Человек бежал ночью с острова в море, в неспокойную погоду, на индейской лодке. Никто не видел, когда и как он пробрался из крепости на пустынный берег, как успел сговориться с гребцом-индейцем. Они отплыли перед самым рассветом, в час, когда спали даже крепостные собаки. Только поздно утром спохватились часовые, но не нашли уже ни следа на берегу, ни темной точки на горизонте. Беглеца звали Лопе Бенито Санчес.

Утром волнение на море усилилось. Большая лодка из цельного ствола шла, неуклюже покачиваясь на волнах. Гребец-индеец греб стоя; Лопе Санчес сидел на днище лодки. Индеец поднимал то один, то другой конец единственного весла, лодка шла тихо, тупым носом зарываясь в волну. Волна крепла, лодку раскачивало все сильнее. Лопе посидел недолго, потом привстал и взял весло из рук индейца.

Путь был недалекий, но трудный: с острова Черепахи к форту Мира, на Эспаньолу, семь - восемь морских миль под ветром, в открытом море. Только индейцы отваживались иногда пускаться на лодках в такой путь. Решился и Лопе Санчес.

Двое людей гребли весь день, до темноты. Упрямая волна поднималась все выше, все сердитее; у Лопе ныли плечи, горели ладони, он то греб, то отдавал весло индейцу, а сам валился на днище лодки. Берег был недалек, но их относило все время восточным ветром, и лодка, казалось, не движется вперед. Ночь Лопе Санчес помнил плохо, волны рвали весло из рук, лодка тяжко скрипела. Раза два тихо вскрикнул индеец: казалось, весло вот-вот выпадет из рук. Лопе сжимал зубы и не отдавал весла волнам.

Утром снова греб индеец. Солнце поднялось, зеленым ядовитым блеском полнилось море от края до края, солнце беспощадно жгло голову и плечи. Индеец греб и греб, пока не свалился на доску, приколоченную с борта на борт. Лопе накрыл индейцу голову и спину обрывком парусины, черным от смолы, и снова взял весло в руки.

Так они плыли много часов по бурному морю. Валы вставали все сильнее, все круче; море темнело, потом светлело, качка усиливалась, потом опять слабела, а они все плыли вперед и вперед. Лопе не помнил уже, через сколько долгих часов пути, наконец, приблизился берег.

Очертания острова Черепахи скрылись позади. Перед ними высоко поднялись вершины дальних гор Эспаньолы, блестящие и белые на солнце. Потом показались полосы рифов и пена бурунов.

- Берег! - сказал Лопе.

Индеец привстал, отвел весло, посмотрел вперед, и тут, впервые, Лопе увидел испуг на его неподвижном лице.

В этом месте берег Эспаньолы мысом выдавался в море. Редкие пальмы росли на мысу у самой воды. В центре пальмы расходились неровным полукругом, и там Лопе увидел что-то вроде прохода, по обеим сторонам которого расположились острые камни, а между ними кипели буруны.

Это был мыс Пальмовая Карусель, самое опасное место по всему скалистому северо-западному берегу острова Эспаньолы. К воротам Пальмовой Карусели прибило океанским ветром первые суда испанцев, подошедшие к Эспаньоле со стороны острова Черепахи, и из пяти каравелл две погибли. Еще несколько судов, разбилось у Пальмовой Карусели, пока испанцы не научились поворачивать на юг еще в открытом море и огибать опасный мыс задолго до того, как можно было разглядеть с мачты белую пену бурунов.

Но Лопе этого не знал; не знал, должно быть, и гребец-индеец; и теперь ветер гнал их прямо на рифы. Лопе уже хорошо различал берег, полосы рифов, стволы пальм, гнущиеся под напором ветра. Он попытался резко повернуть, но едва не опрокинул тяжелую лодку. Индеец молча оттолкнул Лопе, взял весло у него из рук и с силой погреб обратно от берега. Жилы надулись у индейца на неподвижном лице, на шее, пересеченной черными и красными полосами племенного рисунка. Индеец греб назад, но ветер гнал их вперед, и лодка точно завертелась на месте. Нет, она все же медленно приближалась к берегу. Ветер гнал волны, уже слышно было, как ревет прибой у ближних рифов. Их гнало прямо на берег, на камни.

- Правее!.. Санта Мария, греби правее!-закричал Лопе.

Но индеец тряс головой. Никакая сила не могла бы уже удержать лодку вдали от берега; она поворачивалась сама и, кренясь, шла на буруны.

Индеец крикнул что-то, показывая на воду. Потом кинул весло на дно лодки.

- Да! - сказал Лопе. Он понял индейца. - Прыгай!

Индеец прыгнул в воду, ушел в волны с головой, потом выплыл и, загребая к берегу, повернул голову, точно приглашая и Лопе. Так было вернее: лодку разобьет о камни, а вплавь можно добраться живым. Но Лопе смотрел на волны колеблясь. Он не боялся воды. Но как плыть в одежде? Индейцу хорошо, ему нечего терять, кроме своих красных и черных полос на коже. А как быть ему, Лопе? Два арбалета, меч, пояс, панталоны, плащ… Неужели все отдать морю? А шпага, стальная подруга? Нет, он останется в лодке. Лопе туже затянул кожаный пояс и взялся за весло.

Еще минут десять - пятнадцать он боролся в виду берега, отгребая назад и поворачивая лодку наперерез волне. Так он держался на одном месте, потом ослаб и сам не помнил, как у него выскользнуло весло из рук, как лодку вдруг неотвратимо понесло на берег. Начинался прилив.

Лодку несло среди пены и рева, потом с ужасным треском ударило о камень, а Лопе выкинуло за борт. Он успел ухватиться за скользкий камень и ждал волны. Волна набегала сзади, огромная, как дом, и Лопе видел, как она идет на него.

- Санта Мария! - сказал Лопе. - Санта Мария-, пречистая дева!..

Никогда еще до того Лопе не знал, как силен удар океанской волны. Он оглох, ослеп, задохнулся. Руками он вцепился в скользкий камень, приник к нему, прилип всем телом - и удержался. Труднее всего было, когда волна откатывалась назад: она тянула его за собой в море. За первой бежала вторая, за второй - третья. Кровь сочилась у Лопе из пальцев, рассаженных о камень. Кое-как, обдирая руки, Лопе перебрался на другой, соседний, камень, побольше первого. Так, от камня к камню, пережидая волны, терпя удары, Лопе подобрался ближе к берегу и скоро нащупал под собою дне. Еще и здесь его раза два опрокинуло навзничь волной и потащило назад, в море. Но тут уже всякий раз он быстро вставал на ноги, плыл, полз и вышел на берег.

Индеец давно ждал его на берегу. Он сидел на камне и растирал мокрое, озябшее тело какими-то жесткими листьями. Солнце выглянуло из-за скал и согрело их обоих. Лопе стоял мрачный и смотрел на море. Арбалеты погибли! Оба, вместе с лодкой. Два добрых толедских арбалета! Он с таким трудом добыл их у часового. И меч - сколько раз в бою он выручал его! Теперь все - на дне моря. Лопе ощупал пояс. Шпага цела! Чудо,- не сломалась о камни, даже не погнулась. Морская соль осела на старом камзоле, на коротких солдатских панталонах. Лопе разостлал мокрый плащ и сел погреться на солнце. Нельзя явиться в Сант-Яго голым и нищим. Кому нужен такой солдат для армады - безоружный, в рваном плаще, голь… Лопе осмотрел плащ. Еще послужит добротное сукно из Альмарии. Весь материковый поход проделал он в нем, от Дариана до Южного моря. Плащ хорош, а вот камзол очень стар, отслужил службу. Четыре индейских стрелы проткнули его в разных местах, изорваны полы, потерт воротник.

Лопе вздохнул: отслужил службу камзол, надо добывать новый.

Лодку швыряло в море о камни. Индеец все ждал, он еще надеялся отнять ее у моря. Они дождались конца прилива, и индеец выловил лодку почти у самого берега, легко прыгая с камня на камень. Лодка была прочная, из цельного ствола, волны не разбили ее. Но весло пропало!

Ветер затих, море лежало перед ними гладкое, распаренное, как теплое молоко в чашке. Лопе с индейцем пошли берегом, волоча лодку за собой, миновали опасное место, обогнули мыс и снова сели в лодку. Индеец отодрал перекидную доску и греб ею, как веслом. Так они поплыли вдоль берега.

Море с подветренной стороны острова было совсем тихим, точно вовсе не буйствовало двое последних суток. Долго плыли они, держась берега. Лопе вглядывался в пустынный берег, в заросли поодаль. Когда вдали, высоко над лесом показался большой белый крест, сколоченный из досок, индеец молча причалил к берегу. Лопе выпрыгнул на мокрую гальку.

- Спасибо, друг! - сказал Лопе. - Я заплачу тебе.- Он порылся в поясном кармане, достал маленький ножик без ножен, с бронзовой ручкой, подкинул на руке, вздохнул и протянул индейцу. - Бери!

Индеец взял, покорно улыбнулся, взмахнул своей доской и отчалил. Индеец привык не обижаться, если белые люди дают мало, и молчать, если ничего не дают. Он поплыл той же дорогой домой, второй раз рискуя жизнью, от берега Эспаньолы обратно к острову Черепахи.

- Прощай, индио!

Индеец уплыл. Лопе заторопился к лесу, - солнце стояло уже низко.

Лопе шел быстро; он узнавал знакомые места. Вот лес повырублен, вот следы костров, обгорелые сучья; вот кучки пепла на месте сожженной деревни. А вот и ров, и башня из бревен, и высокий частокол старого форта. Здесь, в служебных тростниковых домах, жили солдаты гарнизона, здесь был у Лопе старый друг - Гонсало Перес, товарищ по-материковому походу.

Две огромные черные овчарки с лаем бросились на Лопе, но, обнюхав, отошли. Испанцев здешние собаки не трогали. Лопе разыскал дом и окликнул Гонсало в низкое незастекленное окно, похожее на прорез в стене. Гонсало все понял, ни о чем не спросил и впустил Лопе в хижину.

В открытой ветрам, неудобной бухте, у самого берега, на глубоком месте стояла ветхая черная каравелла.

- Вовремя пришел! - сказал Гонсало. - Завтра утром уходит в море.

Ночью Лопе пробрался на каравеллу и лег на носу. Гонсало накрыл его старым, брошенным парусом.

- Ничего, Лопе, бодрись!-тихонько сказал Гонсало.- Долговая тюрьма - не позор солдату. Попадешь в армаду - добудешь денег и славу, и новый камзол.

- Пускай дьявол уносит мою душу в ад, - сказал Лопе, - если я не попаду в армаду.

- Помоги тебе бог и святой Яго! - Гонсало дал товарищу круг жесткого индейского хлеба и ушел.

Утром судно отплыло. С рассвета шел дождь; парусина над Лопе обмякла; он боялся, что под ней обозначится его тело, и лежал тихо, не шевелясь, боялся дышать. Один раз кто-то наступил ему на руку, но Лопе стерпел и боль. Весь день и всю ночь шел дождь, теплый, сильный, какой редко бывает в этих местах в ноябре. Все попрятались в закрытом кормовом помещении, на носу никого не было, и Лопе никто не обнаружил. Ночью дождь лил еще сильнее; струи воды затекали под парусину. Лопе пил воду с палубы, кусал жесткий хлеб и плакал от злости. Кони стучали копытами в трюме, фыркали громко, жевали траву; Лопе знал - это везут коней в Сант-Яго, на остров Фернандину. Губернатор острова, Диего Веласкес, снаряжает большую армаду в ближние и дальние земли, для этого похода везут коней, и люди едут туда же, пытать счастья на новых островах.

До Лопе доносились обрывки разговоров. Он лежал тихо и старался не шевелиться. Только бы добраться до Сант-Яго! Диего Веласкес снаряжает людей в поход? Неужели он не примет его, Лопе Санчеса, старого солдата, участника двух походов, одного из первых завоевателей материковых земель? Только бы попасть в армаду, а там ему простят и сорок песо долгу, и кости, и драку. Оружие дадут, денег дадут, -только иди, Лопе, воюй, добывай золото и себе, и капитанам!

Лопе не видел, как вдали показался неровный берег фернандины, как старая каравелла, борясь с волнами, скрипя всем своим ветхим, давно не осмоленным корпусом, вошла в узкую бухту Сант-Яго. По крикам и беготне на палубе он догадался, что берег близко. Когда сводили коней на лодки и вокруг поднялась суета, Лопе, улучив минуту, выглянул из своего укрытия и замер.

Вся площадь и порт Сант-Яго были оцеплены стражей. Вооруженный альгвасил стоял у самого причала и смотрел, кто сходит с каравеллы, а еще двое альгвасилов, конные, скакали наискось через площадь, держа собак на длинных ремнях.

- Ищут кого-то!-Лопе забился под парус. Когда свели коней, он сполз в трюм и спрятался в грязной соломе. Каравеллу отвели от причала и поставили на ночь в стороне, недалеко от берега. Ночью Лопе вылез из соломы, снял плащ, намотал его на голову, взял шпагу в зубы и тихонько прыгнул с борта каравеллы в черную ночную воду.

Берег был плоский, пустынный, усыпанный серой галькой. Кое-где, повыше, - крупные камни, кусты. Лопе плыл со шпагой в зубах, навертев плащ на голову, как чалму, обросший бородой, похожий на турка в морском бою. Вода была по-ночному холодна, Лопе ругался и высматривал места, где бы вылезть на берег. В одном месте редкие кусты росли у самой воды. Лопе подплыл и вдруг увидел, что из-под одного куста торчит чья-то наклоненная голова и босые ноги. Какой-то человек сидел в кустах и внимательно смотрел на Лопе.

Холодная дрожь пробрала Лопе. Кто-то следил за ним из кустов. Но деваться уже было некуда. Лопе выпрыгнул на берег, и тут ему сразу стало еще холоднее, в мокрой одежде, на ночном ветру.

- Силы небесные! - сказал Лопе и запрыгал на месте, пытаясь согреться. - Второй раз за последние трое суток купаюсь в море в одежде и полном вооружении!.. Силы небесные и земные!

Лопе стянул камзол, чтобы выжать из него воду, и уже с вызовом повернулся к кусту. Тут он увидел, что человек, который следил за ним, молод, плохо одет и что он, не прячась, смотрит на него и смеется.

Лопе потер кривой нос, давно когда-то перебитый камнем из индейской пращи, подтянул панталоны, выпятил грудь. Вода струйкой еще стекала с него.

- Чему ты смеешься? - заорал Лопе, вдруг взбесившись. - Или ты хочешь сказать, что в этом наряде я похож на турка? Или на нечистого мавра? - Лопе выхватил шпагу, дрожа от холода и от злости. - Подойди-ка сюда, скажи мне это прямо! Да!..

Лопе подскочил к кусту и только тут разглядел, что человек одет в рваный подрясник и опоясан веревкой.

- Монах! - изумился Лопе и отступил. - Нет, с монахом я не стану драться.

Монашек встал. Он был еще очень молод, лет девятнадцати, не больше. Короткий подрясник задирался у него выше голых колен.

«Послушник!..» - уже с сочувствием подумал Лопе.

Монашек твердо шагнул к Лопе. Он принял вызов всерьез.

- Шпаги у меня нет! - сказал монашек, как-то необычно, с легкой хрипотой и картавостью выговаривая слова. - Шпаги у меня нет, но если хочешь, - на кинжалах!

Он распахнул рваный коричневый подрясник, и под одеждой послушника Лопе увидел второй пояс - широкий, расшитый сложным восточным узором. Пояс был надет прямо на голое тело, и из-за пояса торчала рукоятка кинжала, серебряная с чернью, арабской росписи.

- Если хочешь, - на кинжалах! - повторил монашек и выхватил кинжал из-за пояса.

- Послушник - и с кинжалом! - ахнул Лопе. Он не успел больше ничего ни сказать, ни подумать - лошадиный топот донесся из-за дальних кустов, - разъезд конных альгвасилов скакал по берегу, почти у самой воды. Оба, и Лопе и послушник, вместе шарахнулись в кусты и сели рядом на земле, тесно друг к другу, как заговорщики.

«Эге, да ты, монашек божий, кажется, боишься того же, что и я!» - подумал Лопе.

Монах молчал. Он напряженно вслушивался.

Один разъезд альгвасилов скрылся, второй, чуть поотстав, скакал выше по берегу. Передний всадник конных вел на длинном поводу двух огромных псов.

- С собаками ловят! - прошептал Лопе. - Кого же эхо они ищут в Сант-Яго? Здесь, в Новом свете, с собаками охотятся только на индейцев, подобно тому, как в Старой Испании - только на разбойников и переодетых мавров.

Почти совсем стемнело, но и в полутьме Лопе, обернувшись к послушнику, увидел, что тот вдруг побледнел от этих его слов.

- Молчите, тише! Тише! - сказал послушник, все с тем же странным акцентом, что-то напомнившим Лопе.

Лопе вгляделся в лицо юноши, в горячие темные глаза, обведенные кругами, в смугло-желтые, точно чем-то опаленные щеки, в резкий изгиб ноздрей.

- Послушай, земляк, твое преподобие, или как там тебя называть, - мне кажется, это ты похож на мавра, а не я!- сказал Лопе.

Монашек сразу отшатнулся, вскочил и такими яростными глазами поглядел на Лопе, так злобно ощерился на него мелкими белыми зубами, что Лопе сейчас же замолчал.

- Ну, ну, сиди, сиди спокойно! - Лопе тронул послушника за локоть. Смуглый сердитый монашек начинал ему нравиться. Они посидели еще несколько минут. Конский топот затих вдали; больше ничего не было слышно, никто не показывался. Было уже совсем темно. У Лопе дробно стучали зубы от холода.

- Спать хочу, есть хочу, обогреться хочу, помилуй меня святая дева! - вздохнул Лопе.- Ты знаешь здешние места, паренек? Сведи меня куда-нибудь, где дадут поесть. Я заплачу, слово христианина!

Лопе неуверенно брякнул двумя последними бланками в кармане.

- Честное слово, за еду заплачу!

Послушник согласно кивнул, огляделся осторожно и выполз из-под куста. Он повел Лопе за собою сначала каменистым берегом, потом кустами, ямами, болотистым леском, подальше от земляного вала, на котором перекликалась стража, мимо жалких тростниковых хижин еще сохранившегося в окрестностях Сант-Яго индейского поселка. На пороге одной из хижин стоял старый индеец. На его голой груди была выжжена буква «М».

- Здесь! - сказал послушник.

- Ну что же, здесь так здесь. Ты тоже будешь есть, земляк? Лопе обернулся к послушнику, но уже не нашел его. Монашек исчез, точно провалился сквозь заросли.

«Ладно, бог с тобой!» - подумал Лопе. Индеец кланялся, молча приглашая его под навес открытой половины дома. Лопе прошел под навес, огляделся.

- Есть давай!-коротко сказал он индейцу.

Индеец еще раз поклонился и убежал за загородку, в темную половину хижины. Лопе услышал там какое-то движение, приглушенную суету.

- Я тебе заплачу! - крикнул Лопе. - Честное слово, заплачу!

Присмотревшись, он выбрал обрубок дерева и сел у навесной плетеной двери.

Индеец скоро вернулся. Он внес на деревянной плошке еду и молча поставил плошку на колени Лопе.

Это была жирная поросячья голова, сваренная с бананами и еще какими-то, не знакомыми Лопе, мелкими красными плодами.

- Вино есть? - спросил Лопе.

- Вина нет, - нечисто выговаривая, сказал Индеец. - Водка индья есть.

- Вашей поганой индейской я пить не стану! - мрачно сказал Лопе. - Давай вина!

Индеец виновато развел руками. Потом принес глиняный жбан и подал его Лопе. Лопе отпил из жбана и еще сильнее помрачнел.

- Водка! Ну, дьявол с ней, пускай водка! - сказал Лопе.

Он пил и хмелел, и злился все сильнее. Синий, перебитый камнем в бою нос темнел и наливался кровью. «И на Фернандине нет тебе удачи, Лопе Санчес!.. - думал он. - Восемь лет в Новом свете - и ни денег, ни земли, ни дареных индейцев! Два похода в индейских землях да итальянский поход, четырнадцать больших сражений и до полусотни малых! Что ты заслужил за все это? Долговую тюрьму. Теперь поймают тебя альгвасилы, как мышонка, посадят насильно на судно, лишат шпаги, доброго имени, повезут обратно в Старую Испанию и старую нищету».

А как отплывали сюда, восемь лет назад, - сколько обещано было солдатам? Там, в Новом свете, говорили, золото грудами лежит прямо по берегам рек и ручьев,- наклонись и бери! Корзинами индейцы загребают золото из воды, - есть такие места, где русло речное сплошь выстлано золотым песком. Еще говорили: землю здесь, в Новом свете, раздают всем, кто пожелает, и грамоту дареную и индейцев для обработки; выбирай себе надел, какой хочешь, сиди, богатей на индейской земле!.. Вот и разбогател… Сначала по морю мотало их три месяца бурей, едва каравеллу не разнесло в щепы, не знали, как добрались живыми до твердой земли. Потом - Дариен, на материковых землях. Сидели в крепости, как мыши в ловушке, кругом лес, змеи, индейцы, отравленные стрелы. Индейцы там свирепые, не похожие на здешних, островных: двойной длинной пикой с кремневым наконечником за двадцать шагов бьют прямо в глаз!.. Хлебнули горя в Дариене, что сказать… Жрать нечего было, - траву, лягушек ели, павших коней; ходить разучились от голода, от жары, от жажды, по земле ползали, как скоты. А капитаны?.. Именитые дворяне, в бархате и перьях, бродили по лесу и искали коренья. А походы, стычки, боевые труды?.. Хуан де ла Коса, умерший от ран? А несчастный Никуэса, попавший в плен… В Севилье думают: в Новом свете золото ложками гребут прямо со дна рек. Пускай попробуют!..

Разъяряясь все сильнее, Лопе привстал и сдвинул плошку с колен. Вареные бананы рассыпались по полу.

Пускай попробуют, как он: грудью пройти через страну с капитаном Бальбоа, через все материковые земли, до Южного моря. Леса валили на дороге и лес на себе несли - строить бригантины в новом порту; так приказал капитан. Четыре тысячи мирных индейцев, не вынеся, умерло в походе да больше полутораста христиан. Гиены стаями шли за ними следом… А встречи с немирными индейцами? Две копьевых раны, шесть ножевых да нос, перебитый камнем из пращи. А стрелы? Сколько стрел его проткнуло - не сосчитать! Лопе провел пальцем по шее, по плечу, потер кисть. До сих пор плохо сгибается в кисти левая рука. И после всего этого - пропадать за жалких сорок песо долгу в долговой тюрьме или прятаться от стражи здесь, у индейца, в грязной хижине?.. Святая Мария, допустишь ли?

Лопе стукнул жбаном о пол, и водка пролилась на земляной пол. Он встал, шатаясь.

Нет, пойти, пойти сейчас же, пока еще не поздно, пока на площади стоят столы, пока горят свечи, пока не отслужили в церкви вечернюю службу - пойти, пробиться, сказать: «Я, Лопе Бенито Санчес, из Новой Кастилии, солдат капитана Бальбоа, дрался в Дариене, в Номбре, де Диос, на Белене, первый завоеватель материковой земли!.. Задолжал сорок песо в кости, - берите меня в поход!.. Пускай алькальд простит мне долг. К самому губернатору Веласкесу пойду, - скажу: берите меня, сеньоры, в армаду».

Лопе швырнул жбан на землю и пошел к двери. Тут собачий лай послышался невдалеке от хижины, и снова топот копыт. Точно в ответ на это, отчаянно завозился за перегородкой индеец и испуганно выскочил к Лопе. Лопе обернулся.

- Ты что, индейская голова, боишься, что я тебе не заплачу? - сказал Лопе. - Вот, бери!

Он кинул индейцу монету. Но старик даже не подобрал ее. Индеец молча прислушивался к собачьему лаю, чем-то ужасно напуганный.

- Что с тобою, индио? - спросил Лопе.

Индеец весь затрясся и буква «М» запрыгала у него на морщинистой коже. Буква «М» означала «Мир»; индеец был мирный; таких собаки не трогали; и все же индеец дрожал и с ужасом прислушивался к топоту копыт и лаю собак.

- Они уже близко! - сказал индеец.

Легкий, едва различимый стон донесся из-за перегородки. Кто-то шевелился в темноте, за тонкой стенкой, в Закрытой половине хижины.

- Кто там у тебя? - спросил Лопе.

Индеец не успел ответить. Громкий лай раздался у самого порога; циновки у входа откинулись, и темно-рыжий пес огромной тенью метнулся по хижине. В одну секунду пес проскочил под навесную дверь за перегородку, в темный угол, и тут сразу лай затих, слышно было только злобное рычание и чей-то тихий стон.

- Леонсе, Леонсе! Он здесь! Нашел! Молодец, Леонсе! - Несколько человек сразу вбежали в хижину.

- Света, сеньоры, света!.. Здесь темно!

- Вон, вон там, за перегородкой. Глядите, глядите!..

Кто-то зажег светильню. В углу, под соломой, под наваленным тряпьем, за перегородкой метался молодой индеец, опрокинутый на землю. Пес крепко держал его, навалившись лапами, и свирепо рычал amp;apos;

- Это он, он, Мельчорехо!..

- Молодец, Леонсе! От этого пса никто не уйдет!

Вбежали еще люди; в хижине сразу стало тесно и шумно. Лопе оттеснили к стене.

- Отдай, Леонсе! - Худой носатый сеньор в плаще, отороченном беличьим мехом, подскочил к собаке.- Отдай мне, Леонсико!

Пес зарычал еще более грозно и оскалился.

- Не отдаст!..

- Хозяину отдаст, хозяину!..

- Самому сеньору Кортесу!..

Конский топот затих у порога; и, тяжело спрыгнув на землю, через порог переступил еще один человек.

- Отпусти его, Леонсе! - негромко сказал вошедший.

Пес слегка взвизгнул, точно жалея выпустить добычу, но сейчас же покорно снял лапы с груди индейца, отскочил и стал неподвижно, глядя в глаза хозяину.

- Молодец, Леонсико! - так же тихо сказал вошедший сеньор.

Он был невысок ростом, чуть выше среднего, в плечах широк, в талии тонок, как сеньорита, лицом бледен, темен, горяч в движениях и холоден взглядом. Коричневый гладкий плащ был на нем без всяких украшений. Из-под плаща виднелся боевой панцирь кордовской кожи.

- Молодец, Леонсико! - еще раз повторил сеньор и улыбнулся.

Пес снова взвизгнул, потом бросился и благодарно лизнул хозяина в плечо.

- Леонсико!-Лопе смотрел на собаку, теряя голову. Леонсико?.. Да это тот же самый пес!.. Такой же огромный, темно-рыжий, та же черная морда и обвисшие уши, блестящие с подпалинами глаза!.. Леонсико, пес капитана Бальбоа! Как же он попал сюда с материковых земель?..

Лопе точно забыл, что почти семь лет прошло с той поры, как они шли с капитаном Бальбоа и его знаменитым псом через леса Панамы, к Южному морю, что тот Леонсико уже был бы стар, если бы выжил, что пес не выжил, а давно убит индейцами, что самого капитана уже нет в живых, его давно осудили и казнили свои же друзья и соратники по походу.

- Леонсико! - еще раз громко сказал Лопе.

Никто не слушал его. Индейца вытащили из тряпья, поставили на ноги. Он был молод, бледен от страха, на amp;apos; голой разрисованной груди у него висела шкурка кролика, и эта шкура, изодранная псом, вздрагивала на груди индейца от частого судорожного дыхания.

- Вот видишь, мы тебя нашли, Мельчорехо, - холодно сказал сеньор в панцире.-Теперь у меня будет переводчик в походе, язык в чужих землях.

- Я не хочу быть языком! - завыл Мельчорехо.- Лучше пусть мне отрежут язык, как моему отцу и брату!.. Я не хочу быть языком у белых.

Индеец упал и забился на земляном полу.

- Дайте ему водки, пускай успокоится, - так же холодно сказал сеньор в панцире.

Шляпа с завернутыми краями не прикрывала его лица, темных глаз под ровными бровями, большого, резко очерченного носа, худых подтянутых щек. Непонятен был взгляд человека: быстрый, стремительный и вместе с тем холодный.

- Отпустите меня, сеньор Кортес! - Мельчорехо подполз к самым ногам человека в панцире. Кровь лилась у индейца из прокушенной псом ноздри. Он пытался схватиться за рукав сеньора, но Кортес выдернул руку.

- Отведите его на капитанское судно.

Индейца увели. Только тут Кортес заметил Лопе Санчеса. Лопе стоял, все так же окаменев, у стены и не видел ничего, кроме темно-рыжей собаки с черной мордой.

- Леонсико! - в третий раз, громко сказал Лопе. - Пес капитана Бальбоа!..

Кортес живо обернулся к нему.

- А ты знавал сеньора? - спросил Кортес.

- Я служил у него, ваша милость! - выступил Лопе вперед.

Тут все заметили солдата. Несколько сеньоров обернулось.

- На Панаме, на материковых землях, в Дариане, на реке Белен! - не дожидаясь вопроса, торопливо и радостно перечислил Лопе. - Весь поход с капитаном до Южного моря я прошел, ваша милость!.. И этот самый пес с нами был, Леонсе.

- Это не тот самый, - улыбнулся Кортес. Он провел рукой по рыжей пышной шерсти на шее собаки.- Это тоже Леонсе, но Леонсе-младший. Оба они от одного отца, знаменитого пса Барбастро с острова Сан-Иохан. Я взял моего щенком.

- А у капитана Бальбоа?..

- У капитана Бальбоа был старший брат. Леонсе-старший, тоже замечательный пес.

- О, такого пса, как тот Леонсе, не было в целом свете! - задыхаясь от волнения, сказал Лопе. - Если бы вы могли его видеть, ваша милость!.. Мирного от немирного индейца он различал по запаху, за сто шагов, в любой местности, будь то в лесу или на болоте. Даже мавра в испанской одежде он отличал от испанца за двадцать - тридцать шагов. А как охотился!.. До десяти человек приводил в крепость за одну вылазку в лес. Капитан Бальбоа даже долю этому псу назначил из доходов.

- Долю? Собаке? Долю из доходов? - Все сеньоры теперь подошли ближе, слушая Лопе. - Долю золота собаке! - Это было неслыханно.

- Да, да, за каждую удачную вылазку Леонсе получал свою долю золота и индейцев. Капитан велел вести его доходам счет и записывать в особую грамоту. О, этот пес был богаче любого из наших капитанов!..

- Слыхал, слыхал, - все так же спокойно улыбаясь, сказал Кортес. Он очень внимательно оглядел Лопе с головы до ног. - Ты служил у самого Бальбоа? Мне опытные солдаты нужны. Как тебя зовут?

- Лопе Бенито Санчес, с позволения вашей милости,- Лопе поклонился. - Лопе Санчес, или Лопе Меченый, из Новой Кастилии, ваша милость.

- Ты еще не записался ко мне в армаду, Лопе Санчес?

- Еще нет, ваша милость!.. - Лопе замолчал, задохнувшись от волнения. Он не знал, как объяснить капитану все сразу: и про долг, и про тюрьму, и про надежды, и про свою солдатскую обиду, и как он добрался сюда, прячась, точно вор. Он молчал, смешавшись.

- Ну что же? Почему? - спросил Кортес, все так же приветливо.

- Я наделал долгов, ваша милость! - выпалил Лопе, не помня себя.

- Наделал долгов? Велика важность! Я тоже наделал долгов, - Кортес повернулся к своим капитанам. Сеньоры засмеялись, засмеялся и сам Кортес, весело и беспечно. - Я немало наделал долгов, собираясь в эту армаду. Большой нам предстоит поход, много нужно мне и людей, и судов… Пришлось и моим капитанам по-раскрыть кошельки. Но мы покроем все!.. Каждый из вас, - он широким жестом обвел всех стоящих, точно включая их всех в этот жест: и носатого в отороченном плаще, и другого, без плаща, в зеленом камзоле, и низенького, курносого; с длинными перьями на шляпе, спускающимися до самых лопаток, и альгвасила у двери, и даже Лопе, - каждый из нас, с помощью господа бога и святой девы, вернется из похода богатым. Мешки будут ломиться от золота и жемчуга. Половину Испании можно будет купить на то золото, что мы привезем… Рыцари африканского похода не снискали той славы, которая покроет наши имена.

Все молчали, и Лопе затих, слушая сеньора. По властному голосу, по силе слова, по всей повадке он узнавал в нем настоящего капитана.

- Если позволит ваша милость… - несмело выступил вперед Лопе. - Сорок песо, которые я проиграл в кости…

- Забудь о них! - оборвал его Кортес. - Все долги и вины снимаются с того, кто идет с нами в поход. Рассчитываться будешь тогда, когда придешь с добычей. Завтра утром, у моего дома, по моему приказу ты получишь боевое снаряжение, пятнадцать песо жалованья и суконный камзол с моего плеча!

