^{Вадим Громов}

13 июня 1987 г.

— Пало, а правда, что сегодня ночью ты увидишь священный Галог?

Они сидели под тёмным ночным небом на мягкой сочной траве, переливающейся фиолетовым и синим мерцающим светом так, что юноша мог почти отчётливо видеть лицо Кит, невысокой темноволосой девушки с острым носиком и узким разрезом её карих глаз.

— Да, уже скоро, — он сорвал стебелёк, и тот медленно померк в его руках, — Сегодня моё совершеннолетие, и я буду на посвящении — ты же знаешь.

— Просто я никогда его вблизи не видела, мне жутко интересно, — она смутилась, — Жалко, что нельзя посмотреть…

— Я обязательно тебе расскажу, — улыбнулся Пало.

Кит, хотя и была чуть младше, нравилась ему очень давно, и он с душевным трепетом ждал посвящения — не столько для обретения официального статуса мужчины в поселении, сколько для того, чтобы иметь право заявить о своей симпатии как того требовали законы; а если на сердце девушки претендовали несколько мужчин, спор за неё разрешался равным спортивным поединком, хотя очень часто задуманный как состязание, он заканчивался серьёзными травмами и отнюдь не шуточными боями. Пало был готов сражаться за неё.

— Пойдём, уже пора, — он поднялся и помог встать Кит, — Сейчас начнётся. И твои родители, наверное, уже волнуются.

Он знал Кит и её семью с раннего детства — и особенно близко после того, как не стало его родителей: отец не вернулся с охоты — Пало тогда было всего два года — а спустя ещё несколько лет эпидемия лихорадки унесла и его мать. Мальчика взял на воспитание Госса, друг семьи, воин и просто очень добрый человек; для Пало он был как старший брат, хотя мало кто знал, что такое иметь брата: заводить более одного ребёнка в семье категорически запрещалось сводом законов. Семья Кит также помогала осиротевшему мальчику и часто приглашала его в свой дом.

Они прошли сквозь небольшую рощицу высокого бордового кустарника с мясистыми грушевидными листьями — пивама — и вышли на узкую утоптанную тропинку, ведущую в деревню. Красота ночной природы была привычна, но всё равно заставляла невольно любоваться окружающим: под ногами переливался мягким светом живой ковёр, он обрывался примерно за пятьдесят метров до границы деревни, сменяясь утоптанной землёй; овальные плоды укиса, толстого дерева с пурпурным прочным стволом, пульсировали желтоватым светом, привлекая ночных травоядных животных — кагонов: они были неуловимы и бесшумно перебегали от одного укрытия к другому, опасаясь быть замеченными роднарами, крупными хищниками, в арсенале которых было острое зрение и два ряда острых, словно бритва, зубов. На более крупную дичь они охотились стаями и даже устраивали что-то наподобие засад. Одним словом, несмотря на всё своё великолепие, природа прятала в тёмных, скрытых от посторонних глаз убежищах множество опасностей.

— Пало, — спросила Кит, поравнявшись с юношей, — А ты не знаешь, почему старейшины говорят, что на свете больше, кроме нас, никого нет? И почему нельзя уходить от деревни дальше, чем на половину светлого дня?

— Нет, я знаю только то, что говорили старейшины.

— А ты хотел бы узнать, почему?

— Я размышлял об этом. Не знаю, Кит. Эти законы пришли к нам от далёких предков, и я считаю, что неспроста. Возможно, там обитают очень свирепые и быстрые звери; возможно, там начинается бесплодная земля на многие годы пути… Может быть, эти правила лишь говорят нам о том, что из любого похода нужно вернуться к закату, до того, как на охоту выйдут хищники. Наш мир очень жесток и опасен.

— А почему говорят, что мы одни?

— Значит, так оно и есть, — пожал плечами Пало, — Поэтому мы должны беречь и защищать свои деревни и друг друга, — улыбнулся он.

Они вышли к танцующим огням защитных костров, разведённых по периметру поселения. Юношу и девушку заметили часовые: от группы отделилась тёмная фигура и быстро направилась им навстречу — лицо было невозможно разглядеть при таком скудном освещении.

— Пало, Кит! — человек стремительно приближался, — Сколько раз вам говорить, что ночью выходить за периметр опасно! — это был Госса. Сегодня была его смена на карауле.

— Госса, привет! — обрадовался Пало, — Ничего с нами не случится, мы тут недалеко.

— Роднары боятся только огня, — он внимательно огляделся, — поэтому ночью выходить из деревни нельзя.

— Я это знаю, — отмахнулся Пало, — но так близко они не подходят.

— Иногда подходят, — Госса повернулся к ним плечом и показал на ряд широких рубцов до самого локтя, — И лучше в это время быть там, внутри.

— Я тысячу раз видел твои шрамы, — продолжал спорить юноша, — и знаю эту историю наизусть — но было это когда? Десять лет назад?

— Одиннадцать.

— Ну вот, так что случается это крайне редко, и ничто нам вблизи деревни не грозит. Ладно, скажи мне лучше, когда точно начнётся посвящение, — сменил тему Пало. Они пересекли линию костров и уже подходили к хижинам. Госса остановился — ему было нельзя покидать свой пост до рассвета.

— Очень скоро, — ответил он, не сводя взгляда с пространства за пределами защитных огней, — Перед храмом уже начали собираться люди. Ещё немного — и позовут тебя и остальных.

— Спасибо, что встретил нас, — Пало улыбнулся, — Нам пора, увидимся завтра. Приходи на посвящение, если сможешь.

— Это вряд ли, мне до рассвета дежурить.

Они попрощались и бегом направились вглубь деревни, к храму, минуя то и дело жилые невысокие хижины, сплетённые из длинных веток пивама. Свежесрезанные, толщиной с два пальца взрослого мужчины, они прекрасно гнулись и подходили для этой задачи как нельзя лучше, но, высыхая и теряя влагу, они становились твёрдыми и необычайно прочными. Стену, сплетённую из ветвей пивама, сломать было не так уж просто. Плетением в основном занимались женщины, но такая работа была не из лёгких: здесь была важна скорость, так как лишённые питания, ветви начинали засыхать буквально на глазах. Работы всегда было достаточно: в нескольких поселениях, по сути являющихся одной большой деревней, проживало около семисот человек в более чем двухстах хижинах, и большинству из них требовался постоянный ремонт.

Главный храм располагался в поселении Пало, на самой границе жилой зоны. Говорили, что когда-то очень давно жителей было гораздо меньше, и они начинали строить свои первые хижины именно на этом месте, постепенно продвигаясь дальше, вглубь зарослей пивама и укиса, мужественно тесня роднаров и сгоняя с привычных мест обитания осторожных кагонов.

Высокое двухэтажное здание храма было сделано на совесть: красивое трёхслойное плетение не только зачаровывало своим великолепием, но и служило надёжной защитой от хищников и любых других неприятностей. Окна, как и везде, были сплетены из тонких ветвей пивама с использованием техники крупного шага и окрашены в тёмно-жёлтый цвет, который давал сок катульи, непригодной в пищу светло-розовой ягоды, смешанный с тёртым порошком из высушенных плодов укиса. Стены здания также были покрашены — в тёмно-синий, тёмно-зелёный и белый цвет — образуя на поверхности замысловатые узоры.

Вокруг уже собрались жители — сейчас их было несколько десятков, но с каждой минутой их становилось всё больше: священный Галог выносили на всеобщее обозрение всего лишь несколько раз в год — на посвящение, на праздник урожая, когда посевы цави начинали приносить мясистые плоды, на ежегодную речь старейшин и на праздник союзов, когда собирались несколько пар мужчин и женщин и по очереди, приклонясь перед святыней, объявляли себя семьёй: это происходило в конце каждого года и обычно заканчивалось строительным бумом — для каждой пары, если не было свободных, всей деревней возводили новую хижину. Пало планировал принять участие уже в ближайшем празднике союзов, если согласится Кит, и дадут благословение её родители.

Но сначала нужно было получить статус мужчины.

Пало и Кит остановились в первых рядах и стали наблюдать, как одетые в серые накидки служители выносят из храма всё необходимое для обряда: широкий плоский сосуд, наполненный водой, заточенный короткий клинок с резной рукояткой, вырезанный целиком из ствола молодого укиса и обожженный особым образом, что давало ему невероятную твёрдость; подстилку из коры редкого высокого дерева — фольсана — и небольшой закрытый сундук овальной формы. Это был Галог.

Толки затихли; все собравшиеся в одно мгновение устремили свои взоры на святыню. Трое служителей аккуратно поставили ношу на землю и отошли, встав полукругом чуть сзади. Свет факелов отбрасывал танцующие тени.

Спустя несколько секунд двери храма отворились, и под неровный красноватый свет вышел Пилогон — старейшина поселения. Несмотря на свой преклонный возраст, держался он прямо; глаза, мысли и слова его всегда были ясны. Он медленно прошёл немного вперёд и начал:

— Братья и сёстры! — его голос звучал насыщенно, — Сегодня настал тот день, когда несколько юношей вступят во взрослую жизнь. Это очень радостное и торжественное событие, но, вместе с тем, необходимо помнить и об опасностях, поджидающих их на жизненном пути. Но сила духа и вера в Возрождение поможет им и всем нам пережить любые испытания, которые приготовила судьба. Начнём со священного пророчества, слова которого вселяют в наши души надежду и благоговение, — Пилогон замолчал на мгновение, сложил руки перед собой и закрыл глаза, — В конце всех времён, в конце пути наших бессмертных душ, преклонит колено каждый, — толпа хором подхватила слова, — И содрогнётся земля, и остановится время, и Боги заговорят с небес накануне Великого Возрождения наших бессмертных душ. И очистятся наши помыслы, и после конца мира ждёт каждого беззаботная жизнь в раю, — собравшиеся склонили головы и замолчали, — Теперь, выйдете ко мне: Юсиф, Райнгор, Оттан, Пало и Тимос.

Сердце юноши забилось; он почувствовал, как Кит сильнее сжала его руку. Он посмотрел на девушку — она улыбалась.

— Твой день пришёл, — сказала она, — Я буду ждать мужчину-Пало здесь.

Юноша закрыл на секунду глаза и, собравшись с духом, вышел из круга зрителей. Райнгора он знал и очень обрадовался, даже вздохнул с некоторым облегчением, когда увидел друга, вышедшего из толпы слева. Он был сосредоточен, но, увидев Пало, тоже немного расслабился.

Они встали рядом с Пилогоном, по правую руку от него. Тот повернулся и обратился к юношам:

— Вы вступайте сегодня во взрослую жизнь. До этого дня защищали и берегли вас, теперь же защищать и оберегать будете вы: своих родных, свою семью и всех жителей деревни. На вас будет возложена большая ответственность: от вашей охоты будет зависеть пропитание ваших семей и общины; от вашего мужества будет зависеть их безопасность. Когда вы выйдете из этого круга, вся ваша жизнь изменится навсегда. На вас с этого момента будут возложены обязанности взрослого мужчины: каждую неделю вы обязаны присутствовать на собраниях защитников, где распределяются роли на ближайшие дни — график охоты, караула, добывания дров, масла и плодов. Когда вы покидаете периметр, вы должны ходить группами не менее трёх человек и быть крайне осторожными. В ночное время выходить за периметр позволено только в случае крайней необходимости. Запрещено покидать периметр более, чем на половину светлого дня. Вы должны оберегать и защищать свои семьи и, в случае общей угрозы — всех жителей деревни. Теперь вы имеете право участвовать в празднике союзов и выбирать себе пару.

Пало посмотрел в сторону, где стояла Кит. Поймав его взгляд, девушка смущённо улыбнулась.

— Теперь каждый из вас должен исполнить древний ритуал посвящения как доказательство вашей готовности ко взрослой жизни. Пало, проходи на грон, — Пилогон указал на расстеленную на земле подстилку из коры. Пало стоял ближе всего к старейшине, и потому первым должен был пройти ритуал. Он наблюдал это действо уже много раз — но одно дело стоять и смотреть, а совсем другое — принимать в нём непосредственное участие. «Это даже хорошо, — думал он, становясь на колени на твёрдом гроне, — Быстрее смогу вернуться к Кит».

Двое служителей поднесли к нему плоский сосуд с водой и положили рядом резной клинок. Ритуал знали все, и Пало не был исключением — мальчиков готовили к этому с детства. Он взял клинок и сделал надрез на ладони левой руки, позволяя крови стекать в наполненный водой сосуд. Когда вода окрасилась в красный цвет, Пало сделал надрез на груди, над сердцем, и отложил клинок. Он почти не чувствовал боли, ритуал полностью завладел им: сейчас он увидит Галог!

Подняв свой взгляд, юноша заметил, как к грону подходит старейшина, держа в руках небольшой сундук. Он сел напротив и поставил его рядом с собой.

— Пало, теперь ты должен произнести клятву Мужчины на Галоге, — сказал Пилогон и откинул крышку сундука.

Сердце Пало бешено забилось. Он опустил взгляд… и на какое-то время застыл, силясь подавить разочарование: он не увидел какую-то невероятно красивую статуэтку или какой-то другой подобный предмет — нет, на дне сундука лежала небольшая закрытая коробочка, пряча от любопытных глаз своё содержимое. «Что же такое Галог?!» Он был готов схватить короб и раскрыть его здесь, при всех — но понимал, что ничем хорошим это не кончится.

— Пало? — голос Пилогона вывел его из ступора.

Юноша вздрогнул и положил правую руку на Галог, левую он обмакнул в смешанной с кровью воде и совместил два пореза — на ладони и на груди — что означало готовность защищать жизнь (её символизировала вода) своих близких и всех жителей, не щадя себя и до последней капли крови.

В памяти тут же всплыли слова клятвы.

— Я клянусь оберегать и защищать от любых опасностей… — текст сам лился из его уст, хотя мысли Пало сейчас были далеко не здесь: он всю жизнь мечтал увидеть Галог. Святыню всегда выносили только в закрытом сундуке и отворяли лишь на ритуале посвящения — а тут… Тайна внутри тайны.

Произнеся последние слова, он встал и под одобрительный гул толпы покинул площадь и подошёл к Кит. Тем временем, служители унесли сосуд с окровавленной водой и заменили его новым. Клинок почистили и подготовили к следующему ритуалу.

— Поздравляю, — Кит улыбнулась, встала на носочки и поцеловала Пало, — Ну как, ты видел?

— Тут много ушей, — он взял девушку за руку, — давай дождёмся окончания.

Спустя час, после проведения всех ритуалов и заключительных слов старейшины, служители унесли атрибутику и Галог обратно в храм, и толпа зрителей начала расходиться — было уже поздно.

— Поверить не могу! — Кит была под впечатлением и очень радовалась за Пало, — Ты теперь будешь охотиться, сражаться с роднарами!

— Ну, роднары вылезают к людям не часто, а охотиться — да, теперь буду приносить тебе самые вкусные лакомства, — он улыбнулся.

— Мы же ещё не проходили праздник союзов, — она игриво посмотрела на Пало.

— Это не страшно — ведь скоро он начнётся.

— Только в конце года, столько ещё ждать… Расскажи мне о Галоге, — сказала она, понизив голос, — Ты видел его? Что это?

— Тут как раз самое интересное. Я видел только небольшой короб внутри сундука. И я собираюсь его открыть.

— Ты — что?! — Кит остановилась, — Как? Это же… Пало, что ты такое говоришь?!

— Я хочу узнать, что такое Галог и почему его не показывают никому. Я не уверен, что сам старейшина его когда-нибудь видел.

— И… и что ты собираешься делать? Только не говори мне, что…

— Я проникну в храм и найду этот сундук. Это займёт несколько минут, не больше. Гляну одним глазком — и сразу обратно.

— А если тебя поймают? Я даже не представляю, что будет!

— Это уже моя забота. Не поймают. На ночь факелы тушат, там темно, словно в лесу. Служители уходят по домам, ночью там живёт только старейшина. Он спит на втором этаже, это все знают — осталось только найти сундук и открыть его.

— Ты с ума сошёл. Пало, я боюсь за тебя. Если тебя увидит старейшина…

— Не волнуйся ни о чём, всё будет хорошо. Это, по крайней мере, проще, чем сражаться со стаей роднаров. Пойдём, я провожу тебя домой, уже поздно. А завтра утром всё тебе расскажу — уверен, ничего страшного не случится, и мы вместе посмеёмся над этой затеей.

Деревня погрузилась в сон. Только дежурные по периметру поддерживали защитные костры и всматривались в тёмные заросли, освещаемые скудным фиолетово-синим мерцающим светом травы. Пало осторожно вышел из хижины — сегодня она пустовала: Госса был на дежурстве — и огляделся. Никого. Тогда он проверил тряпичный наплечный мешок и убедился, что массивный плод укиса ещё излучает свой желтоватый пульсирующий свет. Его хватит ненадолго, всего лишь на несколько минут, и Пало планировал успеть.

Осторожно, чтобы не выдать своё присутствие случайным звуком, он миновал несколько хижин по направлению к периметру: ему была на руку практически полная тьма, накрывшая, словно покрывало, всю деревню с наступлением ночи. Чем ближе Пало подходил к храму, тем лучше он различал окружающее: свет костров с каждым шагом становился всё более ощутимым. Он подошёл к зданию сзади: так случайный взгляд караульного не мог заметить его присутствия. Оглядевшись, он подобрался поближе к небольшому окну на уровне груди и заглянул внутрь. Темно. Едва различимый свет, проникающий через окна со стороны защитных костров, отбрасывал на пол призрачную, почти незаметную тень плетёного узора. Пало достал из мешка запасной клинок Госса и начал осторожно распиливать тонкие прутья окна: один за одним. То и дело он останавливался и замирал, вслушиваясь — меньше всего на свете он хотел, чтобы его сейчас заметили.

Закончив с последней опорой, Пало аккуратно вынул окно и положил его на землю. Образовавшийся проём вполне позволял протиснуться человеку его габаритов, не без труда, конечно. Он убрал клинок и медленно пробрался внутрь, следя за количеством шума, производимым его действиями. Пока всё шло по плану. Оказавшись на месте, он вытащил плод укиса — он давал мало света, но для задуманного этого вполне хватит.

