Шел трудный сентябрь 1943 года. В тяжелых боях, шаг за шагом, освобождалась израненная советская земля. Руины и бесконечные могилы оставлял за собой жестокий враг, угоняя в рабство и уничтожая советских людей.

Вся фашистская Германия и оккупированные ею территории были покрыты черной сетью эсэсовских лагерей истребления. Строго охранялись они, держались в секрете. И нигде еще не печаталась тогда карта «Эсэсовской Европы», с этой черной паутиной смерти. Географические атласы по-прежнему раскрашивались в приятные цвета. Не имела страшных отметок и карта Норвегии. Не было зловещего черного знака и на одиноком, безымянном островке, затерявшемся в бескрайних просторах Северного Ледовитого океана…

Лежащий в стороне от морских коммуникаций, необитаемый и непосещаемый, он был невелик - менее шести километров в поперечнике - и представлял собой беспорядочное нагромождение скалистых возвышенностей и многочисленных ущелий, большую часть года покрытых низкими тучами и туманами. Найти его можно было только случайно, сбившись с курса в дурную погоду…

Огибая скалистые, отвесные берега острова, трудно было обратить внимание на один из многих, ничем не примечательный, небольшой фиорд с южной стороны. Но именно этот незаметный фиорд неожиданно приводил в просторную и удобную бухту, с глубокими, спокойными водами…

В день, когда начались события этой повести, в океане свирепствовал шторм. Огромные волны с грохотом обрушивались на высокие скалы, вздымая белые клочья пены. Ветер подхватывал эти клочья и с воем кружил их над островом, превращая в острые вихри водяной пыли.

В тот день уже нельзя было сказать, что безымянный островок - необитаемый и непосещаемый. Нет!.. В его скрытой бухте имелась просторная пристань, с удобным длинным причалом, со складами на каменистом берегу… А сквозь роящиеся в воздухе рваные клубы колючего тумана можно было разглядеть и людей- двух военных в эсэсовской форме…

Они взошли на причал, внимательно осмотрели его, и затем один из них, стараясь перекрыть грохот прибоя, доносившийся из-за береговых скал, прокричал прямо в ухо другому:

- Только бы он сумел войти в фиорд! А здесь ему не страшны никакие бури!

- Да! - согласился другой. - Пристать он сможет прямо к причалу! Вполне!..

Оба эсэсовца сошли обратно на пристань и уселись в ожидавшую их машину, которая сразу же тронулась. По узкой дороге, вырубленной в каменном грунте, она осторожно поднялась в гору и скрылась за скалой.

Местоположение этого одинокого, безвестного острова, где развернутся события повести, на секретной карте эсэсовцев уже давно было отмечено зловещим черным знаком, с загадочной припиской; «Операция Железный Клюв»…

Небольшой караван советских судов уже много дней осторожно пробирался к цели. Но шторм разбросал караван в разные стороны и радиотелефонная связь между судами прервалась…

К концу третьего дня шторм, казалось, начал набирать новые силы. Тяжело нагруженное судно «Нева», стараясь удержаться против ветра, то и дело глубоко зарывалось в бурлящие волны… Медленно продвигалась «Нева» вперед, ныряя снова и снова. И вдруг все изменилось.

Огромный, клокочущий вал перекатился через бак и с грохотом обрушился на палубу. Судно поднялось, потом опустилось в бездну и, врезавшись носом во встречную волну, неожиданно закачалось спокойно.

Бешеный ветер умчался прочь. Острые смерчи соленых брызг, крутившиеся над палубой, мешавшие дышать и смотреть, рассеялись, - и кругом сразу прояснело. Холодное небо, затянутое мрачными тучами, у горизонта открылось. Выглянуло низкое полярное солнце и осветило бескрайние пространства океана.

Ледяные волны, с крутыми кипящими гребнями, быстро успокаивались, как будто решили дать заслуженный отдых упрямому судну и его неутомимому экипажу, который уже снова трудился.

Под «всевидящим оком» старожила «Невы», боцмана Кузьмина, люди откачивали воду, ворвавшуюся в среднюю надстройку, проверяли крышки люков, затянутые парусиной, подтягивали крепления спасательных шлюпок… Да мало ли что надо было сделать на судне, выдержавшем только что свирепый трехсуточный шторм!

Он был неутомим, этот «морской волк» с облысевшей головой, круглой как шар, и прокуренными усами-сосульками. Команда побаивалась и любила его, за глаза называя Кузьмичом. Неторопливо обходил Кузьмич судно, придирчиво осматривал, как идет работа, учитывая, что и во время аврала у людей всегда находятся свои личные дела, без которых можно было бы в такое время и обойтись.

Ничего не пропускал глазастый Кузьмич, однако на этот раз не заметил, как у вентиляционного раструба остановились двое: радист Пархомов и рулевой Силантьев. Оба возбужденные, красные.

- Накрепко прикуси свой язык! Понятно?! - угрожающе шипел Пархомов. - Или Кирилл Пархомов свернет тебе голову, как цыпленку!

Силантьев молчал.

- Дай сюда! - Пархомов протянул руку. - Фома! Последний раз говорю, - выкладывай, или будет плохо! Пархомов слов на ветер не бросает! Понятно?!

Силантьев был на голову выше Пархомова, плечистее и явно сильнее. Но он молча вытащил из-за пазухи какой-то конверт, сунул его в протянутую руку и угрюмо^ зашагал прочь.

Кузьмич в это время подходил к камбузу. А там тоже уединились двое из молодежной части экипажа: Коля Петров, секретарь комсомольской организации судна, курносый паренек с курчавой головой, и Женя Муратов, «юный художник», постоянно оформлявший судовую стенгазету и начинявший ее острыми карикатурами и шаржами.

Они стояли лицом к лицу, взъерошенные, словно молодые петухи, готовые наброситься друг на друга.

- Ты сорвал выход стенгазеты в срок, - вполголоса, но горячо говорил Коля Петров. - Мы заставим тебя нарисовать карикатуру на самого себя!

- А ты, Колька, как секретарь, - балда, коли не понимаешь такого случая! Я показал тебе, что делал… Это не финтифлюшка какая-нибудь, а нужное!..

Увидев подходившего Кузьмича, ребята оборвали ссору и быстро разошлись по своим местам. Но спустя некоторое время у люка, где шла работа, вокруг Муратова столпилась большая группа команды. Все с интересом рассматривали вылепленную из хлебного мякиша и раскрашенную тушью фигуру Гитлера.

Звериный наклон головы, со зловещей челкой, нависшей на лоб, свирепый взгляд исподлобья, засученные рукава и в руке, огромный топор палача, со свастикой на лезвии, опиравшемся на плаху, - таков был портрет главаря немецкого фашизма.

Хлебная фигурка ходила по рукам, вызывая восхищение мастерством Муратова, талантливо и остро выразившим кровавую суть гитлеризма.

- Ну, Женька, попался бы ты в лапы к фашистам,- они оторвали бы тебе пальцы, выкололи глаза и казнили бы по частям!-сказал приятель Муратова, Лёша Парменов.

- Руки коротки добраться им до Женьки!-откликнулся довольный Муратов.

- Товарищи, что за митинг во время работы?! - подал голос подошедший боцман. - Аврал - и развлечения!?- Люди бросились врассыпную. Однако и Кузьмич долго вертел в руках хлебную фигурку, рассматривая со всех сторон.

- Учиться тебе надо, Женя, - задумчиво сказал он. - Толк из тебя большой будет…

А в это время в каюте капитана Шерстнева происходил примечательный разговор.

- Вы, Борис Андреевич, сугубо штатский человек и не вполне понимаете обстановку, - сказал Шерстнев единственному и особому пассажиру «Невы» - Рынину. - Если вы не возражаете, я вам коротко все объясню.

- Пожалуйста, Василий Иванович, объясните, - согласился Рынин и закурил. Его тонкие брови чуть сдвинулись; серые, внимательные глаза прищурились.

Первый помощник капитана, Борщенко, несмотря на приглашение Шерстнева, в разговоре участия не принимал. Он осторожно уселся в заскрипевшее под его тяжестью кресло и, подперев широкой ладонью гладко выбритый подбородок, улыбнулся. Шерстнев недовольно покосился на него и снова обратил все внимание на Рынина.

- Так вот, Борис Андреевич, - начал он свои объяснения.- Шторм слишком разбросал наш караван. Экскортные корабли заняты сейчас розысками судов, чтобы снова собрать их в одну колонну. На это уйдет не менее суток, потому что радиотелефонная связь между судами и экскортными кораблями потеряна.

- Понятно, - спокойно сказал Рынин. - Ультракороткие волны ограничивают действия радиотелефонов на расстоянии.

Шерстнев сердито пошевелил седыми усами.

- Может быть, Борис Андреевич, вам не надо объяснять, почему суда и экскортные корабли сейчас не могут держать между собой нормальную связь через свои радиостанции?.. Что мы сейчас можем только принимать радиопередачи?.. Что нам самим передавать ничего нельзя? Может быть, вам не надо объяснять, почему мы установили у себя это радиомолчание?

- Безусловно, и это мне ясно, Василий Иванович, - также спокойно подтвердил Рынин. - Враг может обнаружить наше местонахождение…

- Тогда мне объяснять вам нечего, Борис Андреевич! Вы сами должны все понимать!..

- И все-таки я не понимаю, Василий Иванович,- почему вы настаиваете, чтобы я перешел от вас на эсминец?

- Неужели непонятно? - удивился Шерстнев и с явным призывом о поддержке глянул на Борщенко. - Эсминец, который подойдет к нам, сразу же пойдет дальше, на поиски судов. А мы, пока караван вновь соберется вместе, может быть, целые сутки будем идти по заданному курсу в одиночестве… без охраны…

- Ну и что же?

- Вам было бы на эсминце безопасней.

- А почему мне надо быть в большей безопасности, чем вам, например?

Шерстнев задумчиво почесал подбородок.

- Вы, Борис Андреевич, крупный ученый и строитель… Направлены вы в такие далекие места по особому решению, со специальным заданием. Вам обязательно надо достичь места назначения. Вы там нужны…

- Не продолжайте, Василий Иванович! - прервал Рынин. - Мне все ясно. Никуда я от вас не уйду. Мне у вас нравится. Я к вам привык. А с Андрей Васильевичем мы, можно сказать, на дружеской ноге… Ежедневно практикуемся с. ним в разговорах по-немецки и по-английски. А это тоже полезно для дела…

Борщенко зашевелился, кресло под ним затрещало…

- Слушай, Андрей! - недовольно повернулся к нему Шерстнев.- Сколько раз я предупреждал тебя не садиться в это кресло! При твоей комплекции это когда-нибудь приведет к неприятности, - в первую очередь для тебя; о кресле я не говорю…

Борщенко тихо засмеялся и осторожно встал, оглядываясь, куда бы пересесть.

- Неприятности, Василий Иванович, в первую очередь будут для вашего кресла, - сказал он неторопливо.- Мне ничего не сделается:

- Так-то оно так, - согласился Шерстнев. - Тебя и бревном не пробьешь, а креслу будет верная погибель.

Шерстнев прошел к злополучному креслу, озабоченно попробовал его прочность и коротко, снизу вверх, глянул на высоченную фигуру спокойного Борщенко.

Богатырского роста, косая сажень в плечах, с густой черной шевелюрой, смуглый, как цыган, Борщенко рядом с низеньким седеньким Шерстневым казался великаном.

Сын друга молодости Шерстнева, в гражданскую войну сложившего голову в степных просторах Украины, - Андрей Борщенко еще подростком вступил на отцовскую стезю моряка. Годы плаваний под строгой рукой Шерстнева и одновременная многолетняя учеба сделали из него закаленного в бурях, образованного морехода. Но и теперь, когда ему уже стукнуло тридцать и сам он имел двоих детей, - сыновняя почтительность к своему строгому воспитателю и командиру, Василию Ивановичу, никогда не покидала его.

Шерстнев еще раз потрогал скрипучее кресло и вернулся за стол. Борщенко улыбнулся.

- А ты не смейся, буйвол!.. Мне и простого кресла жаль, - это ведь тоже человеческий труд.

- Не огорчайтесь, Василий Иванович… Сегодня же пришлю к вам боцмана, - пусть позаботится о починке. Я к этому месту у вас привык…

Зазвонил телефон. Шерстнев снял трубку.

- Да… Так… Сейчас приду… - Он повернулся к Рынину. - Извините, Борис Андреевич, вынужден прервать… Я сейчас вернусь…

Борщенко и Рынин остались одни.

Помолчали. Под ногами все сильнее ощущалась ритмичная дрожь. Судно, как живое существо, напрягало силы, повышало скорость. Меньше чувствовалась качка…

- Надоели вам наши качели? - спросил Борщенко.- Хотите скорее ступить на земную твердь?..

- Конечно, желательно. Но до конца пути еще далеко, и этот ледовитый дьявол вполне успеет поживиться нами…

Борщенко добродушно засмеялся.

- Действительно, это не Маркизова Лужа, а самый свирепый океан. Но он-то нам и не страшен, Борис Андреевич. Опасны другие демоны.

- Вы имеете в виду фашистские подводные лодки?

- Да. Хотя теперь я уже сомневаюсь в их появлении здесь. Рискованные участки мы миновали, а в такие широты вряд ли они полезут.

- А вот Василий Иванович все время пугает меня этими лодками.

- Василий Иванович беспокоится о вас, Борис Андреевич. И он понимает, чего добивается. Он всякое видал!.. Старый большевик!..

- Это я знаю, Андрей Васильевич.

Раздался осторожный стук в дверь.

- Войдите! - крикнул Борщенко.

На пороге появился Пархомов. Он с любопытством посмотрел на Рынина и, повернувшись к Борщенко, спросил:

- Разрешите обратиться, товарищ Борщенко?

- Пожалуйста.

- Получен прогноз погоды.

- Где он?

- Вот! - Пархомов подал листок с принятым по радио текстом.

- Хорошо. Я передам Василию Ивановичу. Можете идти.

Пархомов не уходил.

- Что еще? - спросил Борщенко, чувствуя, что доложено не все.

Пархомов замялся, покосился на Рынина, махнул рукой и, не отвечая, вышел.

- Что-то было у него вам сообщить, но, видно, я помешал, - сказал Рынин. - А почему, Андрей Васильевич, у вас с ним такой официальный тон? Ведь я уже заметил, что вы друзья.

- Да, мы земляки. Но сейчас и я и он при исполнении служебных обязанностей. Дисциплина…

- Понимаю. Он парень своеобразный, как и рулевой, и старшина, и штурман… Видите,- я уже успел присмотреться к ним и к вашей работе с ними в кружке по языку. А лично у вас знание немецкого отличное!..

- Секрет этого прост, Борис Андреевич. В детстве я жил в одной деревне с немцами, в Поволжье.

- Да, немецким вы владеете превосходно!..

Борщенко довольно заулыбался. Похвала Рынина была приятна.

Для своих сорока пяти лет Рынин много путешествовал. Подолгу бывал за границей и свободно владел несколькими европейскими языками. Был он сдержан, но за время пребывания на «Неве», в этом трудном рейсе, сблизился с Борщенко и часто рассказывал ему о случаях из «другого мира». И всякий раз Борщенко не упускал возможности попрактиковаться с ним в разговорах на немецком и английском языках.

- Очень жаль, что у нас в школах недооценивается изучение иностранных языков с раннего детства, - добавил Рынин. - Это очень развивает мышление.

Новый стук в дверь прервал тихую беседу.

В каюту вошел Коля Петров.

- Вы меня вызывали, Андрей Васильевич?

- Да, Коля, вы мне нужны. Что случилось со стенгазетой? Почему она не вышла сегодня в свой срок?

Коля смущенно помолчал.

- Шторм, что ли, напугал молодежную редколлегию? - иронически продолжал Борщенко.

- Что вы, Андрей Васильевич! - всполошился Петров. - Шторм тут ни при чем.

- Кто же при чем?

Коля замялся.

- Мне сказали, что ваш приятель Женя Муратов вас подвел. Правда это?

Коля виновато посмотрел на Борщенко.

- Увлекся он, Андрей Васильевич, другой работой. Вдохновение нашло…

- Аа-а, ну тут уж ничего не поделаешь, раз вдохновение,- все так же иронически согласился Борщенко и уже серьезным тоном спросил: - А будет ли газета сегодня к вечеру?

- Обязательно будет, Андрей Васильевич! - обрадовался Коля Петров. - Обязательно!..

- Ну, если к вечеру будет, больше говорить об этом не станем…

- Можно идти, Андрей Васильевич?

- Идите. Но не забудьте - к вечеру…

- Точно к ужину будет висеть, Андрей Васильевич.

Коля Петров вышел.

- Золотой парень, - задумчиво сказал Борщенко. - Прозрачный, как родник!

- Мало у вас, на судне, молодежи, Андрей Васильевич, - заметил Рынин.

- Да… - согласился Борщенко. - Надо нам быстрее восполнять потери. Морскому делу обучить - требуется время… У меня дома растут двое. Как-то им приходится сейчас, в эвакуации?..

- А у меня трое…

Оба задумались о своих семьях, об изматывающих трудностях и суровых испытаниях, выпавших на долю женщин и детей в тылу.

В каюту вернулся Шерстнев. Он хмуро уселся за стол и сразу же обратился к Рынину:

- Еще раз прошу вас, Борис Андреевич, учтите мои соображения.

Рынин улыбнулся.

- О чем спорим, Василий Иванович? Эсминца еще нет, и даже если бы я согласился, все равно вы вынуждены держать меня у себя. Выходит, спорим мы напрасно.

Шерстнев оживился.

- Но эсминец должен скоро быть. И тогда, если вы согласитесь, мы свяжемся с ним по радиотелефону. Они пришлют за вами шлюпку.

- Нет, Василий Иванович! Еще раз категорически говорю: от вас я никуда не поеду! И прошу вас, - не поднимайте больше такого разговора… Мы с вами - старые знакомые… Не обижайте меня. Все опасности я хочу делить вместе со всеми вами. Мне не нужны никакие привилегии. Иначе я перестану уважать самого себя.

Шерстнев огорченно забарабанил пальцами по столу.

- Не преувеличиваете ли вы опасности, Василий Иванович? - спросил Борщенко. - В этом году фашистских подводников здорово потрепали, и у них нет лишних лодок, чтобы направлять в такие широты…

- Не то ты говоришь, Андрей! - недовольно сказал Шерстнев. - Врага надо оценивать трезво. Недооценка его так же вредна, как и переоценка. Немецкий подводный флот еще силен. А затем раненый хищник делается злее - старая истина.

- Но для них есть более оживленные пути! - не сдавался Борщенко. - Забираться в такие пустынные места им просто невыгодно. Транспорты тут - редкость. А теперь, когда их погнали на советском фронте, они в первую очередь будут рыскать на путях наших сношений с союзниками - с Америкой и Англией…

- Вот эти-то пути и являются сейчас пустынными, Андрей!.. За последние полгода, то есть с марта месяца, наши союзники по этим путям не направили к нам ни одного каравана! Опасаются за свои суда! Боятся потерь. А то, что основная тяжесть войны лежит на нас, и наших потерь они в расчет не принимают. Может быть, даже радуются им!

- Это вы, Василий Иванович, переборщили! - возразил Борщенко. - Все-таки американцы по ленд-лизу переправили нам, много грузов.

- Эх, Андрей! Мало ты еще знаешь об этих делах! - с досадой сказал Шерстнев. - Но не будем сейчас говорить о них.

- Что же вы, Василий Иванович, считаете, что немцам важнее сейчас вот этот наш путь?..

- Я этого не говорю. Но напрасно ты думаешь, что немецкий штаб не в состоянии оценивать значения того района, куда мы направляемся! Не полные же там идиоты! Арктика их интересует давно.

В разговор вступил Рынин:

- Василий Иванович, не чересчур ли вы опасаетесь неприятностей, - неожиданных неприятностей?

- Неприятности, Борис Андреевич, чаще всего бывают как раз неожиданными… Они выскакивают из-за угла и бьют в спину!

И, словно в подтверждение этих слов, тревожно зазвонил телефон. Шерстнев снял трубку, коротко послушал и кинулся к двери, бросив на ходу:

- Это акустик! Подлодка у судна и, кажется, торпеда!..

Он сорвал с вешалки у двери свой непромокаемый плащ и шагнул через порог. Но в это мгновение мощный взрыв потряс «Неву» до основания.

Шерстневу будто кто подрубил ноги. Его швырнуло обратно в каюту. Лампочки везде погасли. Судно накренилось на корму.

Ударила боевая тревога.

От места катастрофы шлюпки с командой «Невы» двинулись на север.

При взрыве погибли машинист, его два помощника и матрос. Шестерых ранило. Радисты Пархомов и Мелешко находились ь радиорубке до последней минуты и радировали о катастрофе. Получили ответ, что на спасение экипажа «Невы» выходит спасательное судно.

Шлюпки двигались по заданному курсу. Через каждые пять минут боцман Кузьмич пускал красные ракеты- сигнал бедствия и ориентир для спасательного судна, идущего навстречу. Раненые и судовой врач были на первой шлюпке, с Борщенко.

Шерстнев находился в последней шлюпке. Он устроился около ящика с сухарями и тяжело задумался. Болело плечо, ушибленное при падении, но острее болело сердце - «Нева», обжитой кусочек Родины, так катастрофически окончила свою трудовую жизнь, преждевременно ушла на вечный покой.

- Можно около вас, Василий Иванович?

- Аа-а, это ты, Коля? - Шерстнев только теперь заметил секретаря комсомольской организации. - Ну как ты, здорово испугался? Страшно попадать в такой переплет?

- Страшно, Василий Иванович, - чистосердечно признался Петров. - А меня к вам Андрей Васильевич прикомандировал, чтобы я помогал вам, когда нужно. Вы не возражаете?

- Хорошо, Коля. А где устроены твои комсомольцы?

- Поскольку их немного, Василий Иванович, мы их по всем шлюпкам рассадили - по одному на шлюпку. Пусть учатся у других в трудные моменты.

Шерстнев задумался. «Трудные моменты…» Как много сейчас для молодежи всяких трудных моментов! И что будет еще для нее впереди?.,

Медленно тянулось время.

Уже сгустились сумерки и появились первые вестники перемены погоды. Холодный, колючий ветер все чаще врывался в затишье и швырял в лица людей ледяные брызги. Все это слишком знакомо каждому! Скоро налетит злой борей и запляшут, взбесятся волны. Поэтому так хотелось поскорее ступить на прочную палубу. И гребцы старались, налегали на весла вовсю.

Шерстнев забеспокоился. Капризен океан в таких широтах. Пока подойдет спасательное судно, - может разыграться настоящий шторм. И тогда ракеты не будут видны даже на близком расстоянии. А остаться в шлюпках посередине свирепого, океана - грозная опасность. Кто сможет потом разыскать их в такой безбрежности!..

Нежданно навстречу шлюпкам темноту прорезал яркий луч прожектора. Все заволновались. Этот луч - вестник спасения, вестник жизни.

Шлюпки Шерстнева и Борщенко сблизились.

- Василий Иванович, это эсминец! - радостно сказал Борщенко. - Он подошел раньше спасательного судна, но возьмет ли он нас?..

- Просигнальте ему! - приказал Шерстнев.

Одна за другой взвились ракеты. В ответ луч прожектора несколько раз мигнул и остановился, направленный в сторону шлюпок, приглашая к сближению.

И Шерстнев скомандовал:

- Держать курс по лучу прожектора!

Гребцы заработали дружнее. Продолжали взлетать ракеты.

- Вот, Борис Андреевич, придется все-таки вам вступить на палубу военного корабля, - сказал Шерстнев.- Теперь уж поневоле.

- Да… Теперь я уже ничего поделать не могу. Придется согласиться.