- Благодарю вас, ваша милость! Высокородный сеньор, благодарю… - кланялся Лопе уже в спину сеньору. Кортес, не слушая, торопливо вышел; за ним - его офицеры. Лопе стоял на месте, затихший, восхищенный. Он слышал, как сеньоры вскочили на коней, как снова громко залаял Леонсико, опережая кавалькаду.

- Скорее, друзья! Мы опоздаем к вечерней мессе! - донесся голос Кортеса.

- Каков сеньор!.. - прошептал Лопе. - Со времени Васко Нуньес Бальбоа я не слыхал таких слов, такого обращения.

Лопе повернулся к старому индейцу, притихшему в углу.

- Васко Нуньес Бальбоа был великий капитан, - сказал Лопе, точно решив доверить индейцу свою тайну.- Бальбоа был великий капитан, пока его не заковали в цепи и не казнили его собственные друзья и земляки. Только бы с этим сеньором, охрани нас, святая дева, не случилось того же!..

Паж Ортегилья внес жаровню и поставил ее подле кровати, у шелкового полога. Он постоял, прислушался и вышел, легко ступая в мягких полотняных сандалиях. За пологом было тихо. Только к вечеру начиналось кряхтенье, сонное фырканье, громкие зевки. Хозяин спал весь день и просыпался к вечеру. Своим делом хозяин Мильян де Карнас мог заниматься только по вечерам.

На террасе, завешанной циновками, на высокой подставке чернела большая, уставленная в небо труба. Чертежи, карты, глобус с выпуклостями гор и провалами морей, схемы созвездий и непонятные рисунки раскиданы были по террасе, на полу, по столам. Прикрытый медным экраном, в углу стоял небольшой горн, рядом какие-то сосуды, перегонные кубы. Хозяин дома, сеньор Мильян де Карнас, был космограф, алхимик и звездочет.

К вечеру сеньор де Карнас проснулся. Он долго грел ноги у жаровни, вздыхал - ночью и в тропиках пробирала сырость, дом стоял низко, среди болот. Потом сеньор оделся и прошел на террасу. Губернатор Веласкес просил де Карнаса этой же ночью, не откладывая, составить гороскоп на ближайшую треть года. Губернатор хотел знать, что сулит ему новый поход.

Де Карнас долго возился, устанавливая трубу. В Старом свете все было так понятно. Ясным светом сиял Орион, и рядом, привычной парой, расположились Близнецы. Лебедь простирал многозвездные крылья над Дельфином, а возле них сияла Лира. Дракон и Гончие Псы, Малый Лев и Большой Лев - все были на своих местах. Здесь, в Новом свете, все непривычно, все не то. Медведица скрылась за чертой неба, зато сиял Стрелец, и рядом с ним длинный звездчатый хвост раскинул Скорпион. Южная Рыба мерцала непривычно большим глазом, а Водолей переместился куда-то в сторону, на край неба, к самой черте горизонта. Нет, непривычное, непонятное небо было здесь, над чужими островами.

Де Карнас долго возился, устанавливая трубу. Туман покрыл левую нижнюю четверть неба. Ауспиции неясны, весною здесь так много падающих звезд, словно осенью в Испании. У самого края горизонта, точно обрывок туманности, дождь мелких звезд, в которых невозможно разобраться. Плохая армада предстоит тебе, губернатор Веласкес!..

Сеньор де Карнас засопел, набрасывая на бумагу поспешные кривые значки.

- Сеньор, ваша милость, сам губернатор изволил прибыть к нам!-Ортегилья, худой, губастый мальчишка, слуга астронома, просунул голову меж циновок.

- Сеньор губернатор? Сам? У меня еще не готово!- де Карнас смял листок и пошел навстречу Веласкесу. Но губернатор уже поспешно поднимался на террасу.

Губернатор Веласкес был чем-то очень смущен. Жидкие волосы упали на вспотевший лоб, воротник камзола губернатор расстегнул, задыхаясь, и даже перевязь шпаги ослабил, так что шпага волочилась по полу. Губернатор ужасно спешил.

- Сеньор де Карнас, дорогой, скорее, мне нужна ваша помощь сейчас, немедленно!

- Что случилось с вами, сеньор? - спросил де Карнас, пугаясь. - В силах ли я буду вам помочь?

- Мне нужен совет, ваш совет, гадание, сейчас, не откладывая до утра. Мой шут… о, этот ужасный негодяй…

- Сумасшедший Сервантес? Знаю, знаю… Что же он сделал с вами, дорогой сеньор?

- Он лишил меня покоя вдруг, в одну минуту. Сегодня в полдень, у церкви на паперти, после Мессы, при всем народе, он крикнул мне несколько ужасных слов…

- Какие слова, мой сеньор?..

- «Ты дурак, Диего!» - крикнул он, - «Ты просто старый идиот!.. Зачем ты посылаешь с армадой Фернандо Кортеса генерал-капитаном?.. Ты думаешь, он забыл старую вражду? Ты думаешь, он заботится о твоей чести и твоих доходах?.. Дурак ты, Диего, старый дурак!.. Фернандо Кортес набьет доверху золотом свои каравеллы, а тебе только издали покажет корму, когда повернет суда в Испанию, к самому королю».

- Так сказал шут?

- Так он сказал. Я пришел к вам, дорогой де Карнас! Только вы один скажете мне: какова будет армада. Верить мне или не верить словам шута?

- Гороскоп еще не готов, - сказал де Карнас.

- Не гороскоп, нет… Гадание!-умоляюще попросил губернатор. - Вы так много знаете, дорогой де Карнас. Черное гадание!..

- Гадание? - Сеньор де Карнас стал серьезен. Он задернул циновки у входа на террасу, осторожно отодвинул медный экран. В малом горне медленно разгорелся синий огонь. Де Карнас растопил на этом огне какую-то странную темную смесь, потом вылил коричневую массу в сосуд с водой. Вода зашипела, и темная масса расплылась по поверхности, приняв причудливую форму. Де Карнас наклонился над сосудом. Человек? Дом? Дроги? Он долго стоял и глядел на образовавшуюся фигуру, не говоря ни слова.

- Что вы видите, дорогой сеньор? - теряя терпение, наконец спросил губернатор.

- Я вижу… мой сеньор, я вижу церковь!-замогильным голосом ответил де Карнас. - Я вижу церковь и человека в дверях церкви. Человек молод, ему лет двадцать пять, двадцать шесть - не больше. На человеке странная одежда… - де Карнас еще ниже наклонился, рассматривая фигуру, - да, на нем плащ дворянина, он при шпаге, но под плащом рубище пленника, на ногах обрывки цепей. Этот человек убежал из тюрьмы…

- Из тюрьмы?.. - губернатор насторожился.

- Да, из тюрьмы, это ясно видно… Еще есть люди - рядом, у стены церкви, и за углом; я вижу много фигур, все они стоят неподвижно и смотрят на него.

- Это все вы видите в вашем сосуде, дорогой де Карнас?

- Да, сеньор, я вижу все это в моем сосуде,- астролог скрыл, отвернувшись, мгновенную хитрую улыбку. - Я вижу все это так ясно, точно предо мною живые люди, которых я знавал лично и беседовал с ними не раз.

- Продолжайте, де Карнас, продолжайте!

- Так вот: все эти люди смотрят на него, на молодого дворянина. Они серьезны - он беспечен. Они неподвижны- он в движении. Он сходит с верхней ступеньки на нижнюю, потом снова возвращается к порогу храма. Ему наскучило в церкви, - он укрывается в ней уже семнадцать дней. Пока он внутри церкви, - никто не посмеет его тронуть: сам святой Яго, покровитель Испании, охраняет его. Но, едва он сделает один шаг за пределы храма, эти сеньоры схватят его и бросят в ту же тюрьму, из которой он убежал.

- Кто посадил его в тюрьму? - жалобно спросил губернатор.

- Вы сами, сеньор Веласкес, вы сами…

- Значит, речь идет о…

- Сейчас вам будет ясно, сеньор Веласкес, о ком идет речь; сейчас будет ясно!.. Так вот: молодому дворянину наскучило в церкви, там темно, душно, едва мерцают свечи; он вышел и стоит на ступеньках, на солнце, стоит и улыбается беспечно. Он видит людей, которые притаились рядом, он знает, что ему угрожает. Один шаг, один неосторожный шаг со ступенек на землю, - на него бросятся с четырех сторон люди, его схватят, и тогда он снова в ваших руках, предоставлен вашей милости и вашему справедливому суду. Но он весел. Вот он играет шпагой, легко вертит ее в руках,- вы сохранили ему шпагу в тюрьме - это ужасная неосторожность, сеньор Веласкес! Он играет шпагой, точно хочет вызвать этих сеньоров на дуэль. Вот он вынимает из кармана кусок хлеба, отламывает кусок, жует. К ступенькам церкви подходит птица, большая индейская птица с пестрыми перьями. Индейцы называют эту птицу «гуари»; испанцы еще не придумали ей имя. Дворянин бросает птице крошки хлеба. Птица клюет; он улыбается, бросает ей еще. Кажется, он занят птицей больше, чем людьми, притаившимися рядом. Те стоят, не дышат, зубами скрипят от нетерпения, готовы броситься при первом его неосторожном шаге. Пленник хочет погладить птицу, у нее красивые пестрые перья, синие, золотистые… Птица сердится, она отступает, потом наскакивает на пленника, точно дразнясь. Пленник вынимает шпагу; он шутя фехтует, целясь птице в глаз. Вот он делает, увлекшись, выпад вперед и, сам того не заметив, с последней ступеньки сходит на землю…

Легкий стон послышался за циновкой, в спальне астролога. Паж Ортегилья в ужасе отполз в глубь комнаты, от циновки, под которой подслушивал. Мальчишку трясло от волнения. Но сеньор де Карнас ничего не заметил.

- … Пленник делает шаг вперед и в это же самое мгновение огромный альгвасил - имя этого негодяя вы знаете, сеньор губернатор, это Хуан Эскудеро, ваш любимый помощник, - огромный альгвасил бросается на пленника сзади, прямо на спину, как ястреб на теленка, и накрывает его своим плащом. Остальные шестеро подскакивают с разных сторон, пленнику вяжут руки, у него отбирают шпагу, его снова ведут в тюрьму…

- Да, но из тюрьмы он снова убегает!..

- Конечно, конечно, он убегает, у него на острове много друзей.

- Вы говорите о Кортесе?..

- Конечно, я говорю о нем, о Фернандо Кортесе. Этот человек помог вам завоевать Фернандину, а вы посадили его в тюрьму, сеньор Веласкес.

Губернатор вскочил и забегал, тяжело дыша, по террасе.

- Это было так давно! - сказал губернатор. - Зачем вы мне про это говорите?.. Я о будущем просил вас гадать, а не о прошлом, сеньор де Карнас! Теперь мы с Кортесом друзья. Я сделал его, худородного дворянского сына, алькальдом города Сант-Яго. Я подарил ему поместье и дом. Я назначил его генерал-капитаном всей армады. Я доверил ему завоевание новых земель во славу нашего короля! Скажите мне о будущем, сеньор де Карнас! Какова будет армада? Много ли золота привез мне из похода Фернандо Кортес?

- Фернандо Кортес еще не забыл о прошлом, дорогой Веласкес.

- Значит, вы думаете, - он мне изменит? Предаст?

- Я ничего не думаю, мои сеньор, я говорю только о том, что вижу.

- Что еще покажет вам ваш сосуд?.. Меня интересует не прошлое, а будущее. Посмотрите еще, дорогой де Карнас!

- Мой сосуд говорит: прошлое живо; Кортес его не забыл. Или вы думаете, - ему легко забыть, сеньор Веласкес, как вы заковывали его в цепи и в рубище пленника гоняли по городу? Как он ободрал в кровь ноги и спину, спускаясь из окна тюрьмы, в цепях, из верхнего этажа? Как он плыл морем, спасая свою жизнь, и едва не погиб, ослабев, у самого берега? Вы думаете, что это можно забыть, сеньор Веласкес?

- Я так и думал, - вяло сказал Веласкес, садясь и опуская голову. - Я так и думал: он не забыл.

- Да, это была большая неосторожность, сеньор Веласкес, большая неосторожность тогда посадить его в тюрьму, а теперь назначить генерал-капитаном.

Веласкес весь поник в кресле.

- Мне кажется, вы правы, сеньор де Карнас, - сказал Веласкес. Он вздохнул и подтянул съехавшую шпагу. - Значит, и шут не шутил?

- Да, и шут не шутил.

- Но погодите, сеньор де Карнас, еще не поздно! - Веласкес снова забегал по террасе. - Еще не поздно! Флотилия еще не ушла в море. Кортес еще в моих руках! Я могу сместить его, пока он здесь. Суда, люди - все принадлежит мне. Остров еще в моих руках. Я сегодня же ночью приказом смещу Кортеса и объявлю генерал-капитаном другого! Памфило Нарваэс - он мне родня, он верный человек. Да, да, еще до наступления утра Памфило Нарваэс станет генерал-капитаном всей армады!

- Нарваэс? - астролог не скрыл насмешливой улыбки, но закивал согласно головой. - Да, да, сеньор Нарваэс, конечно!

- Прощайте, сеньор де Карнас, спасибо! - Губернатор вложил в руку астролога двадцать золотых кас-тельяно и выбежал вон.

Астролог занялся своим горном. Он крикнул пажа, чтобы тот принес воды вымыть руки: «Паблико!..» Но паж не откликался. Куда он делся, негодник? Только что мальчишка был здесь, за циновкой, подметал пол в спальне. Куда же он делся, безбожник?..

Де Карнас не нашел пажа ни в спальне, ни в других комнатах. Паблико Ортегилья был уже далеко. Он бежал дальней улицей к дому, над которым висело черное с белым крестом знамя, к дому Фернандо Кортеса.

Паблико бежал не оглядываясь. Его мальчишеские губы дрожали. Он нес полный короб вестей для дона Фернандо. Паблико и сам весь дрожал от гордости, от радости, от нетерпения. Он летел быстро, прижав руки к бедрам, точно боялся невзначай просыпать свои важные срочные вести.

Весь следующий день Лопе ходил счастливый.

Солдат! Солдат армады! Рано утром Лопе привел в порядок одежду, вычистил плащ, натер мелом рукоять шпаги и серебряные перемычки на поясе. Единственный цирюльник в Сант-Яго бесплатно подбрил ему бороду и усы. К полудню он позавтракал в харчевне в счет будущих доходов. Веселый, гордый, откинув плащ с левого плеча и небрежно приподняв полу сзади кончиком шпаги с щегольством старого солдата, Лопе подошел к дому Кортеса.

Здесь, у столов, у знамени с белым крестом, день и ночь толпились люди. Конкистадоры, дворяне, солдаты со всей Фернандины - из Пуэрто де Лос Пинос, из Макаки, из Тринидада, с острова Ямайки, из Сан-Доминго- толпой стояли у дома: всех привлекала новая армада.

Когда подошел Лопе Санчес, небрежно звеня по камням кончиком шпаги, концом острой бороды упершись в воротник, сияя выпученными глазами и синим перебитым носом, молодежь перед ним расступилась.

- Лопе Бенито Санчес из Новой Кастилии, - важно сказал Лопе писцу, сидевшему за столом.

Писец вписал имя в книгу и пододвинул Лопе пятнадцать песо из кучки, лежавшей на столе.

- Сеньор Кортес обещал мне камзол и полное снаряжение, - гордо сказал Лопе.

Писец небрежно взглянул на него.

- Камзол проси у самого сеньора, если тебе его обещали,- сказал писец. - А снаряжение? Вот, можешь выбрать себе щит на том столе; только за него у тебя отсчитают пять золотых песо из твоей доли доходов.

- Арбалеты? - спросил Лопе.

- Арбалетов у нас не хватило и на первую сотню, - сухо сказал писец!

Лопе огорчился. Без коня, без арбалета, придется идти в поход простым пехотинцем, ни в стрелковую, ни в конную часть.

Лопе долго выбирал щит и выбрал хороший, прочный, обитый кожей, с переплетом из медных прутьев. Щит несколько утешил Лопе. Он прошелся перед домом раз, другой, оглядывая толпу. Может быть, он найдет здесь кого-нибудь из прежних товарищей, участников старых походов?

Людей было много, но все незнакомые, молодежь. Были и совсем мальчишки, лет по шестнадцати, - безусые лица, восторженные глаза. На Лопе смотрели с завистью,-на его шрам, на выправку старого солдата, на перебитый нос. Лопе стало грустно, - он вспомнил себя таким же безусым парнем, молодость вспомнил, итальянский поход… Хосефина тогда еще была ему невестой… Лопе вздохнул. Куда девались товарищи, с которыми он делил опасности давних походов? Где они все? Полегли там, за морем, или здесь, в Новом свете, в болотах Дариена, в лесах Твердой Земли? Где Пабло Руис, где Каталано, где Мигель, верный друг, Мигель Самбора? Луис Кастанья жив, но уже не годен в солдаты: стрелой пробило коленные связки, остался хром. Где-то он теперь? Лопе еще раз вздохнул.

Возле дома и на площади кучками стояли люди, толковали про новости, про поход. Суда пойдут на запад, к Юкатани, к берегам, у которых в прошлом году побывал капитан Грихальва. Сеньор Кортес хотел пройти поначалу тем же путем, что и Грихальва, но потом двинулся в глубь страны, в земли, в которых никто из христиан еще не побывал.

Только в прибрежных деревнях Грихальва наменял золота на тридцать тысяч песо. А там, в глубине страны, его больше, много больше!.

- Индейцы там по берегу живут разные, одно племя не похоже на другое, - рассказывали те, кто побывал с Грихальвой. - В иных местах хорошо принимают: плодов принесут, птицы и к себе на берег зовут. Золота дадут, песку золотого отсыплют целый мешок за железный топорик. А в других местах - презлые живут индейцы, к берегу ни за что не подпустят. Встречают дротиками, а то и отравленной стрелой.

- Жарко пришлось нам на обратном пути, - рассказывал Берналь Диас, красивы^ стройный солдат с сухим лицом кастильца. Вокруг Диаса стояло много народу. Диас был опытный, бывалый солдат; он провел весь поход на судах Грихальвы, да еще раньше побывал у тех же берегов и у Флориды, с капитаном Эрнандо де Кордова.

- Плохо пришлось нам на Потончане, на обратном пути, - рассказывал Берналь Диас. - Индейцы не давали набрать пресной воды, не подпускали к своим колодцам. Немало людей положили мы на берегу, и все же ушли без воды, - едва не погибли на судах от жажды.

- Потончан? О, там, говорят, у индейцев и бадьи, и ступки, и даже плошки из чистого золота! Правда ли это? - Люди сдвигались ближе, глаза разгорались, руки сжимали рукоятки мечей и шпаг. Фернандо Кортес, новый генерал-капитан, - смелый человек, он не станет лепиться к берегу, как этот трус Грихальва. В новом походе они все станут богаты, вернутся с золотом, с пленными, покрытые славой.

- Новые земли!.. - толковали солдаты. - Уже на Эспаньоле, на Фернандине по берегам рек исчезло золото, оскудели рудники. Прошли времена, когда в руслах рек Эспаньолы находили самородки с церковное блюдо величиной; теперь и в королевских рудниках не набирают золота на тысячу песо в год. Поделены земли, розданы грамоты, кто половчее, - прибрал к рукам лучшие участки. Ни одного мирного или немирного индейца не осталось на долю вновь прибывшего человека. Надо искать новых земель!

В Старом свете, в Испании, остались семьи, жены и дети, старики, нищета. Многие солдаты не имели вестей из дому годами. Дома, в Испании, был голод, нищая крестьянская земля, злой сеньор, налоги. Здесь, на островах Нового света, эти люди надеялись стать богатыми и свободными. Мало ли было случаев в прежних походах? Нищие привозили по сто тысяч золотых песо, садились помещиками на плодородной индейской земле. Никто не знает, какие богатства ждут их всех в новых, еще никому неведомых землях.

Лопе переходил от группы к группе. Все ждали Кортеса,- он еще не вернулся от дневной мессы.

Месса кончилась. Несколько женщин показалось вдали, в конце улицы. Это шла из церкви сеньора Каталина Кортес со своей свитой. Открытая карета ехала позади. Не прикрывая лицо платком от дневного зноя, не умеряя шага, донья Каталина шла быстро и развалисто, как кавалерист, и улыбалась своим сеньоритам. В руке она держала молитвенник. Леонсико шел рядом. Осторожно ставя сильные лапы, пес нес в зубах веер сеньоры.

- Добрый день, сеньора!.. Добрый день, ваша милость, - каждый старался первый поклониться супруге генерал-капитана. Донья Каталина кивала слегка, милостиво и небрежно, точь-в-точь Мария де Толедо, жена наместника Индии. У Марии де Толедо Каталина служила прежде камеристкой.

Не останавливаясь ни с кем для разговора, донья Каталина прошла к себе в комнаты. За нею важно проплыли ее сеньориты.

Нет, Кортес был не таков. Став генерал-капитаном, он нисколько не изменился в обращении, не стал ни груб, ни высокомерен. «Все придет!» - твердил Кортес. Он был терпелив. Он вооружал людей. Он продавал свою землю и покупал порох и пушки. Когда его суда вернутся в этот залив с трюмами, полными золота, остров Фернандина станет тесен для него. Тогда все придет. До той поры ему для себя ничего не было нужно. Походный коврик вместо постели, голые стены да добрый конь на конюшне. Он был равнодушен к лишениям.

- Я приехал сюда не для того, чтобы копаться в земле, как простой мужик, - сказал Кортес, когда впервые прибыл на индейские острова, - а для того, чтобы добыть славу и золото вот этим мечом!

Нищий дворянский сын из Эстремадуры, он узнал дома, на родине, всю горечь нищеты: протертый камзол отца, похлебка без мяса в будни и постный пирожок в воскресенье, голые стены, портреты предков и бахвальство заслугами деда. Золото, богатство, и еще сильнее, чем богатство - слава, сила, власть над людьми с первых отроческих лет привлекали Кортеса.

Путь к славе, наконец, открылся ему. Он отправлялся в новые земли, генерал-капитан большой армады.

Все ждали Кортеса. Он показался, наконец, в дальнем конце улицы, и люди перед домом пришли в движение. Каждый хотел подойти поближе, спросить, узнать, перекинуться словом или просто поклониться пониже генерал-капитану. Взволновался и Лопе, - он хотел напомнить сеньору про камзол.

Но на этот раз Кортес шел один, далеко обогнал своих капитанов, не останавливаясь для разговоров, не глядя ни на кого. Он был сердит. Ковыляя, за ним шагал длинный тощий человек в странном наряде; широких сборчатых турецких шароварах, желтом камзоле с большими пуговицами и плоском старомодном берете, сдвинутом на ухо. Это был шут губернатора, Хуан Сервантес.

- Возьмите меня, ваша милость, сеньор Кортес! - негромко умолял шут. - Возьмите меня в поход!.. Я буду вам полезен.

- Как? И ты еще просишь, чтобы я взял тебя с собой?- вдруг останавливаясь, спросил Кортес. - Ты сошел- с ума, Сервантес!

- Возьмите меня, ваша милость! Слово шута! Я буду вам полезен, слово шута! У меня есть конь - кобыла, замечательная кобыла!.. Я достану меч. Я биться буду не хуже любого из ваших капитанов!..

- А шутки шутить будешь? - очень серьезно спросил Кортес.

- Буду, ваша милость!..

- И такие шутки, как сегодня у церкви, тоже шутить будешь? - Кортес усмехнулся.

Шут побледнел; видно было, что ему стоит немалых усилий говорить с улыбкой.

- Если вашей милости мои шутки не по вкусу, - я постараюсь придумать другие.

- Я хотел бы знать, кто тебе подсказал твою сегодняшнюю шутку, - медленно сказал Кортес.

- Вы и так это очень хорошо знаете, ваша милость, - смиренно ответил шут.

Кортес улыбнулся.

- Пожалуй, ты прав.

- Возьмите меня с собою, ваша милость!.. - опять заскулил шут. - Вы теперь важный сеньор, у вас - свита; должен же в свите быть шут!

Кортес не отвечал.

- Ай-ай, как разозлится этот старый дурак, Веласкес, когда узнает, что даже его шут ушел с вами! - пропел шут.

Кортес улыбнулся.

- Пожалуй, я тебя возьму! - сказал он.

Шут подпрыгнул на месте и завертелся вокруг сеньора.

- Кортес смел! Кортес добр!.. Кортес великодушен!..

Кортес снова остановился.

- А ты меня не продашь, Сервантес? - спросил он и взглянул шуту в серые глаза.

- Нет, нет, ваша милость! Слово шута, - не продам!- ответил шут, но глаза спрятал.

Кортес поднялся на крыльцо хмурый, ушедший в свои мысли. Никто с ним не заговаривал. Лопе тоже не решился напомнить о себе, - сегодня сеньору, видимо, не до камзола.

Толпа у дома поредела.

- Сегодня в церкви, перед дневной мессой, шут Сервантес что-то громко кричал о генерал-капитане, - передавали в толпе. - Шут хотел поссорить Кортеса с губернатором.

- Поссорить? Они и без того враги,- тихо сказал Алонсо Пуэртокарреро, самый старый из капитанов.

Многие разошлись; другие стояли еще долго, до вечера, точно ожидали чего-то.

Деваться Лопе было некуда; он побродил по улицам и снова вернулся к дому Кортеса. В церкви уже отошла вечерняя месса. Горели фонари у столов, но утреннего писца уже не было; люди стояли вокруг и сидели прямо на столах. Тусклые кормовые огни одиннадцати судов светились на рейде.

Еще не все готово было к отплытию, мало запасли зерна, солонины, мало пороха и оружия. Кортес продал собственное поместье и закупал коней и боевое снаряжение. Зато людей было много - четыреста с лишним человек - большая армада.

Губернатор Веласкес тоже вложил свою долю в расходы по снаряжению армады: две бочки кислого вина.

- Губернатор и так получит свою долю доходов,- толковали вокруг столов. - Пятая часть всей добычи пойдет королю, десятая - наместнику Индии, и двенадцатая - губернатору острова.

- Да еще генералова доля, да капитанам, пушечным мастерам, арбалетчикам, мушкетерам, - всем по двойной и по тройной доле, - сказал кто-то из Темноты. - Что же тогда останется нам, простым солдатам?

Никто не ответил солдату. Людям точно не хотелось сейчас думать о будущем.

- Там видно будет! - помолчав, пробормотал пожилой солдат с обвисшими усами.

- Не бойтесь, сеньор Кортес нас не обидит! - крикнул чей-то мальчишеский неуверенный голосок.

- Не обидит, сеньор Кортес не обидит, - поддержали парня еще два - три голоса.

Кортес все еще не выходил из дому. Он заперся у себя в дальней комнате с секретарем армады и никого не велел пускать.

Было поздно. Толпа уже собиралась разойтись, когда увидели какого-то мальчишку, который бежал через площадь прямо к дому Кортеса. Мальчишка был без шляпы и очень взволнован.

- Пропустите меня!.. Пропустите меня! - кричал он, расталкивая сторожей, нырнул через боковой проход во внутренний двор дома и исчез.

- Чей это мальчик? - Откуда-то появившийся утренний писец уже шнырял между столами. - Чей это мальчик? Что ему нужно от сеньора Кортеса?

- Я знаю парня. Это слуга сеньора Мильяна де Карнаса, астролога, - сказал кто-то из толпы.

Писец нырнул в ту же каменную калитку, во внутренний двор. Не сдержав любопытства, прошел за писцом и Лопе. Никем не замеченный, он добрался до внутренней галереи и здесь, в тени навеса, подошел к неплотно закрытому окну.

Кортес тряс мальчишку за плечи.

- Ты сам слышал? - спрашивал Кортес. - Завтра будет приказ? Ты ничего не спутал?

- Я сам, ваша милость!.. Пускай я умру без святого причастия; я все сам слышал, своими ушами!.. -

Паблико божился, дрожа всем телом, плечи у него так и ходили. - Завтра или еще сегодня ночью будет приказ о новом генерал-капитане…

- Хорошо. - Кортес поверил. Он отпустил плечи мальчика. - Спасибо, Паблико! Сегодня ночью? Значит, еще не поздно!

Дальше Лопе не слышал. Он вернулся к товарищам, на улицу.

Минут через пять из дому вышел Кортес. Он звал к себе своих капитанов.

- Франсиско де Монтехо, Пуэртокарреро, Монтесино… Сеньоры, сюда, ко мне!..

Его окружили. Кортес встал под факелом. Красный колеблющийся свет лег на его непокрытую голову.

- Внимание, сеньоры!.. Внимание, мои солдаты!.. Оружейники, моряки, мушкетеры! Старые и новые мои друзья!.. Приказ по армаде!..

Кортес поднял руку. Плотным кольцом толпа окружила его.

- Во имя Христа и святого Яго, покровителя наших душ! - сказал Кортес. - Сегодня, еще до полуночи, все мои люди должны быть на судах. Мы отплываем на рассвете!

В несколько часов все было готово. Без излишнего шума, без суматохи четыреста с лишним человек в наступившей темноте переправились на суда. Индейцев носильщиков перевезли связанными по двое, по трое, под конвоем собак. Переводчика Мельчорехо привязали веревкой к скамье лодки; с ним переправились четыре индейские женщины. Женщин взяли для приготовления; в пути хлеба из маниоки, - испанцы этого хлеба делать не умели.

Мельчорехо уже на борту судна все упирался и кричал: «Не хочу быть языком! Убегу!» Его заперли в кормовом помещении капитанской каравеллы.

Везли коней, пушки, солонину, везли все, что можно было достать, забрать или купить в городе Сант-Яго за эти последние ночные часы. В единственной мясной лавке города не осталось ни ливра мяса: все двенадцать коровьих туш, приготовленных для населения, свежезасоленные, повисли на крюках в кладовой провиантского Судна «Санта Тереса».

Весть о неожиданном отплытии поползла по городу, от дома к дому. Горожане шептались: почти из каждой семьи уходил в армаду брат или сын, или муж, и вскоре после полуночи новость стала уже известна всем. Но только часам к трем утра известие о бесчинстве, о самовольном отъезде Кортеса доползло до стен бревенчатого губернаторского дворца. На пороге спальни сеньора Веласкеса весть задержалась еще надолго: две партии боролись во дворце: одна - за Кортеса, другая - против. Дворцовая охрана была «за», телохранитель-«против». Телохранитель велел ночному пажу разбудить губернатора.

- Разбужу, ваша милость! - сказал ночной паж и молча улегся на пороге спальни у прикрытых дверей. Паж тоже был на стороне Кортеса.

Паж Мануэль дождался, пока побледнеют звезды, глубокое синее ночное небо начнет светлеть, пока за стеной не завоют индейские дудки, по которым индейцы встают на свою молитву, и не закричат хриплыми голосами толстоголовые индейские собаки, - только тогда он вошел в спальню.

- Сеньор губернатор, - неохотно сказал Мануэль. - Сеньор губернатор, проснитесь!

Пока губернатор проснулся, понял, вскочил, - прошло еще довольно много времени. Оседлали коня. Забегали слуги. Губернатор самолично выехал в порт.

Один только спутник был с ним, кроме слуг. Невысокий сутулый человек, в фиолетовом камзоле, обритый, как патер, без бороды и усов, - Памфило Нарваэс, его племянник.

Все было пусто на берегу. Одиннадцать судов армады отошли в глубь залива и выстроились на линии горизонта, подняв все паруса. Заря уже золотила борта и мачты, и белые крылья парусов.

- Ушли! - растерянно сказал губернатор. - Он ушел, Кортес, без моего приказа.

С одного из судов спустили лодку. Вода была тиха, еще по-ночному сумрачна. Лодка спокойно шла к берегу. Когда лодка приблизилась на полсотни туазов, кто-то услужливо подал сеньору губернатору подзорную трубу. В лодке сидел сам Кортес, с ним два его капитана.

Лодка подплыла еще ближе и остановилась. Губернатор опустил трубу. Теперь лодка была на расстоянии человеческого голоса.

- Сеньор Кортес!.. - с усилием крикнул губернатор.- Зачем вы вывели мои суда в море? Что значит это самовольное отплытие?..

Кортес встал в лодке.

- Дорогой сеньор Веласкес! - Кортес кричал, не напрягая голоса, но каждое слово было слышно, точно он стоял рядом. - Прошу простить меня, дорогой сеньор!.. Я очень тороплюсь!.. Еще много дела мне предстоит в тех землях, куда я направляюсь. Потому я и вывел мои суда без вашего приказа.

Кортес махал рукой. Он смеялся открыто; улыбались и оба капитана.

- Нет ли у сеньора каких-либо распоряжений? - вежливо спросил Кортес.

- Распоряжений? - Веласкес, растерянно оглянулся. Слуги отворачивали лица. Паж Мануэль фыркнул в рукав камзола.

Шлюпка уже отплывала.

- Остановить! - вдруг отчаянным голосом закричал губернатор. - Остановить сейчас же лодку!.. Кортеса на берег!.. В цепи, в тюрьму!.. Людей сюда, людей!..

