудь, он пошел к двери, приоткрыл ее.
Прозрачная струя снега ударила по ногам.
Дормидонтович, прищурясь, посмотрел на небо, захлопнул дверь и высморкался с трубным звуком. На лавке вздохнул Савельич:
— Пуржит?
— Еще дня два будет. Наши ребята уже свезли тигру на станцию и, верно, хлопнули за наше здоровье. А могли бы и двух отправить.
Савельич, кряхтя, сел на лавке:
— Ангелов спирт с шампанским пьет. Забористо, говорит.
Потянувшись с хрустом, Дормидонтович крякнул.
— Приспичило? — спросил Савельич и добавил: — Возьми в котомке.
— Потерплю до дому. В тайге какое питье? С похмелья и полкилометра не пробежишь, дух перехватит.
— И я про то.
— Черт побери Ангелова. Его надо было заставить здесь сидеть. Как он опростоволосился? Уж лучше бы перетянул вязку на лапе, чем так.
Савельич прошелся пятерней по бороде.
— Кто же знал? Всякий думает, как лучше.
Гремя сухими поленьями у печурки, Дормидонтович ворчал:
— Лишь бы ничего с Андреем не случилось.
— Однако, не новичок. Сызмальства в тайге. Оттого и в охотоведы пошел. Отец-то его на все Забайкалье гремел — и охотился и золотишко мыл.
Чиркнув спичку, Дормидонтович поджег растопку и усмехнулся:
— Аттестовал! Не такие пропадали. Молод — горяч, стало быть.
— Не задрала же его тигра? Карабин, чай, с ним.
— И то верно. Сидит, однако, Андрей где-нибудь под выворотнем и ест тигрятину. Не помирать же ему с голоду, когда мясо рядом.
Старики помолчали.
Трещал кедрач с печи. Тоскливо скулил закипавший чайник. Возились за стеной собаки — требовали еды.
В маленькой, с низким потолком, подслеповатой избушке двое бородачей казались великанами. Это впечатление усиливали блуждающие оранжевые блики огня, освещавшие то лицо, то руки, то всю фигуру охотника сразу, и тогда черная тень захватывала пол-избы.
— Да, неудачная ловля. Одна шкура останется. Ноги об нее вытирать.
— Грех жаловаться, Савельич. Одну поймали — почитай, за месяц по тысяче заработали.
— Так ведь в руках тигра была. С Ангеловым — шабаш, не возьму в бригаду.
— Только бы Андрей не пропал. Хороший парень. Жалко.
— Да что с ним будет? Тигрятиной питается, погоду пережидает. Нешто либо ты, либо я по-другому сделали? Не подфартило. Пошел ловить — пришлось убить. И всего. На наш век тайги хватит.
Строгая в чайник веточку лимонника, Дормидонтович пожал плечами:
— А коль он сам на обед тигре попал? Мать могла вернуться.
— И ее пристрелил. Не браконьерство. Никакой законник не подкопается. Защищался человек. Зверь-то ведь без понятия: нюхом живет. Пахнет дитем — отдай. А там от дитя одно мясо осталось. — И, помолчав, добавил: — Встретит нас с тобой Андрей жареной тигрятиной. Морду бы Ангелову набить надо. Не догадался.
— Человек, брат, тоже промашки дает. А не будь Ангелова, разодрал бы тебе второй тигренок грудь. Как шаркнул бы лапой, так ребра и полетели.
Дормидонтович хмуро посмотрел на Савельича, почесал бороду и вздохнул. Потом снял с печки чайник. Савельич поднялся.
— Пусть настоится покрепче. Собак пойду покормлю. — У двери он остановился. — Да, сидит Андрей верстах в десяти и тигрятиной питается. Ты пробовал тигрятину, Дормидонтович?
— Нет.
Пурга стихла нехотя, будто запыхавшись от усталости. Все реже и реже натужно ныли верхушки деревьев, ленивей клубились рваные облака, сквозь которые просвечивали белесые звезды.
Крепчал мороз.
Чем тише становилось в тайге, тем большее беспокойство охватывало Андрея: как быть дальше? Ослабевший от болезни и голода человек старался найти единственно правильный выход, который не только позволил бы ему освободиться из таежного плена, но и был бы его победой.
Тигренок тоже ослаб, лежал неподвижно в дальнем углу норы и дремал. Его уже не раздражали прикосновения человека, который, как обычно, подполз к нему утром, ощупал лапы, ослабил плетеные веревки.
— Лапы целы, не отморозили.
Амба лениво потянулся, открыл равнодушные глаза.
— Сдаешь? Маленький ты. Потерпи, сегодня день и одну ночь потерпи. Потом твои мучения кончатся. И мне ведь не сладко.