Шлюпки и корабль быстро сближались. Вот уже луч начал елозить по волнам и, наконец, поймал, ослепил людей и так держал, пока черная масса корабля не выползла из темноты.

Забурлили мощные винты, погашая скорость.

- Эй, на шлюпках! - раздалось с корабля. - Подгребай к трапу по очереди!

Шерстнев приказал Борщенко с ранеными разгружаться первыми.

Пока люди со шлюпок, один за другим, поднимались на палубу корабля, Шерстнев думал о том, что оставлял он здесь, - о родной «Неве».

Сколько беспокойных лет жизни связано у него с этим судном! Длинный путь пробороздил он на нем по штормовым морям и океанам за эти годы, всегда уверенно стоял на капитанском мостике… И вот судна больше нет! Замерли его могучие машины, затихли привычные шорохи. Мертвое, на вечные времена останется оно в тишине и тьме океанской бездны…

Голос Рынина вывел Шерстнева из невеселой задумчивости:

- Пора и нам, Василий Иванович..,

Да, последний моряк с предпоследней шлюпки уже поднимался по трапу. Пора подгребать и последней, капитанской шлюпке.

Уже крепчал ветер и все выше поднималась беспокойная волна…

Радостно переговариваясь, успокоившиеся моряки по очереди поднимались на корабль. Там их сразу же отводили в сторону.

Шерстнев поднялся последним. И его поразили необычные тишина, темнота и безлюдие на палубе. Странно было и то, что из товарищей с «Невы» здесь никого не было.

Трое незнакомых, в непромокаемых плащах, стояли перед Шерстневым. Дальше виднелись еще двое, с автоматами, мрачно поблескивающими в полутьме. Между автоматчиками - Коля Петров.

- Иди за мной и не оборачивайся! - приказал провожатый в плаще.

Грубое обращение и акцент поразили Шерстнева, и его обожгла мысль: «Немцы!»

В этот момент он услышал впереди возню и крик Петрова:

- Это фашисты, Василий Иванович!

С нелегкой для своих лет стремительностью Шерстнев рванулся обратно к борту. Но тяжелый удар настиг его сзади и свалил с ног.

- Дай сюда свет! - раздался возглас по-немецки.

Луч прожектора метнулся на палубу и осветил пытающегося встать Шерстнева и Колю Петрова, которого автоматчики держали под руки.

Отчаянным усилием Коля вырвался и бросился на помощь Шерстневу.

- Стой! Буду стрелять! - крикнул по-русски немец в плаще, выхватывая пистолет. - Стой!..

Коля не остановился. Но добежать до Шерстнева ему не удалось. Навстречу, один за другим, раздались несколько выстрелов. Ноги его подогнулись, и он опрокинулся навзничь. Рука, в последнем усилии протянутая к Шерстневу, с глухим стуком вяло откинулась на железную палубу.

- Зачем стрелял? - опросил другой немец в плаще. - Они все коммерческие. Военных среди них нет. ’

- Если он побежал, - надо было стрелять! - жестко сказал стрелявший. - Жалеть нечего: он русский!

- Ну ладно. Сбрось его за борт. А мы пошли.

Шерстнева, который уже встал, подхватили под руки и грубо потащили вперед. Спустя несколько минут его втолкнули в тесную, освещенную каюту. Там были еще трое вооруженных немцев. Они прижали Шерстнева к стене и быстро обыскали, вывертывая из карманов все содержимое. Сорвали с. руки часы. Сдернули с шеи шерстяной шарф.

Потом Шерстнева снова подхватили под руки, вывели из каюты и потащили мимо орудийной башни, между каких-то надстроек, до люка, у которого стояли автоматчики. Один из них открыл крышку, и Шерстнева бесцеремонно сбросили в зияющее отверстие.

«Кажется, конец», - подумал Шерстнев. Но заботливые руки товарищей подхватили его на лету и поставили на ноги.

- Василий Иванович, вы? - услышал он шепот Борщенко. - Больше там никого нет?

- Нет, больше там никого нет, - с трудом сказал Шерстнев. - Коли Петрова уже не будет.

- Сейчас, Василий Иванович, мы вас устроим, чтобы вы прилегли, - не поняв последних слов Шерстнева, продолжал Борщенко. - Сейчас… Потерпите…

- Нет больше Коли Петрова! - громко повторил Шерстнев, и голос его дрогнул. - Погиб Коля! Бросился на помощь мне - и его убили.

Наступила мертвая тишина. Молчание было тяжелое и долгое.

- Как это случилось? - спросил, наконец, Женя Муратов.

Шерстнев рассказал. И снова несколько минут стояла тишина. Потом все завозились, зашептались.

- А где раненые? - спросил Шерстнев у Борщенко.

- Их сразу же забрали в корабельный лазарет.

- А Борис Андреевич?

- Я здесь, Василий Иванович, не беспокойтесь, - отозвался Рынин.

- Василий Иванович, - зашептал в ухо Шерстневу протиснувшийся к нему комсомолец Сережа Степанов.- А у Жени Муратова фашисты нашли в кармане Гитлера… Что-то будет? Наверно, Женю повесят.

- Рисунок, что ли, какой? - забеспокоился Шерстнев.

- Нет, слепил из хлеба.

- А где Женя?

- Здесь, в углу, с Лешей. Женя!.. Иди сюда!.. Женька!..

- Сейчас! - отозвался тот из угла, где шептался с Лешей Парменовым.

Шерстнев подозвал Борщенко, и они о чем-то тихо переговорили.

- Ну, кому я нужен? - спросил пробравшийся на голос Степанова Муратов.

- Женя, какого Гитлера нашли у тебя фашисты? - спросил Шерстнев.

- Я его, Василий Иванович, разделал под орех! Слепил настоящим палачом, с топором на плахе…

- Когда тебя вызовут, скажи, что делал не ты,- посоветовал Сережа Степанов. - Назови кого-либо из погибших.

- Зачем я буду скрываться? Я им еще и не то сделаю за Колю!..

- Здесь, ребята, придется вести себя осторожнее, - строго сказал Шерстнев. - Мы тут подумаем, что делать. И вам придется нас слушаться. А пока ползите в свой угол.

Комсомольцы послушно убрались.

- Кирилл! - позвал Борщенко.

- Ну зачем тебе Кирилл? - хрипя и шепелявя, отозвался Пархомов.

- Куда ты запропал и почему тебя не слышно?

- Заехал я фрицу в ухо, а он мне ответил в зубы. И другой фриц ему помог. Расквасили Кириллу Пархомову нос и губы. Трудно говорить…

- Ну, коли так, - молчи. После потолкуем. Если тебе трудно говорить, то слушать ты сумеешь.

- А мне, сукины дети, ребра наломали, еле дышу… - подал голос Кузьмич.

- Вот что, Андрей, - сказал Шерстнев.-Скоро начнут таскать людей на допросы. Пока мы все вместе, надо кое о чем договориться…

- Да, Василий Иванович, - это действительно важно.

- Пригласи всех поближе, Борис Андреевич, а вы здесь?..

- По-прежнему около вас, Василий Иванович,- отозвался Рынин. - Прислушиваюсь ко всему и думаю…

- Невеселые думы? Да?..

- Разные, Василий Иванович… Думаю, что бывает и хуже…

- Бывает и хуже, - согласился Шерстнев. - Но люди всегда ищут выхода из любого трудного положения. И нам надо тоже думать о своем будущем.

Но ни ночью, ни в течение дня на допрос никого не вызывали. Один раз немцы спустили пленникам три буханки хлеба и бачок с жидким супом; дважды - бидон с простывшим кофе.

Лампочки по-прежнему не включались, и в темноте было трудно. Но особенно невыносимо было дышать спертым, дурным воздухом. По решительному требованию пленников, немцы открыли люк и не закрывали его в течение всего дня.

Сильная вибрация от работы мощных двигателей говорила, что корабль идет самым скорым ходом. Но в средине следующей ночи машины вдруг резко сбавили скорость. Потом стало необычно тихо, - оборвался шум от высокой океанской волны и прекратилась качка. Было ясно, что корабль вошел в бухту.

Скоро он остановился.

На палубе зашумели, забегали. А спустя некоторое время над люком наклонился часовой и крикнул:

- Быстро по одному выходи!

Первым на палубу поднялся Шерстнев. За ним - Борщенко и Рынин.

От люка прожектор освещал проход между двумя шеренгами вооруженных немецких моряков; он вел к сходням на широкий причал, к которому пришвартовался корабль. Видимо, глубина здесь была большая. На причале, так же ярко освещенном, полукольцом стояли автоматчики-эсэсовцы.

- Где наши раненые? - по-немецки спросил Шерстнев стоявшего на палубе морского лейтенанта. - Мы должны их видеть и вынести на берег первыми.

- Видеть вы их не сможете! -коротко ответил немец.

- Тогда мы не тронемся с места! - решительно заявил Шерстнев.

Лейтенант обернулся к другому немцу в плаще и о чем-то тихо переговорил с ним. Потом сказал, обращаясь к Шерстневу:

- Ваши раненые отправлены на машине в госпиталь. Увидеть их сможете только завтра днем. А теперь- быстро сходите с корабля!

- Что делать, Василий Иванович? - спросил Борщенко.

- Будем сходить.

- Товарищи! Можно выходить! - крикнул Борщенко в люк.

Через пятнадцать минут все уже были на причале и выстроились по четверо в ряд.

- Сейчас мы пойдем! - по-русски объявил эсэсовец, стоявший во главе колонны. - Из строя не выходить! Всякому, кто сделает шаг в сторону, - расстрел! Кто выйдет на шаг вперед, - расстрел! Кто отстанет на шаг, - расстрел! Теперь - вперед!

Колонна тронулась и вышла из освещенного пространства. Кругом была кромешная тьма. При свете электрических фонарей конвоиров зашагали по вырубленной в каменистом грунте дороге, поднимающейся в гору. Затем дорога стала ровной, и через полчаса пленники подошли к подъезду приземистого каменного строения.

У входа горел фонарь и стоял часовой. По его сигналу вышли еще два эсэсовца и широко открыли двери. Старший конвоир приказал колонне перестроиться по двое и быстро заходить внутрь. Там пленников провели по коридору в большую камеру.

- Разговаривать и шуметь не разрешается!-объявил тот же эсэсовец.

Подошел часовой с автоматом. Тяжелая дверь закрылась. Лязгнул засов. Пленники остались одни.

Камера была просторная. С обеих сторон в три этажа были нары. Над потолком горела тусклая лампочка, огражденная решеткой.

- Да здесь можно отдохнуть, - обрадовался Женя Муратов. - Ребята, давайте в этот угол… Тут светлее.

- Свет нужен в первую очередь Кириллу Пархомову, - прохрипел Пархомов.-У меня есть что почитать.

При тусклом освещении физиономия Пархомова выглядела ужасно. Огромная фиолетовая опухоль, затянула один глаз. Нос и губы были разбиты и распухли.

- Ну и разделали тебя, Кирилл! - изумился Борщенко.- Теперь тебя никакая красавица не полюбит.

- Он из-за красавицы и пострадал, - подковырнул Силантьев.

- Молчи, - зашипел Пархомов. - Голову сверну, как цыпленку!

- Теперь не свернешь. Сам виноват… Не дал тогда на судне показать ребятам. А напрасно, - девушка хорошая…

Пархомов двинул Силантьева кулаком под ребро, но беззлобно, так, для виду.

- Все-таки я ее без боя не отдал. И, в конце концов, смял вместе с конвертом в комок, чтобы не касались ее глазами сволочи…

- А что же ты нам хотел почитать? - спросил Борщенко.

- Сам-то я читать не смогу. Читай уж ты, Андрей Васильевич! - Пархомов извлек из-за голенища аккуратно сложенные листы бумаги, - Вот, посмотри, что я сумел в драке скрыть,

Борщенко развернул листы и посмотрел»

- Откуда такое, Кирилл?

- Это последнее, что я успел принять по радио,

- Ну и молодец. Очень кстати. Товарищи, слушайте последние новости: приказ Верховного Главнокомандующего и сообщения Совинформбюро.

Все плотно сдвинулись вокруг Борщенко. Он кашлянул, прочищая горло, и густым шепотом стал читать:

- Приказ Верховного Главнокомандующего генерал-полковнику Толбухину, генералу армии Малиновскому… Войска Южного и Юго-западного фронтов, в результате умелого маневра и стремительного наступления, одержали крупную победу… Сломив сопротивление врага, наши войска в течение шести дней с боями… отбили у немцев и вернули нашей Родине Донецкий бассейн - важнейший угольный и промышленный район страны…

- Ура! - крикнул Силантьев. - Донбасс - моя родная сторонка!

- Тише!-зашипели на него со всех сторон. - Не мешай!

Борщенко торжественно, повышая шепот, медленно продолжал:

- В знак торжества по случаю крупной победы в Донбассе сегодня, восьмого сентября, в двадцать часов столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует нашим доблестным войскам, освободившим Донбасс от немецких захватчиков, двадцатью артиллерийскими выстрелами из двухсот двадцати четырех орудий… Вечная слава героям, павшим в борьбе за свободу и независимость нашей Родины! Смерть немецким захватчикам!.. Восьмое сентября тысяча девятьсот сорок третьего года.

- Теперь крикнем все вместе! - предложил Борщенко.

- Уррр-раа!.. Уррр-раа!.. Уррр-раа! - дружно прокричали в камере.

Лязгнул засов. Дверь слегка открылась. В щель просунулась встревоженная голова и автомат часового. Коверкая русские слова, он крикнул:

- Сумасшедший русский! Кричать нет разрешается! Все расходится по разным местам! Вместе нельзя!

- Закройся! - прохрипел Пархомов. - Дер-ди-дас, кислый квас!

Слова Пархомова вызвали дружный смех. Кто-то лихо свистнул.

Дверь поспешно закрылась. Повеселевшие пленники снова сдвинулись в тесный круг.

Утром всех новичков быстро и коротко опросили и заполнили на каждого карточку. Потом начали вызывать на допрос.

Силантьева задержали дольше других, и, когда конвоиры втолкнули его в камеру обратно, - бушлат на нем был разорван и на лице кровоточили ссадины.

- И тебя обработали, Фома? - всплеснул руками Пархомов. - Кто же это так постарался?

- Какая-то рыжая сволочь, власовец!

- Власовец? - Все заинтересованно столпились около Силантьева. Тот, растирая кисти рук со свежими кровоподтеками, продолжал рассказывать:

- Стал меня агитировать… Двинул я его в зубастую морду, но неудачно. Помешали. Схватили сзади, руки выкрутили и в наручники!.. Ну, а потом обработали, сволочи, как хотели…

К Силантьеву подсел Борщенко и стал расспрашивать… Но залязгал засов. Дверь снова открылась.

- Рынин, выходи!

Допрос Рынина затянулся надолго. Прошло не менее двух часов, пока дверь снова открылась. Но Рынина в камеру не вернули.

- Капитан Шерстнев, выходи!

Через несколько минут Шерстнев уже стоял в кабинете, где производились допросы.

Против двери, за большим столом сидел гестаповец в черном мундире, с офицерскими знаками различия.

- Ближе! - приказал он конвоирам.

Шерстнева подвели к столу.

- Вы капитан Шерстнев?

Стоявший у стола переводчик повторил вопрос по-русски.

- Да, я капитан Шерстнев.

- Вы говорите по-немецки?

- Как слышите.

- Очень хорошо. Садитесь! - гестаповец показал на стул, стоявший у стола.

Шерстнев сел.

- Я оберштурмфюрер Хенке, У меня есть к вам несколько вопросов.

Шерстнев молча ждал.

- Ты, Фридрих, можешь пока сходить в столовую,- повернулся Хенке к переводчику. - Потом возвращайся.

Переводчик сразу же вышел.

- А вы станьте за дверь! - приказал Хенке конвоирам.

Шерстнев и Хенке остались вдвоем.

- Хотите сигарету, капитан? - предложил Хенке, доставая из стола портсигар.

- Я не курю.

- Как хотите, капитан. - Хенке убрал портсигар обратно в стол. - Тогда приступим сразу к делу. Мои вопросы не будут касаться ваших секретов. Я хочу знать только одно: чем занимались ваши люди до войны?..

В ожидании ответа Хенке пристально наблюдал за лицом Шерстнева. Тот спокойно ответил:

- Я подбирал себе моряков и другими профессиями не интересовался, лейтенант.

- Оберштурмфюрер, - поправил Хенке. - Или - оберлейтенант.

Шерстнев промолчал.

Хенке выдвинул ящик стола и, перебирая личные документы, отобранные у членов экипажа «Нева» при обыске на корабле, небрежно переспросил:

- Значит, вы не знаете сухопутных профессий своих людей?

- Нет, лейтенант, не знаю. Полагаю, что вам проще спросить их самих.

- Ваши люди, капитан, по их словам, до службы на флоте не имели никаких профессий.

- Ну что ж, значит, это так и было, - подтвердил Шерстнев. - Им лучше знать.

- И будто бы они на вашем судне впервые?

- И это верно.

Хенке прищурился и, наклонившись ближе к Шерстневу, вдруг резко спросил:

- А не можете ли вы, капитан, сказать что-либо о практической специальности доктора технических наук Рынина? Чем он знаменит? Чем занимался до сих пор?

- Вот уж чего не знаю, лейтенант, того не знаю.. Для меня доктор Рынин был только пассажир. А расспрашивать его о научных делах мне и в голову не приходило. Да это и непосильно для моей старой головы.

Хенке подозрительно посмотрел на седую голову Шерстнева и злобно сказал:

- Перестаньте дурачиться, капитан Шерстнев! Не может быть, чтобы вы не интересовались этим вопросом. И вы расскажете мне все, что вы знаете о Рынине, - хотите вы это или не хотите!

- Мне сказать вам нечего, лейтенант. А ваш тон заставляет меня вовсе прекратить с вами разговор. - Шерстнев встал. - На ваши вопросы я больше отвечать не буду. Прошу вернуть меня к моей команде.

- Теперь это уже не ваша команда, а наши пленники! И вы будете, будете отвечать мне, капитан! Я заставлю вас разговаривать!

Шерстнев молчал.

Хенке резко нажал кнопку звонка на столе, и в комнату немедленно вскочили конвоиры.

Хенке указал на Шерстнева и приказал:

- В карцер!

Охранники набросились на Шерстнева, вывернули ему руки и, не давая идти, волоком потащили в карцер…

В кабинет вошел длинный, тощий охранник, с узким лицом и тяжелой челюстью. На фуражке у него была трехцветная кокарда власовца. Он остановился у двери и почтительно спросил:

- Вы меня вызывали, господин оберштурмфюрер?

- Да, Шакун, ты мне нужен. Подойди ближе!..

Шакун быстро подошел к столу, неуклюже щелкнул каблуками и почтительно наклонил рыжую голову, готовый слушать…

Когда Борщенко ввели к оберштурмфюреру Хенке, .там еще был Шакун. Увидев Борщенко, власовец удивленно вытаращил глаза и медленно пошел навстречу.

- Черный Ворон? Ты ли это?! Ну и встреча, черт меня сожри! Бывает же…

Шакун завертелся около Борщенко, разглядывая его со всех сторон и все более расплываясь широкой зубастой улыбкой.

- Почти не изменился! - продолжал он. - А ведь, почитай, два года прошло с тех пор… с Киева… Да что ты так уставился на меня?! Неужто не узнаешь?… Я - Федор Шакун… Помнишь, познакомились с тобой в бане, из-за твоего водяного с рогатиной?.. Ну, ты еще потом два раза брал меня на свои операций…

Шакун, позабыв о присутствии гестаповца и конвоиров, обрадованный встречей, продолжал:

- Во второй раз я был под твоей командой, когда пускали в расход драчливую многолюдную семейку. Помнишь?.. - Шакун понизил голос. - Девчонка тогда выколола глаз твоему помощнику… Ха-ха-ха!..

Борщенко мучительно передернулся и оглянулся, выискивая, чем бы расколоть голову предателю.

А Шакун продолжал:

- Ну, не кривись. Раз не нравится, - не буду. Мне рассказывали, что не любишь ты разговоров о таких делах. А на этих ты не обращай внимания… - Власовец кивнул в сторону гестаповца и конвоиров. - Они по-русски не понимают ни слова!.. А как ты по-немецки? По-прежнему ни бум-бум?.. Ага? Ну, а я уже калякаю по малости… Погоди, вот я сейчас…

Шакун повернулся к Хенке и по-немецки объяснил:

- Господин оберштурмфюрер, он из наших… В Киеве был старшим в зондеркоманде. Его сам генерал Власов принимал. Он два раза брал меня на операции…

Хенке заинтересованно посмотрел на Борщенко.

- А как его звать? - спросил он Шакуна.

- Имя у него было Павел. Фамилию забыл. В Киеве его прозвали Черным Вороном.

Заинтригованный Хенке сделал знак конвоирам, и они вышли.

- Зитц маль! - пригласил гестаповец.

- Садись, Павел! - перевел Шакун.

- Как ты попал на судно?

Борщенко молча в упор рассматривал гестаповца.

- Он, господин оберштурмфюрер, кроме русского, ни к какому языку не приучен, - пояснил Шакун.- Пробовал, но не может. А на советское судно он попал специально. Он-бывший моряк. Его забрали тогда из Киева для отправки в тыл к коммунистам. На флот. По заданию…

- По какому заданию? - заинтересовался Хенке. - Это важно. Спроси у него.

- Павел! Ты .по какому заданию очутился на судне?

- По особому, - выдавил Борщенко, не представляя, что будет дальше, и решив не выдавать свое знание немецкого языка.

- Опроси у него, Шакун, в чем состояло это задание.

- Павел, оберштурмфюрер интересуется, какое это было задание?

- Я не могу отвечать на этот вопрос!-твердо заявил Борщенко, понемногу ‘приходя в себя. - Скажи, что не могу об этом говорить.

- Он не может говорить! - коротко перевел Шакун. - Особое задание, господин оберштурмфюрер.

Хенке понимающе кивнул и задумался, внимательно разглядывая богатырскую фигуру Борщенко.

Воспользовавшись паузой, Шакун спросил:

- А что это у тебя, Павел, вроде голос изменился? И слова стал растягивать?

- Контузило меня, Федор, - нашелся Борщенко.

- Аа-а-а,- удивился Шакун. - Кто же это тебя? Свои или чужие?

- Свои,-продолжал сочинять Борщенко, не представляя, кого Шакун понимает под своими, кого под чужими.

В разговор снова вступил Хенке:

- Спроси его, Шакун, - куда направлялось судно?

Борщенко отвечал осторожно и не сразу, пользуясь

временем, которое занимал Шакун на переводы.

- Куда направлялось судно, - неизвестно. Никто из команды этого не знал.

- А капитан?

- И капитан не знал.

- А это точно? - засомневался Хенке. - Шакун, повтори вопрос!

- Абсолютно точно! - уверенно подтвердил Борщенко. - Мы следовали по курсу, который постепенно менялся сопровождавшим нас военным кораблем.

- Ага… Так.., Искали новый, обходный путь в Англию? Это похоже!.. Спроси, Шакун,- он давно знает капитана?

- С ним я в первом рейсе,

- А команду?

- Команда вся новая, сборная. Я знаю людей только по фамилиям. Они сами только что познакомились…

- Гмм-м…- Хенке опять задумался. Вероятно, так подобрали команду нарочно. На случай, если она попадет в плен…

- Очень вероятно! - подтвердил Борщенко. - Поэтому и мне удалось к ним попасть.

- Знаешь ли ты, кто из команды коммунист?

- Было два. Оба погибли во время взрыва.

- А капитан?

- Он беспартийный. .

- Как это может быть? - Хенке недоверчиво посмотрел на Борщенко, Тот невозмутимо продолжал:

- Он старик. Был капитаном гари царе. Поэтому - беспартийный.