Губернатор подскакал к самой воде.

- Памфило, на помощь! - крикнул губернатор.

Памфило Нарваэс беспомощно огляделся.

- Никого нет! - уныло сказал Нарваэс.

Ни одной лодки не осталось поблизости на берегу, в порту было пусто.

- Остановить! - срывая . голос, хрипел губернатор. Слуги топтались на месте. Лодка уходила все дальше от берега.

Когда лодка отошла совсем далеко, из-под скамейки высунулась чья-то голова в плоском берете. Это был шут, Хуан Сервантес. Пока его прежний хозяин был близко, шут прятался под скамейкой.

- Что ты наделал, Диего! - тонким пронзительным голосом закричал шут. - Ай, что ты наделал, дурак

Диего!.. Зачем ты отпустил Кортеса?.. Теперь он разорит тебя в конец!.. Он набьет золотом свои суда, а тебе не вернет денег даже за твое кислое вино!..

- Это шут!.. Взять шута! - Губернатор от ярости задыхался.

Шут плясал на скамейке, насмехаясь над ним. Он что-то еще кричал, но слов нельзя было разобрать. Лодка была уже далеко, ветер относил слова. На капитанской каравелле суетились, готовясь принять лодку на борт.

- Поздно! Уплыли! - сказал Памфило Нарваэс.

- Что мне теперь делать, Памфило?.

Памфило думал.

- У Кортеса мало провианта, суда зайдут еще, должно быть, и в Тринидад, и в Макаку. Можно выслать отряд берегом и задержать их в пути.

- Ты прав, Памфило! - закричал губернатор.- Я дам знать в Макаку, в Хавану, в Тринидад, во все порты на пути армады. Сегодня же разошлю отряды по всему побережью!.. Всем .алькальдам прикажу задержать флотилию в пути. Арестовать Кортеса! Он не уйдет далеко!.. На этом острове я еще хозяин…

И, грузно повернув коня, губернатор поскакал обратно во дворец.

В кормовой башне капитанского судна набилось много народа. Здесь был Кортес, его капитаны Антонио Монтесино, Сандоваль, Алонсо де Авила, Пуэртокарреро, Франсиско де Монтехо, секретарь армады Диего де Годон и личный секретарь Кортеса - Педро Фернандес. Тут же вертелся и шут, Хуан Сервантес.

- Зачем вы берете шута, сеньор Кортес? - спрашивали капитаны. - Этому человеку нельзя доверять. Он продаст отца и мать!..

- Хуже того: этот человек меня самого продаст,- смеялся Кортес. Но шута все-таки взял.

В последнюю минуту умолил Кортеса взять его с собой и Паблико Ортегилья, мальчик пятнадцати лет, слуга астролога Мильяна де Карнаса.

- Я буду служить вам, как пес Леонсе, ваша милость! - клялся Паблико. - Я буду подавать вам еду и вино, буду спать на пороге вашей спальни. Возьмите меня, сеньор!.. Мне не надо ни золота, ни доли в добыче- я хочу сразиться с неверными в бою, добыть себе славу. Я умею биться, к^к взрослый воин, - клянусь, высокородный сеньор!..

Кортес взял мальчика к себе в пажи. Он взял на судно даже Эскудеро, Хуана Эскудеро, того самого альгвасила, который когда-то первым наскочил на него у церкви, по приказу губернатора.

- Зачем он вам, дон Фернандо? - удивился Сандоваль, молодой капитан, друг Кортеса.

На капитанском судне было тесно; тесно было и на других судах. Всего отплыло девять больших каравелл и две бригантины поменьше, без палубы и крытых башен. На двух больших судах в трюмах везли коней. Всего коней было шестнадцать, и заплатили за них неслыханные деньги: по нескольку тысяч золотых песо за голову. Кони дороги были в Новом свете.

- Конь мне сейчас дороже дома! - объявил Кортес. В последний час перед отплытием, чтобы заплатить за двух коней, он продал сант-ягскому купцу свой городской дом - последнее, что у него еще оставалось.

- А как же будет с доньей Каталиной, вашей супругой, дорогой сеньор? - наивно спросил паж Ортегилья.

Кортес промолчал, сухо улыбнувшись. Что ж, Каталина вернется к сестрам в нищету, из которой он ее взял…

Лопе Санчес, обладавший чутьем старого солдата, пристроился на «Санта Тересе» - большом, поместительном и сильно нагруженном провиантском судне. В кормовой башне «Санта Тересы» было тесно и грязно. Здесь висели бычьи туши, визжали живые свиньи, в трюме перекатывались бочки с моченым горохом, с вином, с уксусом, с оливковым маслом; по углам были свалены мешки с мукой и с сухарями. Хозяйничал над всем этим эконом Хуан де Торрес, старый увечный солдат, уже негодный в бою:

Торрес оглядел Лопе, его выпяченную грудь, усы, худой перебитый нос, впалый живот и улыбнулся.

- Какой ты, земляк, худой и длинный! - прохрипел Хуан де Торрес. - Да ничего, с помощью бога на «Санта Тересе» откормишься.

Лопе осмотрел трюм, подсчитал мешки, бочки и огорчился: вина было мало. Всего четыре бочонка на всю армаду! Из четырех три достанутся капитанам.

Без вина в походе!.. У берегов Юкатана весь январь и февраль дули жестокие северные ветры; еще не известно было, какими землями они проникнут в глубь индейской страны, - леса там будут или болота, или пески; так или иначе, без вина лихорадка истреплет солдат. Без вина не согреться ни на море, ни на суше; иной раз в походе среди немирных индейцев и огня нельзя к ночи развести. Примочки из андалузского вина хороши для свежей раны. А если к кому-нибудь прилепится в горах злая простуда, надует ветром горло или щеку, тоже лучшего нет в походе лекарства, чем вино…

- Мало запасли для нас, солдат, вина, земляк Торрес! - Лопе бродил по судну огорченный.

- О вине, Санчес, не беспокойся!-утешил его Хуан де Торрес. - Всего будет вдоволь - и вина, и мяса.

Они плыли на запад, вдоль самого дикого берега Фернандины, еще не везде заселенного испанцами. Леса сползали по горам к самому берегу, у скалистых берегов шумел прибой. Ни одного дыма не было видно над деревьями, - индейцы в этих местах давно ушли от берега в глубь страны, в леса, попрятались в горы. Этот остров назвал Фернандиной еще старый адмирал - Кристофор Колумб - в честь короля Фернандо; здешние индейцы называли этот остров Кубой. Берег Кубы здесь был довольно беден золотом; только в одном месте, недалеко от Макаки, в лесах, на берегу большой безымянной реки, расположились королевские прииски.

Суда флотилии, далеко растянувшиеся караваном, шли близко к берегу; капитанское судно впереди. Ночи были безлунные, стоял декабрь; суда шли только днем, к ночи бросали якорь. На шестой или седьмой день пути, к заходу солнца, сигналом с капитанского судна Кортес приказал остановиться.

Лопе разглядел земляной вал на берегу высокий частокол, башню маленькой крепости, сложенную из толстых бревен. Здесь, под замком, жили королевские индейцы, работавшие, на приисках. Здесь же находились королевские склады.

Когда стало темно, лодки с судов пошли к берегу. К полуночи на провиантское судно выгрузили пять бочек солонины, десяток мешков маниоковой муки, бочонок с оливковым маслом.

- Я говорил тебе, - все будет! - обрадовался эконом Хуан де Торрес.

- А вино? Вина не везут.

- Погоди, земляк, будет и вино!

Суда шли медленно, лепясь к берегу. Скоро дошли до другого, соседнего склада. Здесь снова остановились и ночью на «Санта Тересу» привезли на лодках много маиса, свиней и бочку индейской пальмовой водки.

- Где это они достали столько добра? - спросил Лопе.

- Где достали!-Хуан де Торрес улыбнулся. Индейская стрела когда-то ранила его в горло; кончик стрелы застрял в горловых связках; Хуан де Торрес долго болел и с тех пор почти потерял голос, - не говорил, а хрипел с натугой, с присвистом. - Где достали?- прохрипел де Торрес. - Наш сеньор Кортес, если негде взять, у самого его величества испанского короля займет.

- Это все из королевских складов? - испугался Лопе.

- Конечно; откуда же еще?

- Как же сеньор Кортес берет из складов, не получив разрешения от самого короля?

- Уж как-нибудь наш генерал-капитан сочтется с его величеством, - улыбнулся де Торрес. - Когда его милость сеньор Кортес отгрузит в испанском порту полную каравеллу, золота в королевскую казну, - король Карлос не станет спрашивать с нас нескольких мешков муки и бочек масла.

Пили и на следующий день. Пожилые капитаны уже хмурились: почти два месяца потеряно в портах Фернандины, пора плыть дальше. Скоро начнутся северные ветры, немало трудностей будет в плавании к малознакомым берегам. Да и лучше бы поскорее уходить из портов Фернандины. Пока они на острове, длинная рука Веласкеса еще может их достать.

Франсиско де Монтехо, немолодой и самый опытный из капитанов, попытался сказать Кортесу два-три осторожных слова. Но генерал-капитан ничего не хотел слушать; он просил своих сеньоров есть и пить, и веселиться; обо всем остальном подумает он сам.

Пили весь следующий день до вечера. На третий день алькальд вертел в руках письмо с печатью губернатора Веласкеса.

Губернатор приказывал: немедленно задержать самовольно отплывшего из Сант-Яго Фернандо Кортеса со всей флотилией, припасами и людьми.

Алькальд позвал Кортеса к себе в кабинет. Марианно был растерян: весь город на стороне генерал-капитана. Половина офицеров уходит с ним. Как его задержать? Алькальд показал Кортесу письмо.

- Что мне делать, дорогой сеньор? - простодушно спросил алькальд.

Кортес рассмеялся.

- Задержите нас, сеньор алькальд, - сказал он.

- Весь мой город возмутится против меня, если я вас задержу, - вздохнул алькальд. - Завтра же мой дом разнесут по бревнам!

- Что же, если так, - не задерживайте нас, сеньор алькальд, - пожал плечами Кортес.

Кортес улыбался, но оживление двух последних ночей словно сразу слетело с него; он был деловит, серьезен. Время для пира кончилось.

В утро накануне разговора с алькальдом Кортес отдал распоряжение снять часть пушек с судов и перевезти их на берег для проверки и починки, - в Сант-Яго это не успели сделать. Но сейчас Кортес отменил свой приказ; пушки подняли обратно на суда. Письмо Веласкеса еще ничем не угрожало, но вслед за письмом мог прийти вооруженный отряд.

В ту же ночь вся флотилия отплыла.

Пушки свезли на берег в Хаване. Был уже январь, времени терять не приходилось. Всех оружейников Хаваны согнали чинить и проверять пушки и фальконеты с судов.

Индейских женщин посадили за починку обуви, по-походных солдатских сандалий. Все панцири, безрукавки и кожаные нагрудники Кортес велел простегать в два ряда толстыми хлопковыми нитями, для защиты от индейских стрел. Индейцы тоже носили подбитые хлопковой ватой тесные панцири до бедер; но, что не пробивали индейские стрелы, то легко можно было проткнуть стальным испанским мечом.

И Лопе и Хуан де Торрес очень одобрили эту предосторожность.

Кортес всех оружейников Хаваны взял с собой на суда: кого уговорил, кого и обманул. Оружейники тоже нужны в походе.

Все одиннадцать судов армады собрались на смотр к мысу Сан-Антонио, на крайней оконечности Кубы.

Кортес подсчитал силы. Всего было в армаде пятьсот восемь человек, не считая матросов. Кортес разделил свое войско на одиннадцать отрядов, во главе каждого отряда поставил одного из своих капитанов. Сам он был двенадцатый - старший из капитанов - генерал-капитан.

Восемнадцатого февраля тысяча пятьсот девятнадцатого года флотилия отплыла в море.

Лопе Санчес, стоя рядом с де Торресом, в последний раз поглядел назад, на светлые горы Кубы, на полоску прибоя у берега. Суда отплывали при ясной погоде, подняв все паруса под слабым ветром.

Капитанская каравелла «Санта Роса» шла впереди, все остальные держали курс на «Санта Роса». Они шли на запад, к берегам Юкатана. Пилот Аламинос вел флотилию, седой андалузский моряк - тот самый Антонио Аламинос, который водил суда еще Старого Адмирала - Кристофора Колумба.

Едва отошли полсотни лег на запад, по судам хлестнуло штормом. Огромные валы заходили до самого горизонта. В снастях ревел ветер: это начинались весенние бури Антильского архипелага.

Лопе Санчес присмирел. Он не любил моря. Восемь лет назад ему посчастливилось при переезде: весь путь от Испании до индейских стран через весь океан он проделал при тихой погоде. Зато сейчас «Санта Тересу» трепало ветром и кидало, как малую лодку, с волны на волну. Ветер все усиливался. Людей швыряло от борта к борту.

Тучи налегли на потемневшее небо, к вечеру пошел дождь. Все продрогли под дождем и ветром; одежда намокла от соленых брызг. На палубе «Санта Тереса» не было даже простого навеса из парусины для защиты от непогоды. А тут еще эконом Хуан де Торрес не велел разводить огня в корабельном очаге. Хуан де Торрес боялся, как бы при сильной качке не раскидало головни из очага по судну и не начался бы пожар. Настроение у солдат упало: нельзя было ожидать даже горячего ужина в такую непогоду.

Лопе Санчес, весь взмокший, пробирался по шатким доскам носового настила, от столба к столбу. Поминутно его окатывало волной. Лопе падал, ругался, вставал и шел дальше. В трюме, в кладовых, страшным голосом хрипел Хуан де Торрес: бочку с маслом сорвало с креплений, и катало по трюму. Де Торрес звал людей на помощь.

Лопе и еще несколько человек спустились в трюм. Сорвавшаяся бочка перекатывалась в темноте, ударяясь о другие бочки, угрожая каждому, кто попадется на пути. Из бочки струей текло масло, растекалось по доскам; люди скользили и падали. Громко ругаясь, Лопе вылез на палубу за веревкой и фонарем. И какой-то человек в серой куртке оружейника налетел на него, сбитый с ног огромной волной. Лопе тоже упал; оба покатились вместе, вцепившись друг в друга, и только у самого борта остановились.

Лопе встал, отчаянно ругаясь: он сильно ушиб колено.

- Сатана унеси твою душу в ад! - свирепо сказал Лопе. - Какой незадачливый дьявол подбросил тебя мне под ноги?

Оружейник молчал.

- И так тесно было на судне, а тут еще вас, чертей закопченных, подкинули!..

Лопе хотел выругаться еще, но вдруг замолчал, вглядевшись в лицо оружейника. Смуглое горбоносое лицо, совсем еще молодое, под слоем копоти, показалось ему знакомо. Да, конечно, это он, тот самый молодой монашек, которого он встретил на берегу возле Сант-Яго!..

- Это ты? Значит, ты оружейник? - изумился Лопе.

Монах тоже узнал его.

- Да, я оружейник, - просто ответил он.

И опять чуть хрипловатый гортанный голос монаха что-то напомнил Лопе из прежней жизни, из детства.

«А как же… Почему же в ту ночь на тебе была ряса?» -хотел было спросить Лопе, и не спросил. Что-то удержало его, - может быть, испуг, отчаянная мольба, на секунду проглянувшая в глазах человека.

Времени на разговоры не было. «Ладно, бог с тобой!»- подумал Лопе и снова побежал вниз, к Хуану де Торресу.

Бочку поймали, укрепили; скоро все пошли наверх. «Где же он сел на судно, этот монашек… то есть оружейник?- размышлял Лопе. - Должно быть, в Хаване; там посадили партию оружейников и кузнецов… И как же это он из послушника стал оружейным мастером?!.»

Сам того не сознавая, Лопе все искал глазами своего знакомца. Шторм продолжался, дождь хлестал, точно сотни бочек опрокинулись там, наверху, в тропическом небе. Солдаты, матросы, кузнецы ругались вокруг, сбитые с ног штормом. Двое солдат - Эредия, рослый баск с рябым лицом, и маленький смуглый Пако Тавилья, по прозвищу Арагонец, - нечаянно налетев друг на друга, рассвирепели и затеяли драку.

- Я тебя, червяка, одной рукой придушу! - кричал Эредия. Пако Арагонец налетел снизу, дробно колотя баска кулаками в живот. Штормом их обоих то кидало друг на друга, то раскидывало в разные концы.

Лопе опять увидел своего оружейника: он стоял и смотрел на драку. Куртка на нем была черна от копоти горна, руки обожжены. Лопе подошел к нему.

- Кто ты?.. Да кто же ты? - теряя терпение, спросил Лопе. - Монах? Послушник? Оружейник или сам дьявол?.. Говори, кто же ты, не томи меня, сын мавра!.. Как тебя зовут?

- Андрес, - ответил юноша. - Андрес Морано.

- Из каких мест?

- Медивар, Андалузия.

«Так. Может быть, и правда, а может быть, и нет»,- подумал Лопе. Он хотел спросить еще, но тут с кормы донеслось хриплое пение. На капитанском судне служили мессу, и слова молитвы подхватывали на всех судах.

Солдаты, Пако Арагонец и Эредия, все еще дрались. Оба лежали уже на палубе и лежа ломали друг друга.

- Отложите драку! - кричал им сверху штурман Кастро. - Вечерняя месса!

Все вокруг, и матросы, и солдаты, кто где стоял, опустились на колени. Шторм усиливался; темнело. На всех каравеллах пели молитвы. Подтягивал и штурман Кастро; когда штурман пел, он нисколько не заикался. В реве бури голоса звучали испуганно и глухо. На капитанском судне зажегся тусклый, в роговых пластинах, кормовой фонарь. Свет едва мелькал сквозь брызги и пену. «За грехи наши, господи, покараешь нас!» - слова молитвы звучали как угроза. Ветер все так же яростно трепал и рвал снасти. Лопе присмирел, крестясь. Левой рукой он почесывал ушибленное колено. Нечаянно Лопе взглянул на оружейника Андреса. Андалузец стоял, как и все, на коленях. Но он не крестился и не пел молитву. Он стоял на коленях молча, сжав губы, и глаза у него глядели куда-то поверх голов, в море, в темноту.

Холодок пробежал по спине Лопе.

«Что это ты вправду, земляк, уж не язычник ли? Или, помилуй нас святая дева, - нечистый мавр?» - чуть не спросил было Лопе, но вспомнил, как они оба с этим парнем сидели под кустом на берегу, прячась от альгвасилов, и промолчал.

Супу на ужин не дали, да и мало толку было бы от него: штормом все равно расплескало бы весь суп из чашек. Всем дали по полкруга жесткого индейского хлеба, по куску сыра да по флягам разлили свежей воды, подкрашенной вином. Легли кто куда: кто - на доски, кто - на связки канатов в тесной кормовой башне. Случайно или по умыслу, оружейник Андрес оказался рядом с Лопе, на груде мятой пеньки.

Они лежали молча. Лопе не спал.

- Как же ты… - решился, наконец, Лопе, - как же ты, парень? Если ты честный оружейник из Медивара, зачем же ты сидел в Сант-Яго под кустом и прятался от альгвасилов?

Андрес повернулся к Лопе.

- А ты? - сказал оружейник. - А как же ты сидел со мной под тем же самым кустом и прятался от тех же альгвасилов? Разве ты не честный солдат?

Лопе вздохнул.

- Видит бог, - горько сказал Лопе, - видит бог и святая дева, я честно, кровью своей в двух походах и двадцати двух сражениях служил моему королю и моим капитанам!..

Они замолчали оба, слушая ветер. Шторм, казалось, утихал, но ветер еще яростно выл и свистел в снастях.

Каравеллу бросало по волнам то вверх, то вниз. Андрес молча лежал рядом с Лопе. Он закрыл глаза, но дышал неровно, неуспокоенно, - значит, не спал. Юноша дрожал от холода в худой полотняной куртке. Лопе оттянул полу своего широкого плаща.

- Ладно, парень, спи! - примирительно сказал Лопе. - Ты еще молодой, не привык, а я уже всего повидал.

И Лопе заботливо прикрыл андалузца полой своего рваного солдатского плаща.

Буря далеко разбросала суда друг от друга, и наутро на «Санта Тересе» не увидели ни капитанской каравеллы впереди, ни других судов позади себя. Шторм затих; до вечера они плыли по гладкому морю, не видя никого, и только перед заходом солнца различили впереди себя силуэт большой каравеллы. Это была «Исабель» - быстроходное судно, На котором плыл старший Альварадо. «Исабель» шла быстро и скоро исчезла из виду.

Наутро «Санта Тересу» обогнало капитанское судно, за ним показались и остальные. Море было спокойно, ветер утих. Суда плыли близко друг от друга, только «Исабель» не было видно, - каравелла Альварадо ушла далеко вперед.

Буря отнесла суда флотилии много южнее первоначально взятого курса. Слабым течением их и сейчас упорно относило к югу. Как ни боролся Аламинос, берег Юкатана уходил в сторону. Течением их несло в обход, южнее, к маленькому островку, недалеко от восточной оконечности Юкатана.

Часам к трем пополудни, в жарком свете дня, они увидели белые слоистые скалы и зеленые холмы острова. Аламинос уже побывал здесь в прошлом году с Грихальвой; он знал и остров и море вокруг. Глубокие узкие заливы в нескольких местах вдавались в берег. Над скалами стаями вились ласточки, хлопали крыльями, перелетали с выступа на выступ. Этот островок индейцы называли «Косумел», что значит: «Остров Ласточек».

«Санта Роса» вошла в узкую бухту, за ней -другие суда. Вода здесь была глубока и черна, солнце сюда не заглядывало.

Аламинос осторожно вел суда дальше. Узкий извилистый залив глубоко вдавался между скал в сушу. В одном месте под скалами виднелась неширокая полоса плоского берега. Здесь Аламинос велел бросать якорь.

Высоко над водой, на скалах, испанцы увидели белый, сложенный из камня домик с тростниковой крышей, за ним - второй, третий. Людей возле домов не было видно.

До захода солнца оставалось немного времени. Кортес не велел пускать людей на берег до утра.

Ночь провели на судах. Утром отряд в полсотни человек высадился с капитанского судна на берег. Люди вскарабкались на скалы и осмотрели дома. Диего де Ордас, начальник отряда, вернулся смущенный.

- Никого нет! - сказал Диего. - Селение пусто!

Кортес разрешил солдатам и с остальных судов сойти на берег. С «Санта Тересы» пошел Хуан де Торрес с Лопе Санчесом и еще десятка два солдат.

От прибрежной узкой полоски наверх, в скалы, вела крутая тропинка. К скалам лепились дома, сложенные из дикого камня. Ни на Кубе, ни на материковых землях Лопе таких индейских домов не видал: каменной кладки, промазанные глиной.

Испанцы рассыпались по селению, осмотрели дома внутри. Кое-где между загородок еще бродили куры; теплая зола лежала на камнях брошенных очагов; индейские толстоголовые собаки молча, без лая, удирали от пришельцев. Жители покинули селение совсем недавно, еще этой ночью.

Что же произошло здесь? Испугались косумельские индейцы подошедших судов и убежали в глубь острова? Или готовили нападение и хотели заманить пришельцев в свои дома, чтобы осадить их в селении? Испанцы не знали, что думать.

Капитана Грихальву здесь, на Острове Ласточек, встретили хорошо, об этом рассказывали все, побывавшие в экспедиции Грихальвы, - меняли хлеб и кур на стекло и ножи. Может быть, кто-нибудь еще из белых навестил этот берег за последний год и напугал прибрежных жителей?

Лопе и Хуан де Торрес пошли искать по домам - чем бы пополнить судовые припасы. Они не нашли ни маиса, ни маниоки, - должно быть, индейцы собирали здесь урожай по два - три раза в год и жили, как птицы; не запасаясь зерном. Зато почти у каждого дома были тростниковые ульи, над которыми роились пчелы. Отбиваясь от пчел, они нашли в одном доме пару щенят особенной, индейской породы; такие попадались и на Кубе- толстоголовые, жирные, с отвислыми мягкими ушами. Индейцы этих щенят ели. Нашлись еще кролики по загородкам да десятка два кур, только и всего.

- Ни людей, ни продовольствия! - ворчал Хуанде Торрес. Они пошли искать пресную воду. Нигде на берегу не видно было ни реки, ни даже маленького ручейка. Хуан де Торрес набрел на колодец - глубокий, каменной кладки, как в Испании. Колодец был пуст.

- Какие здесь дома! - удивлялся Лопе, осматривая стены. - Как построены! Не хуже, чем у нас, в Новой Кастилии!..

Об этих домах рассказывали люди Грихальвы: по всему берегу Юкатана и на ближайших островах индейские дома были не плетеные, травяные или тростниковые, как на Кубе или Эспаньоле, а каменные, грубой кладки, крепленные довольно умело. Только крыши были тростниковые, с крутым скатом.

Испанцы расположились на ночлег частью в пустых домах селения, частью на судах. Генерал-капитан остался у себя на каравелле. Утром большая лодка с «Санта Росы» пошла обследовать берега залива.

Все суда собрались в заливе; не видно было только «Исабель», так и не возвратившейся в строй после шторма.

Кортес заперся у себя в кормовой башне «Санта Росы». Кортес ждал Альварадо.

Лодка пошла в глубь залива и скоро вернулась: «Исабель» стояла на якоре неподалеку, за двумя - тремя поворотами скал. Но Альварадо на судне не было: еще утром предыдущего дня Альварадо, подойдя на «Иса-бели» к острову раньше других судов, высадился на скалы и с большим отрядом пошел в глубь острова.

Кортес потемнел лицом, выслушав донесение.

- Вот почему индейцы оставили деревню!

Он продолжал ждать у себя в башне.

- Как только сеньор Альварадо вернется, везите его ко мне, на «Санта Росу»! - приказал Кортес.

Уже после полудня голоса и шум послышались в зарослях за селением. Отряд Альварадо возвращался из вылазки в глубь острова. Сам Педро шел впереди, за ним вели двоих связанных индейцев, довольно светлых кожей. Паж Альварадо нес, перекинув через плечо, полупустую кожаную сумку.

Альварадо был весел. Остров мал, беден, добыча ничтожна, но все же он, Педро Альварадо, первый сделал вылазку, первый привел индейцев!

Внизу, под скалами, Альварадо перехватили посланцы Кортеса и повезли на капитанскую каравеллу. Двумя большими прыжками, кичась своей прославленной ловкостью, Педро взобрался на «Санта Росу». Кортес ждал его у входа в кормовую башню. Он собрал на корме всех своих капитанов.

Альварадо легко подбежал к Кортесу.

- Дон Фернандо! - с детской улыбкой сказал Альварадо. - Я несу вам все!

Он взял у пажа сумку и бросил ее к ногам генерал-капитана. Несколько тонких колец желтого металла выкатились из сумки, где - три пластинки не то золота, не то желтой меди.

Кортес отодвинул сумку носком ноги. Он был бледен от ярости.

- Так начинать плавать, - глухим от бешенства голосом сказал Кортес.-Так начинать плавание со мной, дон Педро?.. С грабежа, с погони?.. Вы хотите всех индейцев разогнать на моем пути?

- Индейцы здешние - трусы! - горячо сказал Альварадо. - Все селение разбежалось от двух выстрелов из мушкета. Я взял у них вот это… - Он показал на кольца и пластинки, выкатившиеся из сумки.

- Сами должны отдать! - твердо сказал Кортес. - Индейцы сами, доброй волей, должны прийти просить милости моей и моего короля и принести дары! И только если сами не отдают, - тогда… - Кортес ткнул концом шпаги в доски пола, - тогда… забирать силой! Вы не поняли моих наказов, дон Педро!

Кортес отвернулся.

- Ступайте на ваше судно, Альварадо! - сказал он. - Восемь дней, извольте просидеть у себя на «Иса-бели», ко мне не являйтесь без вызова.

У Педро Альварадо по-детски задрожали пушистые рыжие брови.

- Дон Фернандо, - сказал Альварадо. - Дон Фернандо, я не думал…

Кортес не повернул головы. Он не слушал.

Сумка и кружки металла еще валялись у его ног. Шут Сервантес подбежал и поддал ногой индейское кольцо.

- И это вся ваша добыча, Альварадо?

Альварадо метнул на него быстрый бешеный взгляд.

Шут замолчал.

- Я привел индейцев, - сказал Альварадо.

- Ведите их сюда, - коротко приказал Кортес.

Индейцев привезли на лодке, голых, перевязанных по ногам, с прикрученными руками.

- Развязать! - сказал Кортес.

Людей развязали, и они отвалились друг от друга, едва живые. Один стонал, не поднимаясь, - должно быть, потерял сознание; второй, приподняв голову, испуганно осматривался по сторонам.

- Подведите ко мне! - указал Кортес на второго. - Позовите переводчика.

Индейца подвели. Снизу прибежал Мельчорехо.

Индеец с Косумела был светлее кожей, выше ростом и сильнее на вид, чем жители Кубы. Руки у него еще были прикручены к спине пеньковой веревкой.

По приказу Кортеса индейцу развязали руки. Он огляделся, ступил вперед, к Кортесу. Узнав в нем вождя, индеец приветствовал его по обычаю своей земли: склонившись вперед, одной рукой коснулся палубы, другую приложил ко лбу.

Кортес приподнял индейца с пола.

- Ты свободен!-сказал Кортес. - Я отпускаю тебя.

Мельчорехо перевел слова генерал-капитана.

- Я и мой государь даем тебе свободу! - милостиво сказал Кортес. - Переведи ему, Мельчорехо.

Он протянул индейцу связку зеленых стеклянных бус:

- Я и мой государь дарим тебе эти подарки!..

Только тут индеец понял, поверил, быстро заговорил. Слезы радости выступили у него на круглых детских глазах.

- А-га!.. Ра-тани!.. - сказал индеец.

Мельчорехо перевел. Это значило: «спасибо».

- И это я дарю тебе!.. И это, и это!..

Индейца задарили. На шею ему навесили две связки бус и еще по связке на каждую руку. В пальцы сунули дешевый ножик с деревянной рукояткой.

- Все это мы даем тебе, - я и мой великий государь!

Мельчорехо перевел.

- А теперь пускай идет, - сказал Кортес. - Мельчорехо, объясни ему: так мы будем поступать с каждым, кто доброй волей придет к нам. Пускай приносят жемчуг, золото, хлеб, - мы всех одарим!

Кортес поднял и показал индейцу большую двойную связку блестящих красных и синих бус.

- Вот! Скажи своему вождю: пускай приходит миром ко мне, - я все это ему отдам.

Индеец закивал головой. Он понял.

Второму индейцу тоже навесили бусы на шею, сунули детский бубенчик в руки. Индеец только что пришел в себя и стоял, оглядываясь в удивлении.

Пленников свезли на сушу. Лодка еще не успела пристать к берегу, как оба выскочили на камни и бегом пустились по тропинке вверх.

Капитан Монтехо покачал головой.

- Пожалуй, не вернутся! - сказал Монтехо.

- Вернутся! - уверенно сказал Кортес. - Не эти,- так другие. Они тоже захотят получить от меня подарки.

Пришел день - косумельцы не показывались. Кортес велел Сандовалю взять сотню людей и пойти в глубь острова на разведку.

Остров весь зарос глухой буйной зеленью; кое-где по склонам холмов виднелись огромные белые камни. Высокая колючая трава и ползучие стебли мешали продвигаться вперед, побеги дикого маиса вставали выше иных деревьев. На низких раскидистых деревьях росли крупные белые и розовые цветы; над этими цветами тучами роились пчелы.

- Я назвал бы этот остров не «Остров Ласточек», а «Остров Бешеных Пчел», - ворчал Лопе Санчес, закрываясь щитом от пчелиных укусов.

За холмом начинался спуск в большую, заросшую лесом котловину. В центре ее поднимался не то пригорок правильной формы, не то какое-то сооружение.

Солдаты спустились с холма. В самом деле, посреди котловины возвышалось здание, если можно назвать зданием искусственно насыпанную земляную гору, укрепленную камнями. Широкая насыпь была только основанием или нижней террасой здания; на нее насыпана была вторая, поменьше, и укреплена камнями, на вторую- третья, и так, уступами, суживаясь кверху, поднимался огромный дом, похожий на ступенчатую пирамиду. Сверху пирамида была точно срезана небольшой площадкой, и на площадке стояла открытая на все стороны башенка.

- Там кто-то есть! Там люди! - закричали солдаты.

Какие-то фигуры действительно виднелись в башне.

Они не двигались, точно застыли.

Испанцы двинулись дальше, продираясь через колючую траву. К башенке в самой толще здания вела широкая лестница, тоже из земли, укрепленной камнями. На лестнице никого не было, никто не охранял ни ступенек, ни нижней террасы.

Сандоваль велел оставить стражу внизу, на первых ступеньках. Остальные стали подниматься к башне.

Больше получаса занял подъем, - лестница была крута. Кроме того, на каждой террасе надо было обходить все здание кругом, чтобы попасть на следующий подъем лестницы. Какие-то норы были пробиты в земляной толще здания, похожие на входы в низкие пещеры. Лопе ткнул копьем для проверки в одну такую нору, - там никого не было: ни людей, ни зверей.