В храм пускали редко, поэтому точного представления об устройстве этих помещений у Пало не было, но по слухам Галог хранился на алтаре в глубине зала, у его левой стены, на первом этаже. Юноша, внимательно глядя себе под ноги и по сторонам, направился первым делом именно туда. Свет укиса уже начинал дрожать. «Нет, только не сейчас!» Он ускорил шаг и скоро увидел алтарь: небольшое возвышение, к которому вели три невысоких ступени. Пало подошёл ближе и поднёс к нему плод… Алтарь был пуст! Пало выругался про себя и начал лихорадочно думать. «Если они каждый день уносят его на хранение куда-то… Нет, вряд ли. Более вероятно, что на ночь старейшина берёт Галог с собой, на второй этаж». Выбора не оставалось. Свет укиса уже заметно потускнел. Нужно было торопиться.

Пало миновал зал и оказался возле крутой плетёной лестницы, ведущей наверх. Она располагалась диаметрально алтарю — это, по крайней мере, было хорошо известно. Осторожно ступая, юноша затая дыхание миновал дюжину ступеней и внимательно прислушался. Тишина. Он оказался в начале коридора, по бокам которого располагались двери — и за одной из них, как надеялся Пало, находилось то, за чем он пришёл. Он сделал несколько шагов и остановился. Какой-то едва различимый звук заставил его насторожиться… Через секунду он повторился. «Храп! Сегодня мне точно везёт.» Пало немного расслабился: единственный человек, который мог обнаружить его «на месте преступления», сейчас крепко спал, и тем самым очень облегчал ему поиск. Он определил дверь — вторая слева — и аккуратно её приоткрыл. Укис почти не давал света, и всё окружающее постепенно погружалось в кромешный мрак. Пало быстро миновал дверной проём и начал беглый осмотр комнаты. Возле спальной подстилки — нет, возле окна — нет. Он прошёл направо и увидел невысокий плетёный стол. Вот оно! Он подошёл вплотную и приоткрыл крышку сундука. В ту же секунду укис погас, погрузив всё в кромешную темноту. «Насчёт везения я погорячился». Он убрал бесполезный теперь плод в мешок, взял сундук в руки и, убедившись, что старейшина всё ещё крепко спит, наощупь вышел из комнаты.

Миновав лестницу, что стоило теперь немалых усилий, Пало сориентировался и маленькими шажками добрался до оконного проёма. Сняв с плеча мешок, он погрузил в него Галог и спустил, как на канате, на землю с другой стороны, затем вылез сам. Оказавшись на улице, он огляделся и на секунду облокотился на стену храма, обдумывая свои дальнейшие действия. С одной стороны, он хотел как можно быстрее покончить с этим и узнать, что же лежит в этом коробе. С другой — это было небезопасно, пытаться открыть его здесь. Он не знал, может ли старейшина вдруг проснуться среди ночи или какой-нибудь караульный — пройтись вокруг храма… Тогда, увлечённый, Пало может и не заметить приближение человека. Кроме того, со всех сторон храм окружали хижины: хотя его и скрывала ночь, юноша не мог гарантировать, что чей-нибудь острый глаз не заметит его за вскрытием короба Галога. Нужно было найти безопасное и освещённое место. Хижина была бы хорошим вариантом, будь у него свежесорванный плод укиса. Достаточно света было и здесь, но этот вариант Пало уже отмёл. Оставалось только одно: выйти за периметр и рассмотреть короб при свете травы. Жаль, что она начинала расти лишь дальше по равнине, метрах в пятидесяти от защитных костров.

Пало закинул на плечо потяжелевший мешок и направился в обход, налево: он пройдёт между двумя защитными кострами ближе к зарослям пивама. Уже скоро он прижимался спиной к стене одной из хижин в непосредственной близости от костра. Караульный прохаживался в двадцати метрах перед ним из стороны в сторону, всматриваясь в темноту впереди. Понаблюдав за ним несколько минут, Пало выгадал момент и бросился по диагонали налево: его целью были густые кусты пивама в человеческий рост — их заросли образовывали что-то вроде стены, которая ограждала деревню от опасностей дикой равнины и леса за ней. Говорили, что когда-то эту стену высадили специально, чтобы защититься от постоянных нападений хищников. Сейчас Пало был как на ладони и молился, чтобы караульный не обернулся раньше времени. Врезавшись в кусты и получив несколько неприятных царапин, он приник к сетке густых ветвей: мужчина резко обернулся, обнажил клинок и сделал несколько шагов в сторону Пало. «Только не подходи!»

Караульный подбежал к костру и схватил массивную палку, затем поднёс её к огню и поднял над собой. Теперь он держал в руках факел. «Что же ты задумал?» Он медленно направился к месту, где прятался юноша. «Принял меня за роднара? Нет, огня я не боюсь.» Пало осторожно протиснулся глубже в заросли, сжимая в руках порванный местами мешок. Уловив движение, мужчина ускорил шаг и через несколько секунд уже стоял в непосредственной близости от укрытия Пало. Он водил факелом из стороны в сторону, приблизив его к кустарнику — так, что юноша чувствовал на лице его жар. «Если я — роднар, значит, он ожидает, что я испугаюсь огня и сбегу, тогда он успокоится и вернётся к костру». Пало что было мочи бросился вглубь через густое переплетение тонких веток, расчищая себе путь. Мужчина отпрянул, но, осознав, что зверь удаляется, немного осмелел и продолжил свою игру с огнём.

Юноша, поцарапанный и в порванной одежде, сделал ещё одно усилие и буквально выкатился на равнину, покрытую светящейся травой: стена пивама кончилась так же резко, как и началась. Он быстро поднялся и огляделся. Пало находился на небольшой равнине с покрывалом из светящейся травы; чуть впереди начинался лес, слева и справа — одиночные кусты всё того же пивама и катульи, чьи мерцающие светло-розовым ягоды словно парили в воздухе.

Он проверил, цел ли Галог и сел на траву, расположив овальный сундук перед собой. Теперь, на уровне земли, света было достаточно. Пало занёс руку над крышкой и замер: гортанный рык разрезал тишину. Кровь моментально застыла в его венах; юноша похолодел с головы до пят. Рык повторился. Без сомнения, он шёл из леса, начинавшегося в тридцати шагах перед ним. Пало, не сводя глаз с зарослей, нащупал в мешке клинок и резко встал, держа оружие перед собой.

Реагируя на быстрое движение, роднар вышел из тьмы на освещённую травой равнину. Пало никогда не видел этого хищника, но теперь начал понимать, почему старейшины так ограничивали передвижение жителей ночью и зачем нужны караульные и защитные костры. Это был очень низкий зверь — не больше локтя в холке — на массивных коротких согнутых готовых к прыжку лапах, которые оканчивались длинными, как тот клинок, что Пало сейчас держал в руках, острыми когтями. Только у него клинок был один, а у роднара — по четыре на каждой лапе. Итого — двадцать четыре клинка: лап было шесть. Плоская морда оканчивалась двумя тонкими и длинными клыками; хвост — тремя длиной с палец шипами, расположенными наподобие веера. «Это машина смерти, и сегодня своей жертвой она выбрала меня. Если я брошусь назад, я спасусь, но во-первых никогда не узнаю тайну Галога, во-вторых, меня поймают с поличным. Хорошенькое получается посвящение». Он крепче сжал клинок в своей руке и встал в стойку — как его учил Госса. «Он же выжил в поединке с роднаром. Чем я хуже?»

Зверь снова зарычал, оскалил два ряда коротких острых зубов и прыгнул. Всё дальнейшее произошло почти одновременно.

Пало попытался увернуться, но удар массивного хвоста сбил его с ног. Перевернувшись на спину, он успел заметить движение справа и не глядя направил в ту сторону клинок. Прорезав темноту, он не встретил сопротивления. Острая боль в левой руке заставила юношу вскрикнуть: он только сейчас почувствовал удар, сваливший его. Перекатившись, он попытался подняться — и вовремя: на том месте, где только что был Пало, уже находились лапы зверя, разрывая траву и землю в клочья. Воспользовавшись неудачной атакой противника, юноша встал. По левой руке от плеча стекала тонкой струйкой кровь: последствия удара шипом. Зверь снова прыгнул, и Пало попытался ранить его в воздухе. Неудачно: сильный удар четырёх лап, попавших в цель, отбросил юношу на два метра назад. Ударившись о землю, он выронил клинок. Боль в груди была невыносима — дюжина глубоких порезов заливала кровью его одежду. Роднар снова прыгнул и оказался сверху, пытаясь пронзить горло жертвы клыками. Пало схватил животное за короткую шею. Он чувствовал зловоние его пасти. Пало понимал, что долго сопротивляться не сможет. Он бросил взгляд направо и обнаружил на расстоянии вытянутой руки от себя резной клинок. Зверь зарычал и удвоил натиск. Пало собрал все свои силы и чуть распрямил руки, отводя от себя смертоносные клыки. Затем, используя вес своего тела и перенеся вес животного, он смог перевернуться налево и освободить руку. Нанеся несколько ударов — больше для того, чтобы отвлечь и выиграть время — Пало молниеносно перевернулся на другую сторону, схватил клинок и вернулся в исходное положение: как раз в тот момент, когда роднар приблизился вплотную для атаки. Дальше своё дело сделала инерция: зверь бросился вперёд, но, заметив клинок, тут же попытался увернуться. К счастью, он был слишком близко для такого манёвра, и лезвие вошло по рукоятку в широкую шею хищника.

Пало растянулся на земле, тяжело дыша. Всё тело болело. «Если там будет какая-нибудь глупая статуэтка, я разломаю Галог на этом самом месте!» Придя немного в себя и пытаясь забыть про боль, он сел на землю и пододвинул к себе сундук. Нужно было торопиться: он не знал, во сколько в храме начинается жизнь, просыпается старейшина и приходят служители. Пока стояла глубокая ночь, но нужно было ещё вернуться и положить на место святыню. Плюс он не знал, был ли этот роднар один или с друзьями. «Ещё одного такого я, скорее всего, уже не переживу.»

Пало открыл крышку и достал короб. Он был лёгким и плоским. «Интересно, что там может поместиться?». С тихим щелчком крышка отворилась, и Пало едва не выкинул Галог поглубже в чащу. «Они что, издеваются?» Он смотрел на чёрный, размером с мизинец, идеальной формы цилиндр. Пало ожидал увидеть здесь что угодно, но это… Он решил не торопиться с выводами и достал находку, чтобы рассмотреть поближе. Чёрный, гладкий и холодный — такого материала он ещё не видел. Опустив её чуть ниже, вплотную к светящейся траве, он обнаружил, что с одного конца цилиндр был не ровный и гладкий, а немного выпуклый, и место это по ощущениям слегка отличалось от материала самого Галога. Он провёл пальцем по выпуклости, слегка надавил… и отбросил цилиндр в сторону: он засветился в его руках. Когда тот приземлился, из травы возникла голова человека — мужчины — окружённая голубоватым светом. «Что за чертовщина?! Зря я это затеял.» Он побежал к Галогу с намерением убрать его обратно, в коробку — она, видимо, удерживала этих духов, не давая им выбраться на волю — но остановился на полпути: полупрозрачный образ заговорил.

— Моё имя Роберт Холл, я — капитан многоцелевого гражданского межзвёздного корабля Юнити. Если вы слышите эту запись, значит, всё, что я и моя команда предприняли в этой ситуации — не напрасно. Если то, что мы придумали, в итоге сработало, то вы не знаете правды. Моя задача — рассказать вам, кто вы, где вы находитесь и какова ваша цель. Но обо всём по порядку. Возможно, какие-то слова или понятия будут вам уже незнакомы, но этот пробел исправит галозапись, которая последует после моих слов.

Итак, когда-то на Земле — так называется планета, мир, где зародилось человечество, вся наша раса — было решено построить огромный космический корабль, который смог бы добраться до самых удалённых уголков Вселенной за счёт совершенно нового типа двигателя, позволяющего перемещаться в подпространстве. Время в пути при этом сокращалось в сотни и даже тысячи раз. Такой корабль был построен, и ему дали название — Юнити. Это было самое прекрасное творение человека: огромный, с настоящим садом с двухметровым слоем земной почвы, шириной в тридцать километров и длиной в сорок, его строили пятьдесят шесть лет на орбите Земли. Планировалось, что с его помощью в дальнейшем будет проведён один смелый эксперимент: мы знали о планете, где была вода и состав воздуха, идентичный земному, но не было ещё биосферы — ни растений, ни животных. Невероятная удача! Планировалось привести с Земли тридцать квадратных километров замкнутой биосферы и попытаться «пересадить» её на планету-донор, после чего колонизировать. Грандиозный эксперимент. Но перед этим необходимо было всё проверить в деле. На корабль, рассчитанный на тысячу колонистов, набрали двадцать человек экипажа — в основном учёных — и дали пробное задание: добраться до планеты, имеющей пригодный для дыхания воздух и жидкую воду, взять как можно больше образцов биосферы, если она на ней есть, и вернуться обратно. Простая миссия для проверки надёжности корабля. Капитаном для этой миссии назначили меня. Зал заполнили биосферой Земли — для того, чтобы убедиться, что этот десятилетний полёт она переживёт — перед дорогой на планету-донор длиной в сорок четыре года. Кроме того, уже давно известно, что в долгих перелётах наличие настоящего земного сада на борту позволяет экипажу лучше перенести изоляцию. Мы были не против.

Полёт в сторону первого мира шёл хорошо, пока мы не узнали на подходе к цели, что связаться с Землёй мы уже не можем: вышел из строя узел связи и модуль ручного управления. Возможно, на них подействовала своеобразная физика подпространства. Но это было не страшно: корабль и так летел на полном автопилоте, поэтому ручное управление задумывалось только в качестве страховки. Было решено садиться и заняться выполнением задания. Мир, который мы увидели, был сказочно красив: такого не ожидал никто. Всё вокруг переливалось разными цветами, даже трава — и та словно была живая; плоды на деревьях светились: ночью вся команда часами просто сидела у иллюминатора спускаемого модуля и наслаждалась этим зрелищем. Мы собрали образцы — растения и животных — и переправили их на корабль. Когда была дана команда на старт, мы узнали самое главное: подпространственный двигатель вышел из строя вместе с ручным управлением и связью, хотя система мониторинга о проблемах с двигателем не докладывала: мы узнали об этом на практике. Найти неисправность своими силами у нас не получилось. Повернуть назад мы не могли; остановить отбытие — тоже; спускаемый модуль был заблокирован автоматикой, так как корабль уже начал разгон. Оставалось только одно: лететь вперёд в обычном пространстве. А это на полной тяге — восемь тысяч триста двенадцать лет, пять месяцев, три дня, семнадцать часов и три минуты.

Что было с экипажем, что мы пережили, нельзя описать никакими словами. С собой покончили одиннадцать человек. Я и ещё восемь остались и начали думать, как сделать так, чтобы наши далёкие потомки добрались до Земли, если через восемь тысяч лет она ещё будет существовать. Мы разработали план. Во-первых, консервируя людей на такой долгий срок, нужно оградить корабль от любого вмешательства — ведь за это время могут происходить бунты или просто иметь место действия каких-то не совсем уравновешенных людей. Представьте, что любой сможет посмотреть, сколько осталось лететь до места назначения. Мы это прочувствовали на себе: половина экипажа свела счёты с жизнью. Самое надёжное — это сделать так, чтобы на время полёта никто из тех, кто находится на борту, не знал о том, что это на самом деле корабль.

Было решено закрыть все люки, пройти в центр огромного зала — частички родной планеты — создать там что-то вроде поселения и разработать свод строгих правил, которые ограничивали бы передвижение по залу шириной в тридцать километров — чтобы как можно более отдалить во времени момент, когда кто-нибудь наткнётся на металлические стены. Среди нас было четыре женщины — тут нам повезло — и мы могли рассчитывать на то, что кто-то из наших далёких потомков доживёт до окончания этого полёта. Мы постарались учесть в своде правил и регуляцию численности населения: по первым прикидкам получалось, что к восьмитысячному году полёта на корабле будет жить уже около пятидесяти тысяч человек. Этого допустить нельзя: корабль рассчитан максимум на четыре тысячи, хотя заявленное конструкторами число и того меньше. В брак можно будет вступать лишь один раз в год, а внебрачные связи будут жестоко наказываться. Так мы, хоть и немного, но уменьшим темпы роста населения.

Ещё одна проблема, вставшая перед нами — это тяга к путешествиям. Мы не можем этого допустить, иначе все наши труды пойдут насмарку. Очень часто предпосылкой к странствиям становится желание найти других людей, в других уголках мира; посмотреть, как они живут и чем отличаются. Мы постараемся избежать этого, внушая нашим потомкам аксиому, что мы — единственные люди во всём мире, и что мир этот весьма враждебен.

Мы доставили на борт много видов животных, но представителей одного из них мы до сих пор держим в клетке и выпускать не намерены. Это очень свирепое и опасное животное. Мы не живодёры — мы кормим его, даём воду, но не позволим ему выбраться в большой зал. Если он окажется на свободе, наше выживание здесь, в самом центре этого огромного сада, будет под угрозой.

Неизвестно, как поведёт себя инопланетная биосфера, принесённая нами на борт. Вытеснит ли она за столь длительное время земную или наоборот — мы не знаем. Какие болезни возникнут от постоянного контакта новых для нас животных с людьми мы тоже не можем предположить. На всякий случай, в своде правил мы запретили хоронить умерших. Их необходимо сжигать. Иначе в замкнутой системе продукты разложения могут привести к настоящей эпидемии.

На Земле, перед отбытием, нам дали поясняющую галозапись на случай, если мы встретим аборигенов и захотим объяснить им, кто мы такие. Там содержатся только схематичные рисунки, но по ним должно стать ясно, что такое планета, Земля, корабль и межзвёздный полёт. Очень странно показывать всё это человеку… Она включится сразу после моих слов. Как только вторая запись закончится, вы увидите динамическую проекцию — это схематичный вид, показывающий пройденный к данному моменту путь. Если вы увидите, что до Земли осталось лететь больше года, умоляю, сохраните эту информацию в тайне! Если рассказать правду слишком рано, полёт может закончиться весьма трагично. Последней будет показана запись о том, как пройти к спускаемому модулю и как привести его в действие. Это необходимо, чтобы переправиться с орбиты на планету. Работает полная автоматика, нужно просто добраться до места и нажать кнопку старта. Чтобы морально подготовить к этому людей, мы попытаемся создать что-то вроде религии, которая будет содержать в том числе несколько пророчеств, описывающих момент прибытия. Это должно помочь людям воспринять информацию. Так мы передадим самое важное через века.