- Гмм-м… - Гестаповец озадаченно потер нос.- Ага… Может быть, поэтому капитану не доверили маршрут судна… Так, так… Спроси, Шакун, - хорошо ли он знает Рынина?

- Знаю недавно. Только с этого рейса.

- Ты не был к. нему приставлен? - Гестаповец пристально посмотрел на Борщенко.

- Нет.

- Но, может быть, ты слышал, каким строительством он занимался?

- Нет. Об этом на судне никаких разговоров не было.

- Жаль. Тебе это надо было знать,

- Мне это было ни к чему.

- Ну, ладно. О Рынине мы еще выясним. Спроси, Шакун, как твой приятель хочет: вернуться под конвоем в камеру, как бы с допроса, или остаться с нами?

- Павел! Как тебе лучше: остаться у нас или вернуться под конвоем туда?

- Мне надо туда! Мне надо быть там!

- Он должен быть там! - перевел Шакун.

- А зачем ему туда надо? - продолжал спрашивать Хенке.

- Павел, за каким чертом тебе туда нужно?

- У меня там есть свои люди… - объяснил Борщенко.

- И много? - спросил Хенке, выслушав Шакуна.

- Трое! - продолжал импровизировать Борщенко.

- Ага, это хорошо, - сказал Хейке. - Вернись туда и условься с ними о связи. Дай им задание срочно выявить, кто из русских работал на строительстве метро… Заодно пусть заметят и тех, кто работал в шахтах. Понял?

- Чего же тут непонятного? Все ясно! - подтвердил Борщенко. - В Москве и Ленинграде - на метро; в Донбассе и Кузбассе - на шахтах. Яснее ясного!

- Ну вот и хорошо! А теперь, Шакун, можешь пройти с ним в буфет и угостить хорошенько. Потом пусть его доставят обратно в камеру под конвоем, как всех… Мы его через три дня вызовем… Будет работать у нас!

Шакун и Борщенко уединились в буфете. Перед ними стояла еда и вино.

Шакун мало ел, время от времени потирая распухшую скулу, и много пил, - и говорил, говорил, говорил:

- Угощайся! Ты, кажется, любил пожрать!.. Я тут на хорошем счету… И заработок приличный… Но в команде охранников - из наших я один! Хорошо, что теперь вместе будем. А то - язык наломал: не с кем душу отвести по-русски. С пленными не разговоришься: того и гляди прихлопнут…

- А что здесь такое? - спросил Борщенко.

- Ты разве не знаешь?

- Откуда мне знать? Я ведь попал сюда этой ночью и случайно…

- Да-да, совсем забыл. Тут, Павел, дело большое. Важное строительство. А работают военнопленные. Особый лагерь…

- Но где же мы находимся?

- Вот чего захотел! А дьявол его знает где!.. На острове - и это все, что известно. Ясно только, что у черта на куличках!

- Неужели нет у острова названия? Как-нибудь зовут же его…

- Пленные, Павел, зовут его Островом Истребления. А наши никак не зовут. Остров - и всё… Но ты не думай, что тут работы мало. Тут, брат, такие дела развертываются, что будет жарко.

Нагнувшись к Борщенко ближе, Шакун ощерил большие желтые зубы и заговорил тише:

- Тут у славян заговор… Готовится побег… Я - в курсе…

- Что значит «у славян»?

- Ну, у русских и других, родственных. Главный у них - Смуров. Но он не один. У них - комитет. Я - в полном курсе. Мы потом их всех накроем и главарей повыдергаем. Вот когда потешусь досыта!..

Борщенко сжал челюсти, чтобы сдержаться.

- Что с тобой? -удивился Шакун, видя как передернулось лицо Борщенко.

- Зуб схватило, - процедил тот.

- А-а-а! Рассказывали, что ты зубами полтинники перекусывал. Попортил, что ли?

- Да… А много обо мне в Киеве слухов ходило?..

- Неужто не знаешь?

- Кое-что, конечно, знаю, но не все… Интересно, что приходилось слышать тебе?

Шакун долго и восторженно рассказывал, какими легендами среди власовцев было окружено имя Черного Ворона в Киеве. Борщенко слушал с отвращением, но внимательно, запоминая все, что относилось к его кровавому двойнику.

- Ну, а знаешь ты мою настоящую фамилию?

- Нет. Уж больно ты, Павел, засекретил самого себя.

- Ну, а где я родился? Сколько мне лет?

- Откуда мне знать?.. Ведь всего-то три раза я с тобой и встречался близко. А сам ты о себе ничего не рассказывал. Называли и твою фамилию, но я забыл. Говорили, будто у тебя есть родственники в Харькове. Правда это?

Борщенко неопределенно пожал плечами.

- Может быть… А от начальства обо мне никогда ничего не слышал? Как оно относилось ко мне?.

- Этого не знаю. Майор Кунст со мной ни разу не разговаривал. А капитан Мейер - тот только рычал всегда.

Борщенко помолчал, запоминая фамилии.

- А что же ты не выпил и рюмки? - подозрительно спросил Шакун. - Подменили, что ли, тебя?

- Мне нельзя пить! Вернусь в камеру, и вдруг - пьяный. Откуда?..

- Ах, да-а… Ты вперед смотришь… - Шакун снова потер скулу. - А мне сегодня один из твоей камеры в морду заехал!..

- Ну, мне, пожалуй, пора, - забеспокоился Борщенко, не слушая. - А то расспросов не оберешься.

Шакун осоловело посмотрел на Борщенко.

- Да, да… Пить пей, а дело разумей…

- Мне надо в камеру, Федор. Пошли!..

- В камеру? А ты слышал мои слова? Меня один из этих сегодня в морду двинул! Понимаешь - меня! Но завтра он узнает, что значит ударить Федора Шакуна!..

- Нельзя его трогать! - строго сказал Борщенко.

- Почему нельзя?! - Шакун ударил кулаком по столу. - Я не могу не рассчитаться с ним! Понимаешь, - не могу!

- Нельзя! - решительно повторил Борщенко. - Он мне нужен.

- Но я оставлю ему кусочек жизни! - Шакун стиснул руку Борщенко. - Оставлю… ради тебя…

- Говорю нельзя - и всё! - отрубил Борщенко.- Особое задание, Федор. Понимать надо!

Шакун замолчал. Сейчас он почувствовал того самого Черного Ворона, который, как о нем говорили, не терпел возражений. И Шакун смирился.

- Ну, пошли, коли так! - сказал он, вставая из-за стола.

Пока Борщенко и Шакун были в буфете, на допрос к Хенке привели Кузьмича. Хенке сердито смотрел на его круглую лысую голову, на прокуренные усы-сосульки и не знал что делать. Переводчик еще не вернулся, а терять лишнее время на допросы этих штатских пленных не хотелось.

- Адольф!- обратился он к конвоиру. - Ты по-русски не понимаешь?

- Нет, господин оберштурмфюрер! - вытянулся конвоир.- Понимает Ганс.

- А где сейчас Ганс?

- На посту, у камеры.

- Иди смени его. Пусть он немедленно явится сюда!

Через минуту перед Хенке стоял Ганс, польщенный, что он будет выступать в качестве переводчика.

Хенке порылся в документах Кузьмича, отобранных при обыске на корабле, и спросил:

- Фамилия, имя?

- К^к твой имя? - перевел Ганс.

- Кузьма Кузьмич Кузьмин.

- Почему три имя? - не понял Ганс.

- Фамильный предок мой, как можно догадаться, был Кузьма, отец - Кузьма и я - Кузьма. Вот и получается три Кузьмы, - иронически пояснил Кузьмич. - Есть еще и кузькина мать, но ее мы приберегли для вас…

Переводчик опять не понял и долго выяснял фамильную «многоэтажность» Кузьмича.

Хенке рассердился:

- Тебе трудно переводить, что ли?

- Нет, господин оберштурмфюрер. Я просто заинтересовался. У него мать - Кузька, которая хочет к нам…

- Интересоваться тебе не положено! - обрезал Хенке. - Его мать мне не нужна! Переводи сразу. Быстро!

- Слушаюсь, господин оберштурмфюрер!

После этого работа переводчика пошла аллюром.

- Спроси, что он знает о докторе Рынине! - приказал Хенке.

- Ты доктор Рынин знает? - спросил Ганс.

- Каждый знает доктора, когда у него лечится. А я разве лечился? У меня лишь однажды, еще во времена гражданки, заболел зуб. Доктор глянул, - надо лечить. А я говорю, - нет. Рви. Доктор вырвал мой зуб, здоровый еще зуб. Вот и все мои болезни… Коли бы у каждого доктор в жизни вырвал только по одному зубу, - пришлось бы докторам стать зазывалами… Да и когда мне было болеть и ходить к доктору Рынину? А за хозяйством кто бы стал смотреть? Доктор Рынин?.. А в хозяйстве у нас - и швабры, и метлы, и тряпки… И чтобы все было чисто, чтобы все было надраено и блестело. Нет, медицина не по моей части…

Ответив так обстоятельно, Кузьмич замолчал и презрительно поглядел на Хенке.

Ганс молниеносно отцедил из ответа Кузьмича те слова, какие понял, выстроил их в ряд и отрапортовал:

- Он, господин оберштурмфюрер, говорит, что Рынин вырвал у него здоровый зуб. И лечил каждого, и у каждого вырвал по-одному зубу. И еще Рынин следил за хозяйством, чтобы щетки, веники и тряпки были чистыми…

- А ты точно перевел? - усомнился Хенке.

- Совершенно точно, господин оберштурмфюрер! - испугался Ганс.

- Впрочем, возможно, Рынин для маскировки перед командой и значился на судне врачом, - заметил Хенке. Он подумал, пронзительно посмотрел на спокойного Кузьмича и задал новый вопрос:

- Что говорили о Рынине в команде?

- Что Рынин в команда говорил? - перевел Ганс.

- Случалось. Разговаривал с нами. О науке. У него ведь черепная коробка наполнена хорошо. Не то, что у некоторых других, - покопаться не в чем… - Кузьмич при этом выразительно поглядел на переводчика и Хенке, ясно давая понять, чьи черепа он имел в виду.

- Он говорит, господин оберштурмфюрер, что у Рынина была полная коробка с черепами. Он их где-то выкопал…

- Странно, странно, - удивился Хенке. - Гмм-м… Что же, он археолог, что ли?.. А может быть, они вскрывали могилы расстрелянных нами?.. Но если он врач, то как же он может быть доктором технических наук?.. Нет, путает что-то этот старик!.. Спроси у него, Ганс, где Рынин выкопал эти черепа?

- Где доктор так много это черепа копал?-спросил Ганс. - Полный коробка черепа?

Кузьмич несколько минут смотрел на немца с недоумением, потом вдруг рассердился:

- Хочешь, чтобы я на доктора наклепал что-то?

Собака! Прохвост! Да я за советскую власть и за своих людей уже три раза кровь проливал! И под русским флагом я седым стал, когда ты еще на горшке сидел!

Кузьмич немного успокоился, расправил усы-сосульки и добавил:

- Да ты, голуба, большой прохвост… Прохиндей…

Ганс, выслушав горячую филиппику Кузьмича, понял ее с пятого на десятое и замялся.

- Он, господин оберштурмфюрер, что-то заговаривается.

- А все-таки что он сказал? Переведи!-приказал Хенке, заметив сердитое выражение на лице Кузьмича.

- Он, господин оберштурмфюрер, говорил, что из-за советской власти ему, уже седому, три раза кровь выпускали… А доктор Рынин что-то приклепал к хвосту собаки…

- Ага! Старик, стало быть, пострадал от советской власти… Так!.. Поэтому он, возможно, заговаривается… А еще что он сказал-

- Вас, господин оберштурмфюрер, назвал голубем с большим хвостом…

- Гмм-м, - удивился Хенке. - Да, он и впрямь заговаривается.

Гестаповец еще раз внимательно посмотрел на Кузьмича. Тот опять уже был спокоен.

- Хватит ему вопросов! - решил Хенке и приказал конвоирам: - Отведите его обратно в камеру и приведите… - Хенке посмотрел в бумажку, заранее приготовленную ему переводчиком, который возился со всеми отобранными документами, - …приведите сюда Муратова!

Хенке извлек из шкафа зловещую фигурку палача-Гитлера и поставил на стол, рассматривая ее со всех сторон.

Ввели Муратова. Голову он держал гордо и смотрел прямо, но был бледен. Встретивший его свирепый взгляд гестаповца не предвещал ничего хорошего.

Вошел переводчик и стал у стола. Ганс поспешно вышел.

- Это твоя работа? - мрачно спросил Хенке.

- Да. Это сделал я. - Женя понимал, что вряд ли уже вернется к товарищам. Было жутко.. Сердце тоскливо щемило…

Однако заняться Муратовым Хенке не смог. Дверь распахнулась, и в комнату шумно вошел командир подводной лодки, лейтенант Густав Рейнер.

Он только что вернулся из похода. Пришлось ему пережить тяжелые минуты. Глубинная бомба советского сторожевика, охранявшего караван, повредила центральный отсек, и подлодка с большим трудом добралась до острова.

От радости, что он остался в живых, лейтенант Рейнер уже с утра нагрузился вином и сейчас был навеселе. Он тяжело прошел до середины комнаты и осмотрелся.

- Ты все еще возишься с русскими свиньями? - обратился он к Хенке. - Рубить им головы! Вешать! Стрелять! Жечь!.. Никакой пощады! За один только Сталинград их надо давить и давить! - Рейнер уставился на Муратова и начал медленно расстегивать кобуру.- Русский?!. Его я сейчас пристрелю, чтобы тебе не задерживаться с ним. Ты мне срочно нужен… Ээ-э!.. А это что у тебя?..

Рейнер оставил кобуру в покое, подошел к столу, взял фигурку Гитлера и стал ее рассматривать.

- Прекрасная работа! Вот истинный фюрер!.. Великолепно!..

Он прочел внизу русскую надпись тушью «Путь к господству» и еще более восхитился:

- Замечательно схвачено, в чем наша сила! Именно только этим путем и придем мы к победе! Через кровавое истребление всех, кто мешает нам!.. Кто это сделал?

Хенке молча кивнул на Муратова.

Рейнер недоверчиво глянул на стоявшего между конвоирами юношу и, обращаясь к Хенке, воскликнул:

- Ты его пока не трогай! Сначала он вылепит меня, как и фюрера. А потом я поупражняюсь на нем в стрельбе из пистолета. Ну, поехали!

Хенке стоял в раздумье. Ему надоели ничего не дающие допросы гражданских пленных. Возиться с ними не было смысла. Всем им - один и тот же путь: работать до истощения и - в яму!.. И Хенке решил:

- Ганс! Отведи этого обратно в камеру!

В кабинет вошел помощник Хенке - унтерштурмфюрер Штурц. Хенке коротко переговорил с ним, затем вызвал дежурного по канцелярии и приказал:

- Напиши направление, вызови конвой и всех новичков-русских отправь в славянский сектор.

- Слушаюсь, господин оберштурмфюрер! А как быть с теми, которые в карцере?

- Ученого оставить, а старика-капитана - вместе со всеми в лагерь!

- Слушаюсь!

- Да, еще одно! - Хенке глянул в бумажку. - Борщенко тоже задержать до моего возвращения. Он мне еще понадобится.

И Хенке вместе с покачивающимся Рейнером вышли из комнаты.

У подъезда их ожидала машина.

Если бы остров не был вечно затянут низкими тучами и туманом и была бы возможность осмотреть его сверху, двигаясь с юга на север, то прежде всего можно было бы увидеть бухту, закрытую скалами со всех сторон, превращенную в удобную гавань.

Справа от бухты, на мысе, образующем юго-восточный угол острова, торчали мачты радиостанции и метеорологические вышки. Слева, между скал, в двух соседних глухих ущельях теснились бараки лагеря заключенных- военнопленных и антифашистов; в одном ущелье были «славяне», в другом - «западники».

Севернее бухты, на расстоянии немногим более километра, в глубине острова, в окружении скал, в небольшой долине размещался так называемый Центр - управление островом и всеми работами на нем. Здесь, в левой половине долины, были канцелярии начальника острова - штандартенфюрера Реттгера, комендатура гестапо и каземат. В правой половине - столовая, казарма для охранников Центра и госпиталь. В стороне, у самого входа в долину (со стороны гавани), приютился у скалы телефонный коммутатор.

Еще выше на север, в двух километрах от Центра, за скалами и сопками, в другой долине находились казармы эсэсовских команд, обеспечивавших охрану всего острова, обоих секторов лагеря заключенных, строительства и наблюдение за дорогами острова.

Главная дорога острова напоминала треугольник, основание которого проходило по южной окраине острова, между Центром и гаванью, а стороны, поднимаясь на север, соединялись вершинами у эсэсовских казарм. От казарм шла еще одна дорога. Она, по кратчайшему расстоянию, через ущелье, опускалась к Центру, а оттуда, пересекая основание дорожного треугольника, - к бухте.

От главной дороги имелись отростки: к Центру, к мысу, к гаражу, находившемуся недалеко от лагеря, к оружейному складу, разместившемуся ближе к гавани, к лагерным ущельям и к району строительства. Эти немногочисленные и короткие коммуникации полностью обеспечивали быстрые связи эсэсовской охраны со всеми действующими пунктами острова.

«Остров Истребления!..» Всего два слова. Но они точно отображали положение заключенных на острове. Каторжные работы, скверное питание (особенно для заключенных «славянского» сектора), холод и жестокое обращение быстро выматывали силы людей, и смерть хозяйничала здесь свободно и беспощадно.

Издевательства и расстрелы были здесь обычным явлением. Не так повернулся - удар. Дерзко ответил - избиение. Ослабел и отстал - расстрел. Упал от истощения - расстрел. Шагнул в сторону - расстрел. Смерть стояла рядом всегда, когда около находился эсэсовец. Бывали случаи, когда отчаявшийся человек сам шел на конвойного и тот убивал его короткой автоматной очередью.

Случаев бегства с острова не было. Куда бежать? Кругом - свирепый океан. А внутри острова - безлюдие, заснеженные вершины, голые скалы и ущелья, с осыпями и пещерами, которых было здесь множество. Конечно, не составляло для беглеца трудности спрятаться в одной из таких пещер, но сделать это можно было только для того, чтобы умереть там в одиночестве.

Поэтому лагерный режим здесь отличался от того, который был в лагерях на континенте. Здесь не было собак. Меньше было эсэсовцев. Не практиковались ежедневные переклички, с мучительными выстаиваниями на холоде. Учет заключенных сводился к тому, чтобы количество вышедших на работу совпадало с количеством возвращающихся с работы, исключая умерших и расстрелянных в течение дня. Переклички производились только раз в неделю. Это совпадало с днем проверки картотеки на заключенных в лагерной канцелярии: карточки на мертвых переставлялись в другие ящики…

Не лезли по каждому поводу эсэсовцы и внутрь лагеря. Особенно они опасались заходить в «славянский» сектор. В темноте это было для них опасно, - могли и не вернуться. И такие случаи бывали, несмотря на то, что в порядке ответной репрессии эсэсовцы производили массовые расстрелы заключенных.

На первых порах существования лагеря к внутри-лагерному самоуправлению заключенные не немецкой национальности не допускались. Старшина лагеря, старшины бараков, постоянные дневальные по баракам и лагерные полицейские были из «зеленых» - отпетых и жестоких немецких уголовников, специально для этой цели привезенных на остров. Но в лагере их быстро истребили. И позднее администрация острова вынуждена была примириться с переходом лагерного самоуправления в руки самих узников, - все равно они были обречены.

Эсэсовские надзиратели следили главным образом за тем, чтобы заключенные на работе выполняли нормы. Нужно было работать и работать. А смерть все равно поджидала каждого впереди. И пока человек приближался к ней, палачи старались выжать из него все, что он мог дать своими мускулами.

И тем быстрее гибли люди, что не было просвета, не было надежды на будущее.

Но быстро сложившаяся подпольная организация заключенных повела борьбу с настроениями мрачной обреченности и безысходности, начала осторожную подготовку к восстанию и побегу.

Эта цель пробудила людей к действию, к борьбе за жизнь, влила в измученные сердца надежду, которая с первыми вестями о победах над немецко-фашистскими завоевателями разгорелась с неудержимой силой.

Новые, радостные известия с Родины привезли в лагерь пленники с «Невы». Но сейчас они, под конвоем автоматчиков, еще только шли к месту своего заточения - в «славянский» сектор лагеря.

Шагали молча, внимательно примечая все, что встречалось на пути, что можно было разглядеть при сером свете короткого полярного дня.

Кругом было хмуро и пустынно, на всем пространстве, какое только можно было видеть. Быстрые низкие тучи то и дело напарывались на высокие сопки и скалы. Кое-где виднелись ледники, спускавшиеся с острых вершин. По дороге, завихряясь, мела поземка.

Вскоре колонна свернула с дороги и подошла к одноэтажному каменному зданию, перегораживавшему вход в ущелье во всю его ширину - от скалы до скалы. Это был блок-пропускник и лагерная канцелярия. Здесь колонну остановили. Старший конвоя отправился оформлять прибытие новой партии заключенных, а они принялись с любопытством рассматривать необычное здание, за которым находились бараки «славянского» сектора лагеря.

Здание было низкое, но задняя стена его, обращенная внутрь лагеря, была очень высокой и не имела окон (это вновь прибывшие увидели уже потом). На стене, посередине, была пристроена полузакрытая платформа, с пулеметами и прожекторами. Там же находился и часовой. Оттуда просматривалась вся территория лагеря. Такие же платформы были и по обоим концам стены, у скал. Между платформами, поверх стены, тянулись ряды колючей проволоки.

Формальности по приему вновь прибывших были короткими. Тяжелые железные ворота со зловещей надписью «Оставь надежду сюда входящий» распахнулись, и пленники вступили в «славянский» сектор лагеря.

Здесь вновь прибывших ожидала группа лагерников. Серые, истощенные лица их светились радушием.

- Горячий привет, товарищи! - Впереди стоял коренастый заключенный, с густыми бровями и проницательными глазами.

- Мы рады помочь вам, чем возможно, - продолжал он. - Я староста лагеря, Смуров. А это - старосты бараков и дежурные. Знакомьтесь и рассказывайте, что делается там, на Родине… А вашего старшого попрошу подойти ко мне.

Строй рассыпался. Все смешались, и началась беседа. Вопросы сыпались без конца.

- Значит, мы больше не отступаем?

- Нет. После разгрома фашистов под Курском к Орлом мы теперь наступаем по всему фронту - от Великих Лук до Черного моря!

- А как на юге?

- Донбасс освобожден!

- Оооо-о-о!

- Освобождается Украина! Подвигаемся к Днепру…

- Как хотелось бы быть сейчас там!

- А мне хочется сейчас глянуть хотя бы издали на нашу газету!

- Есть и газета.

- Неужели?!

- Сейчас дадим… Кузьмич, где газета?.,

- Сводку бы почитать!

- Есть и сводка… Пархомов! Дай сводку!

- Пусть Силантьев прочтет!

- Нет, нельзя так! - вмешался Шерстнев. - Пусть товарищи сами почитают.

Пархомов вытащил бумажку, развернул ее и поднял руку, не зная кому подать.

- Пусть читает Медведев!

- Нет, пусть Яковлев, - у него лучше голос..,

- Конечно, у меня голос лучше! - Руку протянул суровый на вид бородач, в рваной шинели. Он взял бумажку и стал читать отчетливо и громко:

- «За два месяца летних боев, с пятого июля по пятое сентября сего года наши войска на всех участках фронта уничтожили: самолетов противника - пять тысяч семьсот двадцать девять, танков - восемь тысяч четыреста, орудий - пять тысяч сто девяносто два, автомашин - более двадцати восьми тысяч. Потери противника убитыми составляют более четырехсот двадцати тысяч солдат и офицеров. Всего же в боях с пятого июля по пятое сентября выбыли из строя (убитыми и ранеными) не менее полутора миллиона солдат и офицеров… За это время наши войска захватил и…»

Прочитав данные о трофеях и пленных Яковлев остановился.