Задыхаясь от жары, в поту, солдаты наконец добрались до башни; передние человек пять бегом вбежали в нее.

Тяжелый запах ударил людям в нос; передние попятились, - прямо в лицо нм смотрели страшные, оскаленные морды каких-то чудовищ. У самых ног чудовищ грудами на полу свалены были пожелтевшие человеческие кости.

- Санта Хесус, куда это мы попали?.. Спаси меня, святая дева! Да это же сам дьявол!.. - Молоденький солдат-галисиец, Габриэль Нова, попятился, роняя копье.- К самому дьяволу в ад!..

- Спаси нас, Иисусе! - Еще несколько человек начали пятиться к выходу, оглядываясь на капитана.

- Смелее, земляки!.. Это не ад! Это поганая индейская церковь! - закричал рябой Эредия. - Я видел такие в Потончане. А это индейские боги!..

- Идолы!.. Поганые боги!..

- Они из дерева, глядите!..

Осмелев, солдаты уже толпой напирали внутрь башни. Кто-то ткнул деревянного бога в огромные оскаленные зубы, и фигура качнулась, едва не свалившись на солдата. Тихий сдержанный вздох донесся откуда-то из угла.

- Тут кто-то есть!-закричал Эредия. - Сеньор капитан, прикажите обыскать.

- Займите вход! Встаньте по двое по углам и у столбов, - распорядился Сандоваль. - Осмотрите всю башню.

Из-за груды костей, из-за чёрной деревянной фигуры самого большого идола солдаты вытащили человека. Это был индеец, старый, седой и почти голый. Он казался не испуганным, а только очень огорченным.

Индеец сложил руки на груди, опустил голову и с важным грустным лицом сел на полу, перед самым большим идолом. Он, казалось, не обращал внимания на белых людей.

- Сеньор капитан, разрешите, я трону его слегка копьем! - нетерпеливо попросил Эредия.

- Погоди, Эредия! Поглядим, что он будет делать, - сказал Сандоваль.

Индеец сидел на полу, опустив лицо и покачиваясь взад и вперед. Волосы у него были длинные, закрученные в несколько жгутов. Все пальцы на ногах у индейца были отрублены, кроме большого - на правой; отрублены были также оба мизинца на руках. Вокруг глаз -был наведен краской сложный рисунок из синих кружков и стрел, пересеченных красными полосками.

- У него точь-в-точь такой же рисунок вокруг глаз, как у нашего «языка» Мельчорехо! - заметил Габриэль Нова.

- Да, они, должно быть, одного племени… - Наш Мельчорехо взят откуда-то из здешних мест, с берега Юкатана.

- Глядите, глядите, встает!..

- Сейчас будет колдовать над своими идолами!..

- Это, наверно, индейский поп, глядите!..

Индеец поднялся так же медленно и важно. Он вытащил из угла большую каменную вазу, в которой, под пеплом, тлели мелкие угольки. Индеец достал из-под ног самого большого идола пучок ровно нарезанной красноватой травы и положил ее на угли. Трава начала тлеть; поднялся дым; какой-то странный, сильный дурманящий запах наполнил башню.

Индеец запел высоким тонким голосом, все на одной ноте. Солдаты переглянулись. У Лопе закружилась голова; казалось, сейчас ему станет худо от этого остро пахнущего дыма, от тонкого визгливого голоса, тянущего все одну и ту же ноту…

- Довольно! Возьмите его! - сказал Сандоваль.

Индейца взяли. Он успел еще бросить пучок тлеющей пахучей травы в нос своему идолу, потом встал, молча опустил руки и покорно дал себя связать.

Испанцы еще раз осмотрели башню террасы, ступеньки, все закоулки земляного индейского храма. Больше никого они не нашли. Старый жрец-индеец жил здесь один.

Сандоваль пытался расспросить индейца о стране, о храме. Тот молчал. Старик не понимал ни слова из того, что ему говорили. Жестов он также не понимал или не хотел понимать.

- Поведем его к сеньору Кортесу, - распорядился Сандоваль.

Кортес расположился в одном из домов селения. С ним были его капитаны: Пуэртокарреро, де Монтехо, Кристобаль де Алид, Алонсо де Авила и другие. Не было только Альварадо, - тот сидел взаперти у себя, в кормовой башне «Исабели».

Индейца привели в дом к Кортесу. Кортес велел развязать старику руки, усадил на ковре подле себя, принял с почетом. Но старик сидел опустив голову, сложив руки и молчал. Он не ответил Кортесу ни словом на своем языке, ни жестом, ни кивком головы. Привели Мельчорехо. Услышав слова на родном языке, старик поднял голову. Он выслушал Мельчорехо, осмотрел его внимательно и с презрением отвернулся. Старик не хотел разговаривать с человеком, который изменил своему племени.

Кортес велел принести вареной свинины, вина, хлеба. Старик не дотронулся до еды.

Долго бился Кортес со старым индейцем, - тот все молчал, опустив голову, сложив руки. Кортес скинул сорочку с себя и надел ее на старика в знак особенного своего расположения. Индеец снял сорочку и отложил ее в сторону, с явным отвращением.

Тогда Кортес повел индейца на берег, показал ему испанские суда. Старик долго смотрел на каравеллы, потом на большие весельные лодки, стоявшие у самого берега. На лодки старый индеец обратил особенное внимание.

- Дариен!.. - сказал старик и показал на самую большую лодку.

Это было первое слово, которое индеец произнес.

Дариен?.. Испанская колония в материковых землях?.. Во многих сотнях лег южнее, на берегу материка?.. Откуда индеец с Юкатана мог знать это слово?

Несколько раз переспросил Кортес, снова позвали Мельчорехо.

- Дариен! - явственно повторил индеец, показывая на лодки.

Кортес взволновался. Может быть, на этом берегу побывали испанцы с материка? Как они попали сюда и что с ними сталось?..

- У меня есть солдат, живший когда-то в Дариене! - сказал Кортес. - Я помню его; он записался в Сант-Яго. Разыщите этого человека, Сандоваль!.»

Только Лопе пристроился на пороге индейского дома, чтобы пообедать кроличьим жарким, как его позвали к генерал-капитану.

- Хорошая память у сеньора Кортеса, - обрадовался Лопе. - Сеньор вспомнил об обещанном камзоле!

Лопе побежал к капитану, забыв о еде. Но Кортес и не думал говорить с ним о камзоле. Он был очень озабочен.

- Послушай, Санчес, - сказал Кортес. - Ты ведь был в Дариене?

- Был, ваша милость.

- Вспомни хорошо, - ходили из Дариена суда к берегам Юкатана?

Лопе подумал.

- Не было такого, ваша милость! - твердо сказал он. - Не до новых земель было нам в колонии. С голоду мы дохли в Дариене, - за хлебом посылали суда, это верно, - в Сан-Доминго, на Эспаньолу.

Кортес задумался.

- На Эспаньолу?.. А вернулись эти суда обратно?.. Вспомни, Санчес, это очень важно!

Лопе напряг память. Почти восемь лет прошло с тех пор, но нет, он помнил точно: одно вернулось, с капитаном Вальдивия, привезли хлеб и солонину… А второе?.. Нет, второго напрасно ждали в Дариене. Не было о нем вестей, так и не узнали, добралось ли судно до Эспаньолы и разбилось у берега или потерпело крушение где-нибудь в пути.

- Одно не вернулось, ваша милость, - сказал Лопе.

- Ты хорошо помнишь? - оживился Кортес.

- Хорошо, ваша милость! Одно судно ушло в Эспаньолу и не вернулось

Позвали Аламиноса и других капитанов. Пилот Аламинос хорошо знал ветры и течения в этой части океана.

- Да, если судно, выйдя из Дариена, из-за бури уклонилось к северу, оно могло попасть в то же течение, в которое попали мы, - сказал Аламинос. - Каравелла разбилась где-нибудь среди мелких островов, а лодку пригнало течением сюда, к Косумелу.

- И возможно, здесь, на диком острове, есть христиане, попавшие в неволю к индейцам?..

- Да, это возможно, - сказал Аламинос.

Кортес был взволнован. Поиски потерпевших крушение- это благородная цель. Пусть же теперь наместник Кубы попробует его опорочить в глазах короля!..

- Мы должны их найти! - сказал Кортес. - Как обрадуется его величество, когда узнает, что отыскали и вернули в лоно родины испанцев, попавших в неволю к дикарям Нового света!.. Я пошлю его величеству донесение вместе с королевской частью золота!..

Да, да. Через голову наместника Кубы он пошлет королю донесение и этим оправдает свой самовольный выход в плавание. Если ему удастся разыскать пропавших испанцев, - его величество не станет проверять,- имел ли Фернандо Кортес право становиться во главе армады. Уже одним этим поступком Кортес докажет свое право на звание генерал-капитана.

- Что же сталось с этими испанцами, попавшими на Косумел? - Капитаны опять подступили к старику.

- Здесь были белые люди - такие же, как мы? - спрашивал Кортес.

Старик тряс головой. Он не понимал.

- Переведи, Мельчорехо! Ортегилья, дай ему вина!..

Почти насильно старому жрецу влили в рот пол кубка вина. Он поднял голову, повеселел, начал осматривать испанцев заблестевшими глазами.

- Сейчас заговорит! - сказал Сандоваль.

- От хорошего вина немой заговорит, не то что индеец! - сказал Лопе.

Старик действительно заговорил.

- Да, здесь были люди, - с бородами, в медных шлемах, как вы… Их было шесть человек: пять и еще один… - индеец показал на пальцах.

- Где они? Спроси, Мельчорехо, что с ними сталось! - нетерпеливо сказал Кортес.

Мельчорехо перевел вопрос. Индеец по-детски улыбнулся и жестом показал, что сделали с теми людьми: он точно опрокинул на землю человека, занес над ним нож, быстрым движением вспорол грудь, вынул сердце и поднял его, улыбаясь, на ладони вверх.

- Убили… Принесли в жертву своим богам!.. Проклятые язычники!

Хуан Веласкес де Леон схватился за рукоять меча; у всех потемнели лица, даже шут схватился за шпагу.

- Терпение, сеньоры! - Кортес жестом сдержал своих капитанов. - Спроси, Мельчорехо, - всех ли убили? Хорошо ли он помнит, старик?.. Может быть, кто-либо из этих людей остался жив?.. Остров так мал, здесь должны знать. Что он говорит?.. Нет?.. Остались двое?.. Где они?.. На этом острове? Где же?

- Он говорит, что двое из этих людей, кажется, остались живы; их взял Калачуни, вождь, только не с этого острова, а с соседней земли, той, что на запад отсюда, через малый пролив…

- Юкатан! - сказал Аламинос. - Берег Юкатана, обращенный к острову. Индейцы переплывают сюда с Юкатана на обыкновенных лодках.

- Проведешь ли ты к тому берегу наши суда? - спросил Кортес.

Аламинос покачал головой.

- Море плохое! Волнение не утихает, а там скалистый берег, узкий пролив, ветры. Нет, судам туда идти опасно.

- Можно идти на лодках, - предложил кто-то.

- Разбивать силы? Нет, не годится, - сказал Кортес.- Мы сделаем вот что: снарядим старика, дадим ему письмо, подарки для вождя с того берега и пообещаем всего вдвое, если приведет нам испанцев.

Секретарь армады написал письмо на латинском языке, запечатал сургучной печатью. Старику дали письмо к юкатанскому вождю, дали подарки. Жрец ушел очень довольный, с латинским письмом в одной руке и с детской погремушкой - в другой.

В тихую погоду суда флотилии обогнули мыс Каточе. Море точно прилегло перед новой бурей, серо-дымчатые волнистые полосы покрыли небо; сквозь них жарко пламенело солнце; плотный туман тропических испарений висел над морем, над судами, оседая в каплях на палубе, на снастях. Суда входили, как в огромный притихший котел, в воды большого залива, врезающегося в сушу гигантским правильным полукругом. Синяя морская вода здесь в заливе была с крепким зеленым отливом, и этот зеленый отсвет, чем глубже в залив, становился все темнее, все ярче. У самой суши лежали уже отчетливые темно-зеленые полосы.

Берег за Потончаном был безлесный, открытый, местами каменистый, местами песчаный. Дальше к северу в зеленой морской воде разливалась широкая мутно-желтая полоса: это большая река здесь вливалась в море.

Река называлась Табаско. Суда Кортеса подошли к устью. Сразу стало ясно, что флотилии вверх по реке не подняться: широкий песчаный барьер перегораживал устье у самого моря. Пилот Аламинос выслал людей на мелких лодках вперед - баграми измерить дно, поискать прохода среди мелей. Лодки вернулись ни с чем: даже в самом глубоком месте ни одна из больших каравелл не могла бы пройти в реку.

Перед этим препятствием отступил в свое время капитан Грихальва. Он не решился на малых судах подняться по реке в незнакомой местности, среди немирных индейцев. Грихальва только постоял у входа в устье, принял индейских послов, наменял мелкого малоценного золота и уплыл домой.

- Я не так труслив, как Хуан Грихальва! - объявил Кортес. - Здешняя бухта удобна для стоянки судов; пресной воды много, земля по берегам плодородна. Я не побоюсь подняться на лодках вверх по реке, - узнать, каковы здесь индейцы, богаты ли у них города, много ли золота. И если много, то здесь ли его добывают, или привозят из соседней страны. Обо всем я намерен составить подробное описание и послать королю. На этой реке я надеюсь немало послужить богу и его величеству.

Дважды промерили дно и в самой середине реки нашли место поглубже. В этом месте могли пройти две меньшие бригантины. Все остальные суда остались у входа в устье, а на эти две бригантины и почти на все лодки флотилии Кортес велел посадить больше поло-вины людей армады - триста с лишним человек; да еще погрузили шесть малых пушек и запас пороху и ядер.

Люди плыли стоя, - так тесно было в лодках. В устье входили медленно и осторожно, все время ощупывая дно шестами. Левый берег был плоский, песчаный, правый - обрывистый, зеленый, густо заросший мангровыми деревьями; толстые открытые корни вились по обрыву, кое-где огромными пучками торчали из самой воды.

В одном месте деревья отступали и видна была тропинка, протоптанная от берега, должно быть к индейскому поселку. Поджав ноги, на тропинке у самого берега сидел человек. Он смотрел во все глаза на подплывающие лодки, точно окаменев. Потом поднялся и быстро побежал прочь от берега. Пучок перьев, подвязанный у него сзади на шее, трясся на бегу. Скоро человек исчез из виду: тропинка пряталась в пальмовом лесу.

- Ну, скоро начнется потеха! - сказал Хуан де Торрес.

Хуан де Торрес и Лопе Санчес стояли у борта на второй бригантине. На первой, впереди, - генерал-капитан Кортес. Он стоял на носу, в походном камзоле, без плаща, в боевой кольчуге, в шлеме, в полном вооружении.

Дальше по реке и противоположный берег стал выше, круче. Теперь с двух сторон стеной поднимались мангровые заросли, горластые незнакомые птицы кричали в ветвях. Лодки неспешно продвигались вперед, прижимаясь к правому берегу.

- А-а!.. А-ла-та-а!.. - послышалось справа среди деревьев. Две - три головы, украшенные черными перьями, высунулись из густой зелени, и стрела со свистом пролетела над водой, вонзилась в борт меньшей бригантины.

Головы спрятались. Бригантины и лодки все так же медленно шли вперед.

- А-та-а!.. Та-ла-та-а!.. - много голосов сразу угрожающе закричали и справа и слева; темные руки, головы задвигались между ветвей, целая туча стрел и дротиков полетела в лодки.

Лодки и бригантины прошли еще вперед немного, потом, по знаку Кортеса, остановились. И сразу затихли крики по берегам, оборвался свист стрел. Несколько темных фигур, выйдя из зарослей, на виду у всех положили луки на землю и прижали их ступней.

Табасканцы не нападали. Они просто не хотели пускать пришельцев на свою землю.

- Уходите, и мы вас не тронем, - точно говорили этим жестом индейцы. - Не тревожьте нас на нашей земле!

Кортес дал знак, лодки снова двинулись вперед. Шли с трудом, течение было сильное, точно река Табаско сама хотела вытолкнуть пришельцев обратно в море. И снова полетели стрелы.

Выше по реке по правому берегу виднелась открытая лужайка. Кортес велел направить свою бригантину к этому месту

Здесь было много народу. Свист и вой встретил подошедшее судно. Табасканцы выстроились стеной на берегу, оттесняя -женщин назад.

Кортес велел выкинуть на носу бригантины полоску белой хлопковой ткани. По всему юкатанскому берегу такая белая тряпка означала: мирные переговоры.

Индейцы опустили луки и палицы, ожидая. Крики замолкли.

- Давайте сюда Мельчорехо! - сказал Кортес.

Притащили Мельчорехо. Он был бледен от страха и не хотел идти; его волокли силой.

- Я спущу с тебя твою темную кожу, индеец,- сказал Кортес, - если ты переврешь хоть одно слово!.. Скажи им: «Я пришел сюда с миром, жители великой реки Табаско!..»

Мельчорехо прокричал несколько слов срывающимся голосом. Табасканцы притихли, слушая.

- Я не трону ваших деревень… Скажи им, Мельчорехо!

- Он говорит, что не тронет ваших деревень! - скороговоркой прокричал Мельчорехо. - Не верьте: разорит, прогонит, убьет!.. Не верьте белому вождю!..

Вой раздался на берегу. Снова поднялись руки, полетели камни.

- Что они кричат? - спросил Кортес.

- Они говорят: уходите из нашей страны! - смущенно перевел Мельчорехо.

- Скажи им: я прошу у них позволения высадить моих людей на берег только для того, чтобы провести здесь ночь.

Мельчорехо перевел. Стрелы, камни, дротики полетели в ответ.

Педро Альварадо вертелся вокруг Кортеса. Он прямо плясал от нетерпения.

- Прикажите, дон Фернандо, мои стрелки им ответят из мушкетов!..

- Прикажите высадиться на берег с полсотней людей.

- Отложим до утра! - сказал Кортес.

Солнце уже клонилось к закату. В этих широтах ночь наступала быстро, после захода солнца сразу становилось темно. Принимать бой к ночи в незнакомой местности, у большого индейского селения, было неразумно.

- Отложим до утра, - решил Кортес. Бригантина вернулась на середину реки, к лодкам.

На бригантинах и лодках люди стояли в тесноте; провести ночь в таких условиях было невозможно. Несколько пониже по реке Пилот Аламинос приметил небольшой песчаный островок. На этом островке решили высадиться и провести ночь.

Расположились на песке, влажном от ночных испарений. На бригантинах поставили охрану у пушек, выставили пикеты и на островке. Часовые сменялись каждые два часа.

Лопе Санчесу выпало стоять в карауле последние два часа перед рассветом. Лопе крепился, зевал, глядя на звезды, шагал вдоль борта бригантины. К утру очень хотелось спать. Чужая река с тихим плеском несла к морю свои воды, разбивалась о нос бригантины, пошевеливала лодку у ее кормы. Берега были темны; тихие звуки доносились с правого, точно большие толпы народу осторожно передвигались в темноте. Перед самым рассветом небо побледнело, темные полосы дальних домов обозначились за лесом: табасканцы жгли костры, готовясь к бою. Глухой ритмический звук донесся до Лопе, точно где-то далеко гулко и ровно хлопали кожаные мехи: это индейцы били в свои барабаны. Жутко стало Лопе от предрассветной полутьмы, от этого звука, ровно и гулко бьющего в уши откуда-то издалека.

«И зачем только понадобилось сеньору Кортесу заходить в эту проклятую реку! - думал солдат. - Плыли бы мы и плыли дальше, вдоль морских берегов, наменяли бы золота и жемчуга полные трюмы и вернулись бы домой с миром и добычей, как старый капитан Грихальва… Лить испанскую кровь, добывая новые земли королю!.. Разве мало его величеству уже открытых и покоренных земель?..»

Лопе испугался; ему показалось, что последние слова он произнес вслух. Он с тревогой всмотрелся в лицо второго часового на корме: слышал тот или не слышал?.. .

Часовой, казалось, дремал с полузакрытыми глазами и слегка покачивал головой; нельзя было понять,- спит он или слышит слова товарища и кивает головой в знак одобрения. Лопе подошел ближе к корме и узнал часового: это был оружейник Андрес Морено.

Всю ночь собирались табасканцы к открытой лужайке на берегу, валили вокруг деревья и складывали шпалерами, готовясь к бою. Шли мужчины, женщины, дети; под руки привели древнего, седого старика - главу города Табаско.

Воины набивали стрелами колчаны, трясли копьями, большими палицами с раздвоенными концами. Старик шел медленно, а без него воины не могли решить, что им делать, как принять людей, приплывших от устья реки.

Молодой индеец рассказывал: он первый увидел их; он сидел на тропинке у реки, и вдруг они показались на своих плавучих домах.

- Я видел, они поднялись со дна морского! - клялся Котахо. - У них белая кожа и длинные волосы на- подбородках; головы у них из меди, блестят на солнце, а в руках палки для колдовства!..

Нигде по здешнему берегу, ни по рекам, ни в глубине страны, ни на ближних островах не встречались такие люди: с густыми волосами на лице, с белой кожей, во многих одеждах, точно тела этих людей боялись солнца. У них большие плавучие дома с белыми крыльями.

Один раз такие люди уже побывали у здешних берегов, тринадцать лун назад. Но те не входили в реку, не угрожали селениям. Они постояли у устья Табаско на своих плавучих домах, подарили здешним жителям много красивых, цветных прозрачных камней, взяли маис, пресную воду, золотые кружочки из ушей и ушли.

Воины ждали старика. Велит ли он вступать с пришельцами в бой?

- А что, если эти люди не боятся смерти, как мы? - толковали воины. - Может быть, их не могут проткнуть наши стрелы?.. Их мало? Но, может быть, каждый из них может делиться на двоих, на четверых и идти сразу на запад, на юг, на север и на восток?.. Может быть, они умеют делать огонь из воды и черный дым из воздуха? Какие у них боги? Какая у них сила? Может быть, они сами - боги?.. Может быть, они не умирают такой смертью, какой умираем мы?..

- Да, да, их нельзя ранить! - уверял Котахо. - Наши стрелы их не возьмут. Их нельзя ранить, как нас!.. В них не бывает крови… Они не боятся смерти, как мы.

Воины ждали старого вождя. Он пришел, наконец, опираясь на руки сыновей, добрел до берега и взглянул.

Уже розовело небо на востоке, светлые полосы бежали по реке. Солнце вставало из-за черты далекого леса.

Пришельцы не спали. Один плавучий дом тихо отошел от островка и двинулся вниз по реке. На нем табасканцы увидели много людей и несколько странных чудовищ, не похожих нн на человека, ни на дерево, ни на зверя: с прямыми толстыми шеями, с короткими ногами, широко раскрытыми ртами. Чудовища глядели прямо на берег.

Воины собрались вокруг вождя. Старик поднял руку. Все замолчали.

- Приветствовать пришельцев словами мира,- сказал старик, - но в город не пускать!..

Воины зашумели. «В город не пускать!..» Старик решил мудро. Приветствовать словами мира, но в город не пускать!..

Утром Кортес собрал всех солдат и капитанов на круглую площадь между двумя храмами, трижды ударил обнаженной шпагой по стволу большого дерева в центре площади и громко объявил, что передает город Табаско во владение испанского короля.

- Клянусь, я буду отныне защищать этот город мечом и щитом от всякого посягательства со стороны врага как исконное владение кастильской короны! - сказал Кортес.

Секретарь армады, Диего де Годой, записал эти слова латынью в толстую тетрадь, капитаны подписа-лись, и так индейский город Табаско стал законной частью владений короля Карла.

Войску надо было кормиться - с судов почти не взяли запасов. Эконом де Торрес наутро снова пошел по домам - искать провиант. В загородках возле домов солдаты наловили много кроликов. По дворам бегали индейские свинки, маленькие остроносые, похожие на крупных жирных крыс. Свинки кусались и, едва до них дотрагивались, испускали какой-то острый запах. Попробовали прирезать и изжарить несколько таких свинок, мясо оказалось жирное, белое, но запах был неприятен.

- Не стану я есть этой индейской дряни! - заявил баск Эредия.

Хлеба тоже не было, только кое-где возле домов лежали кучи маисового зерна, наполовину проросшего. Кашевары накормили солдат похлебкой из маиса и кроличьего мяса.

Кукурузные поля простирались за городом; там, дальше за ними - кустарник, леса. Индейцев нигде не было видно, но Кортес никому не позволил выходить безоружным за ограду, да и с оружием - только группами, не в одиночку.

На полях было пусто; ночью индейцы унесли оставшиеся трупы своих воинов. Никаких следов боя - только где-нибудь изорванная повязка или перо из боевого убора. Листья кукурузы шелестели, обрызганные засохшей кровью.

Так прошли сутки. Съели и кроликов, и проросший маис. Солдаты ловили по дальним загородкам последних одичалых кур. Кое-кто уже выполз за ограду и принес молодые початки кукурузы. Еще нарвали за городом каких-то мелких светло-зеленых бобов. Бобы были твердые и горьковатые на вкус. Они росли на низеньких деревцах, посаженных правильными рядами. Есть эти бобы было невозможно.

Кортес ждал индейских послов. Придут с повинной, принесут подарки, - надеялся Кортес. Но послы не приходили.

На третий день стало уже по-настоящему голодно. Кортес выслал два больших отряда, по пятьдесят человек, осмотреть местность, поискать продовольствия.

С одним отрядом шел начальником Сандоваль, с другим - старший Альварадо.

Отряды пошли в разные стороны, но часа через два вернулись, соединенные вместе, быстрым маршем и с большим уроном: вели и несли восемнадцать раненых. Весь обратный путь они отбивались от индейцев.

Табасканцы осмелели: они начали показываться из лесов большими полчищами и грозили городу издали. Должно быть, перебежавший к ним в первую ночь Мельчорехо расскавал, что испанцев не так уж много и что, соединив силы, легко можно взять их измором.

Сандоваль привел с собой двух пленных. Долго бились с индейцами, - без Мельчорехо никто не умел с ними объясниться. Кто-то догадался позвать Агиляра.

Привели Агиляра. Ему индейцы отвечали охотно. «Много людей! - говорили индейцы и показывали на дальние холмы. - Много людей собиралось там, большое войско. С востока, с запада, - со всех сторон идут воины на город Табаско».

- Спроси у них, брат Агиляр, - сказал Кортес,- спроси у них, почему они хорошо приняли первых людей, пришедших с моря, - капитана Грихальву, - и почему теперь так плохо принимают нас?

Агиляр спросил. Индейцы в ответ быстро-быстро заговорили.

- Капитан Грихальва не поднимался по реке, не трогал селений, - объяснил Агиляр. - С ним табасканцы охотно менялись. Да и за эту мену досталось им от соседних племен. - «Вы изменники, трусы, - говорили табасканцам соседи. - Надо было гнать пришельцев от своих берегов. А не то уйдут одни, придут другие…» Так и получилось. Теперь все соседние племена - с того берега реки и с верховьев, и с дальних предгорий - большими полчищами собираются вокруг города, хотят, соединившись, прогнать и уничтожить белых людей.

Капитаны переглянулись, слушая Агиляра.

- Слишком смел Кортес, слишком смел! - осторожно сказал соседу на ухо Алонсо Пуэртокарреро. - Уйти далеко от судов, в чужой стране с тремястами людей, без тыла, без продовольствия… Слишком смел капитан Кортес!..

Кортес не показал тревоги. Он одарил индейцев бусами и цветными поясами.

- Идите к своим! - сказал им Кортес. - Скажите вашим вождям: я каждого из них вдвое одарю, если он придет ко мне с миром.

Кортес выпустил индейцев за ограду. Они убежали быстро, не оглядываясь.

Кортес ушел к себе в палатку и долго не выходил.

- Что делает наш капитан-генерал? - спрашивали любопытные. Педро де Альварадо раза два заглянул в палатку. Он не увидел ничего особенного: Кортес шутил с пажом, потом поел горячего супа и долго играл с Леонсико, не разговаривая ни с кем.

Кортес еще мог уйти. Устье реки было свободно от индейских лодок; он мог пробиться к своим судам, погрузить обратно людей и уйти. Путь армады лежал дальше, на север, к тем берегам, к которым грудами привозят золото из глубины горной страны. Остановиться здесь, в Табаско, на половине пути, дать возможность врагу окружить себя в чужом городе? А продовольствие? А порох? Убыль людей, которую ничем нельзя восполнить, в то время как всё новые и новые индейские племена будут стекаться к городу?

Нет, это могло кончиться неудачей, разгромом, гибелью армады в самом начале путешествия. Оставаться в Табаско было безумием. Значит, что же? Поворачивать назад?

Кортес долго сидел в палатке. Не стерпев, Педро Альварадо снова заглянул к нему.

- Как вы решили, дон Фернандо? - спросил Педро.- Уходить отсюда?

- Нет, - сказал Кортес.

- Ждать осады?

- Нет, - сказал Кортес.

Педро раскрыл удивленные голубые глаза.

Что же тогда, дорогой дон Фернандо? - спросил Педро. - Я не понимаю вас.

- Выйти за стены города и принять бой в открытом поле, - вот что я решил, дорогой дон Педро, - сказал Кортес.

Открытые холмы простирались на север от города Табаско, невысокие, круглые, поросшие колючей индейской травой. В полутора - двух милях от селения гряда холмов расходилась в стороны и снова замыкалась, образуя посередине ровное круглое пространство, похожее на цирковую арену. Вокруг этого природного цирка огромным амфитеатром расположились невысокие холмы.

Эту круглую равнину, похожую на цирк, табасканские индейцы называли «Синтла». Двое суток к Синтле стягивались воины четырех племен. В самом центре под навесами, наскоро сделанными из ветвей, сидели вожди - «калачуни», как называли их табасканцы. Вожди держали военный совет.

Вокруг, на равнине и по склонам холмов, расположилось войско: племя Волка, племя Змеи, Оленя, Собаки и племя Кролика.

Страшнее всех были Волки с севера: у каждого воина над головой торчала маска волка с оскаленными зубами. Груди и спины индейцев были расписаны полосами; пестрые перья вплетены в волосы, ожерелья из перьев надеты на шеи; каждый потрясал копьем или пикой с раздвоенным концом. Воины били в барабаны, дудели в дудки, гудели в раковины: индейцы ожидали врага.

На холмах день и ночь стояли дозорные и глядели в сторону города. Вожди индейцев были согласны в одном: не нападать на пришельцев, пока они в стенах города. Подождать, когда голод заставит их выйти из-за стен, и дать им бой в предгориях Синтлы.

Между первыми холмами Синтлы и городом тянулись низкие засеянные поля; здесь канавы и искусственные водоемы на каждом шагу перерезали путь. Пришельцы завязнут среди канав, и тогда легко будет засыпать их с холмов камнями, дротиками, стрелами, горящими головнями, навалиться сверху, окружить, раздавить. Их мало, несколько жалких сотен, - об этом рассказал вождям перебежавший от белых человек- воин из племени Лисы, захваченный и увезенный белыми тринадцать лет назад. Их мало, и они боятся смерти, - перебежчик сам видел: они умирают, их можно ранить, у них красная кровь,- как у всех людей.

- Вождя белых можно принести в жертву, - хорошая будет жертва богу Вицлопучтли, - сказал один вождь.

- Да, вождя белых и его слугу: он молод. Юноши угодны нашему богу, - сказал второй вождь.

- А всех остальных сделать рабами! - сказал третий вождь.

- Пускай приходят сюда, - племя Волков встретит их так, как волки встречают врага. Табасканские волки еще не потеряли своих зубов.

Воины дудели в дудки, били в барабаны, ждали врага.

Раненых унесли за стены города, убитых закопали в роще. Патер Ольмедо прочел над ними молитву.

До утра индейцы не показывались. Наутро к стенам города пришли посланцы табасканских вождей. Посланцы были закутаны в темно-серые покрывала из хлопковой ткани. Серый цвет у индейцев был цветом траура.

Табасканцы просили у белого вождя разрешение унести своих убитых.

Кортес разрешил. Но он велел индейцам передать своим вождям, что он ждет их к себе с повинной.

- Скажите своим калачуни, - объявил Кортес,- если они не явятся ко мне, я с мечом пройду по всей их стране, не оставлю в живых никого; ни воина, ни женщину, ни дитя!

Вожди пришли. Они вели с собой толпы безоружных, притихших людей. Это были жители города Табаско.

- Пускай жители возвращаются в свои дома! - сказал Кортес. - Я их не трону.

Индейцы не посмели войти в город. Они расположились в бедных глиняных домах по окраинам, по ту сторону городских стен.

Испанцы давно прикончили небольшие запасы, которые нашли в первый день в Табаско. Солдаты сидели на пустой похлебке, без мяса. Не хватало и хлеба.

Кортес велел согнать на поля всех вернувшихся в город индейцев. К вечеру в Табаско довольно было хлеба и живности. Индецы принесли много корзин свежесорванных початков кукурузы, наловили в окрестностях кроликов, пригнали целые стада мускусных свинок.