Андрей машинально почесывал тигренка за ухом, словно большую кошку, и говорил, обращаясь к зверю:
— Утихла пурга. Солнце по тайге гуляет. И нога будто успокоилась. Ходить попробую. Только вот сил нет. Не смогу тебя тащить. Пожалуй, и на волокуше не дотяну. Изголодались мы с тобой! Оставить тебя и поохотиться? Это день, а то и два с моими ногами да силами. Замерзнешь ты. Ослаб очень. И с огнем оставить тебя никак нельзя. Сидеть-то спокойно ты не станешь, опалишься, обгоришь, а то и уйдешь.
Амба лежал, безрадостно жмурясь. Андрей вздохнул, потом пополз к выходу, захватив карабин.
Рыжее восходящее солнце слепило. Иней, опушивший кедры, подлесок и дальние раздетые ветром дубы, сверкал и переливался радугой. Все было белым, мертвым, все застыло.
Стужа жгла кожу, перехватывала дыхание.
Метрах в двадцати, в чаще ерника — тонких березок, — Андрей увидел красные ягоды лимонника. Пошел к ним. Ему показалось, что нога болит совсем не так сильно, как он думал, и это его обрадовало. Нарвав ягод и наломав веток, охотник вернулся под выворотень, приготовил крепкий напиток. Он получился очень горьким, и, выпив его, Андрей почувствовал прилив силы.
— Теперь, Амба, не пугайся. Я буду стрелять. У нас осталось двенадцать патронов. Восемь я потрачу. По выстрелу в час. Будем слушать, не ответят ли нам. Если ответят, ты остаешься в плену, если нет, я отпущу тебя. Ведь твоя мать бродит где-нибудь поблизости. Она не могла уйти далеко. Она еще помнит о тебе и накормит тебя.
Андрей вылез из-под выворотня, поднял карабин в одной руке и нажал спусковой крючок. Выстрел прозвучал ударом бича. С ближайших ветвей посыпался иней и долго висел в воздухе искрящимися прядями.
Эхо запрыгало от сопки к сопке, рассыпалось, и, убегая, удар выстрела звучал все выше, пока где-то далеко не вскрикнул тонко, отчаянно.
Тишина зазвенела в ушах Андрея. И чем дольше он вслушивался, тем гуще и отчетливее становился этот звон, который не нарушал ни один звук.
Только когда Андрей уже продрог и собирался забраться под выворотень, ухнуло с пушечным гулом дерево от мороза.
Звон в ушах стих, но окрест по-прежнему стояла дремучая тишина.
Вернувшись к своему пленнику, охотник снова принялся пить чай, который хоть и не утолял чувство голода, главное — согревал. А согревшись, было приятно поговорить с немым собеседником, чтобы скоротать время до следующего выстрела.
— Ты, Амба, достоин помилования. Ведь человек до сих пор только по недоразумению считает тебя соперником. Он давно сильнее тебя. Но пока ты был соперником, тебя убивали без пощады, и твоя шкура была символом победы и силы. А теперь? Теперь человек должен беречь тебя. Ты — украшение тайги, и закон охраняет тебя. Просто человек хочет помнить свое прошлое, и, может быть, в музее рядом с чучелом вымерших тигров он поставит твоего современника — бомбу. Но я бы хотел, чтобы твои потомки пережили ее. У живого есть огромное преимущество — в чередовании рода жить дольше, чем камни. Они рассыпаются раньше.
Время шло незаметно, Андрей выходил в тайгу, стрелял, ждал ответа, возвращался, пил чай и разговаривал с тигром. Близился вечер.
В сумерках высоко над тайгой пролетел самолет.
Андрей вышел из-под выворотня.
Заря уже погасла, но там, в вышине, еще светило солнце. На лиловом небе меж мерцающих звезд двигалась яркая розовая точка. Потом на синем востоке она стала серебристой и растаяла. И тогда где-то у сопок послышался рев тигрицы.
Андрей заглянул под выворотень. Тигренок поднял голову, глаза его в отсветах костра горели зеленым огнем. Он трепетал.
— Ты слышишь? Тебя зовет мать, — сказал Андрей, залезая под выворотень.
Тигр встретил его шипением.
— А я, Амба, только что хотел спросить, сможешь ли ты идти. Теперь вижу: сможешь. Не шипи, я отпущу тебя.
И Андрей откинул от входа лапник. Потом он взял тигренка за задние лапы и выволок на снег. Андрей чувствовал руками, как дрожат мускулы зверя, ощутившего запах тайги.
Оставив тигренка, он снова заложил вход под выворотень лапником, срезал длинную палку и привязал к ней нож.
Неожиданно тигренок дернулся раз, другой.