И ещё. Вы наверняка замечали гало-проекторы над своей головой — в зале, где вы находитесь, они показывают изображения неба, облаков днём и звёзд — ночью. Как только до окончания полета останется меньше месяца, эта запись будет автоматически спроецирована на них, чтобы правду узнали все. Этот цилиндр — лишь подстраховка на тот случай, если проекторы выйдут из строя. Я буду молиться, чтобы этого не случилось. Не услышав своевременно правды, люди могут остаться здесь навсегда, зависнув на стационарной орбите Земли, так и не узнав, что добрались домой.

Эта запись крайне важна, и мы постараемся сделать из неё не просто семейную реликвию, а что-то вроде религиозного символа: так у неё есть шанс пройти через все восемь тысяч лет и сохраниться в рабочем состоянии. Это непросто, но мы попробуем. Я очень надеюсь, что через восемьдесят веков наши далёкие потомки ступят на свою родную планету. По крайней мере, мы сделали всё, что могли.

Это был Роберт Холл, капитан Юнити. Да хранит вас Бог!

Пало со стеклянным взглядом продолжал смотреть на сменяющие друг друга картинки: началась вторая запись. Показывали звёзды, планеты, корабль, затем пунктиром — линию, по которой он летел от одной звезды до другой. Но юноша сейчас был не в том состоянии, чтобы восхищаться всем этим или удивляться. Он уже понял, что все они — и Кит, и Пилогон, и Госса, и все остальные — находятся в брюхе гигантского искусственного сооружения, огромного летящего над чёрной бездной рукотворного сада, выбраться из которого станет возможно через такое количество лет, которое Пало не мог себе даже представить. Он не понял многого из того, что сказал этот человек, но уверился в одном: это заточение стало следствием какого-то бедствия, неподвластного человеческой воли, и эти люди пытались сделать всё, чтобы их далёкие потомки смогли снова увидеть настоящий мир, смогли выбраться из заточения — когда двери этой тюрьмы наконец будут отворены.

При любых других обстоятельствах Пало не только не стал бы слушать подобное, но и хорошенько бы проучил сумасшедшего… При любых других, но не сейчас. Это был глас священного Галога — святыни, берегли которую уже многие поколения его предков.

Он посмотрел наверх. Говорили, что когда-то давно все те картины, о которых рассказывал этот человек, проплывали над головами — но Пало всегда считал это нелепой байкой. Наверху, сколько он себя помнил, было только серое однообразие.

Вторая запись закончилась, и он увидел схему. На ней были изображены две точки, их соединяла длинная пунктирная линия. Часть этой прямой, справа, была закрашена полностью и оканчивалась небольшой красной точкой. Стрелкой было показано направление движения — справа налево. Пало понял, что они находятся почти в самом начале пути. Если бы он умел читать, то обратил бы внимание на поясняющую надпись: «В пути, лет: 1248 из 8312 (15 %). Осталось, лет: 7064».

Отказываясь верить своим глазам, Пало сжал виски. Всё это было просто невыносимо слышать. Весь тот мир, который он знал, все те места, которые любил — всё было каким-то… маскарадом, бутафорией и обманом. За сводом правил, которые чтили все, стояла одна-единственная цель: не дать никому узнать истину, узнать правду о мире, в котором он жил. Да, это был искусственный мир, но для Пало он всё-таки был домом.

Последнее сообщение было проиграно, и Галог отключился. Юноша встал, взял в руки горячий цилиндр и убрал его обратно в короб. Закрыв крышку сундука, он сел рядом, разглядывая светящиеся стебельки травы под собой. Сейчас он должен был о многом подумать. Он должен был принять решение.

Утром его разбудили возбуждённые голоса и негодующие возгласы. Пало встал и потряс головой. Ему казалось, что ему приснился какой-то очень и очень дурной сон, настоящий кошмар. Сев на подстилке, он поморщился от боли. Сдвинув накидку, он увидел покрывшиеся кровяной коркой рубцы на груди — следы когтей роднара. «К сожалению, это был не сон».

Всё, что произошло вчера, словно было не с ним. Как в тумане, он помнил дорогу обратно: он шёл напролом, и только чудо позволило ему оставаться незамеченным. Всё то, что он узнал, словно переключило что-то в его душе. Теперь Пало понимал, что прежнего юноши уже нет и никогда не будет. Он умер вчера ночью, сразу после того, как открыл Галог. На нём лежала непосильная ноша, он чувствовал себя дряхлым старцем, а вместо всего, что существовало вокруг, он видел лишь бутафорские декорации. Но он принял решение. И он его не изменит.

Пало медленно встал и вышел из хижины.

Люди пробегали мимо, в направлении храма. Присоединившись к ним, через минуту он уже наблюдал, как служители суетятся возле заднего окна здания. Срезанная решётка лежала возле главного входа. Дверь отворилась, и на пороге появился Пилогон.

— Братья и сёстры! Сегодня ночью кто-то осмелился посягнуть на святые места и пробрался варварским способом внутрь храма. Ничего украдено не было, но сам факт…

— Пало, — это была Кит. Она заботливо коснулась руки юноши, — Что-то случилось? На тебе лица нет.

— Нет, всё нормально, — попытался улыбнуться он.

— Ты что-то узнал?

Несколько секунд он молчал.

— Ничего особенного. Это обычная глупая статуэтка, — он поднял глаза и посмотрел на серую пелену над головой. Кит проследила за его взглядом.

— Куда ты смотришь?

Пало вздохнул и крепче сжал руку девушки.

— На небеса над нашими головами, — он обвёл взглядом однообразную картину, — На уснувшие небеса.

^{Олег Кожин}

18 октября 1981 г.

Старый диван Сашка любил. Ну, может, любил не совсем правильное слово, но относился к нему очень тепло. Так, как только ребенок, все еще балансирующий на переходной грани между детством и юношеством, может относиться к неодушевленному предмету. Диван добыл еще Сашкин дедушка, в до-пенсионном прошлом комендант местной администрации. Когда-то самые высокие чины Города, выходя на перекур, протирали штаны именно на этом обтянутом черной кожей красавце. А потом сменилась эпоха, а вместе с ней — стиль.

Следуя новым веяниям, государственные служащие принялись искоренять не только пагубную никотиновую зависимость, но и десятилетиями культивируемую привязанность к массивной мебели. Резко, как опасный вирус, в госучреждениях развилась любовь к чему-то среднему между «евро» и «хай-тек». Причем, как это обычно и бывает, бралось от обоих стилей только самое худшее. Мебель, покупаемая для кабинетов, странным образом сочетала в себе неудобство и низкое качество, щедро приправленные псевдороскошью. А старые шкафы, стулья, секретеры, кресла и, конечно же, диваны, попали под тотальное списание. Под шумок одной из таких ликвидаций Сашкин дедушка, да будет земля ему пухом, и добыл этот чернокожий, слегка потертый и чуть-чуть продавленный, трофей.

Еще когда Сашка был совсем салагой, он мечтал, что со временем этот диван будет стоять в его комнате. Не точно такой же, а именно этот. Только на этом диване все мышцы расслаблялись, а позвоночник распрямлялся с приятным хрустом. Только на этом диване Сашке снились самые безоблачные и яркие сны. Ни одна кровать, ни одна тахта, ни одна, даже самая мягкая перина не могли соперничать в удобстве с потертым кожаным диваном.

По Сашкиному разумению, это был самый лучший в мире диван.

Был. До тех пор, пока на нем не умер Барабек.

— Сашуль, дуй вниз, — мама вошла в комнату без стука, что в последний год с ней случалось крайне редко. Родители уважали право сына на частную жизнь, пусть даже в этой частной жизни пока еще не было ни одной особы женского пола. Если мать входила без стука, значит, повод имелся достаточно серьезный.

— Дядя Вася приехал, посмотри, вдруг помощь понадобится.

— Дядька Васька приехал? — оживившись, Сашка подскочил с дивана, и тот разочаровано скрипнул. Иногда Сашке казалось, что диван взаправду тоскует, когда его хозяин уходит на учебу или тренировку.

— Приехал, приехал, — подтвердила мама. — Давай бегом, а то Роберт плакать начнет.

Увидев, как вытянулось лицо сына, она подошла к нему и нежно взъерошила волосы.

— Сашик, это ненадолго, я обещаю. А теперь — будь умницей, дуй вниз и помоги мужикам, хорошо?

Понуро кивнув, Сашка поплелся в коридор. Напялил стоптанные кроссовки, накинул на плечи ветровку и вышел в подъезд. Ткнув пальцем в обожженную кнопку вызова, с облегчением услышал гудение заработавшего подъемного механизма.

— И на том спасибо, — пробурчал он под нос.

Лифт, в последние полгода взявший дурную привычку ломаться в самый неподходящий момент, решил не капризничать, что было по-настоящему хорошо. Значит, предстояло тащить Барабека только до первого этажа, а с этим дядя Василий и отец справятся сами. Сашка припомнил, как пару месяцев назад, когда дядька привозил Роберта на очередное обследование, лифт, как назло, оказался сломан. Это был просто форменный ад. Носить Барабека вверх-вниз приходилось, как минимум, четыре раза в сутки. На анализы, и обратно, а затем на процедуры и обратно. Бывало, что процедуры проходили два, а то и три раза в день. Если дядьке Ваське не удавалось согласовать с врачами время (а учитывая полную провальность его как дипломата, такое случалось не так уж и редко), приходилось отвозить Роберта домой и вновь затаскивать на шестой этаж. Хорошо еще, что у дядьки имелась старенькая «Нива», в которой он и катал своего отпрыска по больницам. От одной мысли о перевозке Барабека общественным транспортом, Сашку передергивало.

Скрипя и дребезжа, лифт раскрыл прорезиненный рот, обдав мальчика затхлым запахом мочи, который не перебивала даже рассыпанная по полу хлорка. Шагнув внутрь, Сашка, не глядя, утопил кнопку первого этажа. Мысленно, он уже репетировал радушную улыбку. Не для дядьки, — дядю Василия он действительно очень любил, и радовался каждому его приезду. А для Барабека, которого терпеть не мог и… немного побаивался. Столь противоречивые чувства всякий раз сильно смущали и мучили Сашку, но к счастью, дядька приезжал нечасто. Роберт нуждался в постоянном уходе, и даже с сиделкой, которую им выделило государство, Василий оставлять его не рисковал. Не удивительно — поднять Барабека, тут не каждый мужик справится, не говоря уже о престарелых медсестрах. Мама Роберта умерла при родах, однако Сашка иногда подумывал, что ни одна земная женщина не могла бы породить такое чудовище. Он куда охотнее верил в коварных пришельцев, подбросивших дядьке Василию, добрейшему человеку, это воплощение злобности, раздражительности и ненависти. Сашка искренне не понимал, отчего дядя не сдаст сынка в специализированное заведение, но спрашивать не решался.

Опустившись на пружины, лифт дернулся, и, скрипнув суставами, выпустил нацепившего дежурную улыбку Сашку. Вприпрыжку выскочив из полутемного, наполненного летающей в воздухе пылью подъезда, он с разбегу вскочил на спину крупному лысоватому мужчине, копающемуся в багажнике престарелой «Нивы», припаркованной прямо у входа. Дядька Василий от неожиданности выпрямился, с глухим стуком ударившись затылком о багажную дверцу. Сдержанно матюгнувшись, он сунул огромную волосатую лапищу за спину, цапнул Сашку за ремень и легко перетащил вперед.

— Ну, привет, орел! — держа весело трепыхающегося племянника на вытянутой руке, дядька довольно улыбнулся. — Чет ты растолстел, братец! Чуть спину мне не поломал! Чем тебя там мамка кормит? Скоро совсем опухнешь, на пирожках-то!

Сашка, оставив всякие попытки высвободиться из дядькиной хватки, весело рассмеялся. Тут же, точно по сигналу, из салона «Нивы» донесся недовольный то ли стон, то ли всхлип. Барабек очень не любил, когда кто-то радуется в его присутствии. Сам он радоваться разучился давным-давно… Если, конечно, вообще хоть когда-нибудь умел. Дядя и племянник помрачнели одновременно. Точно кто-то выключил ярко сияющие лампочки, освещавшие лица изнутри, вместо этого погрузив их в серый унылый полумрак. Василий осторожно поставил Сашку на землю, зачем-то отряхнул ему ветровку и, подтолкнув к машине, попросил:

— Давай-ка… поздоровайся с братом.

Очень серьезно кивнув, Сашка, точно приговоренный к расстрелу, шагнул к машине. Барабек предстал перед ним во всей своей ста пятидесятикилограммовой красе. Неподвижная ожиревшая туша, состоящая из складок нездоровой землистой кожи и маленьких, злобных глазок, занимала все заднее сиденье. Там, где с относительным комфортом могли разместиться трое, с трудом помещался один только Барабек. Без слов становилось понятно, откуда в руках дяди Василия богатырская силища, — потаскай-ка такое тело ежедневно, станешь сильным поневоле.

Вообще-то, Барабеком Роберта называл только Сашка, и исключительно за глаза. Повелось это еще с детства, когда он, едва открыв магию печатного слова, листал книжку со стихами и наткнулся на незабвенное: «Робин-Бобин-Барабек, скушал сорок человек…». Книжка радовала богатыми иллюстрациями, и Сашка с ужасом рассматривал гигантского толстяка, удивительно похожего на его двоюродного брата. Великан кидал в свою зубастую пасть маленьких человечков, коров, и даже «кривого мясника». И даже звали книжное чудовище похоже! Роберт-Робин — для тогда еще шестилетнего Сашки звучало одинаково. Он никогда не любил оставаться с двоюродным братом наедине. Будучи старше и сильнее, тот никогда не упускал возможности поиздеваться над Сашкой. В те годы Барабек еще не был полностью парализованным, и его толстые руки подарили Сашке немало оплеух, подзатыльников и бессчетное количество болезненных щипков. Глупая книжка довела обычный страх до состояния чистой паники. Даже мама не сумела полностью развеять его опасений. Она попросила Сашку никогда не называть Робина Барабеком, особенно при дяде Василии. И Сашка не называл. По крайней мере, вслух. Внутри он по-прежнему не очень любил дядькиного отпрыска, все еще немного побаивался его, и чтобы хоть как-то побороть страх, называл как хотел. Роберт ненавидел всех и вся, и ничуть не стеснялся демонстрировать свои чувства: плевался, дрался, кричал и ломал вещи. Сашка иногда даже радовался, что Барабек не может говорить, и теперь уже почти не двигается. Иначе, кто знает, какие гадости может натворить двадцатишестилетний жирдяй, с мозгом трехлетнего ребенка? Поправочка — озлобленного на весь мир трехлетнего ребенка. Барабек и без того достаточно портил жизнь окружающим.

Задержав дыхание, Сашка нырнул в раскрытую дверь, разрезая лицом теплый липкий воздух салона, точно лайнер воду. Внутри машины была своя собственная экосистема, сформированная промаринованными потом телесами Барабека. Содрогаясь от омерзения, чувствуя, как липнет к лицу источаемая порами больного тела вонь, Сашка, все еще стараясь не дышать, доброжелательно просипел:

— Роб, привет!

В подтверждение испытываемой им беспредельной, ничем не замутненной радости, Сашка помахал рукой. Барабек тяжело повернул голову, вперив пылающие злобой глазенки в двоюродного брата. Жирные щеки при повороте тяжело качнулись, из уголка рта свесилась, потянувшись вниз, ниточка вязкой слюны.

— Аааэээмыыыыым! — разлепив толстые губы, недовольно промычал он вместо приветствия, и вяло дернул рукой в попытке ударить брата по носу.

Поспешно вынырнув обратно, Сашка с наслаждением втянул пахнущий выхлопными газами от незаглушенной «Нивы», но при этом такой чистый и здоровый воздух. Дядька тем временем вытащил из багажника объемистую спортивную сумку, с грохотом захлопнув заднюю дверцу. В салоне обиженно замычал Барабек. Словно большая собака он тряс головой, разбрасывая вокруг капельки пота и слюны. Сашка с тоской глядел на объемистую дядькину сумку, разочарованно размышлял о том, что маминому обещанию не суждено сбыться.

— Мы денька на три, — перехватив его взгляд пробормотал дядя Василий. — Можно было бы быстрее управиться, да на анализы очередь сумасшедшая. Никак не поспеваем… А возить его туда-сюда, сам понимаешь…

И он, извиняясь, развел свои большие волосатые руки в стороны.

— Да порядок, дядь Вась, — по-взрослому, неосознанно копируя отца, ответил Сашка. — Че ты, как не родной-то?

Дядька смущенно улыбнулся. Легко вздернув сумку на крышу машины, благодарно хлопнул племянника по плечу.

— А вон и папанька твой! — разбивая едва возникшее неловкое молчание, Василий пальцем ткнул куда-то перед собой. — Ты давай вот что: забирай у бати пакет, хватай сумку, и беги нам двери открывать. Мы Робку сами доволочем.

Привычно не замечая царящего в машине тяжелого запаха, он залез в салон, осторожно подтаскивая протестующе мычащего сына к выходу. Мысленно выругавшись, Сашка снял с крыши сумку. Предстояло настроить себя на трехдневное пребывание Барабека в его квартире. В его комнате. На его диване.

Сколько Сашка себя помнил, «нашествие Барабека» он всегда переносил стоически. Не желая расстраивать дядьку, он ни разу даже не пожаловался на Роба. Единственное, с чем мальчик никак не мог смириться, к чему не смог привыкнуть, это засыпать не на своем месте. После ужина отец достал с антресолей старый матрас, покрытый вылинявшими синими полосами, и чуть менее старое одеяло. Судя по так и не споротым биркам, постельные принадлежности когда-то находились в подотчете у некоего д/с № 632 «Ежевичка». Каким образом дедушка, никогда не имевший к детскому саду «Ежевичка» никакого отношения, смог добыть эти трофеи, оставалось загадкой. В кладовых, на антресолях и гараже, до сих пор можно было найти запасы, сделанные неугомонным стариком. Впрочем, даже все они вместе взятые не шли ни в какое сравнение с чудным диваном, узурпированным Барабеком.