На храмовой площади разложили подарки. Вожди Табаско признали власть белых пришельцев и принесли им дары.

Больше всего табасканцы принесли хлопчатной ткани. Ткань была некрашеная, редкая, невысокой ценности. Кроме хлопка, табасканцы дарили свиней, индейских кур, маис. Посреди площади разостлали циновку и на ней разложили изделия из золота: кольца, кружочки, тонкие пластинки, несколько храмовых плошек грубой работы.

- Страна бедна, золота мало! - огорчился Альварадо. Он поднял золотую пластинку и с презрением подкинул ее на руке. - Здесь не будет и на четверть песо!

Но Кортес очень внимательно осмотрел пластинки и кольца.

- Откуда к вам привозят эти вещи? - спросил он раз переводчика главного вождя.

Вождь показал на запад.

- Мехико, - сказал вождь.

- Что это за страна? Далеко ли она? - спросил Кортес.

- Далеко, - ответил вождь. Он все показывал на запад.

- Спроси его, брат Агиляр, - оживился Кортес,- как пройти в ту страну. Можно ли проехать морем?

- Нет!.. - вождь качал головой. - Морем туда проехать нельзя. Эта страна далеко от моря, в горах. Морем можно проехать только в страну, соседнюю с ней.

- А много золота в Мехико? - спросил Кортес.

- Много! - Вождь поднял с земли камень, подкинул его в руке и показал на золотую пластинку.

- Там даже камни из чистого золота! - перевел Агиляр.

- Скоро ли мы, дон Фернандо, поплывем искать эту страну? - сказал Альварадо. - Не довольно ли нам терять время в Табаско?

- Терпение! - сказал Кортес. - Мы еще не знаем пути в страну Мехико.

Золотые вещи завернули в циновку и унесли.

- Это все ваши дары, табасканцы? - хмуро спросил Кортес.

Нет, это еще было не все. На площадь вели пленников; пять-шесть мужчин и двадцать женщин. Кортес осмотрел их и перестал хмуриться: пленницы были все молоды и красивы. Табасканский вождь отдавал девушек в полное владение белым людям.

Испуганные девушки жались друг к другу. Они не смели плакать. Все были одеты почти одинаково: в белых хлопковых тканях, завернутых несколько раз вокруг туловища. Волосы у всех были завязаны на затылке в пучки.

- Подойдите сюда, не бойтесь! - сказал Кортес.

Девушки не подходили. Капитаны, солдаты рассматривали их. Подошел ближе и патер Ольмедо.

- Вот двадцать новых служанок господу нашему Иисусу! - сказал патер Ольмедо. - Если господь поможет мне, я сделаю из них ревностных слуг спасителя.

Патер Ольмедо перекрестился.

- А я, с божьей помощью, сделаю из них двадцать добрых служанок моим капитанам! - улыбаясь, сказал Кортес.

Одна из пленниц стояла в стороне. Ни одеждой, ни убранством волос она не походила на других девушек. Волосы у нее были заплетены в косы; широкая узорчатая рубашка с голубой каймой спускалась почти до земли. В косы пленницы были вплетены белые блестящие перья какой-то водяной птицы.

- Кто это? - спросил Кортес, показывая на девушку.

- Малинчин, - ответил вождь.

- Она не вашего рода?

- Нет, - сказал вождь. - Она издалека.

- Откуда? - спросил Кортес.

Девушка сама ответила ему.

- Мехико, - сказала девушка странным певучим голосом, похожим на голос птицы.

- Вот как? Мехико? - сказал Кортес. Второй раз за этот день он слышал название новой страны.

Девушка не смущаясь смотрела ему в глаза. На груди у нее, на белой ткани, был нашит узор из золотых бабочек очень искусной работы.

- И это тоже Мехико? - спросил Кортес, показывая на узор.

- Да, Мехико, - ответила Малинчин. Она поняла Кортеса без переводчика.

- Если там, в Мехико, так много золота и так хороши девушки, я не вижу причины долго оставаться здесь, сеньор Кортес! - сказал старый Алонсо Пуэртокарреро.

Девушка была красива. Невысока, ростом, но очень стройна, тонка в стане. На смуглом желтовато-бледном лице блестели горячие темные глаза. Вокруг глаз был наведен рисунок из синих стрел. На испанцев пленница смотрела спокойно, без испуга.

- Глядите, дон Фернандо, эта ничего не боится! - крикнул старший Альварадо. Он подошел к Малинчин. Она улыбнулась ему.

- Ты нас не боишься? - спросил Альварадо.

- Нет! - качнула головой девушка, точно поняв его.

Альварадо вывел ее за руку из круга пленниц, и Малинчин села рядом с капитанами, как равная. Не смущаясь, она разглядывала лица испанцев, бороды, шляпы с перьями, оружие. На Педро Альварадо была кожаная портупея с красивым серебряным набором. Малинчин коснулась ее рукой, точно спрашивая: что это?

- Это портупея! - объяснил Альварадо. - А это шпага.

Он вынул шпагу из ножен. Блеснула сталь; с криком попятились девушки, стоявшие поблизости. Но Малинчин не испугалась. Она провела пальцем по лезвию и серьезно кивнула головой, точно говоря: «Понимаю! Это ваше оружие, белые люди».

- Красивая девушка! - восхищенно сказал Педро Альварадо.

- Если хотите, дон Педро, я подарю ее вам в пажи, - любезно сказал Кортес.

- Спасибо, дон Фернандо! Я возьму ее к себе на «Исабель!»

Остальных пленниц Кортес также отдал в служанки капитанам. Но тех не так легко было увести. Едва подходили к одной, - начинали плакать все. В индейской толпе, стоявшей вокруг, тоже начинали плакать и выть женщины, - должно быть, матери и сестры пленниц. Наконец Кортес потерял терпение.

- Отложим до завтра, - сказал он.

Девушек увели, всех вместе. Но толпа, стоявшая на площади, не успела разойтись, когда произошло еще одно событие.

У самой площади, в храмовых пристройках, стояли кони. Кортес временно обратил помещение в конюшню. Дело было к ночи. Конюх Энрике, накинув зеленый камзол, вывел лошадей на площадь - прогулять перед сном. Сам он ехал на переднем коне. Но едва послышался топот и первая конская голова показалась из-за угла здания, неописуемый ужас охватил индейцев.

- Морской бог!.. - люди бежали, смешавшись и давя друг друга. Женщины хватали детей и убегали с воплем:

- Морской бог!.. Морское чудовище!..

В полминуты площадь опустела. Только испанцы остались на ней.

Конюх Энрике широко раскрыл глаза.

- Чего они так боятся моих лошадей?

- Трусы! - презрительно сказал Альварадо. - Но не все индейцы таковы! Моя пленница, я уверен, не испугалась.

Он обернулся к Малинчин.

Альварадо ошибся. Малинчин была бледна, белее перьев, украшавших ее косы. У девушки тряслись руки, слезы выступили на расширенных от страха глазах.

- Что с тобою, Малинчин? - спросил Альварадо. Он ласково взял ее за руку.

Малинчин выдернула руку. Она сказала только одно слово, показывая на Энрике в зеленом камзоле. Альварадо этого слова не понял.

- Кецалькоатль! - сказала Малинчин.

Наутро девушек крестили. Патер Ольмедо окропил их водой из чаши и дал каждой христианское имя.

- Мою пленницу назовите Марией, - попросил патера старший Альварадо.

Но патер Ольмедо поднял руку.

- Недостойна! - сказал патер. - Недостойна вчерашняя язычница носить имя нашей святой девы Марии!.. Я нареку ее Мариной.

И пленнице Малинчин дали имя Марины.

Следующий день был днем вербного воскресенья. Накануне вечером Кортес призвал патера Ольмедо к себе.

- Отец, сможете ли вы в кратких словах убедительно изложить поганым язычникам существо нашей святой христианской веры?

Патер Ольмедо прикрыл веками черные тусклые, похожие на маслины, глаза.

- Да, - сказал патер. - Я крестил не одну сотню индейцев в Сан-Доминго.

- Табасканцы признали власть нашего великого короля. Я не буду считать свое дело завершенным, если они не признают также силы и святости нашей христианской веры, - заявил Кортес.

Патер Ольмедо поднял глаза-маслины к небу.

- Так поступали все великие полководцы! Верный слуга королю всегда будет ревностным служителем христианской веры.

Крещение табасканцев было назначено на день вербного воскресенья. Еще рано утром Кортес приказал солдатам пойти в рощу, наломать зеленых веток для торжественной процессии. С вечера два корабельных плотника сколотили большой деревянный алтарь и крест. К полудню Кортес согнал всех индейцев на храмовую площадь.

Индейцы пришли, испуганные, непонимающие. Кто упирался, того тащили силой. Площадь не вместила всех; стояли в тесных переходах, в переулках, среди соседних домов.

День был ясный, прозрачный, жаркий. Солдаты наломали для праздника много пальмовых ветвей и еще цветущих веток низенького раскидистого деревца, которое табасканцы называли «какао». Часть деревьев какао была в цвету, на других росли мелкие зеленоватые бобы, горькие на вкус. Из этих бобов по всему Юкатану варили очень полезный, подкрепляющий напиток, - так Агиляр объяснил солдатам.

В десять часов началась праздничная процессия. Собравшиеся на площади индейцы смотрели с удивлением: белые люди длинной вереницей, с ветвями в руках, с пением пошли вокруг большого храма. Впереди шел один, не похожий на остальных: в длинной темной, с серебряными полосами, одежде, с непокрытой головой. Должно быть, это был жрец белых людей. Человек в длинной одежде пел громче всех. Потом он остановился и остановились все. Человек поднял руку и начал делать ею над толпой знак креста.

Индейцы попятились: это было колдовство. Жрец белых хотел заколдовать их, наслать на них болезнь, несчастье. Женщины заплакали, толпа подалась, крайние начали разбегаться.

Белый жрец продолжал колдовать. Он вышел вперед и заговорил. Жрец говорил что-то на своем языке.

Патер Ольмедо сказал краткую проповедь.

- Братья! - сказал Ольмедо. - Спаситель наш Иисус Христос кровью своей искупил мир. Ключи от мира спаситель передал апостолу Петру. Его святейшество папа римский - наместник апостола Петра на земле. В руках своих он держит ключи истинной веры. Только наша католическая церковь свята, все остальное - язычество и заблуждение. Придите, заблудшие братья мои, под сень истинной веры, и благо будет вам!

Индейцы не поняли ни одного слова. Они с ужасом глядели на бледное одутловатое лицо патера, на его поднятые руки.

Но это еще было не все. Худшее началось потом. По приказу белого начальника несколько воинов поднялись по ступенькам большего из двух храмов. Они несли в руках деревянный ящик и какую-то фигуру, тоже из дерева. Жрец медленно пошел вслед за ними по ступенькам. За ним несли большую чашу. Жрец шел вверх по земляной лестнице и брызгал водой из чаши на ступеньки. Воины дошли уже до самого верха, до открытой площадки наверху храма. И тут белый жрец что-то крикнул, и самый главный бог индейцев - бог войны Вицлопучтли - полетел вниз головой с вышки.

Индейцы окаменели. Белые покушались на их богов. Они не боялись ни грома, ни молнии свыше.

Нет, белые ничего не боялись. За первым богом полетели другие. Они катились, подскакивая на ступеньках, обивая землю и мелкие камешки. Вой поднялся в толпе. Низвергать богов, которые давали им жизнь! Бога огня и бога грома и молнии, и бога счастливой охоты!.. Кто им пошлет теперь воду и пламя, и удачу в войне?..

- Аай-ай! - выли табасканцы. - Спаси нас, Вицлопучтли, спаси!

Но Вицлопучтли и не думал их спасать. Он лежал с отбитым носом у подножия храма. Рядом валялись другие боги. Глиняные разлетелись в черепки. У деревянных откололась у кого - нога, у кого - пальцы. Даже боги были бессильны перед колдовством белых людей.

Потом белые поставили свой деревянный ящик на верхней площадке храма, над ним - две палки, сколоченные накрест, а подле ящика - раскрашенную деревянную фигуру женщины с ребенком на руках.

- Помолимся святой деве!..

Все белые громко запели, а жрец спустился по лестнице вниз и начал обрызгивать водой из чаши землю вокруг себя и индейцев, стоявших ближе к нему.

Это было страшнее всего. Колдовская вода попадала в глаза, в лицо. Белые заколдуют их насмерть! Табасканцы побежали прочь в смятении.

Кортес велел солдатам охватить цепью площадь и близлежащие улицы. Но табасканцы прорывались сквозь цепь и убегали. Они не хотели колдовства белых людей. Они не хотели поклоняться чужой деревянной богине.

Началась ловля. Мужчин, детей, женщин ловили по одному и приводили к патеру Ольмедо для «обращения». Патер Ольмедо торопливо кропил испуганного человека водой из чаши и произносил краткую молитву. До полудня провозился патер, а еще не окрестил и половины. Наконец это ему надоело.

- Братья мои! - сказал патер солдатам. - Каждый из вас здесь, в дикой стране, - такой же посланец господе, как и я. Каждый из вас, если он добрый католик, может привести- к престолу Иисуса сотни заблудших душ. Обращайте неверных именем господним, и за каждого обращенного вам простится сорок грехов.

- Сорок грехов! - цифра произвела на солдат впечатление. Особенно взволновался Хуан де Торрес. Много грехов накопилось у де Торреса за всю его долгую солдатскую жизнь. Старик пошел искать Лопе.

- Даже если худо считать, земляк Санчес, на душе у меня грехов собралось сотни две с лишним, - сказал Хуан де Торрес. - Значит, если я обращу в христианство пять человек индейцев, - царство небесное будет мне открыто.

Они пошли с Лопе по окраинным домам, по дворам и пристройкам - искать индейцев. Но те не давались в руки. Они разбегались при одном виде белых.

У одного дома Хуан де Торрес поймал индейского мальчишку, лет тринадцати. Мальчишка забрыкался, с визгом завертелся у него в руках. Как ни бился де Торрес, не смог удержать мальчишку. Тот убежал, так и не дав обратить себя в христианство.

Пошли дальше. Близился вечер, а наутро было назначено отплытие флотилии. Хуан де Торрес спешил. На окраине города, в жалком полуразвалившемся глиняном доме они увидели индейскую женщину. Женщина сидела на полу. Какие-то обугленные головни, плошки валялись на земле подле нее. К ногам женщины жалась маленькая испуганная девочка.

- Вот эту заблудшую овцу я приведу к господу! - сказал Хуан де Торрес.

Он подошел к женщине. Она смотрела на него отупевшими, испуганными глазами. Плечи женщины были обмотаны серой тканью. Ее мужа убили в бою белые. Ее дом разнесли солдаты. Она смотрела на Хуана де Торреса раскрытыми непонимающими глазами.

Хуан де Торрес наклонился к ней.

- Христос, спаситель наш, смертью своей искупил мир, - сказал он тихим, вразумительным голосом.

Женщина не шевелилась. Она ничего не поняла.

- Ключи от мира сего переданы самому папе римскому на хранение, - продолжал де Торрес. - Только в римско-католической церкви истина. Кто верует в нее, тот спасется!

Хуан де Торрес наклонился еще ниже. Женщина отодвинулась слегка, но не уходила. Ей некуда было идти.

Хуан де Торрес перекрестил ее. Девочка испуганно заплакала.

- Веруй в Христа, покоряйся и терпи! Кто верует, тот спасется.

Хуан де Торрес вынул из поясного кармана оловянный крестик на тоненькой цепочке. Он надел крестик на шею женщины.

Женщина не шевельнулась, точно окаменела. Хуан де Торрес перекрестил ее еще раз и ушел, очень довольный.

Он не видел, что следом за ним идут еще люди. Из-за угла вышел солдат. Он был без шлема, без панциря, в серой куртке оружейника. Это был Андрес Морено.

Он вошел в тот же дом, из которого только что вышел Лопе с Хуаном де Торресом. Андрес бродил по домам. Он был неспокоен и зол.

Женщина все так же неподвижно сидела на земляном полу.

- Не покоряйся! - злым, сорвавшимся голосом сказал Андрес женщине. - Не покоряйся и не верь!

Он низко наклонился к ней.

- Твоего мужа убили, твой дом разорен, твои дети - сироты! - все тем же диким, сдавленным голосом произнес Андрес. - Не принимай их веры!.. Не покоряйся, мсти!

С недоброй усмешкой Андрес рванул крестик с шеи женщины и ногами втоптал его в землю.

- Не верь! Гони угнетателей из своей страны! - хрипло повторил Андрес.

Он пошел дальше. Женщина тихо всхлипнула. Она смотрела Андресу вслед большими открытыми жалобными глазами. Она не поняла его, как не поняла Хуана де Торреса.

На утро следующего дня корабли флотилии, подняв паруса, двинулись дальше, в глубь залива.

Погода была хороша, море тихо. Легкий северо-восточный ветерок умерял зной тропической весны.

В крытых башнях «Санта Росы» было душно. Кортес велел раскинуть свою палатку в открытой части каравеллы. Он и ночи проводил здесь, на походном ковре.

Каравеллы шли очень близко к берегу; с палубы «Санта Росы» видны были деревья, кусты, даже отдельные камни на берегу. Кое-где виднелись и люди; они кучками стояли на берегу и смотрели на корабли пришельцев. Индейцы здесь и по одежде и по вооружению походили на жителей Табаско.

Скоро пейзаж изменился; берег стал пустынным, вдали показались горы. Горы были еще очень далеко, трудно было даже приблизительно угадать расстояние до них.

Корабли скользили по гладкому морю. Штурман Аламинос указывал курс, - он хорошо помнил здешние берега. Аламинос неторопливо шагал по палубе «Санта Росы»; его седые, отросшие за плавание кудри и широкая черная квадратная борода мелькали то в одном конце корабля, то в другом. Осипшим от простуды, далеко слышным голосом Аламинос отдавал приказания.

Погода была хороша, но период весенних бурь еще не кончился; каждую минуту северный ветер мог усилиться и перейти в шторм.

Все другие корабли флотилии, по приказу Алами-носа, должны были и днем и ночью держаться поблизости от «Санта Росы».

- Не теряйте из виду друг друга, - наказывал Аламинос,- ночью следите за моими кормовыми фонарями, не то отнесет вас бурей до самой земли Флориды… Так было со мной, когда я плавал в первый раз в этих водах с Эрнандо де Кордова.

Старый капитан Франсиско де Монтехо подолгу стоял на носу «Санта Росы». Он смотрел на берег.

Обогнули мыс, и пейзаж снова резко изменился: горы отодвинулись, исчезли пески; зеленый лес шумел на берегу, там, дальше - возделанные поля, веселые рощи, и снова камень, и острые вершины гор.

«Как похоже на Испанию!.. - думал Франсиско де Монтехо. - Берег Испании где-нибудь у Алхесираса или у Малаги: суровые горы вдали, а по берегу леса, пальмы, большие камни, затянутые диким виноградом. Очень, очень похоже…»

Франсиско де Монтехо вздохнул. Он тосковал по Испании. Никогда не тянуло его в Новый свет, на индейские острова. Там, в Испании, осталась его душа.

Пришлось уехать не по своей воле. На родине стало невозможно жить.

Немцы правили родиной. Старый король Фернандо умер; на престол сел его внук, молодой Карлос, сын сумасшедшей Хуаны и австрияка Филиппа. Королю шестнадцать лет. Но рано видна птичка по полету. Немец по отцу, король привез с собой в Испанию своих соотечественников.

Немцы захватили все лучшие места. Немцы правят при дворе, судьями над испанским народом новый король посадил немцев.

Шпоры наглых немецких дворян звенят по камням испанских городов. Немецкая речь слышна на улицах Вальядолида, Сарагоссы, Севильи. Челядь короля пьет вино в испанских тавернах.

Король слушает только своих. Он не допускает к себе советников-испанцев. Испанские сеньоры в опале при дворе.

Немцы управляют, как гидры и гарпии. Франсиско де Монтехо тяжело вздохнул. Природным испанцам остается только краснеть от гнева, сжимать зубы и шептать проклятия… Или уезжать в Новый свет, как сделал он.

«Санта Роса» быстро шла вперед, покачиваясь на легкой волне. Близкий берег зеленой прекрасной панорамой разворачивался с левого борта. Отходил полуденный час; серебряные блики бежали по воде. Франсиско де Монтехо стоял на носу и вздыхал.

- Не правда ли, сеньор, как похож этот берег на южный берег Испании? - услышал он позади себя.

Алонсо Пуэртокарреро с Кортесом подошли к нему.

Пуэртокарреро, старый льстец и книжник, с гнилыми зубами, с голой, как у патера, головой, подвел Кортеса к самому борту.

- Посмотрите, сеньор, - леса, дикий виноград, скалы,- совсем как у нас на берегу Средиземного моря.

Кортес остановился у борта. Пес Леонсико, присев на палубе, громка лаял на чужой берег.

Горы далекой страны Мехико, разрывая облака, вычерчивались в небе острыми коническими вершинами, покрытыми вечным снегом.

- Подвиги Роланда, славного рыцаря Франции, побледнеют перед тем, что предстоит свершить вам, сеньор Кортес, в этих новых Пиренеях! - торжественно польстил Пуэртокарреро, указывая на дальние горы.

Кортес сухо улыбнулся. Он не любил чересчур откровенной торжественной лести.

Все глядели на маленький островок, показавшийся справа от «Санта Росы». Островок был точно большой пучок цветов, брошенный среди океана. На берегу виднелись люди.

- К нам плывут индейцы, - вглядываясь, сказал Франсиско де Монтехо.

Большая индейская лодка с двумя гребцами шла к «Санта Росе».

Лодка подошла к борту. Четверо индейцев поднялись на палубу. Они сложили у борта дары: маис, сладкие плоды и большие охапки цветов.

Матросы столпились, глядя на индейцев. Эти люди не походили на жителей Табаско: они были высоки, широкоплечи, широкоглазы, держались гордо. На них была длинная узорчатая одежда. Оружие они оставили в лодке.

Широким жестом обведя всех людей, столпившихся на палубе, старший из индейцев спросил о чем-то. Его не поняли.

- Позовите Агиляра, - сказал Кортес.

Агиляр пришел. Индеец повторил вопрос. Но Агиляр растерянно оглянулся на капитанов. Эти индейцы говорили на языке, совершенно непохожем на язык юкатанских индейцев. Агиляр не знал их языка.

- Тлатл-коатль, тенок-титлан, - сказал индеец.

Кортес с изумлением прислушался к его голосу. Звуки точно переливались в птичьем горле. Странен был этот язык, - сочетание все тех же звуков: тл-ктл-титл… Он походил на птичий клекот.

- Тлатоатл? - спросил индеец, показывая на Кортеса.

Он спрашивает о вожде!-догадался Франсиско де Монтехо.

Кортес вышел вперед. Индеец закивал головой. Он указал на берег, на плоды, потом на Кортеса.

- Благодарю, принимаю, - сказал Кортес. Он велел принести четыре связки бус индейцам.

На красные бусы они даже не взглянули, зато с живостью бросились к зеленым.

- Тлиу-тихтл! - сказал все тот же индеец, показывая на зеленые стеклышки.

- Чал-чуй! - Он был очень взволнован.

- Не понимаю, - сказал Кортес.

- Тлиу-тихтл! Чал-чуй! - повторил индеец. Он показал на дальние горы. Потом объяснил жестом очень выразительно: оттуда, из той далекой горной страны точно такие же зеленые камни привозят сюда, к берегу. Потом он прижал зеленые стеклышки к груди, показывая этим, что они очень желанны и дороги.

- Мехико! - сказал индеец.

- Мехико! Он говорит, - Мехико! - обрадовался Кортес. - У нас есть пленница из этой страны!.. Приведите ее сюда!

На «Исабель» послали лодку за пленницей Малйнчин. В армаде ее все называли Мариной.

Кортес правильно угадал: едва взойдя на палубу, Марина заговорила с индейцами. Она понимала их язык!

- Она их понимает, но ведь мы-то не понимаем ее, друзья!-огорчился Франсиско де Монтехо. - Кто же нам переведет ее слова?

- Агиляр! - догадался кто-то.

Конечно! Агиляр знал язык юкатанских индейцев, а

Марина с детских лет жила на Юкатане, проданная в рабство из своей страны. Она одинаково хорошо знала оба языка.

Так, наконец, через двух переводчиков Кортесу удалось договориться с посланцами из новой земли.

- Чего они хотят? - спросил Кортес.

- Они просят принять подарки, - объяснил Агиляр,- и ехать дальше. Сами они готовы принять нас в своей земле, но могущественный король горной страны Мехико, которому они подвластны, никогда не простит им такого своеволия.

- Спроси, как зовут этого короля! - приказал Кортес.

Марина ответила сама, не обращаясь к индейцам,

- Монтесума! - ответила Марина.

- Монтесума! А-а!..

Все четверо индейцев упали на палубу, вниз лицом, едва услыхав это слово. Но Марина поглядела на них насмешливо и спокойно.

- Он очень силен, Монтесума? - спросил Кортес.

- Монтесума - самый могущественный из государей мира! - дрожа, объяснили индейцы.

- Скажите им, что мой государь, Карлос, сильнее Монтесумы! - приказал Кортес.

Он отпустил индейцев с миром. Каравеллы шли до вечера вперед, а к ночи Кортес велел бросить якорь у низменного берега, в пустынном месте.

Наутро вся армада в полном составе сошла на берег. Выгрузили пушки. Свели всех шестнадцать лошадей. Берег оказался плоским, почти безлесым. У самой воды был чистый белый песок, а дальше тянулись болота и позади них - серые пятна солончаков среди песка и мелкой поросли каких-то колючек.

Солдаты оглядывали берег с неодобрением.

- Плохое место для высадки выбрал наш капитан.

Но Кортес не заботился о красоте пейзажа и об удобствах солдат. Местность была пустынная, берег безлюден; он мог спокойно снять свои пушки и укрепиться здесь еще до того, как обнаружат место высадки здешние индейцы.

Северными ветрами вдоль всего берега намело высокие барханы из песка. На одном из таких песчаных холмов Кортес велел поставить артиллерию.

Конюхи стали прогуливать лошадей по берегу, у воды, там, где песок был сыроват и тверд. Кони застоялись за долгое плавание; у серого жеребца Сандоваля одеревенели ноги и шея; он ржал и тяжело взбрыкивал задними ногами, взметал песок. Рыжий конь старшего Альварадо шел хорошо и ровно. Педро вскочил на него. Не стерпев, вскочил на свою вороную кобылу и Хуан Веласкес де Леон. Но тут к нему подбежал шут.

- Половина моя!

За время плавания на «Санта Росе» шут успел выиграть в кости у Хуана Веласкеса де Леона половину его вороной кобылы.

- Половина моя, сеньор де Леон!

Хуан Веласкес де Леон спокойно взял в руки поводья.

- Правильно, половина твоя, Сервантес! - сказал Леон. - Полгода я езжу, полгода - ты.

Он пустил кобылу легкой рысью вперед.

Но шут побежал за ним. Его сборчатые турецкие шаровары раздувались на бегу, как женское платье.

- Я выиграл!-отчаянно кричал шут. - Пополам кобыла!… Полдня моя, полдня ваша, сеньор де Леон…

Солдаты потешались, глядя на него.

- Полдня моя, полдня ваша, сеньор де Леон!..

Хуан Веласкес де Леон придержал кобылу.

- Не лучше ли так, Сервантес? - спокойно сказал де Леон, - голова моя, хвост - твой?..

- Я согласен! - закричал шут. Он подбежал к крупу кобылы и, прежде чем де Леон успел снова пустить ее вперед, ловко вскочил сзади в седло. Шаровары, как зеленый турецкий флаг, мелькнули в воздухе.

- Моя кобыла! - весело закричал шут.

Но Хуан Веласкес де Леон, не оборачиваясь, сделал незаметное движение рукой, чуть потянул за поводья, и кобыла, взбрыкнув задними ногами, завертелась на месте. Шут полетел на песок.

Солдаты кругом хохотали. Смеялись и капитаны.

- Не удержался на своей половине, Сервантес? - так же спокойно спросил Хуан Веласкес де Леон.

Шут не отвечал. Он лежал, уткнувшись лицом в песок.

Лопе Санчес подбежал к нему, помог подняться. Шут встал.

Все ждали: сейчас он начнет грозиться, кричать, но шут молчал, стоял бледный. Из носу у него текла кровь.

- Ушиблись, ваша милость? - сочувственно спросил Лопе Санчес, заглядывая шуту в лицо.

Он отшатнулся: такая злоба и боль были у шута в глазах. Шут смотрел вслед Веласкесу де Леону, ускакавшему далеко.

«Этот не простит! - подумал Лопе, отходя. - О, этот отомстит, когда сумеет…»

Солнце поднялось уже высоко, воздух раскалился. Зной на открытом песчаном берегу был невыносим. Кортес приказал строить шалаши для защиты от солнца.

Нарубили сучьев, натаскали веток из чахлого леска, росшего по соседству. Солдаты отесывали концы толстых сучьев, втыкали их поглубже в песок. Сверху перекидывали мелкие ветви. Так строили свои шалаши индейцы на Кубе, - солдатам не раз приходилось видеть их работу.

У купца Хуана Седеньо был слуга Хатир - немой негр огромного роста. Хатир по приказу купца натаскал ковров из кормовой башни и устроил хозяину шатер из ковров, тенистый и удобный. Даже на чужом берегу купец устроился лучше, чем другие.

Кое-как укрылись в шалашах от жары.

Настал час обеда; кашевары разнесли похлебку. Была пятница страстной недели; ели сухари и сушеную рыбу. Пресную воду пришлось взять из судовых запасов,- нигде не было видно ни ручья, ни колодца.

Пленница Марина обедала, сидя на земле в шалаше Альварадо. Солдаты посмеивались, осторожно заглядывая под навес.

Четыре дня бился с новой пленницей старший Альварадо. Он учил ее прислуживать, как полагается пажу.

Дело подвигалось туго. В утро первого дня Альварадо показал Марине, как надо подавать полотенце и воду для умывания. Марина швырнула полотенце на пол, а воду выплеснула за борт. Она пошла бродить по палубе каравеллы, улыбалась чайкам, облакам, голубизне воды. Она показывала на огромные, раскрытые под нею крылья парусов.

- Что это? спрашивала Марина на своем языке.

- Это парус, брамсель, - объясняли матросы. Марина кивала головой, точно понимала

За обедом Альварадо велел Марине встать у него за креслом и наливать ему вино. Принесли кушанья. Марина облокотилась на спинку кресла и смотрела на все с оживленным вниманием. Она попросила себе вина. К концу обеда Марина уже сидела за столом против Педро, как равная, и Педро сам наливал ей вино в кубок.

Так и сейчас. Марина сидела на земле, на охапке свежей травы, и грызла сухари, запивая их вином. Педро Альварадо стоял рядом и подливал ей вина. Оба смеялись. Педро дивился повадкам своей пленницы: она держалась, как знатная сеньорита.

Педро учил ее испанскому языку. «Каравелла»! - говорил он, указывая на ближайшую каравеллу.

- Катлавелла!.. - повторяла Марина своим птичьим голосом и смеялась.

Как все люди из страны Мехико, она не умела произносить звук «р». Вместо «р» она говорила «тл».

- Катлавелла!..

- «Барабан»! - говорил Педро, указывая на барабан.

- «Патлапан»!

- Сеньор! - говорил Педро, указывая на себя.

- Сеньотл! .- повторяла Марина, улыбаясь. - Сеньотл!

Какой-то птичий звук, похожий на «тхтл», переливался у ней в горле. Нет, «р» она никак не могла произнести.

Ночью поднялся ветер, и утром солдаты не узнали берега: песчаные холмы изменили очертания: они точно сдвинулись и поползли под напором северного ветра. Колья шалашей повырывало ветром из земли, пришлось почти все строить заново.

К полудню стали показываться индейцы. Они выходили по двое, по трое из дальнего леска и смотрели издали, как белые люди строят свои временные дома. Потом, осмелев, стали подходить ближе. Держали себя миролюбиво, предлагали маниоку, дыни, маисовые лепешки. Некоторые даже подошли совсем близко и помогли вбивать колья в землю.

Индейцы сообщили, что о приходе белых людей уже знают по всему берегу и что на следующий день к вождю белых прибудет Теухтлитл, здешний правитель, поставленный над ними самим великим Монтесумой.

Наутро палатку Кортеса разубрали флагами, приготовили сласти. Было воскресенье - первый день пасхи. Солдатам дали по неполной кружке вина, на обед наловили с лодок свежей рыбы.

Скоро за ближней рощей показалась длинная процессия. Носильщики несли подарки, впереди под руки вели самого Теухтлитла.

Он был маленького роста, молодой, круглолицый. На голове у него был сложный убор из черных и белых перьев.

Теухтлитл сел на полу в палатке Кортеса. Он первый начал разговор.

- Кто ты и откуда прибыл в нашу страну? - спросил Теухтлитл.