- Всё!

- Ну, а теперь дай мне! - потребовал Медведев. Он приблизил бумажку к глазам и стал всматриваться в слова и цифры, точно не веря самому себе, что он читает настоящую сводку Совинформбюро.

Медведев улыбался; губы его дрожали, и вдруг по его щекам поползли крупные слезы.

- Да ты что, Варфоломей! И не стыдно? - укоризненно сказал -Яковлев. - Перед новыми товарищами. Они подумают, что мы совсем здесь раскисли!..

- Извините, товарищи!- Медведев стал вытирать слезы ладонью. - Я тоже хочу прочесть вслух эти слова и цифры. Вы не против?

- Читай, Варфоломей, читай! - поддержали его товарищи.

И он снова медленно, взвешивая каждое слово, прочел сообщение Совинформбюро от начала до конца.

Смуров увел Шерстнева в глубь лагеря, и в кладовой седьмого барака, сидя на ящиках, они долго беседовали с глазу на глаз.

".Вечером вернувшиеся с работы заключенные «славянского» сектора узнали волнующие новости, которые привезли им новые пленники. Шерстнев вместе с дежурными по лагерю распределил всю свою команду так, чтобы беседами были охвачены все бараки.

С жадным вниманием, с блестящими глазами слушали узники рассказы о событиях на Родине. Долго не смыкали глаз измученные неволей люди, обмениваясь большими и радостными новостями.

В этот же вечер, в кладовой барака номер семь, заседал подпольный комитет «славянского» сектора. Председательствовал Смуров.

- Комитет обязан ускорить подготовку нашей операции, - начал он. - Сегодня рассмотрим три вопроса: о возможности пополнить запасы оружия, об оперативном плане восстания и об организации боевых групп. Не будем терять времени. Слово имеет товарищ Вальтер.

Под этим конспиративным именем (его настоящую фамилию знал только один Смуров) в «славянский» сектор нелегально проникал немецкий коммунист, возглавлявший подпольный комитет «западников». Для взаимопомощи и координации в действиях обоих комитетов Вальтер бывал на заседаниях «славян», а Смуров (под именем «Михаил») -на заседаниях «западников».

Вальтер прошел суровую школу подпольной работы в Германии и стал опытным конспиратором. Он неоднократно арестовывался гестаповцами, но каждый раз прямых улик против него не хватало. Несмотря на это, его несколько раз осуждали на разные сроки заключения. Сидел в тюрьмах, был в концлагерях. Трижды удавалось бежать. И вот, наконец, для окончательной расправы, гитлеровцы вывезли его в лагерь истребления, а остров, откуда еще никто не бежал.

Чрезвычайная осторожность Вальтера иногда мешала работе. Но ненависть к фашизму всегда держала его в состоянии борьбы. И здесь, на острове, он сумел наладить глубоко законспирированные связи с немцами-антифашистами, имевшимися в арсенале, в госпитале, среди охранников и даже в канцелярии самого штандартенфюрера.

Этими связями он неоднократно помогал и Смурову, который, со своей стороны, увлекал Вальтера революционным порывом к действию, неукротимой энергией и волей к активной борьбе, более сильной организаторской работой с массами.

Как и Смуров, Вальтер был краток:

- По инициативе и настоянию товарища Смурова разработана опасная, но радикальная операция по пополнению наших запасов оружия. - Говорил Вальтер по-русски хорошо, почти без акцента. - Предстоит переоборудование склада оружия. На эти работы отберут западников. Но грузчиков на машину возьмут из вашего сектора. Выделяется одна большая машина-фургон. Она будет завозить на склад необходимые материалы и вывозить строительный мусор. Вам надо отобрать грузчиками проверенных людей. А мы сможем устроить на машину своих шофера и охранника-верных товарищей, антифашистов. С помощью нашего человека на складе можно будет при обратном рейсе машины вывезти с мусором сразу большую партию оружия… У меня - все…

- Риск большой? - спросил Глебов.

- Огромный. В случае провала - и наши и ваши товарищи будут подвергнуты пыткам и казнены. Так что людей надо подбирать железных.

- На сколько дней выделяется туда машина? - спросил Митрофанов.

- На два, три…

- Известно вам, как эсэсовцы проверяют вывоз мусора?

- Конечно. Как же иначе. Надеемся, что останется прошлогодний порядок. Используем его слабые стороны.

- Надо воспользоваться тем, что у гестаповцев сейчас нет даже и мысли о возможности побега с острова,- сказал Смуров. - Это очень важное обстоятельство.

Вальтеру и Смурову пришлось отвечать на множество придирчивых вопросов, выявлявших тщательность подготовки операции.

Наконец вопросы прекратились. Все было ясно.

- Голосую… Кто за?.. Единогласно. Следующим выступил Цибуленко, высокий смуглый

украинец, бывший начальник штаба дивизии. Он четко доложил тщательно разработанный план операции.

- Имею вопрос, - сказал Юзеф Будревич. - Как быть с радиостанцией? У тебя, товарищ Цибуленко, ничего конкретного по ее захвату нет. А это крайне важно.

- Я оговорил, что о радиостанции потребуется специальное решение, - ответил Цибуленко.

- Не будем сейчас останавливаться на радиостанции,- вмешался Смуров. - Вопрос этот надо еще подготовить.

- План составлен хорошо. Все предусмотрено и четко расписано, - сказал Митрофанов. - Но меня удивляет, что Цибуленко ничего не сказал о сроке выступления. Почему так? Мы же должны иметь ориентир!

Цибуленко молча посмотрел на Смурова. Тот медленно ответил:

- Вот что, друзья… - Он вздохнул. - О сроке выступления у нас имеются расхождения с нашими западными товарищами. Не станем сейчас его устанавливать. Ясно одно: этот срок приурочивается к приходу судов. Будет ли это в очередной рейс, в ноябре, или позже,- решим потом. Сейчас у нас и наших западных товарищей единое желание готовиться к такому выступлению,- готовиться заранее, как следует, тщательно. Когда мы будем готовы, - тогда этот вопрос совместно и решим… Так, товарищ Вальтер?

- Да. Надо готовиться тщательно, - сказал Вальтер. - Будем готовиться заранее.

Все промолчали.

- Есть еще вопросы?

Вопросов не было. Почувствовалась какая-то неловкость.

- Вопрос исчерпан!-объявил Смуров. - Основная задача решается захватом оружия и судов. Остальное - попутно. О радиостанции решим дополнительно. Будем готовиться так, чтобы обеспечить бесшумность первого часа, быстроту и одновременность действий… Теперь слово товарищу Митрофанову!

Митрофанов изложил план создания боевых групп и отрядов.

- Главная трудность в том, - говорил он, - чтобы военная организация была массовой и в то же время глубоко законспирированной. Как обеспечивается конспирация? Каждый член организации знает только пятерых товарищей и одного начальника. Таким образом, в случае провала какой-то группы другие остаются неизвестными. Во главе всех отрядов станут опытные офицеры.

Вопросов и пожеланий было много. Наконец повестка заседания была исчерпана. Все встали, чтобы разойтись, но Смуров поднял руку, призывая к вниманию:

- Погодите. Что-то важное хочет сообщить нам товарищ Вальтер.

Сообщение Вальтера было коротким:

- Поступившая к вам сегодня новая группа пленных- команда с торпедированного судна «Нева» - неблагополучна. В ней есть опасный провокатор. Это первый помощник капитана, Борщенко. Он власовец. Вместе с известным вам Шакуном в сорок первом году, в Киеве, расстреливал советских людей. Был старшим в зондеркоманде. Все это выяснилось сегодня на допросе у Хенке. Сегодня Борщенко задержан в гестапо для инструктирования. Но он скоро явится. Возможно, даже сегодня. Предупредите об этом капитана Шерстнева.

После информаций Вальтера установилось тягостное молчание.

- Какая неприятность Шерстневу! - с огорчением сказал Смуров. - Как будем решать, друзья?

- Что же здесь раздумывать! - сказал Медведев.- Решение может быть только одно: немедленно уничтожить изменника!

- Учтите, - он очень сильный и опасный негодяй,- добавил Вальтер.-У него, вероятно, есть оружие. Будьте осторожны и не делайте шума…

- Пригласим его в большую пещеру и там - киркой по черепу! - предложил Митрофанов.

- Кто берется за это дело? - спросил Смуров.

- Я и Медведев!-предложил Митрофанов. - Вдвоем справимся,

- И я с вами, - сказал Глебов.

- Хорошо, - согласился Смуров. - Вы трое задержитесь здесь - на случай, если предатель явится, - и выполните акт возмездия за измену Родине, как решение комитета. Так, товарищи? Будем считать это нашим решением?

Все подняли руки.

- Теперь можно расходиться!

Смуров и Вальтер вышли из кладовки первыми. В сенях, из темноты, к ним шатнул человек.

- Это вы, товарищ Смуров? Кончили? Посты можно снимать?

- Да, товарищ Данилов, снимайте. Пусть люди отдыхают. Уже поздно… А я провожу товарища Вальтера…

Над ущельем неслись бесконечные тучи. Колючий ветер врывался в лагерь, с шорохом пробегал по крышам бараков…

Со сторожевой вышки вспыхнул луч прожектора и зигзагами пробежал между лагерных строений. Ни единого движения, ни- одной тени не метнулось под лучом. Притаившиеся бараки представлялись безжизненными. Казалось, измученные узники погружены в тяжелый сон.

Но лагерь и ночью, как всегда, жил своей второй, напряженной, скрытой жизнью.

Смуров и Вальтер быстро опустились с крыльца и скрылись за углом, в черном узком пространстве между стеной барака и скалой.

В темноте по узкому проходу они прошли до места, где барак вплотную примыкал к скале. Здесь Смуров наклонился и первым пролез в низкую расщелину. За ним последовал и Вальтер. Согнувшись, они несколько минут осторожно продвигались в темноте на ощупь. Потом Смуров зажег электрический фонарь, и, пройдя несколько поворотов, они проникли в небольшую подземную пещеру, откуда разветвлялось несколько ходов.

Смуров остановился.

- Каждый раз, когда вы приходите к нам, Вальтер, я беспокоюсь. Заблудиться в этом огромном лабиринте- это наверняка погибнуть.

- Не беспокойтесь, Михаил. Я осторожен и строго руководствуюсь вашими указателями.

Они двинулись дальше, тщательно следя за знаками, переходя из одной пещеры в другую, сворачивая то вправо, то влево. В просторной пещере с множеством ходов они задержались и присели на ящики, уложенные у стены.

Вальтер вытер вспотевший лоб.

- Ваша просьба, Михаил, не выполнена. Рихтер погиб.

- Когда и как?

- Вчера. Сорвалась вагонетка и сбила с ног. Встать сам не смог. Пока подоспели товарищи, - эсэсовец пристрелил.

Смуров молча выслушал печальную новость и задумался.

- Много уже накопилось этого вещества? - спросил Вальтер, кивнув на ящики.

- Порядочно.

- Вы, Михаил, все еще надеетесь осуществить свою операцию?

- Она не только моя, но и ваша….

- Ваша потому, что вы ее автор, Михаил, -продолжал Вальтер и без улыбки пошутил: - Назовите ее операцией «Инфаркт»,.. Право, это подойдет,

- Напрасно шутите, Вальтер. - Густые брови Смурова сдвинулись. - Если это дело удастся, оно действительно будет ударом в самое сердце фашистской кухни на острове.

- Да вы не обижайтесь Михаил. Если бы я не понимал его значения, я не стал бы вам помогать. А вашу просьбу выполнит другой товарищ.

- Благодарю, Вальтер.

Они условились о следующей встрече, и Вальтер встал:

- Пора. Дальше меня провожать не надо.

Они попрощались и разошлись.

…Пока Смуров отсутствовал, к седьмому бараку подошел Борщенко. Он только что переговорил с Шерстневым и теперь разыскивал Смурова.

Оставшийся на посту Данилов провел его в кладовую, где еще сидели три члена комитета.

- Здравствуйте, товарищи! - поздоровался Борщенко.

- Здорово, коли не шутишь, - отозвался Глебов. Остальные промолчали.

Пораженный таким приемом, Борщенко спросил:

- Кто из вас Смуров?

- А зачем он тебе? - грубо спросил Глебов.

- Он мне нужен по очень важному и срочному делу.

- А кто ты?

- Я Борщенко. Эта фамилия вам ничего не говорит.

- Почему не говорит? Она нам знакома! - продолжал-грубо Глебов. - Ты первый помощник капитана Шерстнева!

- Бывший помощник. Теперь такой же, как и вы, узник…

- Такой ли?

- Подожди, Глебов! - оборвал его Митрофанов и обратился к Борщенко: - Если вам нужен Смуров, то он сейчас в пещере.

- Он мне нужен по важному и очень срочному делу!- повторил Борщенко. - Если не трудно, - проводите меня к нему! .

- Мы вас проводим, - сказал Митрофанов. - Втроем вас проводим… Глебов! Возьми фонарь! И дай мне кирку…

Все четверо вышли в темноту ночи и осторожно направились к скале, где была большая пещера. Впереди шел Глебов, позади - Митрофанов и Медведев. В руках у Митрофанова была острая и тяжелая кирка.

В это самое время у входа в седьмой барак столкнулись вернувшийся Смуров и торопившийся к нему, обеспокоенный Шерстнев.

- Товарищ Смуров, - вы?

- Василий Иванович? Очень кстати! Заходите. Вы мне нужны…

Данилов все еще был на посту.

- Товарищи меня ждут? - спросил его Смуров.

- Нет. К ним зашел кто-то из новых. Высокий. Спрашивал вас. Они с ним ушли в большую пещеру.

- Ага… Хорошо. - Смуров открыл дверь в кладовку. - Проходите сюда, Василий Иванович.

Он зажег коптилку и подал ее Шерстневу,

- Подержите, пожалуйста.

- А где Борщенко? - спросил Шерстнев. - Вы его видели?

Смуров переставил бочку в угол, и в кладовке сразу стало свободнее.

- Садитесь, Василий Иванович.., А насчет Борщенко я должен вас огорчить.

- Что с ним? - Коптилка в руке Шерстнева задрожала. Смуров взял ее и поставил на бочку,

- Видите, Василий Иванович, в чем дело.., Борщенко провокатор…

- Вы с ума сошли! - резко сказал Шерстнев. - Кто посмел сочинить такую мерзость?! Если имеется в виду история, как его на допросе приняли за власовца, то именно по этому поводу он и торопился к вам. У него важные новости!..

Смуров был поражен.

- А вы его хорошо знаете? - спросил он.

- Мне ли его не знать, когда это мой приемный сын. Он вырос в моей семье, никогда не разлучался со мной, никогда не был в Киеве и с первых дней войны - он мой неразлучный помощник. Где он сейчас?! Он должен быть у вас?1

Смуров, выслушав Шерстнева, вдруг ухватился за голову.

- Подождите здесь! - крикнул он и бросился вон.

Вскоре Смуров вернулся к бараку в сопровождении нескольких человек.

- Товарищ Данилов, - тихо позвал он.

- Я здесь.

- Срочно пригласите ко мне Анисимова, Виндушку и Будревича.

- Хорошо. Понятно.

Все вошли в кладовую.

- Садитесь!-пригласил Смуров.

- Андрей! - бросился к Борщенко Шерстнев. - Я уже начал за тебя волноваться,

- И не напрасно, Василий Иванович. Вот видите! - Борщенко поставил в угол кирку, которую держал в руке. - Если бы я случайно не оглянулся, то уже лежал бы с проломленной головой. А если бы не появился при этом товарищ Смуров, вот этой тройке пришлось бы, вероятно, попасть в лазарет!

Митрофанов, Медведев и Глебов сидели опустив головы.

- Это, товарищ Смуров, похоже на самосуд! - строго сказал Шерстнев. - Стало быть, если бы я не поторопился к вам, был бы убит честный коммунист руками таких же коммунистов. Разве можно в подобных случаях действовать без допроса обвиняемого, без тщательной проверки фактов? А в данном случае - без разговора со мной? И как можно было ожидать такое от вас - от авторитетного руководителя подпольного комитета коммунистов!.. Это поразительно!

Смуров виновато молчал. Возможно, Шерстнев и дальше продолжал бы выражать свое возмущение, если бы не заговорил Борщенко:

- Отложите этот разговор, Василий Иванович, на потом. У меня, как вам известно, есть более важное дело.

В кладовую вошли вызванные Смуровым члены комитета. Шерстнев замолчал, нервно подергивая себя за седые усы.

Смуров снова переставил бочку из угла на середину,

- Занимайте, товарищи, места и знакомьтесь: Василия Ивановича Шерстнева вы уже знаете, а это - его первый помощник и приемный сын, член партии товарищ Борщенко…

Вновь пришедшие с недоумением переглянулись. Смуров продолжал:

- Мы допустили грубую ошибку, и товарищ Борщенко был на волосок от гибели…

- Что прошло, то прошло, - холодно сказал Борщенко. - Сейчас важнее поговорить о другом. Шакун знает о подготовке восстания, о комитете и о том, что его возглавляет Смуров.

Слова Борщенко произвели впечатление взрыва. Все застыли, пораженные известием.

- Расскажите подробнее, - попросил Смуров.

Борщенко рассказал историю своего «перевоплощения» во власовца и подробно передал разговор с Ша-куном.

Установилось тягостное молчание.

- Что будем делать? - спросил Смуров. - Вопрос серьезный.

- Шакуна надо было уничтожить уже давно!-сказал Медведев. - А теперь придется сделать это с опозданием.

- Нельзя откладывать больше! - добавил Анисимов.

- По этому предложению вряд ли будут возражения?- Смуров посмотрел на Шерстнева.

- А я как раз и возражаю, - отозвался Шерстнев.

Все повернулись к нему, недоумевая. Он объяснил:

- Раздавить такую гадину, как Шакун, - изменника Родины и палача советских людей, - святое дело. Но в данном случае это рано. Мы обязаны узнать, как полно осведомлен он о наших делах, что и когда гестаповцы собираются предпринять против нас и кто предатель. Это нам надо знать! Это слишком важно… От этого будут зависеть наши действия. Как же не воспользоваться такой возможностью?.. Мы были бы идиотами и простофилями…

- О какой возможности вы говорите? - спросил Митрофанов.

- Неужели непонятно?.. Эта возможность - Андрей Васильевич Борщенко!

Борщенко запротестовал:

- Нет, Василий Иванович! Меня сегодня уже чуть не убили свои же товарищи. А что будет, если я надену форму охранника? Да мне обязательно проломят череп, как предателю!

- Выяснить это должен ты, Андрей!-твердо сказал Шерстнев. - Придется тебе и дальше понести свою тяжелую ношу - личину врага. Это необходимо во имя жизни товарищей…

Борщенко опустил голову.

- Ну как, товарищ Борщенко? Согласен?.. - спросил Смуров.

Борщенко медленно встал.

- Слова Василия Ивановича для меня - закон. Я согласен. Хотя боюсь: справлюсь ли я с такой ролью. Тяжкая она очень…

- Справишься, Андрей, - убежденно сказал Шерстнев.- Следи только, чтобы не прорвалась горячность. Предлагаю сейчас посоветоваться и наметить для Андрея линию поведения.

Смуров оживился и повел заседание в обычном для него деловом духе. Когда с вопросом о Шакуне было покончено, Смуров сказал:

- Есть еще одна большая задача для вас, Борщенко. Надо добиться разговора с помощником лаверфюрера по строительству - майором Клюгхейтером. Он может нам помочь. Вам придется поговорить с ним от имени комитета… Как вы смотрите, товарищи?

- Разговаривать с Клюгхейтером надо нашему комитету! - убежденно подтвердил Митрофанов. - Западные товарищи с этим не хотят торопиться. Поручим Борщенко…

Борщенко перестал возражать и угрюмо выслушал указания комитета относительно разговора с Клюгхейтером.

- Теперь у меня есть вопрос к вам, товарищ Смуров,- заявил Шерстнев. - Как вы думаете, почему задержали Рынина? Его судьба меня очень беспокоит.

- Трудно ответить на ваш вопрос, Василий Иванович. Кто он по специальности?

- Он - ученый.

- А конкретнее?

- Строитель. Эта сторона его специальности имеет секреты…

- А еще конкретнее можете что-либо сказать?

Шерстнев замялся. Потом добавил:

- Он специалист по подземным сооружениям.

- Больше не продолжайте, Василий Иванович. Все ясно. Немцы могли узнать об этой его специальности?

- Могли заподозрить по отнятому служебному удостоверению.

- Так… - Смуров в раздумье потер переносицу.- Не повторилась бы для Рынина судьба Андриевского.

- Кто такой Андриевский и какова его судьба? - забеспокоился Шерстнев.

- Андриевский - инженер-метртростроевец!

- А почему вы это так подчеркнули?

- Извините, Василий Иванович, я не успел еще вам сказать, что фашисты строят здесь секретную базу подводных лодок. Идут подземные работы, на которых они и «вырабатывают» нас до смерти. И они буквально охотятся за специалистами по подземным работам.

- Но что же случилось с инженером Андриевским?

- Его выдал провокатор. И вот уже больше месяца мы ничего о нем не знаем… Но он не работает. Стало быть,его терзают гестаповцы… И, стало быть, - он все еще держится, если уже не замучен насмерть…

- Рынина тоже не сломить, - заметил Шерстнев,- Я его знаю почти двадцать лет…

- А мы, Василий Иванович, очень сожалеем, что не можем связаться с Андриевским и дать ему директиву принять предложение Реттгера…

- Как вас понимать? - спросил Борщенко.

- В подземном управлении строительством у нас нет своих людей. А нам надо вывести эту базу из строя…

- Как же это можно сделать? - заинтересовался Шерстнев.

- Мы уже накопили большой запас взрывчатки. Но не можем подобраться к подземному сердцу адской кухни острова. Может быть, не поздно еще связаться с Рыниным?.. Подойдет он для этого?..

- Давайте обсудим ваше предложение, - согласился Шерстнев. - Борис Андреевич выдержанный и решительный человек. Поручим Борщенко связаться с ним, пока не поздно… Если удастся…

Быстро покончили и с этим поручением Борщенко и разошлись.

Было уже поздно. Приближалось начало нового каторжного дня - первого тяжкого испытания для бывшей команды «Невы».

Обстановка в кабинете главного управителя острова, штандартенфюрера Реттгера, была суровой. Несколько простых стульев, и два деревянных кресла у широкого письменного стола - вот и все. Единственным предметом роскоши, резко бросавшимся в глаза, был чернильный прибор Реттгера. Но было ясно, что стоял он на столе не для практических надобностей, и не как украшение, а как символ…

В центре большой малахитовой доски, обрамленной по краям невысоким золотым парапетом, между хрустальных чернильниц в золотой оправе и с золотыми крышками возвышался на черном коне тяжелый рыцарь в золотых доспехах и с золотым оружием. Забрало его можно было открывать и закрывать, а на щите и плаще рыцаря чернел крест тевтонского ордена. Множество разнокалиберных карандашей и ручек лежало по сторонам от чернильниц, на лесенках из перекрещивающегося золотого рыцарского оружия.

Сейчас штандартенфюрер Реттгер сидел за столом и внимательно слушал доклад почтительно стоявшего перед ним оберштурмфюрера Хенке. Дослушав до конца, Реттгер снял трубку с телефонного аппарата.

- Инженер Штейн? Да, это я… Вам знакомо имя советского ученого Рынина?.. Так.., Даже встречались с ним на международных конференциях?.. Так… Дальше… Очень крупный специалист? Консультант по подземным сооружениям?.. Так-так-так!.. Дальше… Ну, ну!.. Очень интересно!.. И труды его читали?.. Ага… А он вас не знает?… Жаль… Все?.. Благодарю!..