Года три назад, у Сашки с матерью состоялся довольно серьезный разговор, в ходе которого он четко понял, что моменты, когда дядя Василий приезжает в гости «с семьей», нужно пережидать, как плохую погоду, например.

— А отца даже не думай донимать, — строго сказала ему тогда мать. — Он тебе скажет то же самое, да еще и ремня всыплет. И абсолютно заслуженно…

— Ну, маааа! — попытался надавить на жалость Сашка. — Роб же под себя писает! Я больше на этот диван не лягу!

Мать дернула щекой, но сына перебивать не стала. Молча выслушала все жалобы, а потом ответила, довольно жестко:

— Значит, будешь постоянно на полу спать. А не захочешь, — так возьмешь губку, порошок, и все отмоешь. Доступно объясняю?

Красный от стыда Сашка кивнул.

Больше они к этому разговору не возвращались. Барабека селили в «детской», на широком диване, выдворяя законного владельца на пол. Всякий раз после этого Сашка просыпался разбитым, точно всю ночь таскал холодильники. Вот и сейчас, лежа на жестком ватном матрасе, он безуспешно ожидал прихода сна, непроизвольно вслушиваясь в беспокойное сопение накачанного лекарствами Роберта. Пружины дивана постанывали в такт гоняемому могучими легкими воздуху. Скрип-скрип-скрип-скрип — вдыхал Барабек. И с долгим протяжным скрежетом выдыхал переработанный воздух обратно — скрииииииип!

Раздраженно перевернувшись на бок, Сашка сунул голову под подушку. Это было невыносимо! Даже ночью Роберт отравлял ему жизнь. Он кряхтел, плямкал толстыми губищами, шумно выпускал газы, постанывал, даже подвывал во сне. Но самое ужасное, — невероятно громко дышал. Тишина, находись она в одной комнате с Барабеком, давно уже сошла бы с ума и выбросилась в окошко. Ночь в одной комнате с сипящим, словно Дарт Бейдер, паралитиком, обещала быть длинной.

Последняя мысль внезапно обеспокоила Сашку. Заставила обратить внимание на нечто, что ему совершенно не понравилось. Приподнявшись на локте, мальчик замер, прислушиваясь. И то, что передали ему уши, заставило Сашку вмиг покрыться холодным потом, несмотря на разлегшийся в комнате душный летний воздух.

Диван не скрипел. Роберт перестал дышать.

Откинув ставшее вдруг неподъемно тяжелым одеяло в сторону, Сашка на четвереньках пополз к дивану. По позвоночнику, волнами от затылка к копчику, расползались мурашки. Перепрыгнув широкую резинку боксерских трусов, они двинулись вниз, к самым пяткам. Туда, где уже несколько долгих секунд находилась Сашкина душа.

— Роб? — остановившись у дивана, Сашка изо всех сил напрягал глаза, чтобы рассмотреть Барабека. — Роб, ты как?

Он не ждал, что Роберт внятно объяснит, но искренне надеялся, что тот хотя бы рассерженно замычит, дав понять, что по-прежнему ненавидит своего младшего родственника. То есть покажет, что находится в своем обычном состоянии. Но чем дольше Сашка стоял вот так, силясь сквозь темень разглядеть заплывшее жиром лицо Барабека, тем больше он понимал — ответа не будет. Вообще.

Сердце колошматило в грудную клетку, как перевыполняющий план молотобоец, — гулко, часто, ритмично. Точно пыталось проломить хрупкую реберную клетку и сбежать отсюда подальше. Преодолевать отвращение пришлось почти физическими усилиями. Проглотив скопившуюся во рту слюну, Сашка глубоко вдохнул густой запах Барабека и приложил ухо к неподвижной черной куче. Туда где по его предположениям за килограммами жира прятался «мотор» двоюродного брата.

Ухо прижалось к насквозь промокшей безразмерной футболке, облепившей торс Роберта. Пропитавший ткань пот оказался абсолютно холодным, а грудь, качнувшаяся под нажимом Сашкиной головы, напоминала студень. Содрогаясь от омерзения, мальчик задержал дыхание, прислушиваясь. Внутри Робертовой грудной клетки было тихо. Тихо и пусто. Сашка почувствовал, как холодеют ладони.

И в этот самый миг, умирающее сердце в последнем усилии с грохотом толкнулось Сашке в ухо, а на затылок, больно прихватив отросшие на загривке волосы, опустилась тяжелая, напоминающая вязанку сосисок, рука. Тут же совсем рядом с лицом раздался сиплый выдох, и что-то отвратительно забулькало. Прижатый огромной ладонью, не в силах оторвать голову, Сашка скосил глаза, и… наткнулся прямо на тонущие в складках жира, светящиеся от переполняющей их ненависти глаза Барабека. Отчего-то сейчас темнота совершенно не мешала разглядеть каждую складку его отвратительной опухшей физиономии. Напротив, она выгодно подчеркивала все черточки, впадинки, все морщинки, делая лицо Роберта похожим на чудовищных размеров жабью морду. Жабью морду, которая как раз сейчас раскрывала широченную пасть.

— Робин-Бобин-Барабек… — пронеслось в свихнувшемся от паники мозгу Сашки. — Скушал сорок человек…

Барабек собирался сожрать его. Осознав это, Сашка наконец-то сбросил оцепенение, вырвался из толстых пальцев, и заорал, что было мочи.

Скорая уехала уже минут сорок как, а мама все еще плакала. Белая машина с красными тамплиерскими крестами увезла Барабека, дядьку Василия и отца. После того, как последний человек в белом халате, словно призрак исчез за дверью, в квартире наконец-то наступила тишина. Лишь редкие мамины всхлипы приглушенно раздавались из кухни. А еще оттуда резко тянуло сладким сигаретным дымом. Сашка впервые видел маму курящей.

Стоя в коридоре, робко глядя на сгорбившуюся над подоконником мать, он не решался подойти к ней. Бездействие оправдывал тем, что маме нужно выплакаться. Но на деле Сашка боялся, что мать своим поразительным чутьем уловит его облегчение, почти настоящее счастье от того, что больше никогда он не увидит жирную физиономию Барабека, не почувствует на себе его пристальный, прожигающий злобой взгляд. Не будет беспокойно ворочаться по ночам, слушая, как поскрипывают в ночи напряженные пружины. Не будет вглядываться в беспросветную темноту, боясь увидеть медленно подползающую к нему жирную тушу. Сейчас Сашка чувствовал себя средневековым крестьянином, которому вдруг сообщили, что оборотень, сожравший половину деревни, убит храбрым рыцарем. Лишь заплаканные мамины глаза не давали ему радоваться открыто.

Фигурка у окна внезапно вздрогнула. Увидев сусликом застывшего сына, мать торопливо затушила сигарету в жестяном блюдце-пепельнице. На Сашку уставились мокрые, покрасневшие от слез и дыма глаза. Невеселая улыбка чуть тронула бледные губы, — все в порядке, ничего не изменилось, пыталась сказать она, но выходило не очень убедительно. Мама всхлипнула, шмыгнула носом, и, вытянув руку вперед, поманила Сашку.

— Ты чего там прячешься? Давай, иди к мамке…

Сашка послушно подошел. Не зная, что делать, как себя вести, просто остановился рядом. Горячая мамина ладонь схватила его за локоть, больно защемив ногтями кожу, с силой потянула вниз. Сашка, впервые с, наверное, лет девяти, уселся к маме на колени. Почувствовав, как в плечо уперлось мокрое лицо, как стиснули пальцы его руку, он вдруг сильно разволновался, и, по какому-то наитию, осторожно погладил светлые мамины волосы. Странно, он впервые заметил у них седые корни.

— Ма, ну ты чего, а? — промычал он. — Все хорошо будет…

— Не будет, родной мой. Не будет… Папа сейчас звонил… не довезли Робку.

К Сашкиной шее прижались мамины глаза — мокрые, обжигающие. Он гладил ее волосы, как заведенный повторяя, — все хорошо, все хорошо, все хорошо… А когда мама разревелась в голос, тяжело всхлипывая и вытирая слезы о его футболку, Сашка не придумал ничего лучше, как прижать ее голову к своей груди и, мерно покачиваясь, шептать, все так же, рефреном:

— Тише-тише-тише… тише-тише-тише… тише-тише-тише…

Он внезапно осознал, что мать плачет вовсе не из-за Роба. Просто она очень боится потерять его, Сашку.

Утро не радовало. Каждый новый день оно припозднившимся гулякой входило в дом — шумно, громко, ярко, нисколечко не считаясь с тем и кто еще спит. Оно бесцеремонно лезло в лицо горячими солнечными лучами, громко разговаривало о чем-то птичьими голосами и нагло пыталось согнать людей с мягких перин и матрасов. Но сегодня Сашка встретил утро, что называется «на ногах» и увидел, как оно приходит на самом деле — уставшее, не выспавшееся, серое после долгой, наполненной различными излишествами ночи. Да, утро определенно не радовало.

Весь остаток ночи трезвонили телефоны; металлическим звонком — домашний, и какой-то старой песней Пугачевой — мамин мобильный. В промежутках между звонками мама много курила но больше уже не плакала. Не знающий куда себя приткнуть Сашка приносил ей воду, поминутно разогревал куриный суп, в надежде, что мама проголодается, а под утро, по собственной инициативе, даже сгонял в ларек за минералкой и сигаретами. Увидев блестящую запечатанную пачку «Мальборо», мать вполсилы отвесила Сашке подзатыльник, но сигареты все же взяла.

Когда окончательно рассвело, вернулись отец и дядька Василий, — мрачные, смурные, отяжелевшие взглядом и осанкой. Отец сразу отправился переодеваться — второпях он уехал со «скорой» в одних лишь старых спортивках, майке и тапочках.

Смотреть на дядьку Ваську, сгорбившегося, свесившего огромные руки едва не до пола, было просто невыносимо. Он все стоял и стоял посреди прихожей, бессмысленно глядя под ноги, и нижняя челюсть его то и дело начинала трястись, точно этот великан силился что-то сказать. Машинально сграбастав подошедшего племянника, он прижал его к твердой бочкообразной груди так сильно, что у Сашки затрещали кости. Племянник обнял дядьку в ответ и, стараясь не обращать внимания на ноющие ребра, терпеливо ждал, пока родители не отведут Василия в сторону.

— Сашуль, мы с папой к дяде Васе поедем. Ему сейчас помощь понадобится, нужно… — мама замялась, не дав сорваться с языка неприятному слову, — слову, за которым остаются только подгнившие цветы, тлен и медленное забвение.

— …похороны… — выдавила она наконец, — нужно похороны организовать, поминки, сам понимаешь. А за тобой бабуля присмотрит, хорошо?

— Мам, ну что я, маленький?

— Большой, большой, — грустно улыбнулась мама. — Не спорь, ладно? Баб Катя тебя хоть покормит по-человечески. Мы, скорее всего только завтра вернемся.

Взрослые собрались и уехали. Осунувшийся дядька Василий даже забыл попрощаться с племянником; так и вышел, повесив голову, по пути сильно ударившись плечом о дверной косяк, но, кажется, даже не обратив на это внимания. Сашка смотрел в окно на отъезжающую «Ниву», похожую на грустного четырехколесного жука, и тихо радовался, что не останется один. Он вообще любил, когда бабушка Катя приходит в гости, — единственного внука старушка холила, лелеяла, и, судя по всему, собиралась откормить до размеров покойного Барабека, — а сегодня общество близкого человека было Сашке просто необходимо.

Есть мнение, что бабушки существа медлительные, почище иных черепах. Так вот бабушка Катя это утверждение опровергала одним своим существованием. Не прошло и четверти часа с момента отбытия взрослых, а баба Катя уже стояла в дверях квартиры, с двумя холщовыми сумками, забитыми различной снедью.

— Горе-то, горе-то какое! — вместо приветствия пробормотала она, на ходу целуя внука в щеку и скидывая стоптанные туфли. — Отмучался Робка, земля ему пухом.

Не смотря на рост сто шестьдесят сантиметров и «птичий» вес, баба Катя умудрялась занимать очень много места. Позволив внуку дотащить сумки до холодильника, бабушка решительно отправила Сашку отсыпаться, и в момент заполонила собой все пятнадцать квадратных метров кухни. Сашка еще не дошел до своей комнаты, а вслед ему уже неслась сопутствующая каждому бабушкиному появлению симфония, лидирующие партии в которой исполняли гремящие кастрюли. Никакие катастрофы не в силах изменить бабушку Катю, подумал Сашка, улыбнувшись впервые за бесконечно долгие сутки. И это, наконец, убедило его в том, что мир в порядке, возможно даже большем, чем был раньше. Что все действительно хорошо, и горе дяди Василия не бесконечно. Что вскоре все вернется на круги своя, и чтобы процесс возвращения прошел как можно быстрее, ему действительно необходимо выспаться. Хотя бы немного.

Прикрыв за собой дверь, Сашка привычно плюхнулся в, отныне навсегда свободный от посягательств Барабека, диван. Прыгнул спиной назад — так, как это делают легкоатлеты, берущие заветную планку. Дальше обычно следовало мягкое, упругое соприкосновение спины с кожаной обивкой, жалобный скрип пружин, и блаженное откидывание головы на подушку. Обычно, но не в этот раз.

Раздался знакомый грохот, — это внезапно открылся диван, без посторонней помощи откинув вниз заднюю половину, и подняв вверх переднюю. Не было радостной встречи уставших за день мышц спины с мягкими подушками. Сашка с грохотом рухнул в отсек для белья. Сильнее всего досталось голове, стукнувшейся о дно дивана так сильно, что клацнули зубы. Правая рука вошла идеально, и ударилась даже почти не больно. Но сверху на нее всем весом навалилось Сашкино тело, заставив сустав болезненно хрустнуть. Очень плохо пришлось левому локтю, который угодил точно в бортик нижней полки. Боль электрическим разрядом, в мгновение ока взлетела до самого мозга, взорвавшись там вспышкой сигнальной ракеты.

Сашка замычал, торопливо прижав ушибленную руку к груди. И внезапно замер. Ему вдруг отчетливо привиделось, что он лежит в огромном черном гробу, идеально подогнанном под его, Сашкин, рост. Лежа внутри дивана, он беспомощно наблюдал, как медленно опускается крышка и закричал лишь тогда, когда левая лодыжка взорвалась невыносимой болью. Возвращаясь в исходное положение, диван с силой давил на оставшуюся снаружи ногу. Сашка почувствовал, как напрягаются, не в силах сопротивляться, сухожилия, услышал громкий щелчок ломаемой кости, ощутил, как острые осколки прорывают кожу. Диван отгрызал ему ногу.

Ощущая себя погребенным заживо, Сашка орал, как сумасшедший. Свободной левой рукой он, забыв про боль, колошматил в мягкую податливую фанеру, пытаясь пробиться наружу. Правая рука, как назло, застряла намертво. Как-то резко стало тесно, будто сомкнулись стенки, будто сжался гигантский желудок. И еще — душно, точно захлопнувшаяся пасть выдохнула весь воздух. Задыхаясь, Сашка выгибался мостиком, безрезультатно толкая крышку животом и бедрами. Извиваясь почище любого ужа, по непонятной причине попавшего на раскаленную сковородку, мальчик бился внутри дивана, медленно сползая в темноту беспамятства.

Пасть раскрылась так же внезапно, как в первый раз. Широко распахнув веки и рот, Сашка сделал несколько глотков воздуха и света за раз. Настолько глубоких, что заболели легкие, а глаза плаксиво заслезились. Над ним, окруженная летающими в лучах света пылинками, точно каким-то магическим ореолом, склонилась бабушка Катя. Морщинистые руки держали крышку дивана, на манер циркового дрессировщика, смело разжимающего пасть льву. Сказочный вид спасительницы портил только старый перепачканный мукой передник, — баба Катя стряпала пирожки.

Кое-как высвободившись, Сашка нерешительно взглянул на ногу, внутренне готовясь к самому худшему. На секунду он даже действительно увидел кровоточащий обрубок, из которого во все стороны торчат лохмотья пережеванного мяса, разорванные сухожилия, и мраморно белый слом перебитой кости. Сашка мотнул головой, проступившие слезы слетели с ресниц, возвращая ногу на место. Все та же ступня сорок второго размера, в синем носке не самой первой свежести.

— Ты чего орешь, оглашенный!? — запричитала баба Катя. — Всех соседей, поди, на уши поднял!

Сашке невыносимо захотелось подпрыгнуть вверх, чтобы, обвив руками морщинистую шею, разреветься бабушке в плечо. Он даже сделал попытку привстать навстречу своей нечаянной спасительнице, но «укушенная» диваном нога коварно подогнулась, заставив Сашку неуклюже плюхнулся обратно.

— И чего ты в диван залез? Совсем ума нет? — продолжала разоряться старушка.

И Сашка понял, что ничего ей не скажет. Потому что в обезумевшего внука старушка поверит быстрее, чем в диван-людоед. Для виду потерев глаза руками, Сашка грубо ответил:

— Так я это… круто я тебя напугал, ага?!

Отговорка была совершенно нелепейшая. Говорить другому человеку, что хотел его напугать, когда у самого такой вид, словно вот-вот в штаны наложишь от страха, не самая лучшая идея. Но Сашка знал — прокатит. Без очков подслеповатые кротовьи глаза бабы Кати вряд ли разглядят, что лицо внука бледнее свеженакрахмаленной простыни.

— Напугать? — бабушка удивленно заморгала. Пристально глядя на Сашку, она молча жевала губы. Так долго, что он поверил, будто бабушка все же почувствовала плохо замаскированную ложь… Но тут баба Катя взорвалась.

— Напугать? Ах ты ирод малолетний! В гроб бабку загнать решил, да?! Напугать! Ты погоди, паршивец, отец приедет, я ему все скажу! Неделю на стул сесть не сможешь!

Последние слова старушка крикнула уже с порога комнаты.

— Пугать он меня вздумал, щенок! — она с силой хлопнула дверью и, продолжая ругаться себе под нос, удалилась в сторону кухни. Но еще до того, как бабушка покинула комнату, Сашка поспешил вылезти из злополучного дивана. Он с опаской разглядывал раскрытую пасть, казавшуюся сейчас совершенно безобидной, по-своему даже уютной, и вряд ли услышал, как приглушенный дверями и расстоянием, донесся из кухни голос бабы Кати.