- Из Кастилии, далекой страны за океаном, - сказал Кортес. - Я - только подданный моего государя, а мой государь, Карлос, - самый могущественный монарх в мире.

Когда в двойном переводе Агиляра и Марины эти слова дошли, до сознания Теухтлитла, тот удивленно поднял брови.

- Разве есть на земле государь более могущественный, чем мой властитель, великий Монтесума? - спросил Теухтлитл.

Кортес велел подать ему вина.

- Мой государь, - вежливо сказал Кортес, - приказал мне передать от него подарки твоему государю, в знак доброго его расположения.

Теухтлитл кивнул.

- Я передам моему властителю пожелание твоего государя, - сказал Теухтлитл.

- Мой государь просил меня лично свидеться с твоим повелителем, - сказал Кортес.

Теухтлитл заерзал на своем ковре:

- Ты всего лишь два дня в нашей стране, а уже хочешь видеть Монтесуму! - сказал Теухтлитл.

- Когда можно будет увидеть твоего государя? - все так же настойчиво спросил Кортес.

- Я спрошу у него самого, - неуверенно сказал Теухтлитл. - Я пошлю к великому Монтесуме посланцев.

- Пускай они отнесут Монтесуме подарки моего государя! - сказал Кортес.

Он велел принести подарки. На песок поставили резное кресло черного дерева с выгнутой спинкой. На кресло повесили длинную нить прозрачных бус из граненого стекла. К этому Кортес добавил еще высокую остроконечную шапку красного сукна.

- Все это передай своему государю! - сказал Кортес.

Перед Теухтлитлом поставили вино и сласти. Отхлебнув вина, Теухтлитл слегка захмелел. Заблестевшими глазами он смотрел на красную шапку.

- Моему повелителю понравится еще и это! - сказал Теухтлитл.

Он показывал на медный шлем одного из солдат, ослепительно сиявший в солнечном свете.

Кортес велел сейчас же поднести Теухтлитлу шлем.

- Скажи своему государю: пускай он наполнит эту шапку золотым песком и вернет ее мне, - сказал Кортес. Мой государь хочет знать: в какой стране водится лучшее золото, - в вашей или в нашей.

Теухтлитл кивнул своим спутникам.

На циновках разложили десять больших кип хлопковой ткани, белой и плотной. Потом раскинули две широкие накидки из перьев.

Все стоявшие вокруг ахнули: такой изумительной красоты были эти накидки. Синие, золотистые, зеленые перья каких-то пестрых, не знакомых европейцам птиц, были не то нашиты, не то наклеены на хлопковую ткань, они сочетались в тонком узоре, похожем на вышивку; подбор красок и вся работа говорили о необычайном искусстве.

- Эти вещи делались в стране Мехико, - объяснил Теухтлитл.

С краю циновки положили небольшую корзинку с мелкими золотыми и серебряными вещицами.

Корзинка больше всего привлекла внимание Кортеса. Он внимательно рассмотрел кольца и фигурки из золота.

- Таких колец нам надо побольше! Много ли золота у твоего Монтесумы? - спросил Кортес.

- У моего повелителя есть и золото, и медь, и серебро- важно ответил Теухтлитл. - У моего Монтесумы есть все!

- Нам нужно золото, - сказал Кортес, - только золото!

Индеец удивился.

- Зачем белым людям так много золота? - спросил Теухтлитл. - У нас, в нашей стране, мы ценим не меньше и медь, и серебро. Разве из них тоже нельзя делать красивые вещи?

Кортес сделал печальное лицо. Вздохнув, он приложил руку к груди.

- Мы все, белые люди, больны тяжкой болезнью, которой не знают в вашей стране, - объяснил Кортес. - Ужасная. боль терзает наши внутренности… Только золотом можно лечить эту болезнь.

Капитаны закивали головами и тоже приложили руки к левой стороне груди.

- Только золотом можно лечить эту ужасную болезнь!..

Теухтлитл сочувственно кивнул. Теперь он понял, зачем белым людям надо так много золота.

Кортес велел позвать музыкантов. Пажи наложили в тарелку индейца испанских сластей: сладких печений, патоки, засахаренных фруктов, подлили еще вина. Солдаты с завистью поглядывали на индейского касика.

Теухтлитл жевал сладкий сухарь, макая его в патоку; таких райских блюд он не едал прежде; должно быть, действительно белые люди богаты и могущественны. Понравилось Теухтлитлу и вино; он выпил четыре больших кубка.

- Так едят у белых людей каждый день? - учтиво спросил Теухтлитл.

- Каждый день! ответил Кортес.

- Сказать бы ему: раз в год, да и то одни капитаны!- тихонько сказал Лопе на ухо соседу, Хуану де Торресу.

- Молчи, земляк! - пробурчал Хуан де Торрес.

На пригорке, недалеко от палатки, присели на песок два молодых индейца из свиты Теухтлитла. Они растянули перед собой узкую полоску ткани и быстро-быстро чертили на ней что-то разными палочками: то синей, то черной, то желтой.

- Что они делают? - спросил Кортес.

Он подошел к индейцам. Они рисовали. Красными, черными, желтыми палочками они выводили на ткани фигуры людей. Уже был нарисован испанец в большой шляпе, в сандалиях, в полном вооружении, возле нега палатка, пушки. Индейцы нарисовали и каравеллы, и паруса, и походный столик Кортеса, и музыкантов с трубами, и даже Леонсико.

- Зачем они это делают? - спросил Кортес.

- Для отчета моему государю, - ответил Теухтлитл.

Капитаны переглянулись. И люди, и предметы - все было нарисовано очень точно, очень искусно.

- Зачем твоему государю эти рисунки? - спросил капитан Сандоваль.

- Великий Монтесума хочет видеть и знать все, что делается в подвластных ему землях, - сказал Теухтлитл. - Но он не может повсюду ездить сам, - владения его слишком обширны. Монтесума посылает художников, и те срисовывают все, что видят на своем пути, а потом приносят государю. Никакими словами нельзя передать то, что можно передать красками на белой ткани.

- Так! - сказал Кортес. - Так. Очень хорошо. Но твои художники еще не видели всего, что есть у белых людей. Пускай они нарисуют и это!

Кортес велел вывести лошадей из-под закрытых навесов.

По сигналу трубы, один за другим на песок вышли кони. Тихий стон раздался среди индейцев, Теухтлитл весь побелел, спутники его задрожали. Но они не упали на землю, не завыли громко, как это делали табасканские индейцы. Они старались сохранить внешнее спокойствие- того требовал этикет страны.

Педро Альварадо, вскочив на своего коня, пролетел галопом по твердому песку.

- Нравятся тебе мои кони? - спросил Кортес Теухтлитла.

Рыжий жеребец Альварадо громко заржал, взрывая копытами песок.

- Нравятся, - побелевшими губами ответил Теухтлитл.

- Это мои лучшие помощники в бою, - объяснил Кортес.

Теухтлитл кивнул. Он не знал, куда деваться от страха.

Художники быстро оправились от первого испуга; они уже чертили своими палочками по ткани. Художники рисовали лошадей, хвосты, гривы, седла, конюха Энрико в зеленом камзоле.

- Это еще не все! - сказал Кортес.

Он велел зарядить пушки.

- Я привез гром и молнию из моей страны, - сказал Кортес. - Не хочешь ли поглядеть, как они послушны мне?

- Да, господин, - учтиво сказал Теухтлитл. - Я готов поглядеть.

Он едва сдерживал дрожь в руках и коленях.

Все десять пушек, стоявшие на пригорке, зарядили чугунными ядрами. Де Меса подал знак, артиллеристы поднесли фитили. Ужасный грохот потряс воздух, облако огня и дыма поднялось над пригорком, далеко полетели ядра, за соседний лесок.

- Не надо, господин, не надо! - простонал Теухтлитл. Весь дрожа, он выполз на коленях из палатки. Вся его учтивость пропала. Он больше не хотел видеть диковинок белых людей. Спутники Теухтлитла поддерживали Своего господина под мышки. Они сами тряслись и стонали. С ужасом глядели они, как тяжелые ядра, срезая верхушки деревьев, пронеслись над лесом, как упали позади него, взрыв землю и взметнув тучи песку.

Еще раз выстрелили пушки. Ядра упали в море, подняв столбы воды. -

- Довольно! - стонал Теухтлитл.

Он сейчас же собрался домой.

- Я пошлю моих бегунов к Монтесуме, в страну Мехико, - сказал Теухтлитл. - Он сообщит мне свою волю.

Теухтлитл ушел. Он обещал прислать наутро индейцев из берегового селения с плодами, рыбой и пресной водой.

- Посылай скорее твоих бегунов к Монтесуме,- надменно сказал ему Кортес на прощание. - Я не привык ждать слишком долго.

Высоко над ущельем, по горной дороге бежит человек. На ногах у него сандалии, голова разубрана перьями. В руках человек держит трубочку из свернутой твердой ткани. На ткани - значки, непонятный рисунок: квадратики синие, черные, желтые… Человек бежит очень быстро. Европейцы так не умеют бегать. В трубочке у него - донесение самому Монтесуме.

Человек пробегает разные города. На пороги домов выходят люди. Они смотрят: в какой одежде королевский гонец. Гонец в темной одежде. Значит, вести он несет плохие. В селениях глядит с надеждой крестьянин, воин оборачивается на дороге. Плохие вести несут в город Мехико. Скоро, скоро конец великому Монтесуме.

На гонца смотрят с надеждой. Три столетия вожди ацтеков душат все окрестные страны. Вожди меняются часто, но от этого не легче народам. Вожди дерутся между собой, но от этого не уменьшаются поборы. Задавлены племена Чолулы, Пайналы, Костатитлана. Изгнаны из родных селений толтеки. Крепкая петля сжимается вокруг храброго горного племени тласкаланцев. Ацтеки сильнее. Они насадили своих богов в храмах Табаско, в городах Семпоал. Они диктуют свою волю и в горной стране, и на побережье. Свой город ацтеки построили высоко в горах, на озере, среди вод, на неприступном островке. Узкие дамбы ведут к городу, и на дамбах стража день и ночь. Гарнизоны ацтекского войска держат в руках города окрестных стран. Каждую десятую часть добычи, каждую пятую часть посева охотники и земледельцы должны отсылать Монтесуме, в город Мехико. Повелитель ацтеков всюду насадил своих наместников. На высоких перевалах, на склонах гор, вдоль морского берега день и ночь стоят дозорные. Монтесума должен знать обо всех судах, которые проплывают мимо его берегов.

Посланец Теухтлитла бежит по дорогам Чолулы. Он устал. В три часа он пробежал столько, сколько обычный пешеход пройдет в два дня. Деревянные сандалии разбиты, он обвязал ступни древесной корой. Из подошвы сочилась кровь. На горной дороге стоит белый дом. Человек добежал и упал у порога в пыль. Он протягивает руку с трубкой из разрисованной ткани; другой гонец, ожидающий на пороге с ночи, берет трубку и бежит по дороге дальше, до следующей станции. Так, сменяясь каждые три часа, быстрые бегуны несут весть Монтесуме, от морского берега в город Мехико.

Высоко над синими водами Тескукского озера поднимаются к небу земляные пирамиды, укрепленные камнями. Это храмы города Мехико. На вышках храмов горят огни, - ацтекские жрецы служат своим богам. Боги ацтеков любят кровь. Главный жрец среди жрецов - Монтесума.

«Монтесума» - так назвали его в день избрания на престол ацтекских властителей; это слово означает: «он грустен и важен». Монтесума грустен и важен, он в белой одежде жреца. По плечам у него брошены длинные жгуты волос; в волосах запеклась чужая кровь. Десять юношей из соседней, недавно покоренной страны, только что были принесены в жертву богу Вицлопучтли, кровь обрызгала пол и стены; дым курений поднимается к небу. Сердца принесенных в жертву сложены к ногам бога, широкий, оскаленный рот Вицлопучтли смазан свежей кровью. Но Монтесума от того не стал веселее.

Властитель ацтеков не уверен в своей стране, не уверен в подвластных народах. Каждый год он запрашивает советников, жрецов, каковы их предсказания. Придут ли с повинной мятежные тласкаланцы? Удержит ли он, Монтесума, свой престол в городе Мехико?

Ответы жрецов звучат неуверенно и глухо. Каждый год все чаще повторяют они одно слово: «Кецалькоатл». «Кецалькоатл» значит: «Змея в зеленом оперении».

Много лет назад, никто не знает точно, сколько столетий- три или четыре, - к берегам озера Тескуко пришел добрый бог. Он был в зеленой одежде и был мудр, как змея. Потому его назвали змеей в зеленых перьях. Он знал всех зверей и все травы, он умел управлять людьми и богами. У Кецалькоатла была белая кожа; оттого его еще называли: «белый бог». Белый бог научил народы Тескуко и Меяико сеять и собирать зерно, удобрять землю, строить дома из камня. Он научил их вести счет дням, научил письменам и охоте. Он не любил кровавых жертв. Когда при нем говорили о смерти, о войне, о злых богах, он отворачивал лицо. Народ назвал его «добрым богом».

Кецалькоатл ушел, отплыл в свою страну, страну счастливых, Тлапаллан. Но он обещал вернуться. В народе ждали его прихода.

Кто знает, - был ли в действительности такой гость из дальней страны в этих землях? Может быть, и был. Столетия назад норманы заплывали из северных стран Европы на утлых судах к берегам Нового света, за много лет до того, как сюда приплыл Колумб. Может быть, и впрямь заброшенный бурей мореплаватель когда-то попал в страну Мехико, научил ее жителей тому, что умел сам. Или таких пришельцев из-за моря было много, но смутная легенда сохранилась об одном, как о божестве. Так или иначе, в народе ждали возвращения «белого бога». Народ страдал от тирании ацтекских правителей и жрецов. Когда вернется Кецалькоатл, «змея в зеленом оперении», тогда настанет конец кровавой власти ацтекских властителей, - так верили в стране Монтесумы и подвластных ему землях.

Последние годы все чаще повторялись знамения. Повелитель ацтеков трепетал. Началось с того, что воды озера Тескуко поднялись и затопили крайние дома Мехико. Потом загорелся угловой столб на вышке одного из храмов, и огонь долго нельзя было потушить. Год спустя большая комета с огненным хвостом показалась в небе.

Вода в озере поднялась от подземных толчков, - это бывало и прежде в горной стране Мехико. Храмовый столб загорелся от неосторожности жреца, не затушившего углей в медной плошке. Комета и прежде показывалась на небе в свои сроки. Но жрецы уверяли Монте-суму, что это признаки близкого конца. И он боялся и верил.

В начале года умерла его сестра, царевна Папанчин. Через четыре дня Папанчин встала из открытого гроба и сказала несколько непонятных слов. «Царевна вещает близкую гибель династии!» - объяснили жрецы. У Папанчин был летаргический сон. Но Монтесума потерял покой. Он поверил жрецам. Скоро, скоро из дальней страны приплывет белый бог, и это будет концом династии ацтеков!.. Монтесума оставил дела, заперся у себя в храме, среди гадальщиков и жрецов. Целые дни он проводил в страхе, гаданиях и тоске.

И вот гонец Теухтлитла принес от морского берега весть: белые люди или боги приплыли к берегу из дальней заокеанской страны; они высадились на сушу и не хотят уходить. Они желают посетить самого Монтесуму в его городе Мехико.

«Это гибель!» - понял Монтесума.

Во дворец собрался совет. Весь дворец был сложен из белых плит, и на каждой плите выбита или надпись, или рисунок. И рисунки, и надписи восхваляли повелителя ацтеков, - его величие, его мудрость. Но Монтесума давно не верит ничему. Он сидит на резной скамье, отделенный золотой ширмой ото всех, чтобы жрецы и советники не видели его лица. Тоска терзает его и страх близкого конца.

- Как мне принять этих белых людей или богов? - спрашивает советников Монтесума. - Просить их удалиться или позвать в свой город? Или идти на них войной? Может быть, заманить их сюда хитростью и убить?

- Идти на них войною нельзя, - говорит один жрец. - Если они действительно боги, то ни сила, ни хитрость не помогут.

- Они не боги! - говорит второй жрец. - Их ранили и убивали.

- Может быть, они посланцы Кецалькоатля,- говорит третий жрец. - Тогда их надо встретить достойно.

- Нет, они не посланы белым богом, - говорит четвертый жрец. - В Табаско они сбросили на землю изображение Кецалькоатля и надругались над ним.

Жрецы ничего не могут придумать. Тогда Монтесума сам принимает решение.

- Я пошлю им богатые подарки, - говорит он. - Половину золота из моего дворца и жемчуг, и драгоценный камень чалчуй. Я пошлю им половину моих богатств и попрошу их вернуться в свою страну.

Так Монтесума, потеряв голову от страха, сделал первый неверный шаг: он открыл белым пришельцам свое богатство и одновременно выдал им свою слабость.

Северный ветер утих, подул восточный, и еще труднее стало жить в лагере на открытом песчаном берегу.

Ветер нанес тучи мелких москитов. Днем палило солнце, вечером и ночью заедали москиты. Ничего не спасало от них: ни циновки, ни окуривание шалашей. Москиты забирались всюду и не давали спать.

Индейцы расположились вокруг лагеря целым поселком из наскоро сколоченных шалашей. Окрестные индейцы относились к пришельцам дружелюбно, но были настороже. Они ждали, что будут дальше делать белые люди.

Теухтлитл приказал индейцам носить пищу в лагерь. Приносили мало, свежей живности и бананов хватало только для капитанов; солдатам доставались маисовые лепешки, да и тех было не вдоволь.

В лагере не хватало свежей пресной воды. Вода из судовых запасов приходила к концу. Она была горька и пахла плесенью. В тяжкую майскую жару в тропиках на голом песке это было невыносимо. Солдаты не мылись помногу дней. От жары, от жажды, от затхлой воды в лагере начинались болезни.

Первым заболел Эредия, сосед Лопе по шалашу. У баска двое суток горела кожа в мучительном зуде; на третий день вспухли под мышками твердые желваки. У Габриэля Новы такие же твердые желваки набухли в паху и под коленками. Габриэль не мог ходить.

- Что за болезнь!.. Хуже оспы! - стонал Эредия.

Свалились и в других шалашах. Четверо из солдат умерли.

- Надо искать других мест, - уже говорили солдаты.

- Зачем сеньор Кортес так долго держит нас здесь, среди песков, без воды? Лучше вернуться домой, чем терпеть такие мучения.

- Мы не вернемся домой и не пойдем искать других мест на берегу, - заявил Кортес. - Мы дождемся ответа Монтесумы и двинемся маршем к нему, в страну Мехико. Для того я прибыл сюда, для того я снарядил армаду.

На девятый день показалась вдали длинная процессия. Это пришли посланцы Монтесумы с подарками и ответом.

Сто рабов-носильщиков, тяжело нагруженные, спустились с пригорка. Впереди шли двое рослых людей с темными надменными лицами, в нарядных, разубранных многоцветными перьями одеждах.

Послы поклонились Кортесу, но в палатку не вошли. Внимательно и спокойно они осмотрели палатку, пушки, шалаши, оружие, суда на море. Все это они видели уже на рисунках.

Удивились ацтеки только Марине из страны Табаско. Они слыхали ее историю. В детстве Малинчин продали в рабство свои же родные; она выросла в чужой стране. Отец Малинчин был когда-то вождем Пайналы.

Марина вышла из палатки в европейском платье, с веером в руках.

С удивлением смотрели ацтеки на ее наряд, на волосы, собранные в узел на затылке, на шелковый веер. Кортес научил Марину носить европейское платье, - так удобнее было для верховой езды.

Старший посол отозвал Марину.

- Во дворце ты имеешь право на скамью у ног повелителя,- сказал посол. - Зачем ты. служишь белым пришельцам?

Марина без страха поглядела послу в надменные глаза.

- Монтесума не вспомнил обо мне, когда я томилась в плену, в Табаско, - ответила Марина. - Пускай он забудет обо мне и сейчас.

Посол взял ее руку.

- Монтесума простит тебя, Малинчин, - сказал посол, - если, служа вождю белых, ты будешь служить и ему.

- Нет, - сказала Марина. - Белый вождь сильнее Монтесумы.

Она выдернула руку. Ацтек, ничем не показывая досады, снова подошел к палатке. У него было надменное неподвижное лицо, - лицо придворного.

- Мой великий государь велел прислать тебе вот эти дары, - сказал посол Кортесу.

Десяток циновок раскинули на песке, и носильщики сложили свою ношу. Начали вынимать подарки. И капитаны, и солдаты столпились вокруг. Никогда еще никто из этих людей не видел такого великолепия - ни в Старом, ни в Новом свете.

Цепи и браслеты из чистого золота. Покрывала тонкой работы с вышивкой из цветных перьев. На одном покрывале перьями выткано солнце, а от него во все стороны - золотые лучи; на другом - золотая паутина и в ней - огромный золотой паук. Еще покрывало шахматного рисунка из шелковистых белых и черных перьев. Покрывала из белого пуха, переплетенного перьями и тонкой хлопковой нитью. Ацтекские шлемы, бронзовые щиты с золотыми украшениями. Тридцать кип белоснежной хлопковой ткани. Зеленый камень чалчуй, более ценный в Мехико, чем золото и жемчуг. Испанский шлем, посланный Кортесом и сейчас наполненный до краев крупным золотым песком. Золотые фигурки зайцев, кроликов, птиц. Большой золотой лук с двенадцатью стрелами.

И, наконец, - четыре человека, с трудом подняв, положили перед Кортесом на циновке огромный золотой диск. Диск был не меньше колеса от арабской телеги и изображал солнце, а по краю его шел литой рисунок: растения, животные, цветы. Это был солнечный календарь ацтеков.

- На этом круге великий Монтесума ведет счет своим дням и своим завоеваниям, - высокомерно объяснил посол.

После золотого носильщики вынули серебряный диск, еще большего размера. Серебряный изображал луну.

Все стояли пораженные. Если такие дары шлет Монтесума, то каковы же его богатства!

- Здесь будет золота не меньше чем на сорок тысяч песо! - шепнул Лопе Санчес другу Торресу.

Кортес тоже был поражен. И покрывала, и золотые фигуры - все говорило не только о богатстве, но и о большом искусстве мастеров Мехико. Богатая и древняя страна лежала там далеко, за горами, не похожая на этот дикий берег, на котором он высадил своих людей.

Носильщики выложили все. Старший посол вышел вперед. Он сообщил ответ Монтесумы.

- Я рад приветствовать гостей на моем берегу,- просил передать Кортесу повелитель ацтеков. - Но ехать в мой город не советую. Горная дорога трудна, много опасностей ждет того, кто решится двинуться в горы и ущелья Мехико. Берите подарки, белые люди, и возвращайтесь к себе домой, к своему государю, в заокеанскую страну.

Так велел сказать повелитель Мехико.

Все смотрели на Кортеса. Он ничем не выдал гнева, ни словом, ни движением. Кортес спокойно выслушал посла.

- Я проплыл две тысячи лег океаном, - сказал Кортес, - чтобы посетить страну великого Монтесумы. Неужели я сейчас испугаюсь десятидневного перехода среди гор? Скажи Монтесуме, посол, чтобы он ждал меня в своем дворце.

Послы ушли. Они обещали передать ответ Кортеса. Простились послы очень холодно, очень неприветливо, без обычного поклона.

В лагере ждали ответа на дерзкие слова Кортеса. Настроение у солдат упало.

- Если так богат Монтесума, если так велика его страна, много же должно быть у него войска! - говорили солдаты. - Разве можно идти войной на него, брать крепости, укрепленные города в чужой стране, когда нас меньше пятисот человек!..

- Надо разделить золото, которое он прислал, и вернуться на Фернандину, - говорили другие. - На Фернандине или в Сан-Доминго, на Эспаньоле, можно снарядить другую армаду, в много раз больше нашей, и тогда приплыть сюда воевать с Монтесумой.

- Не взять нам сейчас его страны, с малой горстью людей!.. Только пропадем мы сами, и жены наши, и дети в Испании пропадут с голоду!..

Решили послать людей к Кортесу для переговоров. Выбрали Хуана де Торреса, - Кортес уважал старика как опытного и честного солдата.

Хуан де Торрес вошел в палатку к Кортесу, с ним еще несколько солдат.

- Мы надумали так, сеньор, ваша милость! - сказал Хуан де Торрес. - Мало у нас людей, а Монтесума силен, и страна у. него не малая. Не лучше ли нам сейчас вернуться в Сант-Яго и там снарядить армаду побольше и посильнее нашей?.. В этом походе, сеньор, вы можете положить всех людей и все же не одолеть Монтесуму.

Кортес не прервал старика, пока тот не кончил. Потом встал и подошел к нему.

- Я думал, у меня солдаты храбрецы, - сказал Кортес. - Я думал, они за великую честь почитают первыми завоевателями войти в города индейской земли. Неужели я ошибся, де Торрес, и солдаты у меня трусы?

Лицо Кортеса исказилось, он побледнел. Нижняя губа, давно когда-то пробитая копьем в бою, выпятилась вперед и задрожала; только сейчас, в гневе, стало заметно, что губа срослась криво после ранения и уродует Кортесу лицо.

- Кто научил тебя, де Торрес? - медленно спросил Кортес. - Вернуться в Сант-Яго? Снарядить новую армаду? Все, что было у меня, я вложил в эту армаду. Вы хотите, чтобы новую снарядил губернатор Веласкес?.. Много ли друзей у губернатора среди моих солдат? Кто подсказал тебе эти слова, де Торрес?

Кортес отвернулся от старика.

Де Торрес ушел из палатки уничтоженный, бледный. Больше никто уже не смел в присутствии генерал-капитана говорить о возвращении на Фернандину.

Несогласие было и среди капитанов.

- Золота, присланного Монтесумой, достаточно для того, чтобы всех нас сделать богачами, - уверял Кристабаль де Алид. - Зачем же нам идти к нему в город?

- Золота-то много, но как его разделят? - сомневался шут. - Боюсь: кто пришел сюда голым, тот голый и уйдет.

Педро Альварадо с братьями стояли за поход.

- Монтесума прислал лишь малую часть, - уверял Педро. - В стране у него не только мечи и шлемы,- даже стены домов в Мехико сделаны из чистого золота!..

Так прошло еще одиннадцать дней. На двенадцатый послы ацтеков вернулись. Они сложили у палатки Кортеса новые дары, гораздо более бедные, чем первые, и передали ответ Монтесумы.

- Я запрещаю вам, пришельцы, приближаться к моему городу! - велел сказать Монтесума. - Покидайте мой берег и уходите в свою страну!

Послы ушли.

В ту же ночь все индейцы, поселившиеся возле лагеря, покинули свои шалаши и разбежались.

Испанцы остались одни на голом песчаном берегу, без припасов, без пресной воды.

Москиты мучили солдат каждую ночь, они роились тучами над шалашами и не давали спать.

Скоро Хатир, немой негр купца Седеньо Заболел странной болезнью. У негра пожелтели белки глаз, вспухли десны. Сильная лихорадка трясла его день и ночь, на третий началась рвота. Черная слюна текла у негра изо рта; он весь дрожал в ознобе. Лопе Санчес напоил Хатира вином, но озноб от этого не прошел

Солдаты из других шалашей ходили смотреть на заболевшего негра.

- Может быть, только черные люди так болеют! - толковали солдаты.

Но скоро той же болезнью заболели и белые, в других шалашах. У человека желтели белки глаз, начинался озноб, рвота. Заболевали один за другим, больше половины умирало.

Это была гибельная здешняя лихорадка - матцалгуатл. Испанцы назвали ее «желтой лихорадкой».

За пять дней умерло восемь человек. Солдаты не знали, как лечить эту болезнь, не знали, как уберечься от нее. Больные стонали в шалашах, здоровые с ужасом ждали своей очереди.

В лагере кончился черствый корабельный хлеб. Осталось немного муки, но мука кишела червями. Люди бродили, как тени, в поисках еды. У кого еще остались силы, те выезжали на лодках в море ловить рыбу. Остальные собирали ракушки, ели слизняков.

Хуже всего было отсутствие свежей воды. В песке выкопали колодец, но за ночь в колодце набиралось всего две бадьи горьковатой солончаковой влаги. Длинная вереница солдат стояла с утра у колодца в ожидании кружки горькой воды.

Андрес Морено очень страдал от этой воды. Уже несколько дней его мутило. Андрес чувствовал, что заболевает.

Когда вставала луна, он уходил за песчаные холмы, далеко от берега, за редкий пальмовый лесок. Андрес шел некрутой тропинкой в гору и скоро перед ним открывалась затихшая под луной бескрайная сухая каменистая равнина. Камни, нагревшись за день, отдавали тепло, и легкая пыльная пелена висела над равниной, колеблемая ночным ветром. В сухой траве мелькала ящерица, тихо свистели в колючих кустах незнакомые Андресу птицы, и он ложился грудью на траву, слушая птиц и смотрел на дальние горы, четкие в свете луны. Эти каменистые места напоминали Андресу Испанию больше, чем цветущие леса и камни, затянутые плющом.

- Айша!.. - Андрес повторял это имя и закрывал глаза руками, и зарывал лицо в сухую траву. - Айша, где ты теперь!.. Жива ли еще?..

Вся жизнь вставала перед ним, с первых детских лет, у деда в старой Гренаде.

Под низким просторным домом - глухие каменные своды, подполье, створчатые резные ставни, завывание молитв - тайная арабская молельня. Дед был мавр, после взятия Гренады насильно обращенный в христианство. Таких в Гренаде называли морисками. Деда насильно крестили, но он ни на минуту не опоздал в тот вечер на «могреб» - вечернюю арабскую молитву. Дед, оружейный мастер, остался верен корану, и соседи-христиане не выдавали его.

Соседи - простой народ - уважали старого мавра: он остался верен закону своих предков. В воскресенье в доме служили христианскую мессу, - так требовали патеры. В пятницу все население дома и соседи-мориски спускались вниз, под своды, здесь молились по арабскому закону. Андрес вырос между двух религий. Отец Андреса, Джафар, в крещении Родриго, тоже был оружейник, как и дед. Он носил крест и женился на испанке чистой крови. Но остался верен богу своих предков. Пятилетним мальчиком мать водила Андреса в церковь - замаливать страшный грех мужа. Это запомнилось на всю жизнь: цветные стекла в церкви, сладко пахнущий дым, пение молитв, распятый на кресте добрый христианский бог и такие угрюмые его служители. Дома, в тайной молельне арабская роспись стен, босые ноги на коврике, завывания молящихся, неистовый бог арабов.

С детства Андрес боялся арабского бога и ненавидел христианского. В одиннадцать лет он полюбил стоять у горна, у которого стояли его отец и дед, полюбил жар, отблескивающий на клинке, шипение воды на закаляемой стали, звонкий стук молота, древний арабский узор на черненой серебряной рукоятке. В тринадцать лет он уже умел сам выковать клинок, как взрослый мастер-оружейник.

Годы настали трудные для насильно обращенных; при отце Родриго морисков служители доброго христианского бога преследовали злее, чем при деде Искандере. Накрыли молящихся в тайной молельне, разнесли весь квартал морисков в Гренаде. Отца казнили, мать обрекли на вечный искус: мыть полы в храме Иисуса, спать на полу, в каменном приделе, ходить босой, есть хлеб и воду, до конца дней плакать и молиться. Андреса не тронули, - ему было четырнадцать лет; от казни спас крестик, надетый на шею матерью. Андреса отдали в монастырь, в батраки. Всю семью соседей-морисков сожгли на костре, как еретиков; одна девочка осталась, младшая, двоюродная сестра Андреса - Айша; с нею играл Андрес в детстве, Айшу отдали в служанки в христианскую семью.

Андрес жил в монастыре, носил воду, поливал сад. Он думал о жизни, добивался правды. «Чей бог прав? - думал Андрес, - арабский или христианский?» Ему казалось, что ни тот, ни другой. Он научился притворяться: крестился на общей молитве и пел, как все. В заброшенном монастырском подвале он нашел старые книги, испанские и арабские, - монастырь был построен на месте старой арабской мечети. Андрес одинаково хорошо читал и сложную вязь арабского шрифта, и простые значки латинского. Андрес прочитал книги, и два века мудрости открылись ему. Безымянный арабский философ научил его: есть вечные правдивые законы естества и лживые законы людей; бога нет, бога выдумали люди. В монастыре Андрес вырос безбожником.

Деда Андреса не казнили, - он был слишком стар. Деда посадили у стен Гренады, в пыли, в цепях, с другими стариками плести из лозы корзины на весь город. Андрес отпросился на несколько дней и пошел проведать деда. Мальчику было тогда почти семнадцать лет. Деда он нашел быстро, но старик не сразу узнал его, - он ослеп. Старому мавру уступили место в тени; он сидел босой, в цепях и плел корзины. Андрес подошел к нему и коснулся руки старика. «Кто это?» - спросил старый мавр. Он заплакал, узнав голос внука. Он попросил у Андреса хлеба. «Ты помнишь Айшу? - спросил старик. - Она где-то здесь, недалеко в квартале купцов. Разыщи ее!»