Реттгер бросил трубку на рычаг и повернулся к Хенке.

- Рынин - это важный трофей. Прошу относиться к нему вежливо. Не трогать. И сейчас же доставьте его ко мне!

- Слушаюсь, господин штандартенфюрер! Разрешите выполнять?

- Да…

Хенке четко повернулся и направился к двери, но Реттгер остановил его:

- Еще одно! Напишите мне рапорт об этом нашем агенте, бывшем на советском судне.

- Слушаюсь.

Через двадцать минут конвойные ввели Рынина в кабинет Реттгера.

- Выйдите в вестибюль! - приказал Реттгер конвоирам.- А вы, доктор Рынин, проходите ближе и садитесь.

Рынин молча прошел к столу и сел в кресло. Кисти рук, с которых только что были сняты тесные наручники, ныли, и он стал растирать их, стараясь разогнать уже образовавшиеся отеки.

Реттгер несколько минут молча рассматривал Рынина, затем спросил:

- Как вы попали на судно? Куда вы направлялись?

- Это что - вопрос или допрос?

- И то и другое, доктор. Вы наш пленник.

- Я не военный.

- Это ничего не значит. Вам положено отвечать…

- У меня нет привычки, полковник, рассказывать посторонним о своих личных переездах.

- А вы, оказывается, разбираетесь в воинских знаках различия?

- Это не сложно освоить в военное время. И даже неизбежно, хотя бы и не было к тому желания.

- А все же, - куда вы направлялись? - вернулся Реттгер к интересовавшему его вопросу.

- Повторяю: отвечать не хочу. Это мое личное дело.

Реттгер нахмурился.

- А вы, доктор, оказывается, строитель? Консультант по подземным сооружениям? Может быть, с этим и была связана ваша поездка?

Рынин промолчал. Подумал, откуда этот гестаповец так быстро мог узнать то, о чем на судне знали только Шерстнев и Борщенко? Странно… Очень странно..,

- Что же вы молчите, доктор Рынин?

- Вопрос о моей специальности имеет значение только для меня и моей гражданской деятельности на Родине.

- Не совсем так. Этот вопрос может иметь для нас большое значение и здесь, на далеком острове…

- Каким образом, полковник?

- Вы могли бы здесь приложить свои знания и хорошо на этом заработать.

- Я не продаюсь, полковник. Учтите это сразу,

- Я уточняю, доктор, - сухо продолжал Реттгер. - Не стану скрывать от вас - в этом нет надобности! - здесь, на острове, мы проводим подземное строительство. Вы могли бы заработать.

Рынин молчал. Реттгер по-своему истолковал это молчание и добавил:

- Заработать сможете очень хорошо, если, конечно, будете хорошо работать…

Рынин продолжал молчать.

- Вы что, -не хотите отвечать?

- Я уже ответил, полковник, и не люблю, когда один и тот же выясненный вопрос задают снова.

- Что вы ответили?! - повысил голос Реттгер.

- Что я не про-да-юсь! - тихо, но с ожесточением и по слогам повторил Рынин. - У меня, полковник, есть честь!

Реттгер с раздражением взял один из карандашей, открыл им забрало рыцаря и зловеще сказал:

- У нас здесь был такой инженер… Работал в Москве, на строительстве метро. И он так же, как и вы сейчас, сидел передо мной и так же, как и вы сейчас, ответил мне теми же словами, что он не продается и что у него есть честь.

Рынин внимательно слушал, рассматривая неприятное, лоснящееся от сытости лицо Реттгера,

- Так вот, доктор Рынин, нам пришлось его замуровать живого в каменную гробницу. Он и сейчас там… жив еще…

Рынин содрогнулся и с ненавистью посмотрел в острые глаза Реттгер а, который, наблюдая за Рыниным, продолжал:

- Хочу предупредить вас, доктор Рынин, что и вы можете последовать туда же, если не измените своей позиции!

- Вот что, полковник! - медленно заговорил Рынин. - Запугивать меня - бесполезно. Страх я уже однажды пережил, - он остался там, позади… А у меня от него вечная отметина - вот эта полосатая седина… Больше разговаривать с вами я не хочу и не буду!

Реттгер раздраженно стукнул по забралу рыцаря, бросил карандаш и вышел из-за стола. Он прошелся по кабинету, поглядывая на Рынина, который опять принялся растирать все еще ноющие руки. Профессиональным взглядом Реттгер разглядел, что у инженера были слишком тесные наручники, и стал раздумывать… Может быть, не стоило так угрожать?.. Характеры у людей бывают разные, и один и тот же подход ко всем, возможно, и непригоден! К московскому инженеру угрозы не подошли. Видимо, и тут то же самое… Вообще советские люди загадочны. А уничтожить такого специалиста сразу, не использовать его, - жаль. Уж очень он нужен именно теперь!.. Придется, видимо, выждать…

Реттгер вернулся за стол, подобрал карандаш, аккуратно положил его на место, закрыл забрало золотого рыцаря и спокойно сказал:

- Не будем ссориться с самого начала нашего знакомства, доктор Рынин. Вы подумайте над моим предложением. Мы еще вернемся к этому вопросу.

Рынин молчал.

Реттгер нажал на кнопку звонка. Дверь открылась. Вошел дежурный эсэсовец и вытянулся у порога, ожидая приказаний.

- Пусть конвойные отведут доктора Рынина обратно. А ко мне пришлите оберштурмфюрера Хенке.

Рынина увели, и немедленно вошел Хенке. Он ожидал в вестибюле.

- Доставьте мне завтра же того агента! - приказал Реттгер,

- Слушаюсь, господин штандартенфюрер! Разрешите идти?

- Да. Вы свободны… И распорядитесь, чтобы наручников на Рынина не надевали.

После возвращения с изнуряющей работы, где Борщенко выполнил три нормы - за себя, за Шерстнева и за Кузьмича, - по лагерному репродуктору раздался вызов его на выход.

- Ну, Андрей, желаю удачи, - стараясь не показать волнения, сказал Шерстнев. - Будь осторожен., Не сорвись… Помни, что у комитета на тебя большие надежды. И еще разузнай, что с нашими ранеными товарищами, как им помочь…

Они сидели со Смуровым в его кладовке.

- Секретным ходом пользуйся только в крайнем случае. - Смуров встал. Встал и Борщенко.-И не забудь: фонарь должен быть надежный.

Смуров и Шерстнев проводили его до выхода из барака.

Репродуктор продолжал вызывать!

- Борщенко, на выход!

За воротами его ожидал Шакун,

- Пошли скорей!-заторопил он.- Начальство ждет…

Через полчаса они были в главной канцелярии.

Когда Борщенко впустили в кабинет штандартенфюрера Реттгера, там уже находились майор Клюгхейтер и оберштурмфюрер Хенке. Майор, в форме тодтовских частей, сидел в кресле у стола, Хенке почтительно стоял.

Реттгер оторвался от какой-то бумажки и недовольно посмотрел на Борщенко.

- Подойди ближе! - приказал он.

Борщенко продолжал стоять у дверей.

- Господин штандартенфюрер, он не понимает по-немецки, - доложил Хенке.

- Тогда вы сами спросите, - почему он так поздно? Или это ваш зубастый дурак где-то так долго болтался?!

- Господин штандартенфюрер, вы же знаете, что я ничего не понимаю по-русски. Пусть господин майор…

Майор Клюгхейтер повернулся к Борщенко.

- Подойди ближе! - на чистом русском языке приказал он.

Борщенко, четко отбивая шаг, подошел ближе и остановился напротив стола, вытянув руки по швам.

Реттгер с любопытством уставился на него.

- Ты и есть Черный Ворон?

.Майор повторил вопрос полковника.

- Так точно, господин полковник! - четко отрапортовал Борщенко.

- Это твоя кличка. А как твое настоящее имя?

- Как твое настоящее имя? - повторил майор.

- Павел, господин полковник!

- Полностью, полностью! Как по отцу? Как фамилия? Где родился?

- Как твое отчество и фамилия? - спросил майор, внимательно разглядывая Борщенко. - Откуда родом?

- Павел Андреевич Корчагин, господин полковник! Родился в Харькове! - чеканил Борщенко, смело глядя прямо в колючие глаза Реттгера.

Майор с интересом поглядел на Борщенко и перевел:

- Павел Андреевич Бугров. Уроженец города Харькова.

Борщенко продолжал не мигая смотреть на полковника, но мысли его залихорадило: «Почему майор так перевел, назвал иную фамилию? Ловушка? Может, проверяют, понимаю ли я их разговор?»

Полковник опустил голову, заглядывая в бумажку.

- Тут то же самое, - сказал он и глубокомысленно добавил: - У русских много Иванов и Андреевичей… А спросите, майор, кто были его последние начальники?

Борщенко твердо запомнил фамилии эсэсовцев, названных Шакуном. И вдруг засомневался, - кто из них майор, кто капитан. Но это же надо сказать! Спина сразу вспотела…

Майор повернулся к нему.

- Кто были твои последние начальники? И почему ты понес сейчас околесицу о твоей фамилии? Зачем выдумал новую?

- Последними моими начальниками были Мейер и Кунст! - отрубил Борщенко и добавил: - Мне так часто приходилось менять свои фамилии, что я теперь сам в них путаюсь!

- Ты не запутался, а заврался, любезный!-оборвал майор.

Борщенко еще больше вытянулся, а майор перевел:

- Он был в распоряжении гауптштурмфюрера Эрнста Мейера и штурмбанфюрера Густава Кунста.

Отметив, что майор при переводе добавил имена и звания, Борщенко зарубил все это в памяти и еще более насторожился.

Реттгер заглянул в бумажку и, неудовлетворенный, задал новый вопрос:

- А кто был твой непосредственный начальник?

Никаких других фамилий Шакун не называл. Что отвечать? Кажется, влип!

- Почему не назвал своего непосредственного начальника?- спросил майор. - Кто он?

- Шарфюрер Бауэр! - выпалил Борщенко, решив, что если нужно еще какое-то лицо, то лучше его выдумать, чем растеряться и ничего не ответить.

С замиранием сердца он смотрел, как вчитывался Реттгер в свою шпаргалку, как недоуменно поднял голову и посмотрел на мнимого агента. Потом опять уставился в бумажку, пожал плечами и вопросительно обернулся к Хенке:

- Бауэр? Это после его откомандирования из Киева, что ли?

- Так точно, господин штандартенфюрер! - подтвердил Хенке, не желая ставить себя в неловкое положение.- Это после откомандирования его из Киева…

- А почему же он не назвал унтерштурфюрера Зейтца? - недовольно сказал Реттгер. - Шакун указывает эту фамилию. Спросите у него, майор, о Киеве…

- Кто в Киеве был твоим непосредственным начальником?- строго спросил Клюгхейтер.

- Унтерштурмфюрер Зейтц! - отчеканил Борщенко.

- А Бауэр кто?

- Это - после Киева…

- Аа-а… Майор повернулся к Реттгеру. - Все верно. Унтерштурмфюрер Зейтц был в Киеве, а Бауэр - это после Киева.

Реттгер отложил в сторону бумажку, подумал и сказал:

- Спросите, майор, с какой целью он был заброшен на советское судно? Что ему было поручено?

- Я должен был установить, куда следовал караван и его маршрут! - объяснил Борщенко. - А по прибытии на место сообщить об этом и получить указания,

- А как сообщить?

- У меня был портативный передатчик!

- Где он теперь?

- Утонул!

- Ты сам должен был обеспечить передачу?

- Нет, господин полковник! Со мной был радист,

- Он жив?

- Он погиб, господин полковник!

- Позывные и шифр сохранились?

- Никак нет, господин полковник! Все погибло с радистом!

- Как же ты теперь свяжешься со своим Начальством?

- Теперь я под вашим начальством, господин полковник!

Реттгер сухо улыбнулся.

- Пожалуй, этот для нас подойдет, - повернулся он к Хенке. - Зачислите его в команду охранников.

- Он, кажется, посмышленее Шакуна, - заметил Хенке.

- Смышленее вашего зубастого чурбана быть не трудно, - с издевкой сказал Реттгер. - Пусть будут вместе. Только запомните: когда придет пора срезать головы этим славянским насекомым, - вы мне доложите.

Реттгер опять перенес свое внимание на Борщенко:

- Майор, предупредите его, что он будет в команде охранников.

- Бугров! Будешь охранником! - перевел Клюгхейтер.

- Никогда ни одного выстрела я не совершу по заключенному! - твердо заявил Борщенко. - Это исключается!

Клюгхейтер посмотрел на Борщенко с изумлением.

- Это как же тебя понять? - спросил он, по-новому всматриваясь в лицо Борщенко. - Отвечай!

Борщенко почувствовал, что сорвался с роли, и стоял молча, не находя, как ответить.

- Что он говорил? - заинтересовался Реттгер, наблюдая за лицом Борщенко.

- Он говорил, что будет стараться, - коротко передал Клюгхейтер. - Но он отвык стрелять.

- Черт его знает что за странный агент! - удивился Реттгер.

- За время пребывания в советском тылу он не мог практиковаться в стрельбе, - пояснил майор. - Был все время в трудной обстановке…

- Аа-а… Ну тут он быстро восстановит свою прошлую практику. - Реттгер задумался. - Спросите его, майор, - не поручали ли ему следить за Рыниным?

- Никак нет, господин полковник! - несколько оправившись, ответил Борщенко.

- А ты хорошо его знаешь? - продолжал допрашивать Реттгер.

- Познакомился только на судне.

- Как он к тебе относится?

- Он мне доверяет.

Реттгер подумал и сказал:

- Прикажите, майор, чтобы завтра ровно к двум он явился сюда! Я попробую использовать его в разговоре с Рыниным. А сейчас пусть уходит - у меня от него заболела голова…

- Бугров! - повернулся к Борщенко майор. - Завтра в два часа дня ты должен быть здесь, А в восемь вечера явишься ко мне.

- Слушаюсь, господин майор,

- Повтори приказание!

- Завтра в два часа быть здесь, для разговора с Рыниным. А в восемь вечера - явиться к вам.

Майор загадочно посмотрел на Борщенко. Тот устал от долгого и трудного допроса и не заметил, как последним ответом выдал майору свое знание немецкого языка.

- Можешь идти!

_ Борщенко четко повернулся и вышел из кабинета,

В вестибюле его нетерпеливо поджидал Шакун.

^!- Ну как? - коротко спросил он, всматриваясь в лицо Борщенко. - Намылили голову? Ты аж вспотел весь!

Борщенко почувствовал, что еле держится на ногах. Он вытер пот с лица и, собрав все силы, засмеялся.

- Ну и работенку задал мне полковник! Пришлось башкой поработать и попотеть. Но зато, Федор, дело у нас с тобой будет! Я же тебе сказал, что со мной не пропадешь! Словом, - мы с тобой и здесь сумеем наладить житуху! Вот только не знаю, где я сегодня буду ночевать! В лагерь я больше не ходок. К дьяволу!

- Со мной в казарму пойдешь! - уверенно сказал Шакун. Попрошу нашего обера прикомандировать тебя к той же команде, где и я. Согласен?

- Идет! - согласился Борщенко. - Готовь мне место. А сейчас давай выйдем на свежий воздух. Упарился у полковника. Такая жарища!

На следующий день, с утра, Шакун водил Борщенко, уже переодетого охранником, по Центру, показывал и рассказывал, где что находится. Борщенко слушал и смотрел внимательно, и запоминал, запоминал. Все это нужно было для будущего…

Но вот, кажется, все осмотрено, а времени впереди, до явки к полковнику, все еще много.

- Куда дальше, Федор?

- А дальше пойдем сейчас в мое потаенное местечко. Есть тут у меня такое…

- Пойдем.

Они прошли к северному ущелью, по которому уходила дорога к эсэсовским казармам, и по каменному карнизу стали подниматься на вершину скалы. Карниз был такой узкий, что могучей фигуре, Борщенко было тесно и трудно. Он быстро устал и тяжело дышал.

- Ослаб ты, Павел, я гляжу, - говорил зубастый поводырь. - Но еще немного - и конец!

Они вышли на вершину, обогнули массивную каменную глыбу и оказались на небольшой уютной площадке, заросшей тощим лишайником. Импровизированная скамейка - широкая доска, пристроенная на двух камнях- придавала этому месту обжитой вид.

- Садись, отдыхай! - пригласил Шакун. - Тут моя конура… Хочется иногда укрыться куда-нибудь от нашей кутерьмы.

Усталый Борщенко тяжело плюхнулся на доску, которая затрещала под его тяжестью.

- Ты полегче, медведь, - озабоченно сказал Шакун. - Доски здесь - редкость. Эту я спер удачно, отодрал от уборной моего обера. Потихоньку притащил сюда, когда никого не оказалось близко… Уж очень здесь место удобное. В такой день, как сегодня, когда нет тумана, - все видно…

Действительно, остров просматривался отсюда очень хорошо. «Не больше пяти километров в поперечнике», - прикидывал Борщенко, стараясь запомнить расположение возвышенностей и очертания берегов.

Бухта была видна как на ладони, с пристанью и складами. Высокие скалистые берега хорошо защищали ее от океанских штормов. Шум прибоя доносился от прибрежных скал, как грохот от движущегося курьерского поезда.

- Так ты и не знаешь, Федор, где находится наш остров? - спросил Борщенко.

- Бес его знает. Спросил я как-то у своего обера, - он зарычал… Хотя… - Шакун пренебрежительно хмыкнул, - я думаю, он и сам не знает… А мне все равно где быть, лишь бы хорошо платили!

Но как ни интересовало Борщенко местоположение острова, его томили сейчас более животрепещущие дела. Он искоса поглядел на Шакуна и, как бы между прочим, спросил:

- А как подвигаются твои дела с заговорщиками?

- Тиш-ше!.. - зашипел Шакун, невольно оглядываясь, как будто здесь мог кто-либо подслушать. - Об этом замкнись! Это дело должно быть моим… Понимаешь,- только моим!

- Так ведь я спросил потому, что ты сам предлагал мне действовать сообща.

- Не пришло еще это время. Будет час, - сам позову. А пока - ни звука!..

Борщенко замолчал, боясь напортить. Потом добродушно сказал:

- Конечно, ты прав, Федор… Растреплешься раньше времени, и выхватят дело из рук… Еще и под зад дадут. А мне оно ни к чему… У меня - свое, поважнее. Пользуйся этим делом сам. Я если только советом когда помочь- не откажу.

Сердце Борщенко заколотилось. «Все, все известно! Что предпринять?.. Схватить Шакуна за глотку и вытрясти из него, что он знает?.. А потом придушить и завалить камнями. Здесь его никто не найдет. Ну, а если он не скажет или наврет? А может, и еще кто-то в курсе - Хенке, допустим? Тогда дело может ускориться. Нет, горячиться нельзя. Надо выпытать осторожно, затормозить и опередить…»

Не подозревая о том, что творилось в душе Борщенко, Шакун продолжал откровенничать:

- Там у меня есть глаза и уши. Земляк там у меня приставлен. Мне все как есть докладывает.

«Какая же это сволочь завелась в самом сердце дела?! - завопило все нутро Борщенко. - Уничтожить, раздавить гадину быстрее!.. Немедленно!..»

Борщенко напряг всю свою волю, чтобы показать на лице полное безразличие. А внутри у него все кричало: «Ну говори, стерва, говори дальше! Кто он - этот земляк, эти твои глаза и уши?..»

Но Шакун вдруг обррвал свои излияния, испугавшись, что наболтал лишнее. Он впился глазами в лицо Борщенко, а тот, равнодушно зевнул и спросил совсем о другом:

- А не знаешь, Федор, куда девались раненые с судна?

Шакун присвистнул.

- Эка хватился! Не выгружать же их было на остров! Хенке отдал их мне еще на корабле. Ну, я и поговорил с ними той ночью по душам! - Шакун осклабился. - От них теперь одни кости остались - обглодали рыбы давно.

Теряя над собой власть, Борщенко медленно поднялся, - бледный, с горящими глазами, страшный.

Шакун попятился.

- Что с тобой, Павел? Зубы, что ли, опять схватило?- догадался он. - Пойдем в казарму. Там есть аптечка. Приложишь что-нибудь…

- Пошли, - глухо согласился Борщенко.

К двум часам дня Борщенко явился к главной канцелярии. Он не сумел отвязаться от Шакуна. Тот говорил:

- Ты же, Павел, не знаешь немецкого языка. Без меня еще пристрелят тебя ни за что, ни про что.

У входа стоял эсэсовец с автоматом. Немедленно явился второй эсэсовец. Шакун объяснил;

- Мы - по вызову.

- К штандартенфюреру вызывался только Бугров,- сказал эсэсовец. - Ты не вызывался.

- Но я буду нужен как переводчик, - уверенно заявил Шакун.

Эсэсовец ушел для выяснения. Вскоре он вернулся и провел Борщенко и Шакуна в вестибюль.

- Ждите здесь! - приказал он.

Ровно в два часа из жилой части здания в вестибюль вышел Реттгер. Он на ходу глянул на вытянувшихся «смирно» Борщенко и Шакуна, брезгливо поджал губы и прошел в кабинет.

Минуту спустя через вестибюль, ни на кого не глядя, в сопровождении автоматчика, прошел Рынин.

Борщенко еще со вчерашнего вечера готовил себя к встрече с Рыниным, но беспокойные мысли угнетали его все больше: «Ну как я погляжу ему в глаза в этом обличье?.. Поймет ли он?..»

Борщенко взволнованно начал прохаживаться по вестибюлю, но дежурящий у дверей эсэсовец хмуро приказал:

- Стань к стене, не мотайся перед глазами!

- Павел! - позвал Шакун. - Иди сюда. Стой тихо.

Спустя несколько минут в кабинет к штандартенфюреру впустили Борщенко и Шакуна.

Реттгер, с огромным карандашом в руке, сидел за столом.

- Ближе, ближе! - приказал он.

Борщенко и Шакун подошли к столу.

Рынин молча стоял у окна.

- Вот, Рынин, вы отказываетесь работать на нас, а другие ваши соотечественники охотно согласились! Посмотрите!

Реттгер указал на стоявшего «смирно» Борщенко.

Рынин, до этого не обративший внимания на вошедших, поднял голову.

При виде Борщенко в форме охранника, рядом с рыжим зубастым власовцем, у Рынина глаза полезли на лоб.

- Борис Андреевич, здравствуйте! - поздоровался Борщенко и без паузы произнес дальше заранее продуманную им фразу: - Вам надо принять предложение полковника о работе.

Борщенко предполагал, что Рынин должен будет задуматься над словами вам надо, и произнес их подчеркнуто.

Рынин медленно подошел к Борщенко вплотную и стал в упор его разглядывать.

Сомнений не было. Перед ним стоял помощник капитана «Невы» - Андрей Васильевич Борщенко. «Продался… Ах негодяй!»

Обычно невозмутимое лицо Рынина густо покраснело. Он поднял руку и тяжело ударил Борщенко по лицу.

Борщенко отшатнулся не столько от боли, сколько от жгучей обиды.

Рынин, весь пылая от возмущения, вытащил из кармана платок, брезгливо вытер руку и гадливо отбросил платок в сторону. Затем, круто повернувшись, подошел к столу.

Прямо глядя в лицо Реттгера, он медленно сказал:

- Вот что, полковник! Если вы намереваетесь добиваться своего с помощью подобных трюков, - напрасно стараетесь! - Продолжая говорить по-немецки, Рынин обернулся к Борщенко. - А содействие таких вот черных изменников ничего, кроме омерзения, не вызывает! Слушайте вы, гнусный предатель…

Реттгер раздраженно перебил:

- Что вы распинаетесь в пустоту, Рынин? Адресуйтесь к нему по-своему. Вам-то уж следовало бы знать, что, кроме русских слов, он других не знает.