— Ужин готовить не буду! Как тебе такие пугалки, паршивец маленький!?

Поглощенная праведным возмущением, бабушка Катя начисто забыла, как испугалась, по-настоящему испугалась, когда вбежала в Сашкину комнату. Глупость, конечно, но на секунду ей показалось, что диван заживо пожирает ее единственного внука.

Первое время баба Катя еще шумела на кухне кастрюлями, демонстративно звеня и грохоча даже громче обычного, а затем, не выдержав ссоры с бестолковым, но все же любимым внуком, зашла его проведать. Старушка принесла кружку морса, а к ней — целую тарелку свежих дымящихся пирожков, с луком и яйцом, Сашкиных любимых. Странно, но отчего-то она чувствовала себя виноватой. Внук сидел за компьютерным столом, заваленным учебниками, толстыми тетрадями, компакт-дисками, канцелярской мелочью и немытыми чашками. Завалы эти баба Катя разбирала регулярно, но всякий раз после ее ухода они мистическим образом возникали вновь. Сашка не играл, что было несколько удивительно, и даже не сидел в сети, что было совсем уж странно. Подобрав под себя ноги, внук облокотился на стол, хмуро глядя в одну точку. Баба Катя как-то не придала значения тому, что острие линии взгляда упиралось прямиком в огромную лоснящуюся тушу старого дивана.

Локтем сдвинув в сторону скопившийся на краю хлам, угрожающий осыпаться, словно подточенная водой скала, бабушка аккуратно поставила на стол тарелку с пышущей жаром выпечкой. Отыскав среди хлама исцарапанный до невозможности компакт диск, поставила на него кружку с морсом. Внук даже не шелохнулся. Не улыбнулся, не схватил пирог, не пробурчал с набитым ртом «Фпафиба, ба!». Казалось, он вообще не замечал ее присутствия.

Баба Катя так и не решилась ни о чем спросить. По-старушечьи покачав головой, она тихонько покинула комнату. У двери остановилась на секунду и робко-робко, так, как умеют только старенькие бабушки, всем сердцем любящие своих непутевых внуков, сказала:

— Сашенька, я к Тамаре Васильевне схожу, хорошо? Ты покушай пока, касатик мой, ладно? Пирожочки твои любимые…

Не дождавшись ответа, бабушка Катя осторожно прикрыла дверь. Сашка слышал, как она возится в прихожей, позвякивает ключами. Потом трижды клацнул дверной замок, и входная железная дверь с грохотом отрезала Сашку от всех живых людей этого мира. Оставив один на один с кошмаром.

Молчание затягивалось.

— Ну что?! Так и будем друг на друга пялить?! — не выдержав, выпалил Сашка наконец. Голос звенел от напряжения, и даже, как будто, обладал небольшим эхом. Был голос слегка надтреснут, точно Сашке вживили голосовые связки вороны, а звучал — на редкость глупо. Собственно, как еще может звучать речь человека, разговаривающего с мебелью?

Диван отмалчивался, всем своим монолитным, массивным видом показывая, что Сашка — не самый интересный собеседник. Обладая всем временем мира, диван никуда не торопился. Словно матерый хищник, он готов был ждать столько, сколько потребуется, чтобы однажды, когда добыча потеряет бдительность, оттяпать ей голову. Представив, как деревянная пасть сильным ударом переламывает его тощую шею, Сашка вздрогнул.

— Я тебя не боюсь, — сказал он.

Сказал и сам понял, что соврал — безбожно, совершенно бездарно соврал. Слишком уж ощутимо дрожал голос. Мальчику сразу стало казаться, что диван приобрел самодовольный вид. От безвыходности ситуации Сашке хотелось расплакаться. Ведь стоит сказать кому-нибудь, что диван пытается его убить, и все! «дурка» обеспечена! А угроза, между тем, останется дома, чтобы рано или поздно сожрать кого-нибудь из Сашкиных родителей. Даже если допустить самое благоприятное развитие событий, в котором мать с отцом просто выкидывают диван на свалку, а сына отправляют на курсы принудительного лечения… Даже в таком случае…

На миг перед глазами мелькнула картина — старый диван стоит возле мусорных ящиков, намекая, что он все еще очень даже неплохо смотрится в спальне, или в зале, перед телевизором. И ведь возьмут же! Кто-нибудь обязательно польстится на черную кожаную обивку, и притащит к себе в квартиру убийцу. Хорошо если это будут дворовые «бичи», роющиеся по помойкам в поисках бутылок, — их Сашке было не жаль. А ну как диван заберет какая-нибудь бедная, но хорошая семья? А что, если в этой семье будут дети? Сашка похолодел.

Неизвестно трагедию каких масштабов он успел бы вообразить, не ворвись в его панические мысли громкий скрежет. Вскинувшись, мальчик подозрительно посмотрел на диван. Так и есть. Между кожаной спинкой и стеной образовалось пространство, сантиметров в десять. Не слишком умело, почти не скрываясь, диван подкрадывался.

Соскочив со стула, Сашка трусливо отбежал к двери. Готовый в любую секунду дать деру, застыл там, настороженно наблюдая за чернокожим чудовищем. Прямо на его глазах диван двинул вперед сперва правую часть, а затем подтянул левую. За массивными деревянными ножками протянулись рваные борозды сорванного лака. Отшатнувшийся Сашка больно ударился лопатками о закрытую дверь. Не выпуская диван из вида, он поспешно нащупал ручку, и, рванув ее на себя, пулей вылетел из комнаты. Стоя в коридоре мальчик переводил дух, ожидая, когда успокоится бешено бьющееся сердце. Только почувствовав, что голос больше не дрожит, твердо сказал:

— Я тебя сожгу! Понял?! Сожгу к чертовой бабушке!

В ответ диван угрожающе раззявил «пасть», — Сашка впервые обратил внимание, что внутренняя сторона сиденья густо усеяна вылезшими шляпками мебельных гвоздей. Или быть может, ему это показалось — «пасть» тут же с треском захлопнулась.

— Что, не нравится?! — Сашка злорадно улыбнулся.

Диван вновь приоткрыл пасть, и аккуратно закрыл ее.

И еще раз. А потом — еще. Часто-часто. И Сашка, наконец, понял, что тот просто смеется. По своему, но очень издевательски, прекрасно понимая — разводить костер в квартире Сашка не посмеет. Как завороженный, мальчик следил за тем, как диван придвинулся еще на полметра, встав ровно посередине комнаты. Точно дворовый задира, он вызывал Сашку на драку. Молчаливо подзуживал. Упрекал в трусости, зная, что ни один нормальный мальчишка этого не стерпит. А Сашка был нормальным мальчишкой.

— Ну, погоди, падла! — ругнулся он, и помчался в прихожую. Найти на полке с инструментами плотницкий топорик было делом пары секунд. В следующую минуту Сашка уже вновь стоял в дверном проеме своей комнаты. Приглашая войти внутрь, диван со скрипом отодвинулся назад на пару сантиметров. По-бычьи наклонив голову, Сашка нырнул в комнату и закрыл за собой дверь, отрезая все пути к бегству.

Но весь боевой задор, весь кураж вдруг куда-то испарились. Им на смену пришел леденящий холод, приморозивший Сашкины ноги к полу. Диван менялся. Черная обивка вспучилась, подобно гигантскому пузырю на маслянистой пленке нефти. Распавшись на три неравномерных вздутия, — одно большое в середине, и два маленьких, по краям, — выпуклость пошла рябью. Миг, и на спинке дивана проступили знакомые черты, — сплюснутый нос, будто упершийся в твердую поверхность, вислые бульдожьи щеки, маленькие впадинки глаз. Самих зрачков видно не было. В этих местах черная кожа вдавилась глубоко внутрь, образовав пустые, лишенные всякого выражения глазницы. Все это двигалось, менялось, вздымалось и опадало ежесекундно, отчего было похоже, что лицо по настоящему живое.

— Барабек… — изумленно прошептал Сашка.

Завороженный нервными гримасами уродливой морды, Сашка едва не прозевал, как из двух меньших выпуклостей выросли огромные ладони, увенчанные толстыми сардельками пальцев. До предела натягивая кожаную обивку, они потянулись к мальчишке, сжимаясь и разжимаясь. Вздрогнув от неожиданности, Сашка проворно отскочил назад. Клацнув приподнятым сиденьем, диван сделал рывок вперед, нещадно царапая пол, собирая в гармошку потертый палас. Странно, но страха Сашка не чувствовал. Лишь злобу на глупого Барабека, отравляющего ему жизнь даже из могилы.

— Что, падла, руки коротки? — злорадно воскликнул Сашка.

— Робин-Бобин-Барабек скушал сорок человек! А на утро говорит — у меня живот болит! — прокричал он обидную скороговорку.

Опережая очередной рывок дивана, Сашка вскинул топор под потолок, едва не задев люстру, и с размаху опустил его прямо на исходящее рябью лицо мертвого Роберта. Кожаная морда не брызнула кровью. Не развалилась пополам, обнажая сахарящиеся лицевые кости и хрящи. Она просто исчезла. А Сашкин топор, ударившись в упругое диванное сиденье, спружинил обратно. Обухом прямо в лоб незадачливого вояки.

От удара подкосились ноги и Сашка рухнул на колени. Перед глазами плыли лиловые амебы, пальцы рук подрагивали, из последних сил стискивая топорище, в ушах стоял приглушенный гул — это, обдирая краску с пола, скрежетал подбирающийся к нему вплотную диван. Сашка попытался вслепую оттолкнуть от себя приближающийся ужас. Осознание опасной ошибки пришло, только когда его пальцы ударились о гладкую поверхность фанеры. Диван только что открыл крышку. Он, Сашка, самостоятельно запихнул руку в раскрывшуюся «пасть».

Деревянные челюсти перехватили его предплечье, сжимая добычу, угрожая расплющить, разломать и, в отсутствии зубов, — перетереть. Боль, незамутненная, яркая, в одно мгновение начисто смыла все остальные ощущения. В голове прояснилось, туман перед глазами рассеялся. Даже пульсирующий лоб, стремительно набухающий лиловатой шишкой, отошел на второй план. Свободная рука с силой сжала прорезиненную рукоять топорика. Перед самым лицом корчащегося от боли Сашки вздыбилась обивка, образуя ненавистное Барабеково лицо. Черные руки, блестящие вытертой кожей, тянулись к Сашкиному горлу, но лишь бессильно хватали воздух в сантиметрах от цели. Долго так продолжаться не могло. Сашка терял силы с каждой секундой — от невыносимой боли, от усталости… от страха. Но именно страх позволил ему, собрав остатки мужества, с воинственным криком обрушить топорик на подлокотник дивана.

Треск фанеры прозвучал, как хруст ломаемой кости. Подлокотник шатнулся, но выдержал. Однако сам диван при этом как-то странно вздрогнул. И тогда на Сашку снизошло озарение — существо, кем бы оно ни было, тоже испытывает боль! Поняв это, он яростно всадил топор в то же самое место, с облегчением почувствовав, как слабеет хватка «челюстей». Руку высвободить не удалось, но Сашка, ловко извернувшись, лихо срубил переднюю правую ножку. Диван на мгновение качнулся вперед, но тут же вернул себе устойчивое положение. Мальчик перегнулся через зажатую руку, и ударил по другой ножке, заставив своего врага повалиться вперед.

Диван послушно рухнул. Выбитая ножка отлетела в дальний угол комнаты, звонко ударившись о стену, упала на пол, где застыла, точно обрубленная конечность. Окрыленный успехом, Сашка победоносно заорал:

— Так тебе, сволочь! Что, съел?! Робин-Бобин-Барабек, скушал сорок человек! Хрен тебе, падаль! Не сожрешь! Подавишься!

Разгоряченный боем, Сашка чувствовал себя сильным и неуязвимым, способным с легкостью загнать Барабека в самое пекло. Да что там — хоть целую сотню таких Барабеков! Расплата за самонадеянность последовала мгновенно. Вновь нефтяным пятном вздулась обивка, трансформируясь в жирные руки, обретшие свободу движения только после смерти. Огромные, неуклюжие, но цепкие и сильные пальцы впились Сашке в горло, больно передавив кадык. Сдавленно пискнув, мальчик с размаху врезал топором в расшатанный подлокотник. Раз за разом он впечатывал свое оружие в ненавистного Барабека — эти движения стали единственным возможным сопротивлением. Взгляд начинала равномерно застилать мозаика из черно-серых пятен.

Задыхаясь, Сашка из последних сил перехватив топор за лезвие, принялся яростно пилить черное запястье. Из-под лопнувшей кожи в лицо ему брызнула теплая и соленая кровь…

Первое, что заметила бабушка Катя, вернувшись домой, была тишина. Неестественная, вязкая, немного жутковатая. Такую не встретишь даже на кладбищах, хоть их и считают средоточием безмолвия. Каждую секунду что-нибудь да издает звук — шелестят ветви кустов и деревьев, каркают вездесущие вороны-могильщики, мертво шуршат ленты искусственных венков, пластиковых букетов. В квартире, казалось, умер сам Звук, — вскрыл себе вены в ванной и теперь лежал, истекая кровью, широко раскрыв стеклянные глаза. Погрузив весь мир в беззвучие.

Не на шутку разволновавшаяся бабушка Катя, не разуваясь, прошла в ванную комнату. Спроси ее кто, она и сама, пожалуй, не смогла бы объяснить, что толкнуло ее именно туда. Морщинистые пальцы схватились за угловатую стеклянную дверную ручку, сжались. Сжалось и сердце, — старое, немощное, но все еще любящее и переживающее. Перед тем, как открыть дверь, баба Катя мелко перекрестилась.

Ванная оказалась пустой. Щурясь от яркой лампочки, баба Катя впилась глазами в кофейного цвета кафель. Возле извивающегося змеем полотенцесушителя угрюмо притулилась ледяная глыба стиральной машины. Под раковиной тихонько тухла корзина с грязным бельем. Уныло склонили свои небритые лица измочаленные зубные щетки на полке у зеркала. Из самого зеркала на бабу Катю уставилось отражение — бледное, перепуганное. Единственным вероятным суицидником в этом помещении был душ, повесившийся прямо над ванной.

Старушка так и не заметила, что вся раковина покрыта бледно-розовыми разводами. Лежащая под ванной мокрая половая тряпка, вокруг которой собралась розоватая лужица, также ускользнула от подслеповатых глаз.

Сообразив, что не дышит уже почти минуту, бабушка Катя шумно втянула влажный, отдающий хлоркой воздух. Все хорошо. Ничего не случилось. Так отчего же сердце не на месте? В квартире по-прежнему было тихо, а ведь так быть не должно! Когда Сашка дома, это слышно сразу. Его присутствие ощутимо. Это раскатистые выстрелы вперемешку с довольными криками, когда он играет в свои военные игрушки. Это дикая, кошмарная музыка, что исполняют парни в страшных масках, чей плакат висит над рабочим столом. Это миллион маленьких движений, которые внук совершает, когда занят уроками, или ест. Сейчас бабушка Катя была готова, молчаливо заткнув уши ватой, со спокойной душой удалиться на кухню — только бы Сашка включил этих жутких крикливых клоунов. Но квартира оставалась беззвучной. Мертвой.

Длинный коридор, тянущийся от ванной до «детской» комнаты, вдруг показался ей невыносимо страшным, наполненным жуткими тенями, которые в старости видишь все чаще и отчетливее. Поспешно нащупав пальцами выключатель, баба Катя залила коридор светом, заставив перепуганные тени торопливо утечь под плинтуса. После этого старушка прошлась по всем комнатам, зажигая лампы, где только возможно. Включила даже ночник над изголовьем кровати в спальне Сашкиных родителей, хотя толку от него было немного. Баба Катя сознательно оттягивала поход в комнату внука.

Только когда вся квартира засияла новогодней елкой, только когда заработал маленький телевизор, стоящий в кухне на холодильнике, а из зала ему стал вторить его крупный собрат, с диагональю втрое большей, только когда зашипел электрический чайник — лишь тогда старушка решилась подойти к спальне внука. Пальцы дрожали. Бабушка Катя суетливо вытерла руки о блузу и, отбросив сомнения, рванула дверь на себя…

Сашка сидел на полу, по-турецки скрестив ноги, упершись ладонями в колени. Перед ним грудой переломанного бруса, разодранной кожи и выдранного поролонового наполнителя, лежал старый диван. Их разделяла эфемерная граница в виде плотницкого топорика с желтой прорезиненной рукоятью. В верхнем углу лезвия, точно скальп чернокожего врага, застрял приличный кусок диванной обшивки. Сейчас Сашка напоминал индейца-ирокеза, отдыхающего после кровавой битвы. Весь он был какой-то помятый, взъерошенный, но при этом собранный, как взведенный курок заряженного ружья.

Только когда баба Катя облегченно выдохнула, приваливаясь к дверному косяку, Сашка обернулся. Вполоборота развернув тело, вонзил глаза в бабушку, и та невольно заметила, что рука внука как бы между делом скользнула к рукоятке топора. Однако, поняв, кто перед ним, Сашка улыбнулся. Впервые за весь день баба Катя увидела его настоящую улыбку — искреннюю, широкую, и открытую. Во все лицо.

— Ба, ну ты чисто ниндзя! — Сашка, закряхтел, поднимаясь с пола. — Крадущийся, блин, тигр! Я даже не услышал, как ты пришла.

Чтобы скрыть волнение, бабушка Катя подпустила в голос строгости. Она всеми силами старалась не показать, что войдя в комнату, увидела… нет, не увидела — ей почудилось… да, точно, почудилось…

— А ты чего это, Сашка? В темноте сидишь… — строгости не получилось. Вышло нечто среднее между робким любопытством и испуганным недоумением. — Диван зачем-то разломал…

— Да это не я! — не моргнув глазом соврал Сашка. — В смысле, и я тоже, но вообще — он сам! Я на него сегодня прыгнул, так у него ножки подломились… Рухлядь! — он ткнул в деревянные обломки топором.

— Так а чего ж ты хотел? Вон кабан какой вымахал, на родительских харчах. Но доламывать-то зачем? — старательно проглатывая ложь, баба Катя даже не морщилась. Что бы здесь ни произошло, она чувствовала — знать об этом ей совершенно не хочется.