«Разыщу!» - сказал Андрес. Он никогда не забывал Айши; девочкой она была смугла и быстра; у нее был выпуклый лобик и длинные косы, увешанные серебряными монетами.

Лето было засушливое; Андрес опять отправился из монастыря на несколько дней в город - возить воду горожанам. Он ходил за тележкой по улицам. В квартале купцов ему велели налить свежей воды в непроточный бассейн - во дворе у Мартинеса, богатого и уважаемого человека. Андрес привез свою бочку. Девушка стирала у бассейна; она подняла голову и откинула косы с лица; это была Айша. Айша показала Андресу стертую кожу на ладонях, распухшие пальцы: она жила батрачкой в доме Мартинеса.

Андрес пошел к хозяину. «Айша? Золотые руки!» - сказала хозяйка. Хозяин взял маленькие кулачки Айши, сжал их в своей руке и сказал: «Золото! Вот столько золота принеси мне, юноша, и я отдам тебе Айшу». Через два месяца Андрес убежал из монастыря.

Он пробрался в Севилью, потом в Сан-Лукар, в порт. Надев куртку оружейника поверх подрясника, он сел на судно, отходившее в Новый свет. Ему сказали, что в Новом свете золото достать легко, и золото освободит Айшу!..

- Да, золото, чтобы освободить Айшу! - очнувшись, Андрес поднял голову над травой. - Оно не дается в руки и в Новом свете. Здесь оно тоже стоит крови, как и в Старом…

Луна садилась в расселине между горами, в полосу красного тумана. Казалось, луна тоже плавала в крови. Андрес встал и, слегка шатаясь, пошел по тропинке домой. Его мутило от голода, от слабости. «Увижу ли я тебя еще, Айша?» - спрашивал себя Андрес.

В этот вечер, возвращаясь в лагерь, он услышал лай где-то впереди него на тропинке. Скоро лай приблизился и Андрес увидел Леонсико, быстрыми скачками несущегося по тропинке. Леонсико зарычал на него, остановился.

- Вперед, Леонсико! - крикнули сзади. Позади шел Кортес. Андрес не успел ни спрятаться, ни отойти в сторону. Кортес мельком взглянул на него и прошел. Лицо у Кортеса было мрачное, сосредоточенное; он, видно, недоволен был тем, что кто-то повстречался ему на тропинке.

Кортес быстро шел дальше. Леонсико бежал впереди. Долго пес носился огромными скачками по каменистой равнине, громко лаял, потом затих. Он поднял морду кверху и тихонько завыл.

- Молчи, Леонсико! - сказал Кортес.

Но пес не перестал выть. Он чуял зверей на равнине.

Длинные худые собаки с острыми мордами, похожие на волков, бродили вдали. Собак этих на здешнем берегу называли «койотл»; это значило на языке ацтеков и «собака» и «волк». Койоты собирались в стаи и бродили поодаль от лагеря. Они издали чуяли трупы - свою добычу.

Леонсико несколько раз подбегал к Кортесу, точно просил его уйти. Но Кортес не уходил. Он долго смотрел на равнину, освещенную красной луной, на дальние горы. Туда, в эту горную страну лежал его путь.

Леонсико тихонько выл.

- Разве ты боишься, Леонсико? - спросил Кортес.- Со мной не бойся ничего. - Он потрепал пса по шее.

Леонсико не перестал выть.

- Довольно! - сказал Кортес. Он больно ударил собаку.

Леонсико взвизгнул и затих.

- Пойдем, пес!

Кортес повернулся и пошел обратно. Андрес издали следил за ним. Все тем же твердым шагом Кортес спустился по тропинке, и повернул к лагерю.

Леонсико, повизгивая, шел за ним.

Новая забота томила Лопе Санчеса: захворал Хуан де Торрес. У старика пожелтели белки глаз, все лицо стало желто, как перезрелый андалузский лимон. Начался озноб, ломота; де Торреса трясло так, что у него громко стучали зубы. Лопе укрывал старика одеялами и плащами, но озноб не проходил.

Прошло несколько дней. Старик ничего не ел; его мучила тошнота. Он исхудал так, что кожей обтянуло скулы; ослабел, лежал без движения.

- Эта проклятая болезнь хуже мушкетной раны,- хрипло вздыхал старик. В уголках рта у него вскипала черная пена.

- Вернусь я еще, земляк, в родную деревню или нет? Как ты думаешь, Санчес?

- Все будет хорошо, де Торрес, все будет хорошо! - отвечал Лопе. У него болезненно сжималось сердце. Вторую неделю он ухаживал за стариком, а тому становилось все хуже.

Лекарь армады Гонсалес навестил де Торреса раза два, развел руками.

- От этой злой лихорадки не знаю средств, - сказал лекарь. - Кровь пускал многим и уксусом поил, целебной севильской мазью натирал, - не помогает! Полагаю, что местность полезно переменить, как при итальянской трясучей лихорадке. Но зависит это не от меня, а от сеньора нашего, капитана Кортеса.

Кортес, казалось, не торопился менять столицу. Ежедневно он ставил дозорных на вершинах песчаных барханов вокруг лагеря, не снимал посты и ночью; солдатам, и больным и здоровым, приказывал быть круглые сутки при оружии и в боевой готовности, на случай нападения индейцев. Но о перемене места не помышлял, словно упорно ждал чего-то.

Марина покорно служила ему. Она уже почти свободно говорила по-испански.

О себе Марина рассказывала мало. Ее продали из знатной ацтекской семьи в рабство в Табаско, в полудикую страну. Может быть, виноват был в том и Монтесума. Она всегда с ненавистью произносила это имя.

- Один не иди против ацтеков! - говорила Кортесу Марина. - Его ненавидят по всему побережью и в глубине страны: тласкала, тескуки, тотонаки… Найди племя, на которое можно опереться, и тогда ты опрокинешь Монтесуму!

Прошла еще неделя, и ранним утром дозорные задержали в окрестностях лагеря пятерых индейцев. Дозорные привели их к Кортесу.

Индейцы были не похожи на тех, какие раньше приходили в лагерь: малорослые, смуглокожие, они не носили уборов из перьев. У всех были продырявлены не только носы, но и мочки ушей и губы. В нижней губе у каждого торчало по золотому кружочку, И говорили эти индейцы на особом наречии.

Долго билась с индейцами Марина, - она не могла их понять. Один из них знал десятка два ацтекских слов, и Марине все-таки удалось с ним сговориться.

- Нас послал могущественный тотонакский вождь,- сказали индейцы, - правитель большого и богатого города Семпоала. Народ Семпоала стонет под игом ацтеков. Наш вождь просит белых воинов прийти к нему на помощь в борьбе против Монтесумы.

- Где этот город? Далеко ли ваша страна? - Кортес точно давно ждал такого приглашения.

- Близко!-ответили посланцы. - Меньше чем в двух днях пути на север, за безводными песками начинается плодородная, цветущая равнина. Там живет наше племя - храбрые тотонаки. Олень и лиса, и заяц прячутся- там среди густой листвы; светлые реки текут по полям, засеянным какао. Храмы большого города поднимаются высоко над равниной, и дома тотонакских вождей стоят среди садов. Это и есть наша страна - Семпоала.

- Идите к своему вождю, - сказал Кортес, - и передайте ему, что я навещу повелителя в его городе.

Он задарил индейцев бусами и цветным стеклом.

- Это то, чего я давно ждал, дон Педро! - сказал Кортес старшему Альварадо. - Монтесума вовсе не так силен, как уверяют его люди.

- Да, да, - сказала Марина, - Монтесуму ненавидят в Табаско, клянут в Тласкале; ему непокорны в Чолуле. Тотонаки в Семпоале только и ждут, чтобы кто-нибудь помог им прогнать из своей страны чиновников Монтесумы.

- Я помогу им! - сказал Кортес. - Я силу Монтесумы сделаю его слабостью. Покоренные им страны обращу против него!

В тот же день Кортес начал действовать. Шесть тяжелых пушек он приказал погрузить обратно на суда. Он велел всем каравеллам двинуться вдоль берега дальше на север, поискать в двух-трех днях пути защищенную от ветра стоянку. Небольшая часть людей пошла на каравеллы, остальные маршем выступили в глубь страны, захватив с собой четыре легких пушки и всех коней. Больных несли на носилках.

Первую половину дня отряд шел унылыми песками. Море осталось позади, только изредка в расселинах между песчаными буграми оно мелькало вдали веселой бирюзовой полосой. Цепь далеких вулканических гор тянулась слева, и выше всех поднималась над цепью еще не известная испанцам безымянная гора, которую позже назвали Оризабой. Гора была видна за много лег издалека, и с суши, и с моря; и с какого бы места пути ни оборачивались солдаты, она отовсюду сияла своей многоголовой вершиной, похожей на снежную корону. В пасмурный день ее обволакивало серыми дымными облаками, и тогда вершина словно таяла в полусумраке, только иногда поблескивая сквозь дымку; в солнечный день она блистала вся ослепительным снежным светом, высоко поднимаясь над грядой белых облаков. Ацтеки называли эту гору Ситталтепетл, что значило: «Звездный вулкан».

Для Хуана де Торреса Лопе сколотил прочные носилки из жердей, покрыл старика циновкой. В походе Хуану де Торресу словно стало немного легче. Первые часы он лежал, закрыв глаза, желтый и бледный, как мертвец, но потом потихоньку начал шевелиться, поднимать голову, глядеть, на пески, на горы.

- Высокие горы здесь! - хрипел де Торрес. - Таких у нас нет в Испании.

Нести его было тяжело. У Лопе болели плечи, но он шел в головах носилок, не сменяясь с утра. В ногах сменился уже третий солдат. Сейчас шел Пако Арагонец, раненный в голову в бою под Табаско. Рана у Пако зажила, но остались головокружения, слабость. Он и сейчас сдавал.

- Солнце здесь злое, - жаловался Пако. - Пропекает голову насквозь, и сердцу от него тяжело.

Арагонец все чаще останавливался, опускал носилки наземь. Был тяжкий предполуденный час.; солдаты едва брели.

- Иди, Пако, налегке, - сказал Лопе. - Я и один как-нибудь. Пако остановился.

- Нет, - сказал Арагонец - Отдохнем немного и пойдем дальше. Разве можно донести одному?

Он опустил концы носилок на землю, тяжело перевел дух. Грязные капли пота стекали у Пако с лица.

- Бросили бы меня здесь, земляки, - тихо посоветовал де Торрес. - Все равно я уже не солдат.

Пако молча подхватил носилки, раненого понесли дальше, увязая в песке. Лопе чувствовал, как сдает позади Арагонец, как кренятся носилки то вправо, то влево.

- Ничего, донесем! - бодрился Лопе.

Тут он почувствовал, что носилки опускаются и жерди готовы выскользнуть у него из рук. Он услышал вздох Арагонца, но еще не успел ни обернуться, ни промолвить слова, как кто-то сзади крепкой рукой подхватил носилки.

- Шагай, Санчес!-услышал Лопе знакомый гортанный голос.

Он обернулся, Это был Андрес.

- Скоро привал. Донесем! - весело сказал оружейник. Он улыбался.

- Ну, слава богу! - облегченно вздохнул Лопе. Он зашагал бодрее, сразу повеселев. Каких только глупостей он ни придумал об этом человеке! И мавр, и вор, и беглый, и бог еще знает что! Сразу видно, что этот оружейник - такой же добрый испанец, как они все. Разве. станет злодей мавр заботиться о старике испанце?..

Скоро кончились пески, местность оживилась, показались заросли. В полдень отдохнули на привале. Начали попадаться селения, большие, хорошо построенные и совершенно пустые. Отчего разбежались здешние индейцы - от близости белых или от страха перед Монте-сумой,- никто не знал. Ночь провели в крытых домах большого селения.

В храме солдаты нашли много костей, утвари, все тех же деревянных богов с раздутыми животами и огромными оскаленными зубами. Из одного дома по соседству с храмом вытащили десяток больших свертков твердой индейской бумаги, сплетенной из волокон агавы. На бумаге были нарисованы краской значки и фигурки, очень похожие на те рисунки, которые выводили на ткани ацтекские художники.

Капитаны долго разглядывали значки.

- Должно быть, в этом доме жил какой-нибудь чиновник,- заметил Кортес.

- Да, здешний алькальд или судья, - сказал Алонсо Пуэртокарреро.

- А может быть, и историк, - задумчиво промолвил Антонио Монтесино.

Кортес с удивлением перехватил взгляд дона Антонио. Историк? Монтесино был так молчалив, так замкнут, за весь поход армады Кортес едва ли слышал от него больше двух - трех слов. Но ко всему, что делалось вокруг, надменный итальянец приглядывался с вниманием необычайным: он примечал и путь каравеллы, и мохнатую рубашку на стволе индейской пальмы, и узор золотой пластинки в губе у индейца, и глиняную плошку в индейском храме. История? Может быть, Антонио Монтесино и будет тем, кто напишет историю их похода?..

С особенным вниманием после этого Кортес начал приглядываться к итальянцу.

- Храбрых капитанов у меня много, - сказал как-то Кортес, - но не всякий из них учен.

Хуан Веласкес де Леон не умел прочесть латинской строки, Алонсо де Авила едва знал грамоту; Педро де Альварадо тоже читал с трудом, а младшие его братья не умели подписать свое имя.

Попадались грамотные среди солдат, а Берналь Диас даже разумел латынь. За это Кортес любил его, и часто Берналь сиживал в палатке Кортеса в кругу капитанов, беседовал, как равный. Хорошо относились к Берналю и солдаты; хоть любил он щегольнуть особенной учтивостью в разговоре, серебряной оторочкой на камзоле, за что и прозвали его Щеголем, но дело боевое знал хорошо, был честен, верен товарищам.

- Я отдам за Берналя пять моих капитанов! - не раз говорил Кортес. Но капитаном Берналя все же не ставил: тот был земляк и дальний родственник губернатору Веласкесу.

На второй день пути солдаты увидели невдалеке синюю полоску реки. Наконец-то дорвались люди до свежей воды! Пили, припав к воде, пока у многих не раздуло животы. Переправились на плотах и на другом берегу встретили вереницу из двенадцати темнокожих индейцев. Индейцы несли подарки белому вождю.

Правитель тотонакский посылал дары Кортесу и просил его скорее прибыть в город Семпоалу.

Все пышнее, зеленее становилась растительность. Ручьи шумели в высокой траве. По мере перехода через пустыню воздух казался свеж и прекрасен, люди дышали полной грудью. Пестрые птицы свистели, перелетая в ветвях деревьев, целые стада мускусных свинок бродили по склонам холмов.

- Хороши здешние земли! - вздыхали солдаты.- И воздух свеж, как у нас в Астурии.

Двенадцать индейцев шли впереди, указывая дорогу. Скоро показались сады по сторонам дороги, засеянные поля, насаждения из какаовых деревьев. За поворотом открылся огромный город, в вышках храмов, каменных ребрах пирамид, в мохнатых уступах тростниковых крыш.

- Семпоала! - сказали индейцы.

И люди и кони разместились внутри огромного храмового двора. Кортес расставил часовых по углам двора и у входа, а пушки поднял на первую земляную террасу храма, наведя их на входной пролет стены.

- Индейцы здешние расположены к нам, - сказал Кортес, - но в любую минуту и вождь, и жители города могут настроиться по-иному.

В храмовом дворе начался пир. Вождь семпоальский приказал принести белым людям все лучшее, что хранили жрецы в своих кладовых.

Жрецы засуетились. Посреди двора длинной узорчатой полосой разостлали циновки. Солдаты сидели прямо на земле, по-турецки скрестив ноги. Давно голодали солдаты, с самого отъезда из Сант-Яго почти не ели свежего, несоленого мяса; соскучились и по свежему хлебу.

Десять индейцев внесли на головах большие деревянные блюда, заваленные едою. Пар поднимался над блюдами, ударило в нос ароматом вареного мяса. Блюда опускали на циновки, и каждый из пирующих подсел поближе, выглядывая, с чего бы начать.

Брали пищу руками. Лопе Санчес сразу добыл себе кусок жирного мяса, должно быть, оленины или свинины, он не мог разобрать. Мясо было сладкое, сваренное без соли, с какими-то плодами, и очень вкусное. Везде на циновках разложили плоские индейские хлебцы из маисовой муки, стручки сладкого перца и какие-то зеленые мелкие плоды, похожие на репчатый лук. Жрецы в длинных темных балахонах, распустив по плечам грязные, слипшиеся космы, бегали, распоряжаясь, подкладывали на блюда еду, наливали воду в каменные кувшины. Жители города Семпоалы выглядывали из пролета ворот, взбирались на стену и, сидя на ней верхом, смотрели во все глаза на испанских воинов.

- Белые люди помогут нам в борьбе с Монтесумой, - передавали от человека к человеку. Так сказал жителям тотонакский вождь.

Со стены, летели маленькие желтые дыни, груши, ананасы. Семпоальцы изо всех сил хотели показать белым гостям свое расположение.

Еще и еще приносили блюда с мясом, с вареными курами, жирными щенятами, свининой, индейками. Лопе так наелся, что не мог дышать. Немного поел и Хуан де Торрес; ему стало еще легче в Семпоале, должно быть, от перемены воздуха.

Кортеса на пиру не было. Кортес с Мариной, с писцом Фернандесом к двумя - тремя капитанами ушли в соседний храм-дворец для переговоров с вождем Семпоалы.

Наелись все досыта. Полуголые индейские мальчики разнесли и поставили перед каждым по глиняной широкой чашечке, наполненной какой-то коричневатой густой жидкостью.

- Чоколатл! - говорили они, показывая на чашки.

Это был индейский напиток из бобов деревца какао.

Бобы обжигали на огне, мололи и варили из них подкрепляющее темное питье. «Чоколатл» - называли напиток в Мехико, и это ацтекское название было в ходу по всему побережью.

Лопе отхлебнул из своей чашки.

- На вино что-то не похоже, - сказал Лопе, слегка сморщившись.

Он все же отхлебнул еще. Напиток был холодный, взбитый легкой пеной, на вкус горьковатый, но крепкий и довольно приятный. Лопе почувствовал, как кровь точно с новой силой разогнало у него по жилам от чашки ацтекского питья.

- Много есть такого в индейских землях, чего не мешало бы завести и у нас в Испании, - сказал Лопе соседу.

Де Торрес кивнул головой. Ему тоже понравился чоколатл.

- Если вернемся, земляк Санчес, - если вернемся! - осторожно сказал де Торрес.

Пришел Кортес. Он был весел. Разговор с вождем прошел так, как он того хотел.

Тотонакский вождь, очень толстый и важный индеец, вышел к ним, опираясь на руки слуг. Вождь был и рад, и немного испуган: он и хотел начать войну с Монтесумой, и боялся сильного ацтекского войска.

- Жесток Монтесума, - сказал Кортесу вождь. - Он требует с нас каждый год тысячу девушек и тысячу юношей для жертвы ацтекским богам.

- Я пришел сюда для того, чтобы освободить вас от жестокости Монтесумы, - ответил Кортес. - Будьте мне верны, и я помогу вам избавиться от тирана.

- Силен Монтесума, - сказал вождь. - У него пятьсот тысяч воинов, а вас, белых людей, пришло немного.

- Мой государь во много раз сильнее, - ответил Кортес. - Один белый воин сильнее тысячи вооруженных ацтеков.

Ему удалось успокоить вождя. Порешили на том, что вождь тотонаков окажет помощь Кортесу в походе против Монтесумы, даст людей, припасы, даст носильщиков для переноски тяжестей.

Кортес был весел. Он не стал пить ацтекское питье чоколатл, но велел выкатить на храмовый двор бочонок гвадалканарского вина из капитанских запасов. Кружки пошли по рукам, напоили и индейцев. Кортес потешался, глядя, как скачут и вертятся пьяные жрецы, тряся космами. Жрецы пели что-то непонятное на своем языке.

- Скоро они научатся у меня петь святую мессу! - сказал Кортес.

Только одну ночь переночевал Кортес в семпоальском храме. Наутро, взяв малую часть людей, он выступил к морскому берегу.

Лопе Санчес остался в Семпоале. Вначале все ново было ему и дивно в чужих местах. Кортес под страхом казни запретил солдатам выходить без особого разрешения из храмового двора на улицу. Вокруг, за стенами, шумел большой индейский город, но ни жизнь эта, ни язык тотонакский не были понятны солдатам. Часто взбирались они на стену, садились и смотрели на город. Тянулись кривые улицы, земляные храмы высоко поднимались над каждым кварталом. Город был велик и хорошо построен. Здесь были дома, сложенные из камня, из кирпича, высушенного на солнце; были дома из тростника, из глины. Высокие незнакомые деревья склонялись над тростниковыми крышами.

- Большой город, как чаша Сарагосса или Гренада!- говорил Хуан де Торрес.

- Нет, пожалуй, побольше Гренады! - спорили солдаты.

Индейцы подмешивали пепел и толченый уголь в свою штукатурку, и оттого стены домов были черносеры, рябило в глазах, когда смотрели на них.

- И храмов здесь не меньше, чем у нас в Гренаде церквей и соборов, - говорил Хуан де Торрес.

Были в городе и дома-подземелья. В них жили только мужчины, воины, женщин туда не допускали.

Только верхний край каменной кладки виден был над землей в таких домах. Лопе с товарищами смотрели, как по утрам мужчины выходят из своих каменных нор, как борются друг с другом, соревнуясь в силе, или, начертив круг на земле, мечут камни из пращи.

Дети и куры копошились в пыли улиц; женщины, сидя на. каменных порогах, на ручных жерновах растирали маисовые зерна.

По вечерам начинался вой на вышках храмов, завыванье дудок. По земляным ступенькам поднимались жрецы; распустив космы волос, они метались на вышках, окуривали своих богов из медных курильниц. Часто человеческие подавленные стоны слышались сверху и ужасное гнусавое пение.

Лопе с Пако Арагонцем как-то раз взобрались по крутой лестнице на вышку храма и посмотрели, что делают там жрецы.

Весь земляной пол на вышке был черен от засохшей крови; ужасное зловоние стояло в воздухе. Жрецы рассыпали по полу пучки пахучей травы и тлеющие угли. Потом они начали петь и помахивать пучками перьев перед носами своих идолов. Один из жрецов, самый старый, с продырявленным носом, с отрубленными пальцами на обоих ногах, нырнул куда-то вбок, в земляную нору. Тихий стон послышался оттуда; все жрецы загнусавили громко, и самый старый вылез обратно из норы. Он держал в руках только что отрубленную человеческую руку. Еще громче запели все жрецы, а самый старый положил руку в углубление между животом и грудью скорченного безобразного идола.

- Пресвятая дева Мария! - Пако вцепился Лопе в плечо. - Пойдем отсюда, Лопе, скорее!..

Они мигом скатились по ступенькам.

- Чертовы попы!.. Они еще нас человечиной накормят! - волновался Лопе.

Он два дня не мог ничего есть после этого случая. На храмовый двор по-прежнему приносили обильную еду; груды мяса всех сортов навалены были на деревянные блюда и плошки, но солдаты теперь уже ели с опаской.

Несколько дней спустя Пако Арагонцу показалось, будто он вытащил детское ребрышко из груды мяса. В тот день никто не дотронулся до еды, а на следующий жевали только хлеб и плоды. Настроение у солдат упало. Надоело сидеть взаперти за стенами, а Кортес что-то задержался на морском берегу.

Изменилось и настроение жителей Семпоалы. Первые дни солдат забрасывали сладкими плодами, зелеными ветками, цветами. Теперь больше никто не подходил к высоким стенам храмового двора, а по вечерам в отдалении шумели толпы народу, и солдаты, хоть и не понимали языка, угадывали беспокойство и угрозу в отдельных глухих выкриках толпы. Что-то встревожило тотонаков, какие-то вести-может быть, с морского берега- смутили их покой, и теперь весь большой город волновался и гудел, как развороченный улей.

К концу второй недели, ранним утром, солдаты проснулись от ужасных криков на улице. Какие-то испуганные, взлохмаченные женщины бегали вдоль домов, потом наискось через улицу перебежал молодой индеец, и двое воинов гнались за ним. Юноша вбежал в дом, и несколько женщин, встав на пороге, заслонили его от воинов. Еще несколько человек с криком пробежали по улице.

- Что такое у них приключилось? - спрашивали друг друга солдаты.

Паблико Ортегилья, Кортесов паж, не утерпев, соскользнул со стены на улицу. Он скоро вернулся, испуганный, бледный.

- Они что-то кричат про Монтесуму, - сказал Паблико.

Паблико уже понимал десяток-другой слов на тотонакском языке. Кое-как удалось ему расспросить жрецов, что произошло.

- Монтесума требует жертв, - объяснили жрецы. - Великий государь разгневался на нашего вождя и тре-бует сто наших юношей и сто девушек для принесения в жертву в большом храме Мехико.

За что разгневался Монтесума, - добиться от жрецов не удалось.

Гонец прибыл от Кортеса в тот же день. Он привез вести, от которых очень взволновались капитаны. Что-то знал и пушечный мастер де Маеса, но солдатам пока не сказали ничего.

Ночью Лопе стоял на посту в западном углу храмового двора, вместе с Габриэлем Нова. Жрецы давно от-гнусавили свои молитвы на вышке; кругом было темно и тихо. Только негромкие голоса доносились из ближней храмовой пристройки: там совещались капитаны.

- Ты стой тут, Габриэль, - шепнул Лопе, - а я подойду поближе, послушаю. Если услышишь шаги, подай мне знак.

Лопе тихонько шагнул к пристройке и приник к неровной каменной стене. Голоса были слышны очень отчетливо:

- Наш генерал-капитан потерял последнюю осторожность, - говорил чей-то сухой резкий голос. Лопе узнал голос Алонсо Пуэртокарреро. Но на этот раз голос сеньора звучал сердито, без обычных льстивых ноток.- Наш генерал-капитан потерял осторожность! - говорил Пуэртокарреро. - Взять в плен людей Монте-сумы, оскорбить его самого без видимой причины - это значит всех нас подвергнуть неслыханным опасностям в чужой стране!..

- Да, да, и тотонакам нельзя верить! - подхватил другой голос. Это был низкий грубоватый голос Веласкеса де Леона. - Тотонаки хороши только до тех пор, пока считают нас сильнее Монтесумы.

- Разбить силы в такое время, меньше четырехсот человек оставить здесь, в незнакомом городе, среди непокоренных индейцев… Безумен капитан-генерал, безумен!..- Это снова говорил Пуэртокарреро.

- Единственное спасение вижу в своевременном возвращении! - Лопе узнал голос патера Ольмедо, мягкий, ласковый, слегка гнусавый, точно смазанный оливковым маслом.

- В своевременном возвращении на Фернандину вижу наше спасение, сеньоры. С капитаном Кортесом или без него.

Все замолчали.

- Как вы мыслите себе, отец, это своевременное возвращение? - минуту спустя осторожно спросил Пуэртокарреро. - Со всей армией?

- Благоразумный спасется!-ответил патер. - Суда стоят у недалекого берега, и есть среди матросов послушные люди, которые доведут любое судно до Фернандины.

Тут все заговорили очень тихо. Лопе не мог разобрать ни слова.

- …если только успеем! - минутку погодя чуть громко сказал Пуэртокарреро. - Если до той поры тотонаки не разгромят нас здесь и не придушат сеньора Кортеса, как хорька, забравшегося в чужой курятник…

Тут Габриэль Нова тихонько свистнул, и Лопе отпрянул от стены. Кто-то шел по двору. Дальше слушать было неосторожно.

Ночью пришел от морского берега Берналь Диас. Он рассказал солдатам, что натворил Кортес в прибрежном поселке.

С Кортесом к морю ушло немного людей - человек восемь-десять. Весь путь от Семпоалы к берегу,- рассказывал Берналь - лежал все той же зеленой равниной. Скоро нашли у берега и суда; вся флотилия, поднявшись немного севернее, стала на якорь в маленькой удобной бухте, в одном дне пути от Семпоалы. Почти у самого берега испанцы наткнулись на небольшой, хорошо укрепленный индейский поселок, расположенный среди скал. Название поселка было какое-то мудреное, - не то Кипакитлан, не то Каитиклан. Берналь его не запомнил. В поселке встретили испанцев дружелюбно.

Кортес расположился на главной площади поселка и ждал к себе вождя с подарками. Вождя принесли на носилках, собрались индейцы, начали кланяться и окуривать Кортеса дымом из своих кадильниц. Вдруг среди любезного разговора Кортес увидел замешательство на лице вождя. Пять высоких индейцев в длинных узорчатых одеждах быстрым шагом вошли на площадь. Впереди и позади их бежали слуги. Слуги махали опахалами из цветных перьев, отгоняли москитов от знатных гостей, подметали землю перед ними, чтобы господа не ступили на камешек или колючку. Гости прошли мимо, даже не взглянув на Кортеса.

- Кто это? - спросил Кортес у вождя.

- Это люди Монтесумы, - ответил вождь.

Индеец был испуган. Монтесума прислал людей для сбора налогов. Ацтекские сборщики могли рассердиться на вождя за то, что он принимает у себя белых людей.

Растерянность видел Кортес и на лицах окружающих вождя людей; индейцы точно не знали, как им поступить, кому отдать предпочтение: начальнику белых или ацтекам - посланцам Монтесумы.

И тут Кортес решил действовать -действовать молниеносно, решительно, как он поступал всегда. Весь план в одну минуту был продуман и готов.

- Сборщиков надо схватить и посадить под стражу!- сказал Кортес.

Вождь перепугался насмерть.

- Нет, нет, все войско Монтесумы за это обрушится на меня! - сказал вождь.

- Я сильнее, - сказал Кортес. - Мое могущественное войско я оставил в Семпоале, вождь семпоальский заодно со мной. Мы вместе с ним замыслили поход против Монтесумы.

Кортес убедил вождя. Жители поселка с радостью выполнили неожиданный приказ. Атцеков схватили, связали по рукам и ногам и посадили под стражу.

Ночью Кортес велел тайно освободить пленников. Он дал им приют у себя на судне.

- Бегите к своим, в город Мехико, - сказал им Кортес,- и расскажите, как коварно поступили с вами тотонаки и как освободил вас я, вождь белых людей.

Он отпустил ацтеков домой. Слуги ацтекских сборщиков уже успели разбежаться по городам и поселкам и разнести ужасную весть: тотонаки оскорбили послов.

Весть дошла до Мехико раньше, чем вернулись в свой город ацтеки, отпущенные на свободу Кортесом. Монтесума пришел в великий гнев. Гонец побежал в Семпоалу с приказом: немедля доставить в Мехико сто юношей и сто девушек для жертвы богам.

- Если приказ не будет выполнен, - возвестили глашатаи, - сам вождь тотонакский и старшие жрецы положат свои головы на жертвенный камень большого храма Мехико еще до окончания этой луны.

Вождь семпоальский и жрецы немедленно занялись ловлей юношей и девушек на улицах города.

Тогда-то и началось смятение в Семпоале, которое наблюдали солдаты.

Вслед за Берналем скоро вернулся от морского берега и Кортес с остальными людьми.

Кортес был по-прежнему весел. Все шло прекрасно. Он быстро успокоил семпоальского вождя.

- Не бойся ничего! - сказал он вождю. - Я во много раз сильнее Монтесумы. Пройдет несколько дней, и ты увидишь это своими глазами.

И точно: прошло несколько дней, и в город, под завывание дудок, вступила большая процессия: великий Монтесума посылал дары вождю белых - Кортесу.

Дары разложили на площади. Несметная толпа тотонакских индейцев теснилась вокруг. Вождь семпоальский не верил своим глазам: Монтесума ищет милости у белого вождя!

Никому из них, ни семпоальскому вождю, ни жителям города и даже жрецам не пришло в голову, что Кортес их обманул. Приказать взять в плен ацтеков, а потом тайно их освободить и отослать к Монтесуме - о таком коварстве здесь еще не слыхивали. Никогда не прибегали здешние индейцы к таким уловкам, - ни на войне, ни в мирное время.

Послы разложили подарки. Зверьки, птицы, фигурки из чистого золота, опахала, бронзовые щиты с золотыми украшениями и много одинаковых узеньких мешочков из хлопковой ткани, плотно набитых зернами какао. Такие мешочки служили деньгами по всему побережью.

- Мой повелитель просит передать тебе свою благодарность! - сказал старший посол.

Тотонаки замерли от изумления.

- Мой повелитель удивлен твоей дружбой с неверными тотонаками! - еще сказал посол.

Кортес наклонил голову.

- Он давно ждал -твоего прихода!-сказал посол.- Ты тот, чье появление возвестили древние оракулы вашей страны!

Кортес не возражал.

- И потому мой государь, - договорил посол, - из любви к тебе готов простить тотонаков, если ты их прощаешь!

- Я их прощаю! - сказал Кортес.

Послы отбыли обратно в Мехико.

- Передайте своему государю, что я скоро навещу его в его собственном дворце! - сказал Кортес.

С этого дня он начал непосредственную подготовку к походу на Мехико.

Вождь семпоальский был теперь послушен ему во всем, он не знал, как угодить Кортесу. .