Все еще бледный, Борщенко, силясь овладеть собой, повернулся к Рынину:

- Борис Андреевич, я могу говорить только по-русски… Я еще раз повторяю: вам надо дать согласие на работу. В этом очень заинтересованы все мы.

- Что он говорит? - спросил Реттгер Шакуна.

- Он, господин штандартенфюрер, просит его работать у вас, говорит, что здесь это для всех поголовно очень интересно.

- Тьфу, дурак! - рассердился Реттгер и стал ждать, что будет дальше.

Рынин посмотрел на Борщенко, медленно прошел к креслу и сел, прикрыв рукою глаза.

Реттгер пристально наблюдал. Он заметил, что в настроении Рынина неожиданно что-то переломилось. Кажется, на него действительно подействовали слова Бугрова.

В настроении Рынина и на самом деле произошла перемена. Закрыв ладонью глаза, он думал. Думал анализируя. Думал так, как привык думать, проверяя связи и явления. Почему Борщенко скрывает свое отличное знание немецкого языка? Оно же только способствовало бы карьере предателя. А он скрывает и просит не выдать его в этом («Я могу говорить только по-русски»)… Догадка, что Борщенко только играет роль перебежчика, вдруг, как молния, озарила сознание Рынина… Но тогда в словах «вам надо», которые Борщенко дважды подчеркнул, скрыт особый смысл. Значит, кто-то («все мы…») предлагает ему дать согласие на работу… Кто и для чего?..

Мысли Рынина оборвал Реттгер:

- Так что же, Рынин? Значит, вы отказываетесь, категорически и раз навсегда? Или вы еще подумаете?

Рынин поднял голову и с нескрываемой ненавистью посмотрел на Реттгера.

- Я еще подумаю, - сказал он глухо.

- Ну, вот и хорошо…

Реттгер повернулся к Борщенко.

- Можешь идти, Бугров, и далеко не отлучайся. Ты

еще будешь мне нужен.

Оправившийся Борщенко стоял прямо, вытянув руки по швам.

- Переведи ему, обалдуй, что я сказал! И убирайся. Да помоги ему устроиться!

Шакун схватил Борщенко за руку и потащил к двери.

- Пойдем, Павел! Я тебе сейчас буду помогать!..

Глядя им вслед, Реттгер думал: «А этот Бугров кое-что стоит.,. Его надо держать около себя, пока нужен Рынин…»

К восьми часам вечера Борщенко явился к майору Клюгхейтеру. Охранник провел его через вестибюль и, предварительно постучав, впустил в кабинет майора.

Клюгхейтер сидел в кресле, с книгой в руке.

- Проходите, Борщенко, и садитесь! - приказал он.

Борщенко насторожился: «Почему Борщенко? Почему на вы?..»

Он прошел к круглому столику и сел в кресло.

Майор отложил книгу.

- Прежде всего, - начал он, - я хочу установить, как разговаривать с вами: как с нашим агентом Бугровым или как с пленным помощником капитана Борщенко?

- Не знаю, господин майор. Вы приказали мне явиться, вы и устанавливайте сами, как со мной разговаривать.

- Тогда вот что, Борщенко, - жестко сказал Клюгхейтер. - Играть роль Бугрова у меня бессмысленно. Говорите, не теряя времени, что поручили передать мне ваши соотечественники?

Пораженный осведомленностью и проницательностью майора, Борщенко несколько минут молчал, собираясь с мыслями. Затем, отбросив придуманные ранее подходы, решительно сказал:

- Мне поручено просить вашего содействия предполагаемому побегу заключенных!

Клюгхейтер посмотрел на Борщенко с нескрываемым удивлением.

- Да вы что, в своем уме? Говорить о побеге отсюда, с острова? И говорить со мной - помощником начальника лагеря?! Вы, Борщенко, затеяли слишком опасную игру! Я прикажу сейчас надеть на вас наручники и вместе с вашим зубастым и глупым приятелем передам полковнику.

Борщенко побледнел и встал. «Эх, товарищи, товарищи! А еще комитетчики! На кого понадеялись-на немца! Он - враг и врагом останется!.. Короткой оказалась моя дипломатическая миссия…»

- Вот что, господин майор, - медленно заговорил Борщенко. - Прежде чем меня уведут отсюда, хочу сказать вам в защиту чести советского моряка, что я действительно не Бугров и что грязный предатель Шакун - не мой сообщник. Он подлинный соратник кровавого негодяя Бугрова и принял меня за него всерьез. Дать вам эту справку по-моряцки прямо - важно для меня лично… А теперь моя - совесть чиста!..

- Вот так-то лучше, Борщенко, - спокойно сказал Клюгхейтер. - Теперь все на своих местах. Что вы не Бугров, мне было ясно еще у полковника. Но я тогда пожалел вас. Уж больно были вы неискушенны в таких делах. Но ваши отношения с Шакуном я не понимал. И ваша справка об этом важна не только для вас, но и для меня. Сядьте!.. Я готов разговаривать с вами дальше.

Борщенко стоял бледный, со сжатыми губами.

- Сядьте, говорю вам! - резко приказал Клюгхейтер.

Борщенко сел.

- Я предполагал, Борщенко, что просьбы ваших соотечественников связаны с тяжелым режимом их подземной работы и такой же нелегкой жизни… И я думал в чем-то негласно помочь им… Негласно и немного. На многое у меня нет возможностей. Но затея ваших товарищей о побеге не просто фантастика, а прелюдия к кровавой расправе над ними. Надо предотвратить это ненужное кровопролитие!.. Я жалею всех вас как солдат, который никогда не был согласен с бессмысленными жестокостями.

- Нам не нужна ваша жалость, ваша грошовая негласная филантропия!-резко сказал Борщенко. - Нам нужно оружие!

Майор снова остро посмотрел в лицо Борщенко.

- Вы не находите, Борщенко, что переходите всякие границы? Придется мне, видимо, немедленно, в корне пресечь эти опасные замыслы!..

- Вы этого не сделаете, майор!

- Почему вы так думаете?

- Вы же знаете положение на фронтах и понимаете, что дни вашего Рейха сочтены. Скоро Германия Гитлера будет расплачиваться за свои кровавые преступления… Вы обречены, господин майор! И вам выгоднее сейчас стать на нашу сторону.

Глаза Клюгхейтера загорелись гневом. Но выдержка взяла свое: лицо его снова стало непроницаемым.

- Значит, вы и ваши товарищи полагали, что я соглашусь помочь вам из-за выгоды?.. Из-за страха?.. Этого никогда не будет! - холодно сказал он. - Вы правы, что Германия, по существу, уже проиграла войну… Но я - немец. И я разделю судьбу своей страны, какой бы трудной эта судьба ни была.

Борщенко опять встал.

- Уточню еще один вопрос, майор. Я и наш комитет относятся к вам по-разному. Комитет верит вам и счел возможным раскрыть перед вами свои замыслы. А я не верил вам и, однако, как идиот, эти замыслы вам слепо передал. Вам - помощнику начальника лагеря смерти! Вам - нашему смертельному врагу! Глупо это было с моей стороны!.. Ну, вот и все. Дальше поступайте, как вам и положено поступать.

Клюгхейтер помолчал, барабаня пальцами по столу.

- Да вы сядьте, Борщенко… Молоды вы еще… и очень горячи. А не думали ли вы, Борщенко, что немцы не все одинаковы? Что не все они фашисты и, тем более, не кровавые палачи?..

Борщенко живо ответил:

- Конечно, и в самой Германии есть честные люди. Немцы-коммунисты так же томятся в тюрьмах и лагерях и так же беспощадно истребляются фашистами, как и советские люди. Они и здесь, на острове истребления, вместе с русскими делят их страшную судьбу.

- Неужели только одни коммунисты честные люди? -тихо спросил Клюгхейтер. - Разве нет других честных людей?.. Не коммунистов? И это - в целом народе?..

Борщенко опустил голову. Ему стало не по себе: «Получаю урок политграмоты от врага! Эх, Андрей, Андрей, до чего ты докатился!»

- Что же вы молчите, Борщенко? Разве это не так?

- Так, - нехотя выдавил Борщенко.

- А почему так неохотно соглашаетесь с правдой? Где же ваша моряцкая прямота? А вы, быть может, еще и коммунист?

Борщенко поднял голову.

- Да, майор, я коммунист! И я горжусь этим! И, как коммунист, объясню вам, почему правильные мысли не всегда принимаются сердцем… Конечно, немецкий народ и немецкий фашизм - это разное. Но иногда трудно бывает преодолеть горячий голос чувств, который вступает в противоречие с трезвым голосом рассудка. А почему? Да потому, что чувства эти тоже правильны… Временами я начинаю ненавидеть все немецкое только потому, что оно немецкое. Я понимаю, что это неправильно, но не могу освободиться от таких чувств. Слишком много крови и страданий миллионов людей стоят за этими чувствами, за этими эмоциями!.. Хотите знать, откуда вырастают эти эмоции?

- Да, Борщенко, хочу.

- Ну, так я вам сейчас кое-что прочту…

Борщенко нагнулся, вытащил из-за голенища тщательно сложенный листок, бережно развернул его и стал читать, - читать горячо, резко подчеркивая отдельные места:

- Близ Смоленска, у Гедеоновки, в большой яме, похоронены трупы тысячи восьмисот убитых фашистами… женщин, детей и стариков… Мертвых гитлеровцы здесь закапывали вместе с живыми. И долго после расстрела земля еще колыхалась сверху могил и слышались стоны… В Краснодарском крае гитлеровские мерзавцы умертвили семь тысяч советских граждан, в том числе многих детей, и зарыли их в противотанковом рву, за заводом измерительных приборов.

- Хватит, Борщенко!-дрогнувшим голосом оборвал Клюгхейтер. - Это действовала не регулярная армия, а эсэсовцы и…

- Какая разница! - горячо сказал Борщенко. - Все они - немцы!..

- …И всякие иные мерзавцы вроде Шакуна! - нерв

но закончил Клюгхейтер. - Дайте мне эту бумажку!

Разгоряченный Борщенко передал майору бумажку- «Сообщение Совинформбюро» - и, не смиряясь, добавил, как бы продолжая прочитанное:

- Все эти массовые расстрелы невинных, виселицы на улицах и дорогах, печи для сжигания живых, «душе^ губки» - все это на века покроет позором вашу нацию!.. И вот эти-то факты и поднимают в груди бурю, подавляют добрые мысли и вызывают гнев при одном слове «немец»… А вы, майор, - как вы сами подчеркнули, - тоже немец! И не простой, рядовой немец! Нет! Вы - важная спица в военной колеснице Германии, которая на поколения изранила землю многих народов, оставила после себя ненависть ко всему немецкому и - кровь!..

Клюгхейтер слушал не перебивая, сжав губы и нервно теребя бумажку, положенную на стол.

- Я вас понял, Борщенко! - сказал он после долгого молчания. - И извиняю за горячность… А лично у меня - своя биография и свои причины пребывания здесь. Но об этом нет дела никому, кроме меня.

Борщенко, не обращая внимания на слова Клюгхейтера, с гневом продолжал:

- Надеюсь, вы не станете отрицать, что вам знакомы вот эти заповеди, которые распространяются среди ваших солдат? Они написаны не только для эсэсовцев! Они адресуются всем немцам!

Борщенко вытащил печатную листовку малого формата и положил ее перед Клюгхейтером. Тот молча посмотрел на знакомый текст и несколько минут вглядывался в подчеркнутые строчки:

Реттгер сидел рядом с шофером. Позади, вместе со своим новым, угрюмым конвоиром Кребсом, находился Рынин. Автомобиль остановился около каменной пристройки к скале. У входа стоял часовой. Кребс торопливо вышел первым и почтительно распахнул переднюю дверцу, помогая Реттгеру выбраться из машины. Вышел и Рынин.

Одновременно из пристройки выскочили два эсэсовца. Они широко открыли дверь в проходную и, пропуская Реттгера, взяли «на караул». Изнутри, встречая штандартенфюрера, в проходную уже входил технический руководитель строительства, инженер Вильгельм Штейн - тучный эсэсовец, с короткими волосатыми руками, с железным крестом на груди.

- Встречайте, инженер Штейн, знакомого! - пригласил Реттгер. - Судя по нашему последнему разговору, вы его должны помнить.

- Доктор Рынин?! Рад вас приветствовать! - осклабился Штейн.

Реттгер поморщился, но ничего не сказал, Наблюдая, как сухо поздоровался Рынин с инженером. Затем, через короткий тоннель, все прошли в просторный вестибюль, а оттуда двинулись по коридору, с ковровой дорожкой посередине и дверями по обеим сторонам.

У последней двери остановились. Штейн привычно всунул в замок плоский ключ и распахнул дверь. Открылся небольшой кабинет с бетонированными стенами, окрашенными в белый цвет.

- Входите, господа! - пригласил Штейн, тревожно поглядывая на Реттгера.

- Нет, инженер Штейн! - сказал Реттгер. - Прежде посмотрим, что у вас тут случилось. А потом уже зайдем к вам и я сделаю свои указания.

- Пожалуйста, пожалуйста! - поспешно согласился Штейн и захлопнул дверь.

От кабинета Штейна коридор под прямым углом заворачивал налево. Все направились по нему. Примерно от середины коридора свернули в узкий тоннель, который вывел в небольшой полукруглый вестибюль, где у широкой двери сидел дежурный эсэсовец. При виде высокого начальства он вскочил и торопливо распахнул обе половины двери.

- Вы, доктор Рынин, можете пройти первым, - пригласил Реттгер.

Рынин спокойно шагнул вперед и остановился, широко раскрыв глаза. Он очутился в огромном гроте, уходящем далеко вперед. Цепочки электрических лампочек, освещающих грот, яркими бликами отражались в черной воде. И в этом просторном, искусственном подземном водоеме, посередине его, стояла подводная лодка с вооруженным часовым на мостике.

- Ну как, доктор Рынин, нравится вам это сооружение?- самодовольно спросил Реттгер. - Солидно? Производит впечатление?

- Я знаю лучшие, - коротко ответил Рынин, стараясь подавить охватившее его волнение.

Теперь ему было ясно, какое строительство имел в виду Реттгер. Стало быть, здесь, на неизвестном острове Арктики, немцы сооружают секретную базу для подводных лодок, чтобы отсюда совершать нападения на караваны, идущие в Советский Союз и из Советского Союза.

- Ну, что же вы молчите, доктор Рынин? - продолжал Реттгер, явно довольный впечатлением, которое грот произвел на Рынина. - Вот здесь и понадобятся ваши знания и опыт.

Рынин прищурился. Лицо его вновь стало бесстрастным.

- Показывайте дальше, полковник.

Реттгер оживился.

- Инженер Штейн! Показывайте, что у вас здесь стряслось?..

- Прошу за мной! - пригласил Штейн.

Они находились на площадке, замыкающей грот. От площадки по обеим сторонам грота, вдоль высоких бетонированных стен, тянулись широкие платформы с рельсами, на которых стояли вагонетки, с ложами для торпед и скамейками для людей.

Все уселись на скамейку пустой вагонетки, и она, управляемая дежурившим здесь эсэсовцем, медленно покатилась, рождая ровный гул под просторными сводами.

Вагонетка двигалась осторожно, и Рынин заметил, что через небольшие интервалы в стенах грота имелись металлические двери. Одна из них была открыта, и он увидел полуосвещенный зал, по бетонному полу которого от двери также были проложены рельсы, уходившие куда-то в глубь зала.

По стенам тянулись оцинкованные провода и трубки разной толщины. На высоте человеческого роста встречались неглубокие зарешеченные ниши, с рубильниками и кнопками.

Вагонетка медленно докатилась до конца пути. Здесь на рельсах стояла легкая ферма из дюралюминиевых трубок. Внутри фермы вилась лесенка, ведущая наверх. Такая же ферма стояла и на рельсах противоположной платформы грота. Вверху, под сводами, обе фермы соединялись подвесным мостиком. Все это сооружение можно было передвигать по рельсам вдоль грота, обеспечивая возможность осмотра и ремонта свода в любом месте.

Вагонетка остановилась, и все вышли на платформу.

- Мы в устье, если можно так выразиться, - сказал Штейн. - Тут ворота в океан…

Действительно было слышно, как набегающие волны плескались, ударяясь о тяжелый металлический щит, запирающий выход из грота в бухту.

- Показывайте то, что надо! - приказал Реттгер.- Океан меня сейчас не интересует. Я хочу видеть, что здесь у вас случилось!..

- Вот, смотрите! - Штейн указал вверх. Там, в сводах, зияло отверстие, более полуметра в диаметре. - Обрушилось…

Реттгер долго всматривался в темную глубину отверстия.

- Это опасно для подлодки? - спросил он обеспокоенно.- Может быть, ее надо вывести отсюда?

- Нет, господин штандартенфюрер! В данном случае никакой опасности для лодки нет! - заявил Штейн. - Эту дыру мы быстро заделаем.

- Когда случился обвал?

- Два часа назад. Я позвонил вам немедленно.

- А не распространится этот обвал на соседние области свода?

- Сейчас такой опасности нет. Но что может быть в Дальнейшем, - сказать не могу,

- А кто может сказать?

- Это надо глубоко исследовать..,

- Кто должен это сделать?

- Забираться в такие отверстия лично я не могу, господин штандартенфюрер. С моей комплекцией это трудно.

Реттгер сердито посмотрел на Штейна. Тот добавил:

- Наш остров, господин штандартенфюрер, вулканического происхождения и сложен из пород разных эпох. Карстовые образования, типичные совсем для других районов, здесь широко распространены. Множество пещер, целые лабиринты их имеются в возвышенностях острова. В этих вопросах я разобраться не могу и не знаю, что предпринять, чтобы предотвратить опасность обвалов в наших сооружениях. Вот если бы господин Рынин взялся осмотреть это, тогда все было бы ясно!

- И у вас имеются основания опасаться распространения обвалов в будущем? - беспокойно спросил Реттгер.

- Да. На новом строительстве обвалы участились. Вчера задавило многих.

- Сколько? - спросил Рынин.

- Ну кто же здесь ведет счет мертвецам! - пренебрежительно махнул рукой Штейн.

- Пустое, Рынин! - вмешался Реттгер. - Нехватки в людях не будет! Это не страшно. Страшны сами обвалы.

Рынин отвернулся и, успокаивая себя, стал рассматривать подводку цепей и тросов к щиту. Он даже нагнулся над водой, заглядывая вниз,

Реттгер поморщился.

- Можете, Рынин, даже нырнуть. Глубина здесь достаточная, чтобы не вынырнуть. Вы лучше смотрели бы и слушали то, что касается вас.

Не обращая внимания на грубый юмор Реттгера и его недовольство, Рынин продолжал внимательно разглядывать систему управления щитом, стараясь разобраться в ней и запомнить ее.

Реттгер повернулся к Штейну:

- Продолжим разговор в вашем кабинете!

- Пожалуйста, пожалуйста, господин штандартенфюрер!

Обратный путь прошел в молчании. Молча вошли в кабинет.

- Вот что, инженер Штейн! - мрачно заговорил Реттгер, усаживаясь за стол инженера. - Покажите нашему гостю оранжевую папку.

Штейн встал, прошел к сейфу и неуверенно начал возиться с ключами…

- Ну, доктор Рынин, с чего вы думаете начать? - спросил Реттгер.

- Я начну с исследования. С сегодняшней дыры, пожалуй… Но, прежде чем начать, я должен договориться с вами кое о чем.

- Это что, предварительные условия, что ли?

- Может быть, полковник..,

- Говорите, что вы хотите.

- Мне будет нужна рабочая сила.

- Этого добра вы получите сколько надо!

- Не то, полковник! Мне нужно будет немного - человек пять.

- Ив чем же дело?

- Эти люди должны быть одни и те же. Им предстоит кое-что освоить. Они должны быть постоянными.

- Хорошо. Эти люди будут прикреплены к вам на постоянную работу. На какой срок?

- Месяца на три.

- Сегодня же люди будут у вас. Кого вы хотите? Англичан, французов?..

- Этих людей укажу я, полковник!

- Мы русских сюда не допускаем! - со злобой сказал Реттгер.

- Вы забываете, полковник, что я русский!

Реттгер промолчал. Потом с раздражением сказал:

- Очевидно, вы хотите облегчить положение каких-то ваших знакомых. Вероятно, с этого судна…

- Может быть, полковник. Ну и что, это для вас так разорительно?

Реттгер прищурился.

- Ладно. Но предупреждаю: они будут при входе и выходе тщательно обыскиваться и находиться постоянно при конвоире. Утром-доставляться сюда, а на ночь - обратно в лагерные казармы.

- Против этого я не возражаю, полковник.

- Напишите мне их фамилии.

Рынин повернулся к Штейну:

- Разрешите… листочек бумажки и карандаш.

- Пожалуйста.

Рынин взял бумагу и написал: «Шерстнев, Кузьмин, Муратов, Степанов, Парменов».

Реттгер принял бумажку и спросил:

- Что еще?

- Больше ничего.

- А относительно себя?

- Лично мне ничего не нужно.

- А о вознаграждении вы не желаете условиться заранее?

- Нет.

- Учтите, Рынин, и у меня тоже есть условие: около вас всегда будет охрана.

Рынин промолчал.

Теперь Реттгер повернулся к Штейну:

- Ну что вы там возитесь, черт возьми?!

Штейн, с толстой папкой в плотном оранжевом переплете, поспешно подошел к столу.

- Передайте папку доктору Рынину! - приказал Реттгер.

Штейн растерялся.

- Господин штандартенфюрер! Осмелюсь напомнить, что материалы эти строго секретные.

- Выполняйте мое распоряжение! - раздраженно сказал Реттгер. - И учтите: доктор Рынин будет здесь работать, а чтобы сделать все по-настоящему, он должен знать, что и как сделано до него.

Немец все еще стоял не двигаясь, почтительно слушая.

- Разве я не ясно выразился? - наливаясь яростью, поднялся Реттгер из-за стола. - Секреты здесь охраняете, а своды начинают рушиться!..

Испуганный Штейн торопливо сунул Рынину оранжевую папку и, тяжело отдуваясь, застыл в ожидании дальнейших распоряжений.

Реттгер направился ,к двери.

- Я уезжаю! - сердито бросил он на ходу. - За вами, Рынин, машина придет к восьми часам. А вы, инженер Штейн, поставьте ему стол для работы в вашем кабинете. Персональная охрана его также будет здесь!

- Слушаюсь, господин штандартенфюрер!

Штейн грузно бросился провожать Реттгера. Рынин остался один. Он взглянул на оранжевую папку, которую держал в руках. На обложке стояла лаконичная надпись:

Рынин потребовал, чтобы для его рабочей бригады было приготовлено отдельное помещение, с большим столом и принадлежностями для чертежных работ, а также все необходимое для обследования карстовых лабиринтов: электрические фонари, веревки, мел, компасы, часы, геологические молотки и три кирки.

Все требования Рынина были немедленно выполнены. Помещение выбрал сам Вильгельм Штейн. Оно находилось в стороне от служебных кабинетов сотрудников Управления. Дверь его выходила в вестибюль, около тоннеля, где постоянно стоял часовой.

На следующее утро, под конвоем автоматчика, в распоряжение Рынина прибыли все выписанные им пять человек. После тщательного обыска при входе, дежурный эсэсовец провел прибывших в приготовленное для них помещение и приказал:

- Ждите здесь!

Встреча Рынина и Шерстнева была очень сдержанной. Оба понимали, что осмотрительность сейчас требовалась прежде всего. Молодежь настороженно молчала. Один Кузьмич невозмутимо разглядывал подземное сооружение.

- Эти двое, - Рынин указал на Шерстнева и Кузьмича,- останутся здесь, в помещении… А эти трое будут моими подсобниками во всех разведочных и иных работах, требующих физической силы.