— Чо сразу доламывать-то?! Там еще спинка почти пополам сломалась! И крепления вылетели! — затараторил Сашка. — Еще и пружины вылезли! Во, зацени… — он ткнул себя пальцем в бок.

В этом месте на футболке зияла рваная дырка, сквозь которую просматривалась довольно глубокая, кровоточащая царапина.

— Ишь ты! — переполошилась баба Катя. — Взрослый лоб, а ума, как у дитяти! Чего йодом-то не смазал? А ну пошли…

Сашка с готовностью шагнул к бабушке, и та охнула. От виска до самого подбородка тянулся красный след, который мог быть только…

— Ох! Это что такое?! А, Сашка? На голове-то откуда? Тоже пружиной что ли?

Смущенно улыбнувшись, внук провел пальцами по щеке, стирая подсохшую кровь.

— Неа… — он спрятал глаза и, как-то стеснительно добавил. — Это я сам уже… Когда разбирал его, щепка отлетела, ну и…

— А ну-ка марш на кухню! — бабушке наконец-то удалось найти достаточно строгости, чтобы отчитать этого здорового балбеса. Не дожидаясь, когда внук соберется, она стремительно, насколько позволяли ей вечно ноющие ноги, двинулась за аптечкой. Страхи исчезли, уступив место обычному беспокойству, в котором не нашлось место для кровавых видений.

— И кружки захвати, — не оборачиваясь, крикнула бабушка Катя.

Едва она покинула комнату, как с Сашкиного лица вмиг слетела улыбка. Поудобнее перехватив рукоять топора, он двинулся следом за бабушкой. Перед тем, как выйти из комнаты, Сашка обернулся к куче, бывшей некогда старым кожаным диваном.

— Только шевельнись мне тут еще! — угрожающе прошипел он.

Обломки и не думали шевелится. Сашка, удовлетворенно кивнув, прикрыл дверь. Сунув топор подмышку, бодро потрусил на кухню. Там, тихонько ругаясь себе под нос, возилась с аптечкой любимая старенькая бабушка Катя, вкусно пахло пирожками, уютно балаболил из телевизора ведущий вечерних новостей. А еще там, в ящике для инструментов хранится удобный вместительный мешок и пластиковая бутылка с бензином. Да, выносить мусор к ночи — плохая примета. Но чтобы избавиться от трупа — лучше времени не придумать. До заросшего бурьяном пустыря пять минут ходу. Никто не станет особо переживать, если среди ночи там вспыхнет небольшой костер. Придется, конечно, сделать несколько ходок, но из всех неприятностей сегодняшнего дня эту Сашка считал наименьшей.

Едва тяжелая дверь обрубила льющийся из коридора свет, с кучи изрубленного хлама скатился обломок бруса, на котором, намертво пришитый мебельными скобами, болтался кусок порванной обивки. С несвойственной бездушному предмету целеустремленностью обломок подкатился к большому двухстворчатому шкафу и, ударившись о его кривую ножку, замер. Кусочек черной кожи при этом по инерции обмотался вокруг нее, отчего стал похож на ладонь, из последних сил цепляющуюся за спасительное дерево.

Прошло еще несколько мгновений, и платяной шкаф попеременно открыл и закрыл обе свои дверцы. Затем осторожно, стараясь не шуметь, выдвинул все полки с бельем, после чего так же тихо задвинул их обратно. Зеркало, занимающее почти всю площадь одной из дверей, внезапно дрогнуло, поплыло, будто нечто плавило его изнутри. На мгновение в глубине тающего стекла мелькнула улыбающаяся жирная физиономия… но уже в следующую секунду все вернулось на свои места.

Шкаф стоял непоколебимым, монолитным гигантом, которому вдруг вздумалось ненадолго поразмять мышцы. В темноте и тишине шкаф ждал своего мальчика.

^{Петр Любестовский}

18 января 1947 г.

Едва Игорь Катюшин утром переступил порог своего кабинета, как раздался телефонный звонок. Он снял трубку, представился:

— Следователь прокуратуры Катюшин.

— Вам звонят из больницы, что на Теплом Стане — произнес в трубку женский голос. — Под утро «скорая» доставила к нам троих молодых парней, избитых, изувеченных. Двое уже прооперированы и состояние их здоровья не вызывает опасений. Что же касается третьего, то он, — голос женщины дрогнул, — от полученных травм скончался. Мы оказались бессильны…

— Выезжаю, — бросил в трубку Катюшин.

В больнице следователь побеседовал с врачом скорой помощи, обстоятельно переговорил с дежурным хирургом, у которого справился о природе полученных пострадавшими травм и получил у него разрешение допросить оставшихся в живых.

Это были двадцатилетний Олег Еремеев и девятнадцатилетний Антон Кривошеев. Оба они в один голос утверждали, что немного за полночь гуляли втроем по улице Теплый Стан и не заметили, как к ним подкрался крепкий парень лет двадцати пяти и стал избивать их увесистой дубинкой с острыми шипами.

От неожиданности они растерялись и не смогли оказать ему сопротивления. Получив сильные удары по голове, бросились бежать. Но незнакомец стал их преследовать. Сергею Гаро, который бежал последним, он нанес несколько ударов, от которых тот упал и затих. Лишь тогда незнакомец отстал и исчез в темноте. Со слов пострадавших, они вернулись и попытались помочь поверженному Сергею, но тот уже не подавал признаков жизни…

Следователь осмотрел труп. У погибшего было несколько серьезных травм: пробита голова в височной части, сломан нос, повреждена шея и рука. Все раны были рваные. Катюшин составил протокол осмотра и отправил труп на экспертизу. Прежде чем покинуть больницу следователь вручил повестки Еремееву и Кривошееву — после выписки из больницы они должны были явиться в прокуратуру.

За последнее время это был уже второй случай ночного нападения на участке следователя Катюшина. Неделю назад в похожей ситуации неизвестный напал ночью на двоих парней, которые подошли к прохожему и настоятельно стали требовать у него закурить. В этот момент к ним подбежал крепкий мужчина, вытащил из-за пазухи дубинку с шипами и набросился на них. Парни попытались дать отпор, но нападавший настолько умело владел своим оружием, что нанес им серьезные травмы. Парни спаслись бегством, но в результате у одного из них был поврежден глаз, а другой получил тяжелые переломы и рваные раны лица и шеи.

По дороге в прокуратуру Катюшин размышлял о ночных происшествиях в своем районе, анализировал их, сопоставлял. «Что за ночной разбойник объявился в столице? Ничего не отнимает, никого не грабит, под покровом темноты действует смело, грамотно и дерзко. Какую цель он преследует? Мстит или просто жаждет крови? Кто это, современный Робин Гуд или какой-то ненормальный? Но нет, точно не псих. Хорошо владеет своим холодным оружием, крепок, не оставляет никаких следов, действует продуманно, хладнокровно и весьма осторожно. Пострадавшие не смогли назвать ни одной характерной детали в его внешности. Куртка защитного цвета, бейсболка, широкие плечи, крепкий подбородок. Вот и весь портрет. Разве что орудие нападения необычное — палица с острыми шипами».

Не прошло и трех дней, как ночной разбойник вновь дал знать о себе. На этот раз он напал на группу парней, которые встретили знакомого и стали требовать у него старый должок. Денег у него при себе не оказалось, и тогда они решили проучить должника. В это время перед ними возник, будто вырос из-под земли, крепкий парень и, достав из кармана куртки небольшую дубинку с острыми шипами, принялся колотить их. Они попытались окружить его, вырвать из рук дубинку, свалить его с ног. Но не тут-то было. Парень был прекрасно подготовлен, с хорошей реакцией. Одного из них он нокаутировал, другому нанес удар по голове и тот упал и потерял сознание. Трое других, получив увесистые удары, едва унесли ноги.

Это было напряженное время в стране — конец восьмидесятых. Реформы, бурные перестроечные процессы, окончание затяжной войны в Афганистане. И как всегда бывает в смутное время, криминал поднял голову. Улицы столицы наводнили преступные элементы, появились банды. Каждые сутки сводки пестрели тяжкими преступлениями — убийствами, грабежами, разбоями. Вал следственной работы был столь велик, что следователи работали, что называется, не покладая рук, и все же не успевали разгребать криминальные завалы. Между тем каждый случай правонарушения фиксировался, проводились следственные действия, немало преступлений раскрывалось по горячим следам. Но были и такие, которые попадали в разряд «глухарей».

Катюшин с самого начала решил, что здесь особый случай, противник у него достойный и, пожалуй, сам не остановится, если его не остановят правоохранительные органы. У него есть какой-то свой интерес. Какой? Следователю очень хотелось найти ответ на этот вопрос.

Тщательно проанализировав показания пострадавших в трех случаях ночных нападений, Катюшин пришел к выводу, что Еремеев и Кривошеев дали ложные показания. С их слов получалось, что парень напал на них без всякого повода, в то время как в первом и последнем случаях он вступился за прохожих.

Прибывших на допрос в прокуратуру Еремеева и Кривошеева следователь предупредил об ответственности за дачу ложных показаний. И те признались, что сценарий происшествия, в котором они оказались пострадавшими, был несколько иной. Из их новых показаний явствовало, что в тот вечер они встретили девушку и решили с ней познакомиться. Девушка не пожелала заводить с ними знакомство, и тогда Сергей Гаро грубо схватил ее за руку и привлек к себе. Девушка закричала. И тут, откуда ни возьмись, появился крепкий парень с дубинкой и набросился на них. Больше всего досталось Сергею, который не хотел отпускать девушку и попытался оказать нападавшему сопротивление.

Теперь все сходилось. В трех случаях нападений Катюшин нашел немало общего. Первое: неизвестный нападал только тогда, когда кому-то требовалась помощь. Второе: нападал на молодых людей и подростков, искавших ночных приключений. Третье: расправлялся всегда один и одним и тем же оружием — палицей с острыми шипами. Четвертое: холодным оружием владеет в совершенстве, реакция мгновенная — всегда выходил победителем, сам ни разу не пострадал.

«Все это замечательно, — размышлял следователь, — но с чего начинать, где зацепка, чтобы раскрутить этот клубок и выйти на преступника? Внешность? Каждый описывает нападавшего по-разному. Лицо парня никто толком не запомнил, поэтому составить похожий фоторобот не представляется возможным. Орудие нападения? Вот здесь есть над чем подумать. Оно необычное. Где он мог взять палицу с шипами? Сделал сам или изготовили на заказ?»

В процессе допроса одного из пострадавших тот проговорился, что у него есть знакомый парень, который делает кастеты на заказ. Катюшин быстро вышел на Алексея Савкина, у которого при обыске был обнаружен целый арсенал холодного оружия и приспособлений для его изготовления. Но ничего такого, что говорило бы об изготовлении палиц с шипами, у Савкина обнаружить не удалось. Узнав о том, что интересует следователя, Савкин высказал соображения, что ночной разбойник, в совершенстве владеющий холодным оружием, в прошлом проходил службу в войсках особого назначения или в разведке. Именно там учат владеть всеми видами оружия. Катюшин принял это к сведению, будучи сам уверенным в том, что именно в этих войсках учат не только приемам рукопашного боя, но и умению владеть холодным оружием, даже, казалось бы, таким примитивным, как саперная лопатка.

Все попытки следователя подобраться к ночному разбойнику с этой стороны не увенчались успехом. Катюшин перепахал немало бумаг, в которых пытался отыскать сведения на военного, уволенного в запас и ныне проживавшего в его столичном округе. Несколько лиц, первоначально попавших под подозрение, оказались не причастны к ночным происшествиям.

Тем временем были усилены наряды на ночных улицах, проинструктированы сотрудники патрульно-постовой службы, ГИБДД, оперативные работники милиции. Но нападения продолжались. Просматривая утреннюю сводку о преступлениях, Катюшин надеялся на то, что ночной разбойник насторожится, прекратит свои вылазки, заляжет на дно. Но тот упорно продолжал выходить на ночную охоту, и всякий раз нападал там, где его не ждали.

Разгневанный прокурор требовал конкретных результатов, но следователь пока ничего не мог сказать по существу, высказывал только гипотезы. Ожидать, что новые нападения прольют свет на личность преступника, не приходилось. Уж больно продуманно и четко действовал он, не оставляя никаких улик.

Как-то в выходной день Игорь Петрович решил отвлечься от следственной работы (все равно ничего нового на ум не приходило) и уделить немного внимания дочке. Когда гуляли по улице, дочка пригласила его в видеосалон посмотреть боевик. Катюшин долго упирался, но вынужден был уступить — жена перед прогулкой пристыдила его, что он совсем забыл о ребенке.

В подвале одного из высотных домов собралась преимущественно молодежь. Когда расселись, ведущий предложил вниманию посетителей зарубежный боевик «Жажда смерти». Сюжет фильма был незатейлив. Один американский бизнесмен средней руки, неожиданно возвратившись домой, застал в квартире посторонних людей. При попытке задержать их он был тяжело ранен. Его спасли чудом. Выжив, он узнал, что его жена погибла от рук грабителей, прислуга изнасилована, все ценное из квартиры похищено.

Преступники не были найдены полицией, и бизнесмен решил сам отомстить грабителям и убийцам. Он приобрел огнестрельное оружие и стал охотиться на попавших под руку ночных разбойников, наводя на них страх и ища смерти для себя, ибо жизнь для него потеряла всякий смысл.

У Катюшина, когда он смотрел боевик, сама по себе возникла аналогия с уголовным делом о ночном разбойнике, которое он вел и в расследовании которого он пока не продвинулся ни на йоту. Теперь следователь был уверен, что самого парня или кого-то из его близких родственников жестоко обидела московская шпана. С той поры он одержим одной целью — мстить им пока жив. Причем парень прошел хорошую армейскую школу, прекрасно владеет разными видами холодного оружия и приемами рукопашного боя. Но не стремиться убивать, больше калечит, предпочитая, чтобы помучились. Он отслеживает случай, когда кому-то требуется помощь и нападает. Ежели оказывают сопротивление — расправляется жестоко.

Катюшин прилагал всяческие усилия, чтобы найти подтверждение своей версии. Вместе с оперативными работниками он до темноты изучал картотеки прокуратур своего и соседних округов, пытаясь отыскать иголку в стогу сена. По его версии парень ранее не был судим и, скорее всего, проходил службу в Афганистане.

В конце 1988 года произошел еще один случай нападения со смертельным исходом. Трое ребят провожали девушку с ночной дискотеки. Когда подошли к дому, где жила девушка, один из них стал приставать к ней, пытался задержать ее и затащить в соседний сквер. Но девушка крикнула: «Отпусти или буду звать на помощь!» В эту минуту рядом оказался крепкий парень в куртке и бейсболке. В руках у него была небольшая дубинка с острыми шипами. Парень набросился на группу хулиганов и стал избивать их. Особенно досталось тому, который приставал к девушке. Неизвестный колотил его до тех пор, пока тот не упал. Когда заступник девушки скрылся, друзья вызвали «скорую». Но друга спасти им не удалось. Он умер по пути в больницу.

Анализируя два очень похожих случая со смертельным исходом, следователь приходил к выводу, что особенно жестоко парень с палицей расправлялся с теми, кто пытался обидеть девушек. Что это случайное совпадение или закономерность? «Нет, вероятнее всего месть его была предназначена, прежде всего тем, кто когда-то поднял руку на его подругу, жену или сестру», — решил Катюшин, и тем самым внес коррективы в свою предыдущую версию. Помимо этого следователь тщательно исследовал маршрут, по которому двигался парень, совершая ночные нападения. Если отбросить несколько случайных нападений, то этот маршрут был достаточно определенно выверен парнем и теперь четко вырисовывался для следователя. Катюшин обстоятельно изучил этот путь, как когда-то в школе на уроке истории изучил путь древних славян «из варяг в греки». Отныне усиленные наряды милиции направлялись именно по этому маршруту.

Наступил 1989 год. Однажды зимой из милиции в прокуратуру поступил сигнал, что на Каширском шоссе среди ночи случилось очередное нападение.

Выехав по сигналу с оперативно-следственной группой, Катюшин обнаружил на месте преступления избитого молодого человека, едва подававшего признаки жизни. Рядом находились пожилой мужчина с портфелем в руках, еще двое пострадавших и дежурные сотрудники ППС. Старший экипажа патрульно-постовой службы сообщил следователю, что они патрулировали свой участок и неожиданно услышали крики о помощи. Когда подъехали сюда, то заметили, как крепкий парень избивает троих ребят палкой. Заметив милицейскую машину, парень бросился бежать. Сотрудники милиции стали преследовать его.

Следователь вызвал «скорую» и отправил пострадавших в больницу. А пожилой мужчина, представившись профессором, пожелал дать показания по всей форме непосредственно на месте. Профессор сообщил, что задержался у приятеля по случаю его дня рождения. По пути домой решил сократить расстояние и пошел через темный проходной двор. Здесь его и встретили трое парней. В руках у него был пухлый портфель с лекциями и продуктами на ужин. Они и позарились на этот портфель. Один подбежал, вырвал из его рук портфель и все трое бросились бежать. Профессор закричал. И тут на их пути возник крепкий парень и преградил им дорогу. Они попытались с ходу сбить его с ног, но парень увернулся. В руках у него оказалась небольшая дубинка из металла. Он принялся так ловко орудовать ею, что вскоре все трое оказались поверженными и стали звать на помощь. Тут и подоспела оперативная машина милиции, оказавшаяся неподалеку.

Парень быстро спрятал свое оружие и попытался скрыться. Но двор был тупиковый и выход через арку оказался перекрыт сотрудниками милиции. И тогда парень нырнул в один из подъездов. Оперативники бросились за ним. Но в подъезде его уже не оказалось. Сотрудники милиции стали обходить квартиры и опрашивать жителей. Одна из женщин, проживающих на первом этаже, сообщила, что несколько минут назад кто-то позвонил в дверь ее квартиры. Она не хотела открывать, но парень взмолился, что его преследуют грабители. Когда она открыла дверь, парень подбежал к окну, выходящему на другую сторону двора, открыл его и прыгнул вниз.