- Отныне ты связал свою судьбу с моей, - сказал ему Кортес, - будь же и дальше мне верен.

Они поклялись в верности друг другу. Кортес снял камзол и надел его на плечи вождю, а вождь скинул свой белый балахон с узором и облачил в него Кортеса.

- Теперь мы с тобой братья! - сказал вождь.

Став братьями в дружбе, они обменялись именами, по индейскому обычаю. Вождь тотонакский взял себе имя Кортеса, а Кортес из любезности не отказался от имени вождя: Типарипакок.

- Теперь ты, брат Кортес, не откажешь брату Типарипакоку в просьбе, - сказал Кортес.

- Да, - согласился вождь.

- Уничтожь своих богов и прими христианскую веру, - сказал Кортес.

Щеки вождя побледнели под сложным рисунком из синих и зеленых полос.

- Наши боги нам хороши, - сказал вождь.

- Ваши боги - жалкие идолы, - сказал Кортес. - Наш бог сильнее. Ты его примешь! А если нет…

- Что, если нет? - спросил вождь.

- Тогда ты останешься один против Монтесумы, - ответил Кортес. - Никто не поможет тебе, когда его гнев обрушится на тебя.

Вождь закрыл лицо руками.

- Я не стану перечить брату моему Типарипакоку! - сказал вождь,

В тот же день состоялось обращение. С утра пушки на нижней террасе храма повернули и направили на жилой дворец вождя. Солдаты выступили в полном вооружении и заняли все подступы к храмовой площади. Вождь Типарипакок спрятался где-то у себя в дальних покоях. Индейцы собрались на площади испуганной, молчаливой толпой. Они еще не понимали, что задумал белый вождь.

- По лестнице бегом! - скомандовал Кортес.

- Пятьдесят человек солдат боевым маршем поднялись по ступенькам широкой лестницы. Вбежали на верхнюю площадку, забрызганную черной кровью. Деревянные индейские боги, ощерившись огромными зубами, теснились на площадке.

- Начина-ай! - крикнул рябой Эредия.

Баск подскочил к самому большому идолу, обхватил его руками вокруг толстого живота, опрокинул и подкатил к краю террасы. Толстый бог со стуком полетел вниз, по каменным ступенькам.

- Сгинь, сатана! - крикнул Эредия.

Многоголосый яростный вой раздался внизу. Тотонаки точно очнулись. Белый человек осмелился посягнуть на их богов!

Еще один бог покатился вниз, по земляным террасам храма.

Индейцы бросились к оружию. Из подземных домов выбегали мужчины с копьями, с пиками. Жрецы в темных одеждах метались среди воинов. «Спасайте наших богов, спасайте!» - кричали жрецы, подстрекая толпу, трясли космами, поднимали сжатые кулаки кверху. «Хватайте белого вождя!»

В нескольких местах индейцы уже прорвали цепь солдат вокруг храма, два - три солдата упали под ударами индейских пик.

- Спасайте наших богов, спасайте!..

Испанцы не ждали нападения. На площади завязался настоящий бой. Индейцы прорывались уже к большой террасе дворца Типарипакока, у основания которой стоял Кортес с Мариной и с капитанами.

- Хватайте белого вождя, хватайте!..

Сжатые кулаки, пики, камни угрожали со всех сторон. Ничего не стоило тотонакам, окружив, прижать к основанию храма, раздавить, уничтожить испанцев.

- Только вождь может их успокоить! - сказала Марина.

Она сама бросилась во внутренние помещения дворца. Типарипакок лежал на полу у очага, окруженный слугами. Он не мог вымолвить ни слова от страха. С неожиданной силой Марина подняла его с полу за плечи и потащила на террасу.

- Если хоть одна стрела попадет в белого вождя, смерть будет тебе, Типарипакок! - сказала Марина.- Выйди на террасу, успокой свой народ!

Дородный вождь, весь трясясь, вышел на террасу.

- Гони белых людей, Типарипакок! - зашумели внизу индейцы.-Гони пришельцев из нашей земли!.. Зачем они трогают наших богов?..

- Наши боги сами не могут себя защитить! - плача от страха, сказал вождь. - Они потеряли силу…

Солдаты в эту минуту подтащили к краю площадки еще одного идола, и бог полетел вниз, широконосый, уродливый, стукаясь боками о ступени храма.

- Они сами не в силах себя защитить, - сказал вождь, - разве мы можем их спасти?..

Тотонаки затихли. Они растерянно толпились внизу, не зная, что предпринять.

- Артиллерия! - сказал Кортес.

Две пушки с грохотом ударили в боковой фасад дворца Типарипакока. Взметнуло песок, землю, посыпались камни. Весь край террасы разворотило.

Типарипакок упал на землю и пополз прочь, не помня себя от страха.

- Спасайтесь!.. Спасайтесь!.. - кричали индейцы. Толпа смешалась, дрогнула, люди начали разбегаться.

Кортес велел закрыть выход на площадь позади дворца.

- Пускай тотонаки посмотрят, как горят их поганые боги, - сказал Кортес.

Солдаты разложили костер. Деревянные боги с треском запылали.

- Не давайте себя жечь, боги, не давайте! - индейцы падали на колени, в отчаянии стукались головами о землю.

- Гоните белых людей, великие боги!..

Боги догорали, послушно подставляя огню обугленные спины. Белые люди были сильнее их.

Солдаты, быстро выловили из толпы скрывавшихся в ней жрецов, площадку наверху храма наскоро убрали, унесли с нее разбросанные человеческие кости, отмыли следы крови на земляном полу. Жрецов переодели, дали им свечи в руки; и очень скоро вокруг храма пошла торжественная процессия тотонакских жрецов в белых христианских одеждах; впереди процессии главный жрец Семпоалы нес икону девы Марии с младенцем на руках.

- Слава тебе в небесах и на земле! - пел патер

Ольмедо. Жрецы подтягивали, как умели.

В тот же день патер Ольмедо отслужил христианскую мессу на вышке тотонакского храма.

«И благодарные индейцы рыдали от умиления, слушая святые слова…» - сообщил историк три столетия спустя, рассказывая об обращении тотонаков.

Тотолаки действительно рыдали, но не от умиления. В тот же самый день их вождь Типарипакок объявил, что все жители города Семпоалы, их жены и дети, их рабы и имущество отныне переходят в полное распоряжение Кортеса, вождя могущественных белых людей, посланца великого заокеанского государя и брата его, Типарипакока, по нерушимой клятве дружбы.

Солдаты шумели на храмовом дворе, собирались кучками и расходились, громко кляли и капитанов, и армаду, и самого сеньора Кортеса.

Ночью прибежали в Семпоалу гонцы от Монтесумы; весть, принесенная ими, просочилась к солдатам, за стены храмового двора.

Монтесума объявил войну тотонакскому вождю. Все свое пятисоттысячное войско, гарнизоны всех соседних городов и еще пятьдесят тысяч быстроходных и искусных воинов он грозил обрушить на город Семпоалу.

Князь ацтекский смертельно испугался обещания Кортеса навестить его в своем собственном дворце. Он готов был начать отпор сейчас, пока испанцы еще не успели приблизиться к его городу.

- Чудит этот Монтесума! - возмущались солдаты.- То дары шлет, то грозит войною… Должно быть, он сам не знает, как нас принять в своей стране.

- Каков бы он ни был, Монтесума, хитер или прост, нам против пятисоттысячного войска не устоять!

- Не устоять!.. - В этом были согласны все; нечего было и думать начинать сейчас поход.

- Как ни смел капитан Кортес, а на такое дело нас не поведет, - громче других кричал Пако Арагонец.- Если еще дороги капитану христианские души.

- Да, трудов мы приняли довольно! - крикнул Эредия. - И золота, присланного Монтесумой, если поделить его между всеми, хватит на то, чтобы нам прокормить наших детей и жен до конца своих дней.

- Верно, Эредия!.. Верно!.. Правда твоя!.. - поддержали солдаты.

Еще какие-то вести, передаваемые шепотом, смущали солдат. Паж сеньора Веласкеса де Леона, дурачок Эскобар, проговорился кому-то о том, что несколько капитанов хотят захватить у берега судно и тайно отплыть обратно в Сант-Яго; солдаты глухо шумели, предчувствуя, что, как ни перечат между собой капитаны - бежать или оставаться, - солдатам все равно придется худо.

- К черту Монтесуму! Разделить золото и вернуться домой! - кричали одни.

- Взять в плен Типарипакока и отослать его в Мехико, чтобы успокоить ацтекского вождя! - предлагали другие.

- Форт! - крикнул кто-то. - Построить укрепленный форт здесь на берегу, укрыться в нем и послать на Фернандину или в Сан-Доминго «Эспаньолу» за подкреплением.

Мысль понравилась.

- Форт! - закричали многие. - Просить Кортеса устроить колонию. Здесь на берегу!

Пошла делегация к Кортесу. Генерал-капитан вышел к солдатам.

- Я всегда хотел того же, чего хотели мои солдаты, - кротко сказал генерал-капитан. - Форт? Я готов устроить и форт, и колонию на берегу. Но у меня нет на то грамоты от наместника Индии.

- Наместник Индии? До наместника Индии нам сейчас не добраться. Далеко!.. - пробасил Эредия.

- Если все мои солдаты и мои капитаны попросят меня основать здесь колонию, я, пожалуй, соглашусь, - сказал Кортес. - Сочините мне о том челобитную и все подпишитесь.

Секретарь написал бумагу, и через несколько дней Кортес отбыл к морскому берегу с двумястами людей. С ними были еще пятьсот носильщиков из Семпоалы. Типарипакок предоставил Кортесу в полное распоряжение пятьсот индейцев для переноски тяжестей и для постройки форта.

Взял с собой Кортес и все золото.

- Надежнее будет укрыть его в укрепленном форту, - сказал Кортес.

Он был доволен. Мысль о постройке форта принадлежала ему. Верный человек из солдат, Хуан Эскаланте, вовремя крикнул нужное слово в толпе, и солдаты сами попросили его об основании колонии. Все шло так, как он давно рассчитал.

Укрепленный форт на берегу будет той базой, из которой он начнет поход против Монтесумы.

На берегу Кортеса встретили неожиданные вести.

Каморка, в которой заперли Андреса Морено, находилась очень близко от помещения самого Кортеса. Альгвасил Эскудеро стоял у двери на страже, но внутрь каморки не заглядывал.

При волнении на море вода ударяла о борта каравеллы и заглушала все другие звуки. В тихую погоду Андрес мог ясно слышать все, что происходило за тонкой перегородкой.

Кортес переехал на судно. По ночам в кормовой башне совещались капитаны.

Андрес различал голоса: тонкий пронзительный голос шута, глуховатый спокойный голос Франсиско де Монтехо, быструю, захлебывающуюся речь старшего Альварадо, уверенный, низкий голос Кортеса.

Капитан-генерал готовил судно для отправки в Испанию.

Он выбрал «Эспаньолу» - маленькую, но быстроходную каравеллу.

Ночью на «Эспаньолу» перенесли все золото: подарки Монтесумы и все, что удалось наменять на берегу за время плавания.

Кортес с капитанами составили письмо его величеству королю Карлосу. В письме подробно описывалось все путешествие вдоль берегов Юкатана, встречи с индейцами, бои. Описывались земли, которые им встречались на пути, народы, их населявшие.

«Земли те велики и золотом обильны, - сообщалось в письме, - на полях растут весьма полезные и нужные злаки, всякая рыба водится в реках, леса богаты дичью…»

Хорошо написали капитаны о самом Кортесе:

«А капитан-генерал нашей армады, Фернандо Кортес, много трудов положил на то, чтобы покорить и короне испанской принести во владейте обширные те земли. Покорились индейцы по всему Юкатану благодаря храбрости, опыту и отваге дворянского сына Фернандо Кортеса. И единственно для того трудился Фернандо Кортес, чтобы послужить Вашему королевскому величеству.

А Диего де Веласкесу, правителю острова Фернандины, просим, Ваше величество, не оказывать никаких милостей, - ибо на всех индейских островах известен сей Веласкес, как муж трусливый, жадный, завистливый, преданный лишь собственной выгоде, о благе Вашего величества ничуть не помышляющий».

Так заканчивалось письмо.

Диего де Годой, секретарь армады, очинив гусиное перо, насыпав свежего песка в песочницу и, сдвинув шляпу с широкими полями назад, так что страусовые перья повисли до самых лопаток, сел писать перечень предметов, отправляемых в королевскую казну:

«Золотая птица попугай с глазами из чистого жемчуга.

Шесть серебряных щитов.

Серебряная птица орел с золотым клювом и когтями.

Четыре опахала из цветных перьев, украшенных жемчугом.

Золотая змея о четырех головах.

Ацтекский камень чалчуй.

Голова аллигатора чистого золота.

Пятнадцать ацтекских щитов с золотыми украшениями.

Серебряная птица утка с золотым клювом.

Сто унций золотого песку.

Опахала из птичьего пера, с золотой ручкой.

Серебряный диск с рисунком.

Шесть покрывал из перьев и кроличьего пуху, перевитого жемчугом.

Диск чистого золота, с фигурами змей и других тварей, весом в три тысячи сто унций…»

И еще, и еще, без конца.

Кортес посылал также в Испанию четырех индейцев из племени тотонаков, захваченных им в прибрежном поселке. Индейцев отвезли на «Эспаньолу» и посадили там в деревянную клетку.

- Это для тоцо, чтобы его величество король Карлос мог ознакомиться с народами, населяющими его новые владения! - сказал Кортес.

Пора уже было отправлять «Эспаньолу». Но тут- произошла задержка.

Как ни прислушивался Андрес, он не мог понять, в чем дело. В каюте Кортеса то взволнованно говорили все сразу, то наступала тишина.

Обычно Кортес ночевал на судне. Но в ночь на понедельник он почему-то остался на берегу. Андрес слышал какую-то суету на палубе, две лодки спустили на воду, и Педро Альварадо с братьями куда-то поспешно отплыли. Крики доносились с берега, плеск воды, точно кого-то кидали в море, скрипели уключины на лодках, весла поспешно ударяли по воде.

Альгвасил Эскудеро, постоянно стоявший на страже у дверей каморки Андреса, в эту ночь тоже исчез.

«Что там приключилось?» - Андрес ничего не мог понять.

Рано утром, чуть забрезжил свет, лодки вернулись. Кого-то привезли на них; должно быть, связанных людей,- Андрес слышал, как их швыряли, точно тюки, на палубу. Донеслись негромкие стоны, несколько раз лязгнуло железо, - привезенных людей заковывали в цепи.

- Неужели и вы, де Монтехо? - донесся приглушенный голос Кортеса. -От вас я измены не ждал!..

Де Монтехо ответил что-то изменившимся печальным голосом, - Андрес не разобрал слов.

Потом, после долгой тишины, снова стало шумно в соседней каюте. Кортес разговаривал с шутом.

- Спасибо, Сервантес! - сказал Кортес.-.Если хочешь правды, я не ожидал от тебя такой услуги.

- Я всегда был предан вам, дорогой сеньор! - скромно ответил шут.

- Мне? Но ты ведь тоже хотел бежать с другими обратно на Фернандину. Это из верности мне или Веласкесу? - смех зазвучал в голосе Кортеса.

- Конечно, вам, сеньор!-ответил шут. - Из преданности вам, я хотел узнать план ваших врагов, принять участие в подготовке, а потом вовремя сообщить.

- Хорошо, что вовремя… Еще час, не больше, и вы успели бы отплыть.

- Да, у нас уже все было готово! - гордо сказал шут. - Вода, припасы, наша часть золота… Пилот Ала-минос уже готовился поднять паруса.

- Аламинос уже больше никуда не убежит! - сказал Кортес. - Я прикажу отрубить ему ноги.

- Ой-ой! - взвыл шут.

- И Эскудеро, и сеньоры - все получат то, что заслужили.

- Да, да… - шут потерял голос от страха. - Я- я ведь остался вам верен, сеньор Кортес.

- Скажи мне правду, Сервантес, почему ты пришел мне рассказать? - не отступал Кортес. - Тебя обделили золотом?

- Нет, - сказал шут. - Всем были равные доли. - И мне, и де Леону, и сеньору Пуэртокарреро, и даже патеру Ольмедо. Всем поровну,

- Тогда что же?

Шут помолчал.

- Хуан Веласкес де Леон, - сказал шут уже совсем другим голосом, глухим, полным сдержанной ненависти.- Хуан Веласкес де Леон думает, что шут легко забывает обиды. Пускай он знает, что я обиду не забыл!

- Ага, понимаю! - сказал Кортес. - Гнедая кобыла?

- Да, - сказал шут, - гнедая кобыла!

- Ты прав, Сервантес, - сказал Кортес. - Ты прав. За коня обиду не прощают.

Не так легко мог забыть Кортес о заговоре сеньоров.

- Пока суда стоят на рейде в моем порту-, твердил Кортес старшему Альварадо, - всегда найдутся трусы, которые захотят удрать домой, на Фернандину.

Андрес слышал из своей каморки разговоры, от которых у него холодело сердце.

На берегу шла работа. Индейцы таскали камни, месили глину, воздвигали стены форта.

Кортес сам указал расположение, размеры и толщину стен, наметил место для арсенаара, для кладовых, для тюрьмы, для церкви. Работа подвигалась быстро.

Педро Альварадо придумал имя новому городу-крепости: Вилья Рика де Вера Крус. Это означало на испанском языке; «Богатый город Истинного Креста».

Ночевал Кортес на корабле. Он никого теперь не допускал к себе, кроме Марины и Альварадо.

- Мои корабли - это соблазн для трусов!-снова и снова твердил Кортес другу своему Педро. - Пока они стоят на рейде, я не могу быть спокоен за моих людей.

- Что же вы думаете сделать, дон Фернандо? - спрашивал Альварадо.

Кортес не отвечал. Он задумал что-то, какой-то смелый план зрел в его сознании; Кортес решался на шаг, еще неслыханный в истории индейских походов.

Об Андресе пока забыли. Утром матросы приносили ему воду и сухари, и до вечера никто не навещал оружейника в его каморке. Длинного альгвасила повесили, а никакой другой стражи у двери юноши Кортес не ставил, точно позабыл о нем. Целыми днями Андрес сидел прислонившись к тонкой стене и слушал разговоры.

Как-то поздним вечером он услышал беседу, от которой вся. кровь отхлынула у него от сердца.

- И часто у вас бывало так, что морской червь проедал обшивку каравеллы? - спрашивал Кортес.

- Ч-часто, ваша милость! - слегка запинаясь, отвечал чей-то знакомый голос. - Почти в каждом плавании. Дома, в испанских водах, мы этого червя не знали, - а здесь, в тропиках, - стоит только каравелле пробыть полгода на воде, - ее облепят моллюски, доски обшивки начинают гнить, отваливаться, и тут ч-червь делает свое дело. Редкое судно выдерживает год без большой починки.

- Так… так, - сказал Кортес. - А как наши суда? Целы?

- П-почти все целы, ваша милость, - отвечал голос. - Надо еще только посмотреть «Битрос» и «Санта Тересу».

Голос был очень знаком Андресу. «Да, конечно, это ведь наш заика Мельчиор Кастро, штурман с «Санта Тересы»! - вспомнил Андрес. - Тот самый, который любил петь в хоре!»

- А если хорошо посмотреть, может быть, и не все целы, Кастро? - спросил Кортес.

- Н-не знаю, ваша милость!-ответил штурман. Он не понимал, чего от него хотят.

- Послушай, Кастро, - сурово сказал Кортес. - Если у тебя спросят солдаты, цела ли обшивка на наших судах, ты должен ответить, что суда давно прогнили, что их проел червь, понимаешь?

- З-зачем, ваша милость? - Кастро все еще не понимал.- А если станут проверять? Что, мне дырки и обшивки сверлить, что ли?

- Если придется, то будешь и дырки сверлить,- ответил Кортес. - Ты сделаешь это для меня, Кастро, понял?

Кастро медлил.

- А как же другие штурмана, ваша милость?

- Уговори «их… Дай им вот это… И себе возьми!..

Монеты зазвенели, падая на стол. Кортес вынул червонцы.

В каюте заговорили шепотом. Андрес больше ничего не слышал.

«Так вот что он задумал».

Позже в каюту Кортеса пришел Педро Альварадо.

- Это уже делалось в истории, - негромко говорил Педро. - Не помню кто, - кажется, Юлиан.

- Да, Юлиан, в персидском походе, - ответил Кортес. - Он сжег свои корабли, чтобы армия не могла повернуть назад.

Андрес больше не слушал. Кортес решил потопить корабли, чтобы отрезать армаде путь домой!..

Все свое состояние, надежды, усилия вложил Кортес в армаду. Он не хотел поворачивать назад.

«Убийца! - сказал себе Андрес. - Ты обрекаешь на смерть пятьсот человек!..»

Еще не поздно сейчас бежать из тюрьмы, добраться до Семпоалы, рассказать солдатам… Еще все можно спасти…

Ноги у Андреса были закованы в цепи. Уже давно успел приметить оружейник, что одного звена в цепи не хватает и в этом месте цепь держится только на толстом ремне, дважды обхватившем железо.

Ремень был сухой, старый. Андрес попробовал грызть кожу зубами, но прокусить ремень было невозможно. Нож!.. Как достать нож? - мучился Андрес.

Он слышал возле своей каморки чье-то тихое бормотание: это помешанный Агиляр вернулся на «Санта Росу» и теперь бродил по корме, бормоча индейские слова.

- Может быть, попросить Агиляра?

Утром Агиляр вместо матроса принес Андресу воду и сухари. Он сел на палубу возле оружейника и с сочувствием посмотрел на его ноги, закованные в железо. Андрес перехватил этот взгляд. У него застучало сердце.

- Ты был в неволе, Агиляр! - сказал Андрес.- Помоги мне.

Агиляр закивал головой. Он вынул нож из-за пояса,- индейский нож из бронзы, с кремневым лезвием, и перерезал ремень в цепях Андреса.

- Человек должен быть свободен! - сказал Агиляр. - Индейцы понимают это лучше, чем белые.

Андрес кивнул. Он просидел до ночи в своей каморке, а ночью тихонько выполз на верхнюю палубу и вплавь перебрался на берег. Ночь стояла лунная, но никто не заметил беглеца. Впереди широкая равнина, туда лежит путь Андреса. Кролики удирали в траву из-под его ног. Андрес бежал, только изредка останавливаясь, чтобы передохнуть. Он не чувствовал тяжелых кандальных колец, оставшихся на ногах. К полудню он был в Семпоале.

Бешеным ревом встретили солдаты известие о том, что задумал Кортес. Дозорные побросали пики, кашевары оставили котлы - триста человек плотным кольцом окружили Андреса.

- Потопить корабли?.. Мы не допустим этого!.. Мы не позволим Кортесу! На берег, товарищи, на берег!..

Ни капитаны, ни старики, ни патер Ольмедо не могли удержать солдат, - растерянной, отчаявшейся толпой, похватав оружие, они покинули город.

- Только успеть!.. Успеть добраться до стоянки армады, пока он этого не сделал!..

- Как он мог такое задумать?.. Потопить корабли, чтобы отрезать нас от родины? От наших семей? Зачем же нам биться и лить кровь, если у нас даже не останется надежды вернуться домой?

- Только бы успеть, товарищи!.. Только бы успеть!..

Индейцы шарахались с пути, - солдаты бежали грозной, беспорядочной толпой,-взлохмаченные, страшные, с отросшими за путешествие длинными волосами, с всклокоченными черными бородами, с оружием в руках.

Лопе Санчес бежал впереди. Он ломал руки.

- Хосефина!.. Неужели мне не дадут вернуться к тебе? Какую муку я принял и еще готов принять, чтобы привезти тебе и детям немного денег!.. Святая Мария, какого же дьявола нам все это нужно, если нам не дадут даже вернуться и увидеть своих детей?..

Андрес бежал рядом с ним. Он указывал дорогу.

Они шли всю ночь. Меловые скалы забелели впереди при первых лучах солнца, ветром пахнуло в лицо. Это был берег моря.

Андрес и Лопе первые вбежали на прибрежную скалу.

Только одна каравелла, быстроходная «Исабель», стояла нетронутая на воде. В беспорядке сваленные якоря, свертки парусов, снасти загромождали берег. Ветер гнал по морю свежую волну. Далеко в море, на больших камнях, наполовину затопленные, колыхались на волне разбитые остовы девяти остальных каравелл флотилии.

- Поздно! - сказал Андрес.

Толпа солдат захлестнула его. Теперь впереди бежали Габриэль Нова, баск Эредия и Хатир, немой негр купца.

- Как же так?.. - растерянно кричал Габриэль, выкатывая испуганные глаза. - Как же так?..

Немой негр, вдруг поняв, что произошло, замычав, бросился на землю. Он катался в пыли, тряся головой и непонятно яростно мыча.

- Обманули нас, обманули!.. - отчаянно закричал Габриэль Нова.

Толпа ответила ревом.

- Где Кортес? - кричали в толпе. - Дайте нам Кортеса, мы его убьем!..

Кортес был на «Исабели». Лодки он еще накануне распорядился убрать подальше от берега. Они качались на волне у кормы каравеллы.

- Пускай посидят на берегу, остынут, - сказал Кортес.

Солдаты провели на берегу ночь. Кузнецы и плотники разбирались в корабельном хламе, оттаскивали якоря подальше от воды, складывали снасти, парус к парусу. Солдаты хмуро смотрели на них.

- Как же вы допустили такое, земляки? - спрашивали солдаты. - Как же вы допустили?

- Приказ был, - отвечали кузнецы. - Всем было объявлено: червь съел суда, надо снять с них все ценное.

Андрес увидел среди кузнецов бледное лицо штурмана Мельчиора Кастро. Штурман стоял и смотрел на остовы кораблей. Глаза у него испуганно ширились, он точно не мог обнять мыслью то, что произошло. Вчера при нем подогнали корабли к берегу, сняли паруса, оголили снасти, спилили мачты, пробили борта и отвели их туда, к камням, чтобы волны дотрепали останки. Четыре раза он перевел свою «Санта Тересу». через океан, от многих бурь отстоял ее в плаваниях, чтобы сейчас добровольно бросить корабль на гибель. Расширенными, непонимающими глазами смотрел Мельчиор Кастро на остовы каравелл.

Солдаты толпой подступили к нему.

- Как ты дал уничтожить суда, Кастро, ты, штурман? - спрашивали солдаты.

Мельчиор попятился от толпы. Лицо у него вдруг исказилось.

- Это он! - закричал Мельхиор, указывая на «Исабель».- Это он - Кортес, дьявол!.. Он сатана!.. Он заставил меня дырки сверлить в обшивке моей каравеллы!..

Солдаты обступили Мельчиора, но он вырвался и убежал. Разум изменил ему. Он кричал непонятные слова, дико размахивая руками. За Мельчиором бросились вслед, но штурман бежал быстро, большими прыжками, как собака. Никто не мог его догнать.

До утра сидели солдаты на берегу, под свежим ветром. К утру многие уснули, утомившись. Настроение было подавленное; кто не спал, тот сидел, уронив голову, опустив руки.

К полудню начали успокаиваться. Жизнь требовала своего. Кашевары разнесли похлебку.

- Все равно теперь уж ничего нельзя поделать! - раздавались голоса.

После обеда Кортес съехал на берег. Он велел солдатам построиться у воды в полном вооружении.

- Я принес большую жертву нашему делу, - сказал Кортес солдатам. - Все свое состояние я вложил в корабли армады, и вот теперь мне пришлось их уничтожить.

Никто не ответил ему. Солдаты отводили взгляд под взглядом капитан-генерала.

- Но я не жалею об этом! Теперь мы будем смотреть вперед и думать о походе. Только трусы оглядываются назад.

Солдаты молчали.

- Трусы оглядываются назад и погибают! - сказал Кортес. - Не о чем жалеть, друзья!.. Все равно корабли не спасли бы нас в походе. Мы уйдем далеко, в горную страну, на много дней пути от морского берега. Если нас разобьют там, среди гор, путь к берегу все равно нам будет отрезан. Если же мы завоюем всю эту страну, я обещаю вам, солдаты, - мы построим новый флот, в десять раз более сильный, чем этот!..

Кое-кто поднял голову. Солдаты повеселели.

- Будем смотреть вперед, друзья! - крикнул Кортес. - Путь назад отрезан, - тем сильнее мы должны стремиться к победе!..

Он обвел солдат взглядом.

- Разве не готов каждый из вас, мои боевые солдаты, мои храбрецы, биться, как лев, с язычником Монтесумой? Разве любой из вас не готов до локтей погрузить руки в сокровища Мехико? Все это сбудется, я обещаю вам. Простых солдат я сделаю капитанами, комендантами крепостей. Разве не хочешь ты, Габриэль Нова, получить большой индейский город в подарок? А ты, Эредия, разве откажешься от богатого поместья и рабов в индейских землях? Я одарю каждого из вас, как император Юлиан не одарял своих полководцев…

- Браво, капитан Кортес!.. Вива!.. Ура сеньору Кортесу!.. - солдаты зашумели.

Кортес кивнул. Он уже улыбался.

- Просите сейчас у меня, что кому нужно. Я не откажу моим солдатам.

Он глядел на лица ближайших. Впереди, с левого краю, стоял Лопе Санчес. Перебитый камнем лиловый нос Лопе бросился ему в глаза.

- А, Санчес! - улыбаясь, сказал Кортес. - Солдат капитана Бальбоа! Я помню тебя. Ну вот скажи, ты чего хочешь?

Лопе выступил вперед. У него забилось сердце. Он думал не о себе.

Оружейник Андрес прятался в кустах. Цепи и плен угрожали Андресу, если его поймают.

- Вы мне обещали камзол, ваша милость… - волнуясь, начал Лопе.

- Да, да, помню… Ты получишь его, - милостиво сказал Кортес.

- Нет, - сказал Лопе Санчес. - Не надо мне камзола. Освободите от наказания нашего товарища. Пускай Андрес Морено идет со всеми вместе в поход.

- Морено? - Кортес нахмурился. - Хорошо ли ты выбираешь товарищей, Санчес? - Он медлил с ответом. Потом сказал: - Пускай будет по-твоему. Я никогда не отказываю моим солдатам.

- Вива, Кортес!.. Вива, капитан!.. - нестройно закричали солдаты.

Через два дня Кортес объявил по армаде приказ: готовиться к выступлению в поход.

Всех больных, ослабевших и раненых - человек тридцать пять - Кортес оставлял в крепости на берегу. Комендантом он назначил Хуана Эскаланте, переведя его для этого из солдат в капитаны.

Старый эконом Хуан де Торрес тоже оставался в крепости. Он был слаб и разбит после желтой лихорадки.

- Не увидеть мне больше родную Ламанчу! - сказал старик Санчесу. - Не доживу. Если ты останешься жив, Санчес, и вернешься, обещай мне, что разыщешь мою семью и расскажешь им обо мне.

- Обещаю! - сказал Лопе.

- Долго искать не придется, - сказал старик.- Нашу деревню Пинчос там все знают: по дороге на Аргамасильи в Пинереду, в двух часах пешего пути. Там еще спуск такой вниз и пинии на пригорке. Тут, у пиний, за часовней и будет наша деревня. Разыщи старуху Фернанду, это моя жена, - может быть, она еще жива. Если же ее уже не найдешь, - ищи Матео, который женат на Мельниковой дочке, - рябого Матео, бочара, - его там все знают в деревне. Это мои сын. Расскажи ему обо мне.

- Я все сделаю, дорогой де Торрес, - сказал Лопе. Он попрощался со стариком, как с родным. - Я все сделаю, земляк, не беспокойся.

Лопе просидел до утра на берегу. Андрес Морено пришел и сел рядом с ним на камень.

Безбрежный океан, огромный, чужой, равнодушный, на много тысяч лег морского пути отделял их от Испании, от родины, от родных людей.

Андрес долго смотрел на океан.

- Айша!.. Увижу ли я тебя!.. - вслух сказал Андрес.

Он закрыл лицо руками.

И Лопе вздрогнул. Андрес говорил еще и еще, тихо, точно забывшись.

Он говорил на непонятном языке.

- Айша… эйми хакара!.. Рахамину… - говорил Андрес.

Далекое-далекое воспоминание мгновенной вспышкой озарило сознание Лопе.

В детстве, гостя у деда в Хасне, он не раз слышал эту речь, - глухую, гортанную арабскую речь, с тяжким придыханием, за высокой стеной соседнего дома. Там жили мавры.

Лопе встал.

- Значит, ты мавр? -глухо спросил Лопе.

Андрес отнял от лица руки.

- Да, -просто сказал Андрес.- Я сын мавра и испанки.

- Как же так?.. Как же так?.. - слегка отступив, спросил Лопе. - Ты не христианин? - Он не знал, что сказать.

- Ну и что же?.. - так же просто сказал Андрес. - Разве я оттого плохой товарищ тебе и другим солдатам?..

Он улыбался.

Лопе помедлил.

- А ведь правда! - сказал Лопе. - Пресвятая дева,- чистая правда!

Он наклонился и поцеловал смуглую небритую щеку оружейника.