— Не спеши, Амба. Ты будешь жить. Охотник дает тебе свободу. Ты — необыкновенный зверь, и поэтому имеешь право быть помилованным. Человек считает, что ты должен жить, значит, так и будет. И за тобой пришла мать. А я пойду навстречу людям.
Взяв в правую руку карабин, а в левую палку с привязанным ножом, Андрей осторожно, чтобы не раздражать зверя, подрезал веревку, стягивавшую задние лапы Амбы, потом подрезал веревку, что связывала передние. Лапы тигра теперь сдерживали только тонкие лоскутки, но, привыкнув к неволе, он не пытался проверить крепость пут.
Андрей выстрелил.
Тигренок неуклюже дернул лапами. Подрезанные веревки лопнули. Он неуверенно пошевелился, резко вскочил, кувыркнулся через голову в снег. Высоко, что было силы, подпрыгнул, лег, поджав лапы, готовый к прыжку, и уставился злыми, невероятно широко открытыми глазами на человека.
Презрительно шмыгнув носом, Дормидонтович выпалил:
— Сопляк!
Отвернувшись, он стал рассматривать однообразный пейзаж. Путаница стволов, укутанных в иней и запорошенных снегом, сливалась в серую стену.
Савельич ничего не ответил на реплику свояка. Все происшедшее было для него, как и для Дормидонтовича, настолько неожиданным, выходящим из ряда обычных представлений, что он никак не мог определить своего отношения к Андрею. Он не мог, подобно свояку, так сразу и резко осудить охотоведа, не уяснив мотивов его поступка, не разобравшись в этом сложном деле, хотя по первому впечатлению и согласился с Дормидонтовичем. Однако в глубине души он не только оправдывал Андрея, но и восхищался им. И именно это оправдание и восхищение Савельич и не мог объяснить для себя.
Когда стихла пурга, они с Дормидонтовичем отправились на поиски Андрея. Они шли два дня, стреляя через час дуплетом в надежде, что пропавший охотовед услышит их. Двигались они по направлению следов, которые приметили еще тогда, вернувшись к месту поимки первого тигренка. Пойти по следам беглеца и Андрея им помешала неожиданно разыгравшаяся непогода. Звероловам пришлось вернуться на табор, чтобы спасти жизнь второго тигренка, которого они поймали, да и отправляться на поиски Андрея во время пурги было бессмыслицей, ничем не оправданным риском. Они знали, что охотовед не новичок в тайге, сумеет укрыться, и раз он преследовал тигренка, взяв с собой карабин, то в любом случае погоня закончится благополучно: Андрей либо убьет тигра, если не сладит с ним, либо сладит и, оставшись один на один, пристрелит пленника, чтобы не оставаться голодным. Иного исхода никто из охотников не представлял. Не могло же случиться так, что, начав преследование полусвязанного, обезумевшего от страха зверя, который дальше чем на десяток километров и убежать не был способен, охотник не догонит его, или что охотник, отлично владеющий карабином, вдруг настолько опростоволосится, что попадет в лапы зверя. Конечно, всех вариантов несчастья, которое могло произойти в тайге, никто предвидеть не способен, однако случившееся настолько выходило из ряда вон, что, выслушав Андрея, Дормидонтович долго и непристойно ругался и не успокоился ни через день, ни через неделю, а при воспоминании неизменно произносил одно полюбившееся ему определение:
— Сопляк!
Савельич молчал. Он молча выслушал Андрея еще в тайге. Тогда, после двух суток поисков, они услышали выстрел и бросились на звук. Пробежав километра три, они кубарем, не отставая от лаек, спустились в распадок. Они спешили потому, что, услышав выстрел, ответили несколькими дуплетами, потом палили на бегу, но Андрей молчал. Они увидели его сидящим на снегу около убитой косули. Она была еще теплая. От бедра, из которого Андрей вырезал кусок мяса, шел пар. Сам он, захлебываясь кровью, ел сырое мясо. Когда они подошли, Андрей вытер капельки крови и спокойно сказал:
— Я слышал, как вы стреляли, да у меня патронов не осталось. Последний на косулю истратил.
— А тигр? — спросил Дормидонтович. Позавчера отпустил. Да и на племя не плохо было бы оставить.
Дормидонтович плюнул:
— Струсил.
— Ногу он мне разодрал, когда связывал. Сильно. Нести его не мог. Просидели голодными неделю. Убивать зачем же?
— Сопляк, — выпалил Дормидонтович. — Шкуру — продать, а за мясо, что не сожрал, большие деньги ученые в Хабаровске дали бы. А то — жалость обуяла! Всех бы жалел. Чего ж косулю пристрелил?
— Одного зверя человек еще может убить, а другого уже не имеет права. Перед всей землей он за них в ответе, за каждую белку, за каждого птенца.