Во дворе дома стояло несколько легковых машин. В одной из них сидел молодой человек и курил. Парень открыл дверцу, вытащил водителя, сел за руль и помчался прочь по ночному городу. Оперативники сели в свою машину и бросились вдогонку.

Как выяснилось позднее, водителем парень оказался не достаточно опытным. Поплутав по улицам Москвы, он заметил погоню и решил оторваться от нее. Но на одном из поворотов не справился с управлением и угодил в бетонный столб. Травма ноги не позволила ему скрыться с места аварии. Подоспевшие сотрудники милиции вытащили пострадавшего из машины и доставили в больницу. Здесь и была установлена личность ночного разбойника. Им оказался житель столицы Дмитрий Егорович Данилин, среди друзей известный по кличке Дед (начальные буквы имени, отчества, фамилии). Как и предполагал следователь Катюшин, он был холост, ранее не судим, в прошлом военный…

Дмитрий Данилин срочную службу проходил в Афганистане. В армию пошел с желанием, да и в «горячую точку» отправился охотно, дабы проверить себя, чего он стоит. Родители одобряли желание сына служить, а когда узнали, что оказался на войне, встревожились. Мать — судья одного из округов столицы при желании могла бы похлопотать за сына, но воздержалась. Отец же — известный в столице тренер по боксу, а в прошлом не мене известный боксер, рассудил, что коль скоро выбор пал на их сына, значит так угодно Родине и господу богу. В ту пору не принято было скрывать и всячески отмазывать своих детей от армии. Напротив, престижно было служить, ибо молодой человек, не прошедший армию и не получивший армейской закалки считался ущербным.

Вот почему отец с младенчества готовил сына к защите Родины, давал ему уроки мужества, благородства, стойкости. Когда в одном из боксерских поединков сыну здорово досталось от соперника, и он побывал в нокауте, мать принялась слезно умолять его оставить бокс. Дима обратился за советом к отцу, ждал, что скажет он. И тогда отец рассказал сыну притчу, которую Дима запомнил на всю жизнь.

Дмитрий хорошо усвоил урок отца. Он продолжил тренировки и немало преуспел в спорте, став чемпионом Москвы по боксу. А потом стал посещать секцию каратэ. Этот вид спорта тогда только зарождался в нашей стране, причем нелегально, ибо долгое время был под запретом. Наверное, поэтому он так привлекал к себе столичных мальчишек. Дмитрий с другом не без труда пробились в секцию и два года тренировались в подвале жилого дома, приспособленном под спортзал. И здесь Дмитрий Данилин вскоре добился заметных успехов, став одним из лучших каратистов столицы.

Как-то возвращаясь на велосипеде с тренировки, Дима обратил внимание на девушку в соседнем дворе, которая сидела на качелях. В руках у девушки была книга, а рядом с ней играл малыш. Дима очень спешил домой и лишь в последний момент заметил, что малыш выскочил на тротуар. Дмитрий едва успел повернуть руль, чтобы не налететь на малыша. Мальчик не пострадал, а Дмитрий неловко упал с велосипеда и ударился коленом.

Девушка подбежала, склонилась над ним. Глаза ее расширились от страха.

— Вы, верно, сильно ушиблись. Простите, это я виновата — недоглядела за братом.

— Ничего, до свадьбы заживет, — улыбнулся Дмитрий, уставившись на миловидную, пухленькую девушку, в светлой куртке и берете, из-под которого торчали две темные косички.

Они познакомились, стали встречаться. Дина Терехова была из обычной рабочей семьи. Девушка оканчивала школу и готовилась поступать в МГУ. Дмитрий тоже был намерен продолжать учебу, но его ждала армия.

Война в Афганистане продолжалась уже несколько лет и Дина боялась, что Дмитрий может угодить в это пекло. Но сам Дмитрий был готов ко всему: «Куда Родина пошлет — туда и пойду!» — твердо заявлял он.

Сразу после призыва Дмитрий Данилин был направлен в учебное подразделение. Через пять месяцев, когда школа младшего начсостава была окончена с отличием, младший сержант Данилин был откомандирован в Республику Афганистан.

С самого начала пребывания в Афганистане десантник оказался в горниле войны. В одном из боев душманы обложили разведчиков, загнали их в катакомбы. Вот где пригодились Дмитрию те качества, которые он приобрел на гражданке, работая до седьмого пота на тренировках: сила, выносливость, мгновенная реакция, стойкость духа. Прорываясь из окружения, он вдохновлял бойцов личным примером, прикрывал их огнем. Когда был ранен командир роты капитан Сошин, Данилин принял на себя командование и, рискуя собственной жизнью, вынес командира из-под огня. За проявленное мужество Данилин был представлен к медали «За отвагу». Об этом, конечно, ни родные, ни тем более Дина, ничего не знали. Дмитрий не хотел, чтобы близкие ему люди переживали за него.

Дине он писал регулярно и с нетерпением ждал весточки от нее. В одном из последних писем она с радостью сообщила ему, что успешно выдержала экзамены в университет и стала студенткой лучшего вуза страны. Дмитрий поздравил любимую и обещал вместе отметить это событие, как только вернется.

Однако незадолго до дембеля письма от Дины перестали приходить. Дмитрий стал теребить родителей, чтобы те выяснили, что случилось, почему Дина молчит. Но и родители отделались молчанием. Дмитрий не на шутку встревожился. Интуиция подсказывала парню, что случилось что-то экстраординарное…

Из показаний Дмитрия Данилина.

^{Иван Зерцалов}

12 января 1977 г.

Пока на веранду не впорхнул радостный толстячок, они не сказали друг другу ни слова. Четыре человека сидели на плетеных стульях и делали вид, что любуются озером.

— А вот и я, — сообщил толстяк. — Вижу, вы успели подружиться.

И обвел взглядом присутствующих, ожидая реакции. Сидящий на крайнем слева стуле молодой человек начал крутить головой, словно недоумевая — куда он попал. Лощеный брюнет в костюме не из дешевых ухмыльнулся и положил ногу на ногу. Коротко стриженый верзила тихо вздохнул. Невысокий человек в солнцезащитных очках кашлянул и немного отодвинулся.

— О правилах, — сказал толстячок. — Вы должны забыть о себе все, кроме той причины, что привела вас сюда. Ни имен, ни профессий, ни даже названия любимой футбольной команды никому сообщать вы не должны. И, разумеется, когда вы разъедетесь по домам на своих прекрасных автомобилях, не ищите встреч друг с другом. Ведь в следующую субботу вы снова здесь.

Лощеный брюнет хмыкнул — ему понравилось выражение «прекрасные автомобили». Уж кто-кто, а он точно видел машины остальных, поскольку приехал последним.

— Но общаться нам придется, поэтому, — толстяк хитро прищурился, — давайте придумаем прозвища. А что может характеризовать человека лучше, чем профессия? Поэтому вы, — толстяк обратился к верзиле, — отныне Лесоруб.

Верзила заморгал часто.

— Почему Лесоруб?

— А почему нет? — увильнул толстяк. — Вы, юноша… сидите, сидите… теперь Журналист. Вы, — легкий поклон в сторону лощеного, — Ювелир, не против? А за свою таинственность, — толстяк обратился к человеку в очках, — вы будете Детективом.

Все молчали.

— А меня зовите Доктором, — добавил толстячок. — Ведь я и есть ваш доктор.

Прохладный ветерок с озера пробежал по лицам, неуловимо стерев тот отпечаток независимости от окружающего мира, что присущ взрослым людям. Теперь перед толстячком сидели четверо больших детей, чем-то напуганных и бросающих взгляды в поисках мамы. Но они видели только Доктора.

— У каждого из вас есть проблема, с которой сами вы справиться не можете. Вы ждете помощи от меня, но разрешите сначала напомнить один анекдот. Супруги приходят к доктору, — толстяк усмехнулся и уточнил, — не ко мне, к другому. Спрашивают, как зачать ребенка. Доктор отвечает, что надо чаще… э-э… вступать в близость. Муж просит уточнить, и доктор описывает сам процесс, но до мужа не доходит. Отчаявшись, доктор просит жену лечь и показывает мужу на деле, как надо вступать с женой в близкие отношения. Тот говорит: «Доктор, спасибо. По выходным я буду привозить свою жену, а вот в будни ей придется приезжать сюда самой».

Даже темные очки не могли скрыть отвращения Детектива к древним анекдотам. Лощеный красавчик Ювелир уже привычно хмыкнул, а Лесоруб загрустил. Журналист хлопал глазами, усиленно делая вид, что до него дошло.

— Но вы, — Доктор посуровел, — ни в коем случае не должны уподобиться этому болвану-мужу. Свою проблему вам придется решить раз и навсегда, с моей помощью… а также, при поддержке ваших новых знакомых.

Ювелир снова хмыкнул. Очки Детектива не смогли скрыть подозрительности и недоверия. В глазах же верзилы Лесоруба зажглась надежда.

— Теперь, — толстячок потер руки, — разберемся, что каждый из вас здесь забыл.

Журналист запрыгал на стуле, как ученик, желающий в туалет, но Доктор оставил это без внимания.

— Начнем с вас, Лесоруб.

Верзила шумно сглотнул и махнул рукой.

— Валяйте, Доктор.

— Отлично, — усмехнулся толстячок. — Посмотрите на нашего нового друга и посочувствуйте.

Все поглядели на своего нового друга, но жалеть не торопились.

— Вам не понятно, — удивился Доктор, — чего может бояться человек, которому любой хулиган в темном переулке сам предложит закурить?

Все молчали, ожидая, когда Доктор сам расскажет.

— Наш новый друг панически боится…

Лесоруб закрыл лицо руками.

— … женщин!

Повисла пауза. Детектив снял темные очки, задумчиво подышал на них и поспешно водрузил на место. Ювелир хмыкнул два раза. Журналист, глядя на поникшего Лесоруба с искренним состраданием, пробормотал:

— О, как я вас понимаю. Женщины, они же… это страшные создания!

Лесоруб убрал руки от лица и посмотрел на юношу с неприязнью.

— Теперь вы, — Доктор указал на Ювелира. Тот весь подобрался и по инерции снова хмыкнул, но на этот раз не столь уверенно.

— Дорогая машина, дорогой костюм, часы такие, что мне самому не купить, — сообщил Доктор. — Не человек — а ходячий эталон успеха. Так что же гнетет вас? А вот все это и гнетет. Вы — раб дорогих вещей. Ваша страсть — обладание. Любая безделушка стоимостью в месячное жалование обычного человека вызывает у вас интерес, а уж более дорогие сущности сводят с ума. Но ведь нельзя объять необъятное, верно? Поэтому вы здесь.

— Как вы правы… — закивал Журналист Ювелиру. — Жизнь одна, и прожить ее нужно, чтобы все сдохли от зависти! Если выиграть, так миллион, если соблазнить, то королеву, — он наклонился к ботинкам Ювелира. — Это крокодиловой кожи?

Тот убрал ногу так резко, что под ним зашатался стул. Толстячок повернулся к Детективу.

— А вот вы ничего не боитесь. Но себя можно снедать не только страхами, но и подозрениями.

— Они меня преследуют, Доктор, — спокойным голосом сказал Детектив. — Этого даже вы не сможете отрицать.

— И вас тоже? — ахнул Журналист. — Поразительно. Я порой удивляюсь — зачем стольким людям желать зла конкретному человеку… мне, например. Какая-то эпидемия.

Ювелир хмыкнул.

— Остались вы, юноша, — обратился толстячок к Журналисту. — С вами просто. Чрезмерная пластичность личности. Вы принимаете к сердцу беды окружающих вас людей, но для вас не существует другого способа понять чужую проблему, кроме как пережить ее самому.

Журналист согласно закивал.

— И так, мы познакомились, — заявил Доктор. — Сейчас предлагаю вам пройти в комнаты для гостей… это простенькие номера, только самое необходимое. Уж простите, — Доктор поклонился перед Ювелиром. — Нет у нас места для пятизвездочных апартаментов. Но пока вы не разошлись, давайте с каждым проведем маленькую психотерапию.

Возражений не последовало.

— Сначала для Лесоруба, — Доктор подошел к небольшому шкафчику. — Это обычный гобелен, копия всем известного шедевра, — он извлек из верхнего ящика небольшой полотняный рулон. — Помогите повесить. Смотрите, как она улыбается?

Обливаясь потом и зажмурив глаза, верзила повесил на стенку изображение Моны Лизы.

— Ювелира я попрошу отдать мне часы, — сказал толстячок.

Тот начал медленно и без энтузиазма расстегивать браслет.

— Они очень дорогие.

— Надо же, — притворно удивился Доктор. — А у меня как раз такие же. На глаз не отличишь, лицензионная бюджетная копия. Прошу, носите на здоровье. В конце уик-энда поменяемся обратно.

Глядя на Ювелира, брезгливо надевающего дешевые часы Доктора, хмыкнул даже Детектив. Доктор повернулся к нему.

— Вас я ничего не прошу делать, только посмотрите в эту камеру наблюдения под потолком. Как, вы раньше ее не заметили? Она здесь с особой целью, но вам, — Доктор поднял кверху палец, — об этом знать отнюдь не обязательно.

Детектив встал и перешел на другой конец веранды, вне поля зрения камеры.

— А я? — спросил Журналист. — В чем моя терапия?

— Она очень простая, — улыбнулся Доктор, доставая из кармана упаковку медицинского пластыря. — Если хоть один из ваших новых друзей — запомните, хоть один! — вечером пожалуется на вас, я заклею вам рот.

— Но как же… — растерялся Журналист и обернулся в поисках поддержки — но не нашел.

— Да, да, — кивнул Доктор.

Только в своей комнате Детектив снял очки. Хоть конспирация надоела ему хуже горькой редьки, иначе нельзя. Стоит ИМ узнать, где он проводит свой уик-энд — вот тогда начнется.

Очень смущала групповая терапия. Это было четким условием Доктора, который наотрез отказался что-либо менять в угоду своему гостю. Потом эти трое — Лесоруб с его нелепой фобией, вечно хмыкающий сноб и задавака Ювелир, и Журналист… Что-то в нем крылось неискреннее. Детектив не любил Журналистов. От них — все неприятности, пусть даже юноша на самом деле вряд ли журналист, так же, как и Детектив — не детектив.

А о чем говорил и не договаривал Доктор про некую «цель», связанную с камерой? Зачем он что-то скрывает? Может, не стоило так слепо доверять Доктору?..

…Открыв небольшое круглое окошко, Лесоруб вдохнул свежего воздуха и раскинул руки. При этом он обнаружил, что достает пальцами до боковых стенок. Номер был не просто небольшой — он скорее напоминал каюту третьего класса на захудалом теплоходе. Для развития клаустрофобии в самый раз. Это Доктор здорово придумал — селить людей с возможными психическими отклонениями в такие миниатюрные комнатки.

С другой стороны, места здесь для большего и нет. Не открывая глаз, Лесоруб представил себе план клиники. Одноэтажное сооружение на сваях, за въездом сразу гараж, пройдя который попадаешь на ту самую веранду. Потом пройти по короткой галерее и свернуть в коридорчик. Две двери налево, две направо — селитесь, гости дорогие. А в конце коридора — стеклянная дверь в сад, который примыкает все к тому же гаражу. Круг замыкается.

Расслабившийся Лесоруб приоткрыл глаза, и на короткое мгновение круглое окошко напомнило очертаниями Мону Лизу. Лесоруб вздрогнул и громко помянул Доктора и все его прогрессивные методики незлобивым тихим словом…

…Ювелир тоже стоял перед открытым окошком, борясь с искушением выбросить часы Доктора в озеро. Сильно раздражало то, что он почти не мог отличить их от собственных. И ведь не ясно, чем же они хуже, кроме того что отвратительно дешевле. Доктор знал, что делал, когда заставил нацепить это убожество.

А убожество тем временем показывало, что до начала вечерней терапии остается минут сорок…

…В своем номере Журналист делал пометки в блокноте. Все складывалось неплохо. Было очевидно, что предложенные Доктором в качестве предварительной терапии атрибуты оказались для всех троих чрезвычайно неприятны. Лесоруб не мог смотреть на невинную тряпочку с улыбающейся ренессансной девой, Ювелира всего перекосило от обмена побрякушками со стрелочками, Детектив же безрезультатно делал вид, что его никак не тронула камера под потолком. Отсюда следует, для них вся эта ерунда много значит. Тем проще сделать так, чтобы они и дальше ни о чем не подозревали.

А для него Доктор приготовил пластырь. Хорошая шутка — с точки зрения самого Доктора. Но бывают и иные точки зрения…

…Доктор же лениво восседал в кресле на веранде, слушал медленную приятную музыку и курил сигару. Он был доволен жизнью и доволен собой.

Сзади скрипнул пол, и Доктор от неожиданности подавился сигарным дымом. Показывать пациентам, что он курит, было не в правилах Доктора, поэтому первым неосознанным действием он попытался спрятать сигару, но сразу осекся — зачем дергаться, если уже застукали? Он хотел обернуться, но над головой вдруг затрещало. «Что такое?» успел удивиться Доктор, еще не понимая, что падает носом вниз. Перед глазами заиграли круги, такие разноцветные и непредсказуемые, что в них вместился целый мир.

В коридоре уже кто-то прохаживался. Очень надеясь, что этот кто-то — не Журналист, Детектив осторожно выглянул.

— Все это очень подозрительно, — заявил Журналист, словно в продолжение прерванного разговора. — Уж вы-то должны меня понять.

— Вы о чем? — Детектив с кислой миной поправил темные очки.

— О наших соседях, — Журналист был возбужден. — Вы сами хоть верите в их легенды?

— В их — что?

— В то самое! Наш успешный Ювелир страдает от вещизма. Три раза ха-ха. А Лесоруб? Да на него женщины сами должны вешаться. И эти двое еще хотят, чтобы мы им доверяли.

— По-моему, вы не от того лечитесь, — не очень вежливо сказал Детектив, но тут открылась еще одна дверь и к ним присоединился только что помянутый Лесоруб. Журналист, к удовольствию Детектива, переключился на новую жертву.

— Вы чувствуете, как легко и прекрасно здесь дышится? Почему, как думаете?

— Озеро, — коротко ответил Лесоруб.

— Не только. Уже несколько часов вокруг никакого бабья, — Журналист даже закрыл глаза. — Как спокойно! Просто чувствуешь себя человеком, когда не нужно пытаться постичь их логику. Вы ведь согласны с тем, что они в принципе непознаваемы?