- Хорошо, доктор Рынин, - согласился Штейн. - Они присланы в ваше распоряжение, вы ими и командуйте. Но с кем же будет конвойный? Он-то один!

- А это уже решайте вы, - сказал Рынин.

Штейн задумался.

- Конвоир останется здесь, у двери, в вестибюле! - решил он.- А трех, которые будут с вами, мы поручим вашему охраннику.

- Ну вот и решено все, - согласился Рынин.

- А когда вы приступите к работе, доктор?-поинтересовался Штейн.

- Сейчас же. Прежде всего надо обследовать отверстие обвала, на всю его глубину. А потом придется изучить карстовые образования в районе строительства.

Через десять минут Рынин со своими помощниками уже находился в гроте. Штейн сразу же ушел, сделав какие-то указания дежурному эсэсовцу, который стал размеренно прохаживаться по платформе, не выпуская из вида русских.

Тем временем молодежь придвинула фермы с подвесным мостиком под самое отверстие, и Рынин со Степановым поднялись наверх. По раздвижной лестнице Рынин забрался внутрь отверстия. Оно было обозримо на глубину около трех метров. А выше следовала какая-то пустота.

Вскоре Рынин спустился на мостик.

- Вот что, Сережа, полезай теперь туда ты и попробуй забраться повыше без лестницы.

Степанов поднялся в отверстие и полез дальше, опираясь руками и ногами й ячеистые стены. Вот он и вовсе скрылся в темной дыре, а затем оттуда послышался его шепот:

- Борис Андреевич… Поднимитесь сюда…

Рынин опять забрался внутрь отверстия. Луч электрического фонаря осветил вверху возбужденное лицо Степанова.

- Здесь пещера, Борис Андреевич!

- Большая?

- Нет, маленькая… Но она уходит куда-то… И от нее несколько ходов в стороны.

- Хорошо, Сережа. Подожди…

Рынин спустился на мостик и позвал к себе Муратова и Парменова. Хмурый Кребс с автоматом остался внизу, а ребята живо поднялись к Рынину.

- Вот что, друзья, стойте здесь и время от времени делайте вид, что вы тихонько разговариваете со мною, будто я нахожусь в дыре. И следите: если сюда станет подниматься наш охранник или сюда вернется толстый эсэсовец, начальник, - ты, Женя, поднимись по лестнице в дыру и крикни вверх погромче, чтобы я услышал. Я буду там. Понятно, что вам надо делать?..

- Ясно, Борис Андреевич. Надо делать вид, что вы в дыре, а вас там не будет.

- Правильно.

Рынин снова забрался по лестнице внутрь отверстия, а затем с помощью Степанова поднялся выше, в пещеру. Осмотрев ее, он спросил:

- Ты, Сергей, с компасом обращаться умеешь?

- Элементарно, Борис Андреевич… Как все. Специально не обучался.

- Но ориентироваться сможешь?

- Да.

- Вот компас. Смотри сюда и слушай внимательно. Попробуй вот по этому направлению проникнуть по лабиринту как можно дальше. Конечно, все эти ходы ломаные. Поэтому следи: ушел правее - следующий поворот выбирай левее…

- Понятно, Борис Андреевич. Ориентируюсь я хорошо. В лесу ни разу не заблудился.

- Это не плохо, но здесь все серьезнее. Запоминай дальше: считай шаги…

- Чтобы потом определить расстояние?

- Да. Но только - приблизительно. Ну, с этим все. Надевай компас на руку. Так… Теперь слушай дальше… Естественно, тебе надо видеть свой путь. Вот тебе второй фонарь.

- А зачем мне два, Борис Андреевич? Тут такие батарейки, что и Одного хватит на несколько часов.

- Молчи и слушай. Один фонарь повесь на грудь, а этот положи в задний карман. Он - на запас. Мало ли что может случиться: упал, разбил. А в темноте вернуться невозможно. Вообще, если останешься вдруг без света, - сиди на месте. Иначе мы тебя не сумеем найти. А чтобы самому вернуться, - держи вот это.

Рынин подал Степанову несколько палочек мела.

- Тоже с запасом. Это очень важно. По направлению своего движения делай на стене мелом стрелки. И чтобы они были острием в одну сторону. .Условимся, что стрелки будут всегда острием вперед, по ходу твоего движения отсюда… Запомнил?

- Да. Острием вперед, по ходу моего движения отсюда…

- Так, слушай дальше…

- Борис Андреевич, если бы вам пришлось инструктировать Тома Сойера, он никогда бы не заблудился со своей Бекки в пещере индейца Джо.

- Если бы он руководствовался такими советами, Сережа, - не было бы на свете чудесной книжки… - Рынин улыбнулся, но озабоченность сразу же вернулась к нему.

- Теперь учти еще вот что: лично я далеко отойти от этой дыры не могу. Может случиться даже, что я вынужден буду спуститься вниз. Ты тогда будь осторожен. Прежде чем спускаться, посмотри в дыру, послушай… Понял?.. Нам важно, чтобы враги ничего не узнали об этом лабиринте над гротом.

- Все ясно, Борис Андреевич.

- Ну, в добрый путь! Впрочем, постой! Еще одно: шагай осторожно. Не прыгай. Это - чтобы не было шума и чтобы случайно не провалиться тебе на голову часовому-подводнику.

- Я все понял, Борис Андреевич.

- Последний тебе вопрос: не страшно? Если страшно, - не стесняйся сказать.

Степанов нагнулся и скрылся в темноте.

Рынин подошел к дыре, наклонился над ней и тихо спросил:

- Ну как там, друзья, - все в порядке?..

- Пока порядок, Борис Андреевич, - вполголоса сказал в дыру Муратов.

Рынин начал осмотр ближайших ходов и, чутко прислушиваясь, занимался этим, пока не вернулся Степанов. Выслушав его обстоятельный отчет, Рынин дал ему новое задание:

- Теперь, Сережа, пройди, насколько только сможешь, вот по этому направлению… В сторону… И еще раз - будь осторожен.

По новому направлению Сережа шел быстрее. Идти было трудно. Приходилось задевать за острые выступы стен, ударяться головой о низкие своды. Душный воздух и одиночество начали угнетать сильнее. Стало казаться, что вот-вот рухнет позади и заживо похоронит. И уже не придется больше увидеть солнца и голубого неба, не вдохнуть чистого воздуха.

По-настоящему страшно стало Сереже, когда он чуть ли не шагнул в темную расщелину. Он инстинктивно отшатнулся от нее, отступил. Из расщелины ударило в лицо тяжелой, затхлой сыростью. Чтобы узнать глубину, Сережа бросил туда камень, и он несколько раз ударился о стены, прежде чем плеснулся на воде.

Ширина расщелины была немногим более метра. Ее можно было легко перепрыгнуть, но сковывал страх. Если противоположный край расщелины обрушится от прыжка, - он, Сергей, полетит туда, в эту душную тьму, будет захлебываться черной водой, в которой, наверно, плавают какие-нибудь скользкие гады.

Сережа с трудом успокоил разыгравшееся воображение. Конечно, можно уже и возвращаться: он прошел далеко. Но пережитый страх не позволял этого сделать. Надо было преодолеть свою слабость. Стиснув зубы, он перепрыгнул на ту сторону и пошел дальше.

Вдруг что-то живое, ползающее, юркнуло между ног. Похолодев от омерзения, Сережа метнулся вперед и почувствовал, что чуда-то проваливается. Он выбросил вперед руку и весь сжался, в ожидании падения и боли. Но боли не последовало. Был только сильный удар в пятки. Рука уперлась в стену. Фонарь сорвался с груди, ударился о камни и погас. И в то же время свет был: серый, тусклый, он исходил из круглого отверстия впереди. .

Продолжая держаться за стену, Сережа свободной рукой вытащил запасной фонарь, нажал кнопку и увидел, что находится в просторной пещере. Впереди был выход из нее. И оттуда вливался скупой свет и холодный чистый воздух…

Сережа подобрал фонарь, прошел к выходу и осторожно вылез из пещеры.

Перед ним было глухое ущелье. Ни одного живого существа. Слева слышался шум прибоя, справа был виден крутой поворот ущелья куда-то к северу.

Сережа проверил направление по компасу, внимательно заметил место и вернулся в пещеру. Теперь надо было торопиться обратно. Борис Андреевич наверняка уже беспокоится. И мало ли что могло там случиться за это время!.. На плечах у каждого из них теперь постоянно висела вероятность любой неожиданности - неприятной и страшной…

Сережа осторожно тронулся в обратный путь.

…Вечером, перед тем как новых помощников Рынина конвоир увел в лагерь, Рынин и Шерстнев улучили возможность поговорить с глазу на глаз. Оба они остались очень довольны. Неожиданно открылась возможность решить важную задачу, которая до сих пор не поддавалась решению…

Борщенко и Шакуна вызвали в комендатуру.

Шагая по каменистой дороге, Борщенко с беспокойством раздумывал, зачем он понадобился вместе с Шакуном. Неужели предстоят новые расспросы о его прошлом? В конце концов он запутается и тогда расправа с ним будет короткой! Провалится и его важная миссия. Начнут таскать затем еще и других товарищей…

Шакун, на ходу заглядывая в хмурое лицо Борщенко, по привычке разглагольствовал:

- Я ведь о тебе, Павел, все написал, все как есть! Полный рапорт…

Борщенко насторожился.

- Что ты написал обо мне и кто тебя об этом просил?

- Наш обер Хенке. Я так тебя разрисовал, - закачаешься!

- Когда ты это писал?

- Сразу, как ты появился… На второй день. И настоящую фамилию твою тогда вспомнил.

Теперь Борщенко стало ясно, откуда майор взял фамилию Бугрова и почему он по-своему перевел ответ Борщенко полковнику. Вот, оказывается, в какую бумажку все время заглядывал Реттгер… Но что еще мог вспомнить Шакун?..

- Рассказывай мне всю свою писанину, от начала и до конца! - потребовал Борщенко. - Может, напутал там что-либо нечаянно?..

Пока дошли до комендатуры, Борщенко вытянул из Шакуна в подробностях и с комментариями все содержание его рапорта.

Обогатившись, таким образом, еще некоторыми новыми фактами из биографии своего двойника, запоминая даты, имена, Борщенко вошел в комендатуру более уверенным в себе.

Дежурный гестаповец тщательно проверил документы явившихся и приказал:

- Вот здесь сидите и ждите!

Они уселись на скамью, приставленную к стене, у выхода, и стали ждать.

Борщенко сидел молча, мысленно систематизируя сведения, полученные от Шакуна, а тот, не решаясь беспокоить своего хмурого спутника, попытался завязать беседу с дежурным гестаповцем, которого знал.

Гестаповец коротко бросил:

- Сиди и молчи! Здесь не разрешается разговаривать! Не знаешь, что ли?!.

Шакун замолчал и, не находя выхода своему нетерпению, беспокойно вертелся на месте.

Наконец из кабинета выглянул взъерошенный и злой Хенке. Увидев вскочивших со скамьи Борщенко и Шакуна, он приказал:

- Входите сюда! Живо!

Они вошли и остановились у порога, вытянув руки по швам. Хенке уселся за стол и начал рыться в бумажках.

- Подойдите ближе!.. Вот пропуск на обоих! - сказал он, обращаясь к Шакуну.- Сейчас же отправитесь в каземат и вывезите оттуда труп… Закопаете, где всегда… Если что найдете у мертвеца, - можете взять себе. Ясно?

- Ясно, господин оберштурмфюрер! - отрапортовал Шакун. - Разрешите идти?..

- Идите быстрее.

По пути в каземат Шакун принялся гадать:

- И кто же это мог сдохнуть?.. Чеха и поляка закопали в мое отсутствие… Югослав еще держится… Никак это инженер…

Борщенко насторожился: «Неужели, Андриевский?»

- Какой инженер? - заинтересовался он. - Расскажи!

- Русский. В Москве метро строил. Большой специалист. Его хотели заставить работать на строительстве, а он - ни в какую! Отказался наотрез.

- Ну и что было дальше?

- Били, ломали. Не помогло. Отказался - и всё!

- Что же, его расстреляли?

- Нет.

- Повесили?

- Да нет… Не то!

- Так что же?

- Закрыли в каменную гробницу и перестали кормить. Ни хлеба, ни воды! Понимаешь?..

Борщенко содрогнулся.

- И давно это?

- Почитай, недели две. А может, меньше, - не помню…

Потрясенный Борщенко помолчал. Шакун оживленно продолжал:

- После этого его два или три раза открывали и опять предлагали работать. Все равно отказался. Упрямый!.. Язык уже плохо ворочался, а фюрера такими словами обзывал, что повторить нельзя.

- А ты не сочиняешь это, Федор?

- Ну что ты! Там мой приятель работает. По моей рекомендации. Он Мне все рассказывает.

Подошли к железным воротам, с небольшой калиткой в одной половине.

Шакун постучал. В калитке открылось окошечко, и оттуда выглянул эсэсовец.

- Давай документы! - приказал он, а затем, получив пропуск, захлопнул окошко.

Спустя несколько минут эсэсовец снова выглянул и, удостоверившись, что у ворот ожидают именно, те самые, двое, - отодвинул тяжелый засов калитки и пропустил их во двор.

За воротами Борщенко и Шакуна встретил начальник внешнего караула.

- Следуйте за мной! - приказал он и прошел к каменному строению у скалы. У массивной двери эсэсовец нажал кнопку звонка. Открылся глазок, после чего залязгали запоры и прибывших впустили внутрь.

Здесь уже ожидал начальник внутреннего караула. Он также внимательно проверил пропуск и молча провел их в глубь помещения. Там стоял еще один часовой. По знаку начальника он открыл тяжелую дверь и пропустил Борщенко и Шакуна дальше.

Тусклая лампочка освещала узкую площадку, от которой вниз уходили такие же узкие каменные ступени.

- Иди за мной, Павел! - пригласил Шакун и уверенно начал спускаться.

Внизу их встретил коренастый тюремщик, нетерпеливо позвякивая тяжелыми ключами, нанизанными на огромное кольцо.

- Что ты так долго канителился?! - грубо спросил он Шакуна по-русски. - Машина ожидает уже целые полчаса. И я из-за тебя торчу тут, внизу… Пошли скорее!.. .

Они двинулись по узкому, низкому коридору, вырубленному в скале. Стены и потолок были неровные, не обтесанные. На полу лежал настил из досок, сколоченных поперечными планками. Под тяжелыми шагами Борщенко доски прогибались и из-под них брызгала грязная вода.

По обеим сторонам коридора, на равном расстоянии друг от друга, высоко от пола чернели толстые деревянные двери - короткие, почти квадратные, с зарешеченными вентиляционными окошечками в верхней половине. У одной из таких дверей тюремщик остановился.

- Здесь! - сказал он. - Ты, Федор, пойдешь со мной; я дам носилки. А он, - тюремщик кивнул в сторону Борщенко, - пусть стоит у этой двери и никуда не отходит. Иначе - беда!

- Да-да, Павел, замри на месте! - подтвердил Шакун и повернулся к тюремщику: - Осипов, познакомься! Это наш, из Киева… Бугров!

Осипов тяжело посмотрел на Борщенко и угрюмо добавил:

- Тут железный закон! Кто из нашего брата вступит в разговор со смертником, - сам немедленно попадает в гробницу. Железный закон!..

- Не двигайся, Павел! - еще раз подтвердил Шакун. - Это и есть каменные гробницы… А до Осипова тут был один, любопытный, так я же его потом и закапывал… Так что, не отходи!

Шакун и Осипов ушли в глубь коридора и свернули в какой-то закоулок, а Борщенко остался у квадратной двери. Несколько минут он стоял неподвижно, подавленный угнетающим душу подземельем и с трудом дыша тяжелым воздухом. Глухо доносился тихий разговор Шакуна с Осиповым. Где-то капала вода…

У Борщенко сжалось сердце. Стало быть, здесь томятся товарищи. И нет возможности помочь им, хотя бы шепнуть несколько слов ободрения… Борщенко сделал несколько шагов к следующей двери, но тут же застыл на месте. Заскрипели мостки. Возвращались Шакун с тюремщиком.

Они подошли, продолжая перешептываться. Шакун приготовил носилки, а Осипов вложил ключ в скважину и с огромным усилием повернул. В замке заскрежетало, пронзительно взвизгнули проржавевшие петли, и дверь медленно открылась…

Осипов вытащил из кармана электрический фонарь и ярко осветил узкую дыру, выдолбленную в скале. Каменная гробница была пуста. Лишь два огромных паука, потревоженные светом, один за другим быстро пробежали в темный угол.

Осипов с усилием закрыл тяжелую дверь и мрачно посмотрел на Борщенко.

- Ты, наверное, отходил. Я не мог перепутать двери!- и он грубо выругался. - Тут лежал поляк, а инженер - рядом.

- Молчи, Ефим! - вмешался Шакун. - Ты мог сбиться!..

Осипов еще раз выругался и, зловеще лязгая ключами, подошел к следующей двери.

В соседней гробнице лежал труп инженера.

- Вынимай! - бросил Осипов Шакуну.

Тот легко переложил мертвеца на носилки,

- Берем, Павел…

По спине Борщенко прошла дрожь, но лицо его, со стиснутыми челюстями, было непроницаемо. Он занял свое место,, и они пошли… А вскоре уже сидели в машине, которая на большой скорости мчалась к побережью. Добравшись до главной дороги, машина понеслась еще быстрее, а затем внезапно свернула в узкое ущелье. Еще минут десять она двигалась но ущелью, все медленнее и медленнее и, наконец, остановилась.

- Выходи! - предложил Шакун. - Дальше не проехать: осыпь… Понесем на себе.

Они вышли из машины.

С трупом на носилках перебрались через подмерзшую осыпь. Ноги скользили, звенела щебенка, скатываясь вниз. За поворотом, обогнув скалу, Шакун, шедший впереди, скомандовал:

- Стоп, машина! Опускай носилки! Перекур! - и, хихикнув, добавил: - Все эти, которые здесь, отказывались работать. Вот и получили вечный покой!..

Только теперь Борщенко увидел, что они остановились перед длинной ямой-могилой. Он подошел ближе и заглянул в нее. Она еще не была заполнена до краев.

Борщенко смотрел в могилу и думал: кто они - эти безвестные герои, не пожелавшие работать на врага? Почти у каждого из них где-то остались мать, жена, дети… И сколько еще людей будет оплакивать окутанные мраком неизвестности судьбы таких вот «без вести пропавших»!..

Полный горечи, Борщенко медленно повернулся - и оторопел. С папиросой в зубах, Шакун бесцеремонно шарил в карманах мертвого Андриевского.

Борщенко не выдержал. Одним прыжком он очутился около Шакуна, схватил его за плечи и отшвырнул в сторону. Тот кубарем отлетел к скале и с трудом встал, испуганный и обозленный.

- Ты что, Павел, сдурел?! Думаешь, я нашел что-то ценное? Да у него всего-то один паршивый портсигар. Вот смотри!..

Он, прихрамывая, подошел к Борщенко и. виновато протянул руку.

Борщенко, все еще не в силах успокоиться, молча рассматривал потертый портсигар из карельской березы, с выжженной на крышке монограммой «ЕА» и датой «8 мая 1941 года». По неуверенному рисунку букв чувствовалось, что трудились над ним неумелые детские руки…

Стараясь удержать мысли Шакуна в том же русле, Борщенко резко приказал:

- А ну, раскрой!

Шакун торопливо открыл портсигар. В нем оказались лишь сложенная бумажка и изжеванный окурок.

- Дай бумажку сюда!.. А больше там ничего и не было?

- Ничего… Это все его богатство…

Борщенко стоял мрачный, а Шакун продолжал оправдываться:

- Ты не подумай, Павел! Если бы нашлось что ценное, разве бы я скрыл…

Морщась от боли, он начал растирать ногу и плечо.

- Набросился, как медведь! Ведь я мог напороться на собственный нож. От твоего швырка все тело гудит. Не нагнуться к лопате…

Борщенко уже овладел собой полностью.

- Ладно. Иди к машине, посиди. С лопатой я и один управлюсь.

Успокоенный Шакун, прихрамывая, ушел.

Борщенко вытащил записку, развернул ее, но прочесть мелкие карандашные строчки в сумерках было невозможно, и он снова аккуратно сложил бумажку и спрятал в карман.

Затем Борщенко ухватился за лопату, выбрал место и принялся быстро рыть могилу. Он работал, как одержимый, временами используя и кирку. Грунт был трудный, смерзшийся. Скрипела галька, выворачивались камни, трещала лопата. Но вот и готово все…

Борщенко снял фуражку и осторожно уложил легонькое тело героя-москвича в могилу, затем быстро засыпал, прикатил от скалы тяжелый острозубый камень и установил его на могильном холмике.

- Прощай, дорогой товарищ Анджиевский! Прощай!..

Дальше задерживаться было нельзя. Борщенко надел фуражку и быстро зашагал к машине, где его ожидал Шакун.

Ночью Борщенко приснилось, что его заживо замуровали в каменную гробницу и там на него напали липкие, холодные пауки. Он отбивался от них, содрогаясь от отвращения и ужаса. Проснулся Борщенко в холодном поту и долго лежал с открытыми глазами.

Несколько успокоившись, он снова заснул и снова оказался в подземном каземате смертников. И опять Борщенко проснулся и опять долго не мог заснуть. Лишь под утро он забылся тяжелым сном.

Разбудили его сменившиеся с ночных постов охранники. Они уже успели в столовой позавтракать и теперь, укладываясь спать, спорили по поводу неоконченной накануне игры в кости.

Шакуна уже не было, и Борщенко смог без помех вернуться ко вчерашней записке.

Инженер Андриевский Е. А. указывал адрес семьи и писал жене: «…Он дорог был мне - этот скромный твой подарок, с каракулями нашего мальчика… Пусть сохранится у вас, как память о моей короткой тропе, на трудных путях от человека к человечеству…»

Борщенко прочел записку до конца и долго не мог успокоиться, взволнованный множеством интимных деталей, говорящих о больших чувствах любви и дружбы в семье Андриевских, оборванных злым врагом. Затем он бережно сложил листочек, тщательно обернул его чистой бумагой и спрятал.

Завтракать Борщенко пошел с другими охранниками. Но место свое за столом занял не сразу, поджидая Шакуна. Однако тот так и не появлялся.

Встретился с ним Борщенко уже вечером в казарме.

Посередине комнаты, за длинным и широким столом группа охранников с азартом играла в кости. Другие следили за игрой и активно реагировали на капризы «фортуны».

Шакун подсел к Борщенко на койку, возбужденный и довольный.

- У меня, Павел, хорошие новости,-зашептал он, опасливо поглядывая на увлеченных игрой немцев. - В славянской зоне - готовятся вовсю…

- К чему готовятся? - Борщенко сделал вид, что не понимает, о чем идет речь.

- К побегу. Я же тебе рассказывал.

- Ну куда отсюда бежать, Федор? Ерунда все это.

- И все равно готовятся, сволочи. Точные сведения…

- Все это враки! - решительно сказал Борщенко и, подчеркивая свое пренебрежение к распиравшим Шакуна новостям, попросил:

- Дай мне посмотреть вчерашний портсигар… На нем что-то было нарисовано.

- Портсигара у меня уже нет, - отдал земляку! - отмахнулся Шакун. - Да он ерундовый, ничего не стоит… Нет, все это серьезно, Павел!.. Уже организуется один отряд. Понимаешь?..

Борщенко весь сжался. «Разнюхал уже и это, сволочь!.. Правда, только об одном отряде… Какая же гадина ползает там? Но как узнать?»

Он повернулся к Шакуну и безапелляционно заявил:

- Бежать отсюда некуда, разве только утопиться! И все эти твои новости - чистейшая фантазия! Выдумка твоего осведомителя.

Шакун загорячился:

- Он не будет выдумывать! Это человек верный. Из нашего лагеря, власовец! Это мой земляк! Он в полном курсе и скоро подаст подробный рапорт.