Савельич усмехнулся и, вынув из-за пояса топор, пошел рубить дрова для костра. Очевидно, в его отсутствие миролюбиво настроенный Андрей окончательно рассорился с ершистым Дормидонтовичем. Андрей сидел насупившись, а хмурый Дормидонтович свежевал косулю и ворчал:
— Беззащитную да безобидную животную можно убивать, выходит, а лютую тигру — нет?
Андрей сидел, облокотившись о колени, и молчал.
Савельич разжег костер. В ярком свете солнечного дня пламя было почти невидимо, только курился высоко над сучьями сизый дым, поднимался столбом и распластывался над вершинами.
— Покажи-ка ногу, — сказал Савельич.
Андрей размотал рубашку, которой была обернута раненая нога.
— Однако, как же ты шел?
— Вот так.
Дормидонтович глянул на ногу Андрея через плечо Савельича, полез потом в котомку, достал бинт.
— Этак на одной можно остаться. Андрей благодарно кивнул ему:
— Подживет.
— Спирт достань, свояк. Первое дело — спирт. Видишь, куда огонь пошел.
Промыв спиртом рану, Савельич передал бутылку свояку. Тот прикинул глазом, что там осталась добрая половина, залпом осушил бутылку, понюхал обшлаг суконной куртки.
— Коль тигров на волю отпускают, то и это совсем не грех. Ты, Андрюха, подумал, что зверь-то всем нам принадлежал, не один ты хозяин? А? Подумал? Свадьбу-то на что играть станешь? Али втихую его дочку к себе перетянешь? У нас такого обычая нет. У нас с этим делом строго.
Андрей и Савельич молчали.
— Во второй тигре твоей доли нет, — отрезал Дормидонтович.
— Коли захочет за меня — подождет, — не стерпел Андрей.
Разрывая бинт, чтобы закрепить повязку, Савельич с сердцем сказал:
— Круто берешь, парень.
— Каков есть, Игнат Савельич. Поднявшись, Прокопьев обратился к свояку:
— Нарты какие ни на есть связать надо. Не может он идти.
— Дойду.
— Ты, парень, не ершись. Постарше тебя — знаем, — проговорил Савельич. — Сказано — на нартах. Нарежем ремней из шкуры косули и свяжем нарты.
Так и сделали.
Доставив Андрея в райцентр в больницу, охотники договорились с ним об отлове восьми кабаньих подсвинков и ко времени, когда он выздоровел, были уже дома. Ловля прошла удачно.
В то пасмурное утро Савельич ненароком видел в окно, как Аннушка разговаривала с Андреем, и догадался, о чем шла речь. Он не обмолвился с дочерью ни единым словом о своем отношении к поступку Андрея, хотя знал, что среди охотников в поселке ходят про него нелестные слухи. Но он отмахивался. Теперь, глядя на ссутулившуюся спину ковылявшего к своему дому Андрея, Прокопьев понял, что настал его срок сказать свое слово.
И когда Анна пришла в дом, Савельич хлопнул ладонью по столу:
— Не твое дело путаться в мужские дела.
Сказав это, подумал, что начал совсем не с того, с чего надо. Анна покосилась на отца заплаканными глазами и, резко скинув с плеч полушубок, ответила:
— А ты не лезь в бабьи. — И вдруг, опустившись на лавку, заплакала снова. — Сами затравили меня. Как мне жить-то с ним после таких насмешек? Разве можно мне с ним… И-их, люди!
— Кому ты такая нужна? — сказал Савельич, и опять подумал, что не то говорит, не о том.
Анна вскинула на отца заплаканное лицо, по-детски вытерла пальцем слезы:
— Ты мою мать взял? Ему тигра дороже меня. Он любовь мою по ветру пустил. А ты все молчишь, молчишь. Смеются над ним, а ты молчишь. И ты с ними! А я не могу без него. Все равно уйду.
— Иди, я не против. Только ведь стыдно, когда курицу яйца учить начинают. Не к чему, однако, тигру-то было убивать. Отпустить-то — это вернее. Потому как гибнет краса тайги. Зол еще больно человек, жесток. Надо, не надо — тянет из тайги. А он по-хозяйски. И смеялись-то над ним потому, что самим горько было. Обидела-то ты его крепко?
Аннушка кивнула.
— Ну и поди, скажи: мол, сдуру, понапрасну. Анна выпрямилась.
— Еще чего? Сам пусть опять придет. Коль любит — придет. А не придет — сама пойду… через неделю.
— Круто гнешь, Анна.
— Мне с ним жить, не тебе.
В переводе с китайского — язык зарубок. Ими на стволах ближних деревьев указывается расстояние до корня, а иногда и имя искателя, нашедшего, но по тем или иным причинам не выкопавшего женьшень.