— Уйди, — попросил Лесоруб.

Скрипнула последняя дверь, и в коридоре появился Ювелир. Чтобы оторваться от назойливого юноши, Лесоруб и Детектив быстро двинулись по галерее. И оказались правы — потеряв к ним всякий интерес, Журналист занял собой все пространство перед Ювелиром, что-то возбужденно шепча про «хороший вкус» и «они все равно этого не понимают», пытаясь схватить Ювелира за часы и завести разговор про «дешевые подделки». Ювелир руку отдергивал, быстро шагая вслед за остальными. Журналист не отставал.

Но когда они вошли на веранду, Журналист замолк, потому что зрелище перед их глазами предстало неожиданное.

Доктор возлежал в нелепой позе рядом с перевернутым креслом. Лесоруб стоял перед ним на коленях, щупая руку.

— Ну? — охрипшим голосом спросил Детектив.

— Есть пульс, — сказал Лесоруб. — Возьмите его за ноги, надо перенести на диван.

— Что с ним? — на повышенных тонах спросил Ювелир.

— Вот и мне хочется спросить то же самое, — Лесоруб просунул одну руку Доктору под грудь, второй приподняв ему голову. — Давайте вместе.

Доктора передислоцировали на диван. Журналист в оцепенении стоял в сторонке и не принимал в трансфере никакого участия.

— Мне кто-нибудь объяснит, что случилось? — уже спокойнее сказал Ювелир. Детектив пристально изучал руку Доктора, а точнее то, что осталось от часов.

— Это ведь ваше? — осведомился он. Ювелир икнул.

Часов на руке Доктора, можно сказать, и не было. На браслете хлипко держались остатки циферблата, стекла не было вообще, а единственная стрелочка изображала перпендикуляр.

— У него здоровенная шишка на половину лысины, — сообщил Лесоруб. — И ссадина. Чем это его так?

— Не этим? — показал Ювелир. Все уставились на камеру наблюдения, что раньше висела под крышей, а теперь лежала в сторонке явно в раздолбанном виде.

— С мясом вырвали, — заметил Детектив. — На соплях висела, или это сделал очень сильный человек.

Трое посмотрели на Лесоруба, который заботливо укрывал Доктора половинкой гобелена. Другая часть разорванной наискось копии мирового шедевра валялась у него под ногами.

— Одеяло теплое? — осведомился Детектив.

— Ой, — Лесоруб отпрянул. — Тут… лежало.

Повисло недоброе молчание. Наконец Детектив его нарушил.

— И какой дурак все это сделал?

Ювелир нервно хмыкнул.

— А вы думаете, что этот дурак сразу во всем признается?

— Не думаю, — Детектив снял очки и начал старательно на них дышать. — Это вообще не наша задача — выяснять и добиваться признания. Но скорую вызвать мы должны. Желательно с местного телефона.

Ювелир стоял ближе всех к трубке. Пока он звонил и объяснял в скупых выражениях ситуацию, Детектив окинул взглядом веранду.

— Если нападавший стоял за креслом, то он вошел сюда через гараж. И Доктор вполне мог его не видеть.

Журналист ринулся к двери в гараж и задергал ручку.

— Заперто, — сказал он. — Мы здесь в ловушке, и Доктор оказался первой жертвой. Кто-то все продумал, уж вы-то должны меня понять! — обратился он к Детективу.

— Скорая будет, — сообщил Ювелир. — Полицию вызывать?

— А почему нет? — удивился Детектив. Ювелир смутился.

— Но вдруг это часть терапии?

— Какая еще терапия? — возмутился Лесоруб, хватая трубку. — По голове он получил по-настоящему. Тоже мне, «метод пришибленного доктора»… Алле, это полиция? Тут у нас…

Лесоруб подавился на полуслове, и резко поставил трубку.

— Там… оператор… девушка…

— Что за глупости? — возмутился Детектив. — Уж сейчас можно было бы…

Ювелир скрючился от внезапного хохота. Тихо шипящую и бормочущую трубку схватил Журналист.

— Полиция?.. Это психиатрическая лечебница. Совершенно нападение на человека, разбили часы и голову… Мона Лиза лежит на полу… Нет, у нее часов не было… И это не на нее напали… И не она, хотя кто знает… Говорит пациент, имя назвать не могу, много посторонних ушей…Что?..

Журналист задумчиво водрузил трубку телефона на место.

— Ну? — спросил Детектив.

— Пожелали доброго вечера, — сказал Журналист. — И приятного лечения.

Ювелир, уже было успокоившийся, сполз на пол в очередном приступе хохота.

— Эти женщины никогда меня не понимают, — сказал Журналист Лесорубу.

Детектив закрыл глаза, сосчитал про себя до десяти, после чего поделился своими мыслями.

— Подозреваю, что полиция сегодня сюда не приедет. Будем ждать бригаду скорой помощи, но для начала неплохо выяснить маленькую деталь.

— Маленькую, но очень важную, — встрял Журналист. — Как я вас понимаю.

— Но очень важную, — повторил Детектив, посмотрев на Журналиста страшными глазами. — Кто мог напасть на Доктора — один из нас или кто-то посторонний?

— То есть вы заранее уверенны, что среди нас нет посторонних? — со скепсисом осведомился Журналист. — Я же говорил вам о своих подозрениях.

— Тут у Доктора где-то был пластырь… — задумчиво пробормотал Лесоруб, наклоняясь над поверженным эскулапом. — Подержите этого молодого человека за руки, я сейчас…

— С удовольствием, — Ювелир встал за спиной Журналиста. Тот забеспокоился.

— Да молчу я, молчу… Успокойтесь, меня тут вообще нет.

— Вы здесь есть, к сожалению, — выпрямился Лесоруб. — Это пластыря нет.

— Что? — встрепенулся Детектив.

— Нет пластыря, — повторил Лесоруб. — Во всяком случае, у Доктора в карманах.

— Очень интересно, — сказал Детектив. — То, что вы сказали, проливает свет на многое.

— А можно без аллегорий? — с раздражением попросил Ювелир.

Детектив потер руки и присел на один из плетеных стульев.

— Вы ничего разве не заметили? Что было затронуто при нападении на Доктора?

— Доктор, — ответил Журналист.

— Были разбиты ваши часы, — сказал Детектив Ювелиру. — По голове Доктор получил камерой наблюдения. Порван гобелен с Моной Лизой. И пропал пластырь — возможно, его просто выбросили. То есть все атрибуты первоначального лечения, предъявленные каждому из нас, подверглись физическому воздействию.

— И что? — спросил Ювелир.

— А то, что постороннему человеку делать все это было абсолютно незачем, — заключил Детектив. — Преступник — среди нас. Он изначально стремился избавиться от того, что его так раздражало. Но напав на Доктора, он уничтожил не только «свою улику», но и другие тоже, чтобы подозрение пало сразу на всех.

— Опаньки, — сказал Лесоруб.

И вновь повисла пауза, которую нарушило радостное бульканье. Это Журналист не мог справиться с охватившим его волнением.

— А вы мне не верили, — запрыгал он перед Детективом. — Никому доверять нельзя. Надо было меня слушать.

— Мы только и делаем, что слушаем вас, — брезгливо сказал Детектив.

— А как все коварно спланированно! — Журналист подпрыгнул к Лесорубу, и тот сделал шаг назад. — В этом чувствуется женская рука. Очевидно, что кем-то из нас манипулирует баба. От них все зло! И понять этого не возможно. Я их никогда не понимал, и они не понимают меня…

— В этом я их понимаю, — пробормотал Лесоруб.

— Но какую цель ставил преступник? — вопросил Журналист. — Уж точно не порвать дурацкую тряпку и разбить дешевую камеру. Часы — вот где разгадка!

— П… почему? — икнул Ювелир.

— Все дело в зависти, — Журналист, вытаращив глаза, начал наступать на Ювелира. — Ведь не каждый может понять и принять эту страсть обладания, уж вы-то должны меня понять. И не каждый может себе эти вещи позво-о-о… — его голос удивленно прервался на выдохе.

— Тихо, родной, тихо, — Лесоруб одной рукой крепко держал Журналиста, а другой наматывал тому на голову обрывок гобелена. Юноша трепыхался в его лапах, но у Лесоруба была железная хватка.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Ювелир. — Как же он меня достал…

— Не задохнется? — обеспокоился Детектив.

— Ничего с ним не сделается, — ответил Лесоруб. — Зато помолчит и не будет с мысли сбивать. А покумекать есть над чем. Когда мы уходили, Доктор сидел лицом к нам, верно?

— Вроде да. И что?

— Если напал один из нас, то выйти он должен был из галереи. Но тогда бы Доктор его увидел.

— Хотите сказать, что пробраться сюда незаметно для Доктора можно было только через гараж? — уточнил Детектив. — А в сам гараж можно попасть иначе?

— Он примыкает к саду, который рядом с нашими комнатами, — пробубнил Журналист из-под гобелена.

— Там есть дверь? — спросил Детектив.

— А почему бы ей там не быть? Отпустите меня, пожалуйста.

Лесоруб похлопал Журналиста по плечу.

— Обещаешь себя хорошо вести?

— Слово мужчины, уж вы-то меня понимаете!

Заботливо поправив Доктору подушку, участники расследования направились в сад.

Дверь они увидели сразу. Не было никакого сомнения, что за ней был именно гараж.

— Заперта, — сообщил Детектив, подергав за ручку. — И та дверь, с веранды, тоже. Получается — у преступника есть ключи? Или он профессиональный взломщик?

— Необязательно, — Лесоруб ощупывал косяк. — При сноровке можно выбить с одного удара. Хотя, она же целая… что-то я не подумал, — он смутился.

— Откуда такие познания? — спросил Ювелир. Лесоруб помялся, махнул рукой и ответил:

— Чего уж теперь… Я — пожарный. Опыт в деле вышибания дверей имею, — и добавил грустно. — Через это я сюда и попал.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Детектив.

— Пожар, это дело такое… — застеснялся Лесоруб. — Надо действовать быстро, особенно, если там люди. Иногда это бывают… — он сглотнул, — … женщины. Хватаешь в охапку, а она в ночной рубашке.

— Ну и что? — не понял Детектив.

— Что-что… ты ее вытащил, а она иск подает в суд за сексуальные домогательства. После шестого случая я и сломался.

Первым захохотал Ювелир, за ним на травку рухнул Журналист. Детектив в изумлении вытаращил глаза.

— Неужели это правда?

Лесоруб вздохнул.

— Тебе просто не везло, — констатировал Детектив. — Эй, вы, хватит ржать. Вам бы такие неприятности, как у человека, — и слегка поколебавшись, признался, — а я гонщик. Ралли по классу внедорожников.

— То-то я смотрю… — хлопнул себя по лбу Лесоруб. — Ничего себе! Чемпион четырех последних сезонов! Что же ты забыл в этой клинике?

Теперь настала очередь смущаться Детективу.

— То и забыл! Они все время меня преследуют, а догнать не могут. Легко, по-вашему, жить, постоянно оглядываясь?

На этот раз почти никто не засмеялся — видимо, выложились после признания Лесоруба. Захихикал лишь Журналист. Ювелир же лишь хмыкнул сдержанно — и тут же ощутил к себе пристальное внимание.

— Что такое?

— Теперь ваша очередь, — сказал Лесоруб.

— Колитесь, — потребовал Детектив.

Ювелир нахмурился.

— В этом нет ничего смешного. Да, я работаю слесарем, — добавил он с вызовом. — Наша контора обслуживает несколько богатых кварталов. Представляете, какая там требуется квалификация? Я очень хороший специалист, и очень высоко оплачиваемый…

— Но недостаточно для того, чтобы позволить себе те дорогие вещи, которые вы постоянно видите в домах своих клиентов, — завершил вместо него Детектив. — Эх, ребята, какая же чушь у вас в головах. Знаете что, когда все это закончится — приходите ко мне на трассу, я вам покажу, что такое настоящая страсть. А тебя, — он дружески толкнул Лесоруба, — я с нашими девчонками-механиками познакомлю. Это не те дуры, из-за которых тебя переклинило, это настоящие.

— Не бывает таких девчонок, — подал голос Журналист, и все сразу вспомнили, что он существует. — Они всегда что-то замышляют. Да-да, всегда. Чтобы отнять все самое ценное. А вы этого не понимаете. Наивные глупые люди!

Говоря, он по шажочку отступал в коридор.

— Перестаю понимать нашего Доктора, — сказал Ювелир, когда Журналист исчез из виду. — Зачем он свел нормальных людей с откровенным сумасшедшим? Что за этим кроется?

— Оставьте вашу паранойю, — возмутился Детектив. — Но и в самом деле, не стоит оставлять Доктора с ним наедине.

Опасения оказались напрасными. В их отсутствие Доктор перевернулся на другой бок и даже похрапывал. Но Журналист все равно сразу приковал к себе внимание.

Опрокинутое кресло он успел поставить на место и теперь выглядел в нем прокурором.

— Пора поставить все точки над «и», — жестко заявил Журналист. — Что вы можете сказать в свое оправдание?

— Чего? — переспросил Детектив.

— Не притворяйтесь, — топнул ножкой Журналист. — Вся эта хитроумная комбинация сплетена не без вашего участия, уважаемый Детектив-гонщик. А вы, достопочтенный Лесоруб-пожарный, что глазки прячете?

— Опять, — вздохнул Лесоруб. — Где гобелен?

— Вы и есть то слепое орудие в руках неизвестной бабы, которая все и придумала, — победоносно заявил Журналист. — Ваш страх перед женщинами не что иное, как гипертрофированное следствие их обожания.

— Во, загнул, — восхитился Лесоруб.

— И, наконец, наш скромный слесарь…

Ювелира возмутился.

— Скромный? Да я специалист высшего разряда!

— Наш скромный специалист высшего разряда, — поправился Журналист. — Он тоже здесь неспроста с его якобы манией обладания дорогими вещами. Но на самом деле он прекрасно знает, что вожделеть дорогую машину или красивые часики по цене той же машины, это все равно, что удовлетворять в ванной свои подростковые постыдные желания, когда никто не видит…

— Я его сейчас убью, — сообщил Ювелир.

— …когда никто не видит, — повторил Журналист, — и вам снова пятнадцать — вот, что такое ваши часики.

— Да подавись ты ими, — заорал Ювелир, срывая с руки часы. — На, гад! И исчезни, иначе я тебя…

— Как исчезнуть, мы же заперты? — спросил Журналист.

— Не проблема, откроем. Бери часы и выметайся, очень тебя прошу!

— А на хрена мне дешевая подделка? — осведомился Журналист. — Или это все-таки оригинал?

Ювелир так и замер, протягивая часы Журналисту.

— Ага, — сказал Детектив. — Не проблема открыть дверь, значит? Слесарь высшего разряда, значит?

— Черт… — выдохнул Ювелир. — Вот, сволочь…

Детектив тихо засмеялся.

— Я правильно понял, что… — начал Лесоруб.

— Именно, — ответил Детектив. — Наш друг-слесарь открыл дверь в саду, используя профессиональные навыки. А после того, как огрел Доктора, поменялся с ним часами. Кто будет разбираться?

Ювелир, пошатываясь, медленно подошел к дивану и обессилено плюхнулся рядом с Доктором.

— Можно поаккуратней? — раздался недовольный голос.

— А-а-а… — подскочил Ювелир. Кряхтя, Доктор повернулся и неловко принял положение полулежа.

— Здравствуйте еще раз, — было видно, что толстячок не потерял оптимизма даже после пережитого. — Рад видеть немую сцену в вашем исполнении.

— Как вы себя чувствуете? — сдавленно спросил Детектив.

— Немногим получше, чем хреново, — признался Доктор. — Не часто меня бьют по голове собственные пациенты. Я пришел в себя, когда вы меня волокли на диван.

— Тогда почему…

— Решил вас послушать. Вы же не только сыщики-преступники-подозреваемые, но для начала и мои пациенты. Так что я в курсе почти всех ваших откровений-размышлений. И надо признать, что хотя вся моя терапия пошла псу под хвост, вы прекрасно справились с самолечением.

Доктор сел.

— Юноша, как вас там… Журналист… Вы не поможете мне дойти до кабинета?

Ювелир был мрачен.

— Мне теперь, выходит, небо в клеточку?

Доктор, опираясь на плечо подбежавшего Журналиста, усмехнулся.

— Зачем? Вы на пути к выздоровлению, ведь свои дорогие часы собирались отдать сами. Теперь я прописываю вам дополнительный курс лечения, чтобы зафиксировать нашу с вами маленькую победу, — он плотоядно оскалился. — Это очень интересный курс, и о-очень дорогой. Настолько, что вы нескоро сможете позволить себе те безделушки, которые и привели вас ко мне.

И Доктор в сопровождении Журналиста медленно удалился. Уже в галерее он заметил, прикрывая рукой глаза — голова все-таки болела:

— Вы переигрывали, коллега. Но слушать вас было одно удовольствие. Уж вы-то меня понимаете.

— Спасибо, — ответил Журналист и покраснел.

…Детектив с Лесорубом смотрели на озеро у бортика. К ним несмело подошел Ювелир. В руке он по-прежнему сжимал часы, из-за которых и закрутилась вся свистопляска.

— Они уже не являются уликой, верно? — спросил Ювелир. Ему не ответили.

— Ну, тогда… — он размахнулся. — В добрый путь.

Пролетев положенные метры, дорогой хронометр честно булькнул и ушел в небытие на дно озера.

Детектив снял свои темные очки.

— Раз пошла такая пьянка… — к первому «бульку» прибавился второй. Ювелир с Детективом покосились на Лесоруба. Тот отодвинулся от бортика.

— Э-эй… Что, по-вашему, я должен выбросить?

Ювелир хмыкнул. Детектив, не глядя на Лесоруба, тихо пробормотал:

— Нет, мужик. Думаю, тебе это что-то очень скоро пригодится.

Зазвонил телефон. Лесоруб взял трубку.

— Алло? — и закрыл трубку рукой. — Это из скорой помощи. Их машина будет через две-три минуты… — и снова в трубку, — сейчас встретим…

И, немного поколебавшись, добавил:

— Девушка, а вы знаете, что у вас красивый голос?