- А ну тебя!-отмахнулся Борщенко, озаренный догадкой: «Тогда, на скале упоминался «земляк», сейчас - опять «земляк», и портсигар отдал «земляку», - одно и то же лицо…»

Продолжая демонстрировать пренебрежение к новостям, Борщенко сказал:

- И у меня там свои люди. Не один, а трое! Они мне тоже рассказывали о побеге. Но они забрались в дело глубже твоего земляка. Разговоры о побеге ведутся для отвода глаз. Там замышляется что-то другое. Побег отсюда - фантазия!..

Шакун озадаченно вцепился взглядом в лицо Борщенко. Тот продолжал:

- Не вздумай вдруг раззвонить об этом раньше, чем выяснишь, в чем там дело… Осрамишься… Когда будет настоящее, - можно действовать. И я тебе помогу тогда. Расскажи лучше, - где пропадал весь день?..

- А я был там.

- Где там? - непонимающе переспросил Борщенко.

- Да там… - замялся Шакун. - А что ты делал без меня? Наверно, отсюда ни шагу… Учись разговаривать по-ихнему.

- Да… Без тебя сидел весь день в казарме.

Шакун закурил и после продолжительного раздумья спросил:

- Так ты не советуешь пока докладывать?

- Кому? О чем?

- Начальству о заговоре.

- Ну что ты! Надо прежде выяснить все по-настоящему, что у них на самом деле. Поспешишь - людей насмешишь… И себя подрежешь!

Шакун молча докурил папиросу и встал.

- Пожалуй, ты прав. Ты помоги мне. Поручи своим ребятам разузнать все получше. И я своему скажу…

- Ладно, Федор. Раз сказал помогу, - значит, помогу!

- Ну, я пойду спать, - успокоился Шакун. - Устал до чертиков… Так наведайся к своим поскорее.

- Обязательно… Скоро наведаюсь… Ложись, а я пройдусь перед сном. Надоело весь день в казарме…

И Борщенко «прошелся»… В этот же вечер он имел встречу со Смуровым. Когда он вернулся в казарму,- Шакун уже крепко спал.

Через три дня после этого, отделавшись от Шакуна, Борщенко с наступлением темноты снова улизнул «на прогулку». Он быстро добрался до знакомой пещеры и вошел внутрь.

Засветив электрический фонарь, Борщенко, следя за знаками, осторожно углубился в подземный лабиринт, тщательно проверяя по знакам, куда сворачивать.

Наконец он выбрался к стене седьмого барака. У крыльца его встретил Данилов и молча провел в знакомую уже кладовку.

- Садитесь, товарищ Борщенко. Сейчас все соберутся.

Не прошло и пяти минут, как члены комитета уже сидели на своих местах, вокруг бочки, заменяющей стол. Кроме уже знакомых Борщенко товарищей, было еще двое. Тусклая коптилка освещала суровые лица комитетчиков и создавала ощущение глубокой таинственности происходящего.

Смуров открыл заседание комитета и объявил:

- Докладывай, товарищ Ракитин, как обстоит дело с отрядом…

Ракитин, худощавый блондин, говорил спокойно, тихо.

- Отряд получился хороший, - заключил он. - По отделениям мы его разбили учитывая, кто в каких частях был на фронте. Ребята подобрались подходящие. Я доволен…

Задав Ракитину несколько вопросов, Смуров обратился к его помощнику:

- Не найдется ли у тебя, Гуров, сигаретки для гостя?

Гуров охотно вытащил из кармана портсигар, открыл его и протянул Смурову. Тот, не трогая сигареты, передал портсигар Борщенко.

Борщенко впился взглядом в знакомую монограмму «ЕА», выжженную на крышке, и дату «8 мая 1941 года». Он осторожно закрыл портсигар и вернул Смурову.

- Я не курю, товарищ Смуров.

Потом встал, прошел к ящику, на котором сидел Гуров, и стал за его спиной.

Смуров внимательно посмотрел в лицо Борщенко, перевел глаза на портсигар, который продолжал держать, и, разглядывая монограмму, спросил:

- Что это за монограмма на твоем портсигаре, Гуров?

- А это инициалы моего старого друга, который преподнес мне когда-то этот скромный подарок. Он дорог мне как память…

- Интересно. Поглядите, товарищи…

Портсигар пошел по рукам. А Смуров, как бы продолжая прерванный ранее разговор, спросил:

- А что ты, Гуров, скажешь об отряде?

- Я присоединяюсь к словам товарища Ракитина.

- А как фамилия товарища, подарившего тебе портсигар? - неожиданно, в упор спросил Смуров.

- Фамилия? - забеспокоился вдруг Гуров. - Фамилия Ефремов… Андрей Ефремов… Андрей Петрович Ефремов…

- Когда он подарил тебе портсигар? Отвечай быстро! Ну!

- Перед войной.

- Где?

- В Одессе. Да что ты, товарищ Смуров, так меня, словно допрашиваешь?..

- В Киеве был?

- Нет, не был.

- Врешь! Ты был там вместе с другими власовцами!

Гуров побледнел, но продолжал держаться:

- Я протестую!..

- Тебе подарил этот портсигар твой земляк Шакун, с которым ты в Киеве расстреливал наших людей! - с ненавистью сказал Смуров и встал.

Вскочил и Гуров. Он рванулся к выходу, но был брошен на ящик обратно, придавленный рукой Борщенко.

- Выкладывай, Гуров, начистоту, кто ты и кого уже успел предать! - предложил Смуров.

Неожиданным прыжком Гуров попытался снова вырваться к двери, но снова был придавлен к ящику с такой силой, что затрещали доски. Тогда он сунул руку в карман. С обеих сторон его схватили Глебов и Анисимов.

- Обыщите его! - приказал Смуров.

Борщенко быстро вывернул карманы Гурова и вытащил оттуда пистолет и какие-то документы и бумаги. Все это он положил на бочку, перед Смуровым. Тот просмотрел документы, развернул большой лист бумаги и начал молча читать.

Лицо Гурова побелело.

- Вот, товарищи, смотрите, - медленно начал Смуров. - Донос в гестапо о наших планах, со списком руководящего центра и актива. - Смуров передал бумагу Митрофанову, и она пошла по рукам.

- Так, - продолжал Смуров. - Значит, ты уже трижды информировал о нас своего «земляка». Информировал предварительно, устно. А теперь приготовил рапорт, по всей форме, для высшего начальства. Сейчас мы будем судить тебя нашим революционным судом!.. Будешь отвечать на вопросы?..

Гуров молчал, стиснув зубы.

- Товарищи! Вещественные, неопровержимые доказательства предательской деятельности власовца Гурова - Пенкина перед вами, и они неопровержимы. Будут ли вопросы к подсудимому?

- Что же тут спрашивать? - сказал Виндушка.- Оружие и документы дают ответы на все вопросы. А рассказывать о своей провокаторской, изменнической деятельности он не хочет.

Гуров молчал, злобно сверкая глазами,

- Немедленно казнить предателя! - предложил Медведев.

- Немедленная казнь! - сказал Митрофанов.

- Немедленная казнь! - повторил Будревич.

- Вы не посмеете меня тронуть! - крикнул Гуров.- Меня будет искать гестапо, и вас всех заберут. Отпустите меня немедленно, и я больше о вас ничего не скажу.

- Нет, грязная тварь! Ты живешь последние минуты! - неумолимым голосом сказал Смуров. - Будут ли другие предложения?

Лица членов комитета были суровы и беспощадны.

… На следующее утро труп Гурова был обнаружен у подножия скалы, на узком повороте дороги. В его карманах нашли пистолет и пропуск гестапо на выход из лагеря.

Погоревал о Гурове один Шакун. Вечером, укладываясь спать, он рассказал Борщенко о потере «земляка» и попросил:

- Ты, Павел, уступи мне одного из своих. А то у меня нет сейчас подходящего человека. Помоги.

- Ладно, Федор, - великодушно согласился Борщенко. - Одного тебе, так и быть, отдам. Пользуйся…

Через несколько дней Борщенко свел Шакуна с человеком, выделенным для этой цели Смуровым. Комитет получил новую возможность использовать Шакуна для дезинформации врага.

Шли дни. Они складывались в недели, а с ними продолжалась и жизнь на острове - явная и скрытая. Явная - это издевательство над человеческим достоинством заключенных, расстрелы, каторжный труд до полного истощения сил… Скрытая - все нарастающая подготовка заключенных к восстанию и побегу.

… Хмурым и холодным днем, под свист пронзительного ветра, перемешанного с острым сухим снегом, хлеставшим в окна, - за столом казармы охранников в Центре разразилась ссора. Играли в кости. И широкоплечий, низкорослый Карл нарушил правила игры.

- Ты нарушил правила! - зловеще сказал его проигравший соперник, высокий, длинноносый Адольф.

- Я не мог нарушить правила!.. - не согласился Карл. - Не ври, глиста!

Рука у Адольфа была длинная, и за «глисту» Карл немедленно получил через стол сильный удар в нос.

Оба сцепились, нанося друг другу удары кулаками и тяжелыми сапогами. В драку ввязались другие: одни - на стороне Карла, другие - на стороне Адольфа. И вскоре всеобщая потасовка приняла угрожающие размеры.

Драка прервала длинные рассуждения Шакуна о русской зиме, и он заинтересованно стал наблюдать за ходом сражения.

- Павел, разними их! Что тебе стоит с твоей силищей! Расшвыряй их в разные стороны. А то они еще порешат друг друга!

- Что ты, Федор,- разве можно нам лезть в их дела. Они - немцы. Ты как хочешь, а я уйду от греха.- И Борщенко, опасаясь нежелательных осложнений для своего положения, вышел в соседнюю комнату, наблюдая оттуда, как озверевшие немцы наносили друг другу здоровенные удары.

Шакун не выдержал. Он подскочил к наседавшим друг на друга Адольфу и Карлу и завертелся около.

- Карл, Карл, что ты делаешь! - выкрикивал Шакун.- Адольф! Ну зачем ты!..

- Да что ты суешься к нам, русская свинья! - обернулся рассвирепевший Карл, и Шакун получил от него меткий удар в зубы. Искры посыпались из глаз Шакуна. Он отлетел в сторону Адольфа и получил от того новый удар в ухо. Обалдевший Шакун свалился к ногам Карла, под быстрые удары его кованых сапог.

Несколько минут немцы нещадно дубасили взвывшего Шакуна кулаками и ногами, пока, наконец, он не сумел подкатиться под чью-то койку.

Борщенко, наблюдая за побоищем, заметил, что дерутся немцы по-своему, по-немецки. Все они не щадили друг друга, но в то же время обегали столы, боясь их опрокинуть. И даже табуретки, разбросанные по комнате, были перевернуты случайно, при падении немцев, сбитых с ног.

Драка прекратилась мгновенно, с появлением оберштурмфюрера Хенке. Видимо, ему позвонили, и он явился на место происшествия самолично.

Всех пострадавших немедленно отправили в лазарет, который, кстати, был рядом.

Шакун успел добраться до своей койки и прикладывал лезвие ножа к огромной шишке на лбу. При появлении Хенке он встал и вытянул руки по швам.

Пока Хенке выяснял причину драки и кто ее затеял, из лазарета сообщили, что четверо на несколько дней останутся там. Остальные пострадавшие, после обработки, постепенно возвращались в казарму, залепленные пластырными лентами.

Хенке не на шутку встревожился.

Война на Восточном фронте до предела выжала людские резервы Германии. Армии на Востоке ощущали постоянную нехватку в живой силе, таявшей под все нарастающими ударами русских. Здесь, на далеком островке, ресурсы охранных частей тоже были без излишков. И вдруг сразу выбывают четыре единицы! И хотя все пострадавшие обслуживали «западников», где было спокойнее, чем у русских, такой урон был чувствительным. Его надо было кем-то восполнять.

Тут Хенке увидел стоявших у своих коек Шакуна и Борщенко.

- Это еще что такое? - грозно спросил он, подходя ближе и разглядывая распухшую физиономию Шакуна. - Неужели ты посмел ударить кого-либо из них?..

- Нет, господин оберштурмфюрер, я пробовал их разнять.

- Ааа-а, ну это другое дело, - смягчился Хенке. - Кто же это тебя так разделал?

- Карл и Адольф, господин оберштурмфюрер,-виновато отрапортовал Шакун.

- Молодцы, здорово обработали! - похвалил Хенке и перенес свое внимание на Борщенко:

- А ты не пробовал разнимать?

- Нет, господин оберштурмфюрер! - ответив за Борщенко Шакун. - Он и меня останавливал, да я по глупости не послушался.

- Постой, постой, - вдруг вспомнил Хенке. - Ты, Бугров, говорил мне, что среди моряков с тобой были трое своих, власовцев. Живы они еще?..

- Павел, докладывай! - заторопил Шакун, переводя вопрос Хенке.

- Так точно, господин оберштурмфюрер, пока еще живы! - отрапортовал Борщенко. - Затаились. Они мне докладывают, что там делается.

- Ага… Это хорошо. А если забрать их сюда? Пусть послужат й охране.

- Павед, докладывай! - снова заторопил Шакун. - Плохо только, что не останется там моих глаз.

Борщенко коротко подумал и решил:

- Одного там надо оставить, господин оберштурмфюрер! А двух можно взять. Только их нельзя наряжать в охрану к русским. Их там сразу прикончат. А к западникам - вполне можно.

- Именно к западникам и нужно, - согласился Хенке,- А как их фамилии?

- Силантьев и Пархомов, господин оберштурмфюрер!

Хенке вытащил книжку и записал.

- Явишься сейчас в комендатуру! Я выдам распоряжение, и ты немедленно отправляйся в лагерь и выведи их из бараков. А завтра утром, к десяти, приведи ко мне!

- Слушаюсь, господин оберштурмфюрер!

- А они тоже говорят только по-русски?

- Они знают немецкий, господин оберштурмфюрер!

- Видишь, Бугров, они понимали, что немецкий язык им будет нужен. А ты - никак… Приказываю тебе учиться!

- Слушаюсь, господин оберштурмфюрер! Разрешите поставить их койки рядом с моей. Они мне помогут…

- Хорошо!..

Хенке тут же распорядился приготовить две новые койки и освободить для них место.

- Пойдешь за ними один! Там тебе переводчик не нужен! - приказал он.

- Разрешите мне пойти с ним, господин оберштурмфюрер! - попросил Шакун, бывший переводчиком в разговоре Хенке с Борщенко.

- Ты что, не слышал разве моего приказа?! - прикрикнул на него Хенке. - Оттуда тебя живого не выпустят! Понял?

Через десять минут Борщенко получил в комендатуре необходимую бумажку и зашагал в лагерь, к «славянскому» сектору, обдумывая неожиданную возможность расширить свои силы в рядах врагов.

Когда Борщенко пришел в ущелье, - было уже поздно. Измученные трудом люди укладывались спать. В седьмом бараке он разыскал Смурова, и тот, обеспокоенный, сразу же- провел его в кладовую.

- Что случилось? По какому поводу так открыто?

Борщенко рассказал, что случилось.

- Теперь у нас есть возможность усилить связь с западными товарищами, - заключил он. - Разыскивай ребят. Надо с ними потолковать…

Смуров вышел и через несколько минут вернулся вместе с Силантьевым и Пархомовым.

Борщенко объяснил, что от них требуется.

- А ну их к черту! - заругался Пархомов. - Андрей! Ну как у тебя хватило нахальства втягивать Кирилла

Пархомова в такое грязное дело?! Нет, Пархомов не согласен!

- Да ты что, товарищ Пархомов, называешь грязным делом?!-сурово напустился на него Смуров. - Такая работа связана с постоянной смертельной опасностью и чаще всего заканчивается гибелью наших товарищей. А ты - «грязное дело»!

Пархомов слушал угрюмо, опустив голову.

- Я, товарищ Смуров, потомственный сибиряк! У меня вся семья коммунистическая. Отец, братья… Да они, если узнают, что я носил на себе форму врага и служил им, хоть и не взаправду, - не подадут мне руки! Нет, Кирилл Пархомов не согласен!

- Замолчи, Кирилл! - прикрикнул вдруг Борщенко.- А как же я, твой друг и коммунист, хожу в этой самой форме?.. Я служу не врагам, а всем нам, нашему делу!..

- Ты, Андрей, можешь. Ты выдержишь! -другим тоном заговорил Пархомов. - А я сразу же сорвусь, - как пить дать, сорвусь! Не выдержу и заеду в ухо настоящему охраннику. А то и прострочу его из автомата! Вот и провалю всех. И тебя - в первую очередь!.. Нет, Андрюха, я не гожусь. Не годен для таких штук Кирилл Пархомов! Не годен…

Смуров вопросительно посмотрел на Борщенко.

- А не завалит он тебя, товарищ Борщенко, на самом деле? С этакими настроениями посылать его туда, пожалуй, действительно опасно.

Пархомов обиженно поднял голову.

- Это меня, Кирилла Пархомова, надо опасаться? Ты хватил через край, товарищ Смуров! Под самую печень подковырнул!

Борщенко улыбнулся.

- А ты, Кирилл, не городи чепухи. Не ломайся. Ты, товарищ Смуров, меньше его слушай. Он меня никогда не подведет! Он хитрый!.. Он любого гестаповца вокруг пальца обведет. Не притворяйся, Кирилл, и не отнимай понапрасну время.

- Ну и черт! - восхитился Пархомов. - Ведь уговорил! Ладно, Андрюха! За тобой я пойду хоть в самое пекло!.. Записывай, что Пархомов согласен. Давай инструкцию!..

Силантьев слушал разговор с Пархомовым молча. Теперь была его очередь что-то сказать.

- А я справлюсь, Андрей Васильевич, как вы думаете?

- Если Кирилл хитрый, то ты, товарищ Силантьев, смелый. А смелость и хитрость будут там как раз на месте. Собирайтесь оба быстрее. Сейчас вас проинструктирует товарищ Смуров. Наматывайте все на ус крепко. Понятно? А со мной еще вы успеете поговорить в дороге.

Через полчаса Борщенко шагал к Центру, в сопровождении Пархомова и Силантьева - своих новых помощников в трудном и опасном деле.

Так еще двое коммунистов вступили на дорогу, требующую нечеловеческой выдержки, находчивости и бесстрашия, а в первую очередь - самоотверженности до конца.

Близился решающий день.

Второй день стоят у причала транспортные суда «Берлин» и «Одер». Круглые сутки заключенные - «славяне» и «западники» - выгружают доставленные на судах мешки, бочки и ящики с продуктами, строительные материалы.

Прибыла новая партия обреченных. С ними в лагерь пришли свежие вести о победах советской армии. Жажда активных действий нарастала с каждым часом. Требовались суровая выдержка и железная дисциплина.

Обычно, для развлечения эсэсовцев, корабли доставляли на остров длиннущие кинофильмы, героями которые были вездесущие гестаповцы. Казармы эсэсовцев снабжались свежими газетами и журналами, новыми приключенческими повестями и романами, где властвовал тот же герой - вооруженный с головы до ног ариец, неудержимо покоряющий все новые и новые «жизненные пространства» для Великой Германии…

На этот раз привезенные газеты и журналы заметно отличались от тех, которые были доставлены четыре месяца назад. О победах на Восточном фронте сообщалось довольно скупо. Но зато обстоятельно объяснялась военная целесообразность «выпрямления» Восточного фронта, что потребовало глубокого «отхода» немецких армий на запад.

Но, кроме этих газет, с кораблями прибыли живые люди. А в их передаче события на Востоке выглядели настолько мрачно, что говорить о них можно было только верным приятелям, и то с оглядкой.

Особенно нетерпеливо ожидал прихода судов Густав Рейнер - капитан подводной лодки, базирующейся на острове.

Ремонт подлодки затянулся почти на три месяца. Теперь, с окончанием ремонта, капитан Рейнер получил приказ в течение двух суток привести ледку в состояние боевой готовности. Стало быть, предстояла новая операция. А чем она кончится, - было известно только одному богу.

Вот почему капитана Рейнера очень потянуло отвлечься от черных предчувствий и «по-сухопутному» провести время со своим давнишним знакомым и собутыльником - капитаном «Берлина» - Штольцем.

В последний раз оба судна - «Берлин» и «Одер» - были здесь в июле. С того времени прошло четыре месяца. Срок не малый! И потому, как только суда пришвартовались к причалу и капитаны их выполнили все необходимые формальности, Рейнер уже сидел в капитанской каюте «Берлина» за столом, уставленным бутылками.

Два капитана - подводный и надводный - то и дело прикладывались к рюмкам.

- Куда девался обер Хенке? Почему он меня не встречал? - поинтересовался Штольц. - Его еще не убили заключенные?

- Нет еще, но обязательно убьют! - безапелляционно заявил Рейнер. - Хенке не угробили до сих пор только потому, что он завел себе телохранителей из русских перебежчиков. Но они же его и прихлопнут при первом удобном случае.

- А как майор Клюгхейтер? Все еще страдает либерализмом?

- Майор неисправим!- категорически отрубил Рейнер.- Видимо, и отправка его сюда, на остров, не повлияла на его убеждения, что на Россию не надо было нападать, что наша политика по отношению к славя-нам - не уничтожение сорняков, а недопустимая жестокость. Он плохо кончит!..

- Да-а-а, майор добром не кончит! - согласился Штольц.

- Он всегда был белой вороной! - продолжал Рейнер. - Вся их фамилия такова. Там, где в семье есть музыканты и писатели, там настоящего немца никогда не получится!

- Что и говорить! У майора не такие руки, которыми Германия делает свою историю, - заметил Штольц.

- Интеллигентские руки в лайковых перчатках не смогут служить фюреру! - продолжал Рейнер. - Нужна железная хватка и стальные когти, чтобы на наших дорогах всегда оставались глубокие следы. И чем глубже эти следы, тем тверже будут шаги Великой Германии!..

Откровенную беседу собутыльников нарушил почтительный стук. В дверь осторожно просунулась голова боцмана.

- Господин капитан, вам напоминает о себе капитан Лутц.

Штольц встал.

- Придется тебе, дружище, побыть здесь одному, - сказал он Рейнеру. - Тут у нас одно неотложное дельце. Я вернусь быстро. Можешь пока почитать свежие газеты.

Оставшись один, Рейнер взялся за газеты.

Пробегая глазами по заголовкам, он накалялся все более, вслух выражая свое неудовольствие:

- Черт знает что стало с генералами фюрера! Уже две трети наших территориальных завоеваний в России отдали обратно! Украина потеряна, русские форсировали Днепр, Киев оставлен. Какое же это, к черту, выпрямление фронта! И куда смотрит фюрер! К стенке надо таких генералов! К стенке!

Рейнер смял газету и бросил ее под стол.

- Хватит! Эти русские обнаглели после Сталинграда. Надо сбить с них спесь!.. Пора!..

В тридцатых годах Рейнер, изучив русский язык, два года жил в Советской России в качестве помощника атташе, но был уличен в шпионаже и выслан. После этого и началась «подводная» карьера Рейнера, Но злоба к русским осталась у него навсегда.

Когда через час в каюту вернулся Штольц в сопровождении Лутца и оберштурмфюрера Хенке, Рейнер был уже пьян. Увидев Хенке, он налился яростью:

- А тебя, оказывается, еще не укокошил твой зубастый приближенный?! Придется эту миссию выполнить мне!

Рейнер начал шарить рукой у пояса, позабыв, что снял с себя всю свою сбрую, с пистолетом и кортиком, сразу же, как только пришел в каюту.

Хенке грубо осадил его на место.

- Сидите, капитан Рейнер! Вы забываете, что со мной подобные шутки неуместны и опасны!

Рейнер мешком завалился в кресло, но продолжал злобно выкрикивать:

- Почему ты, чистокровный ариец, якшаешься со всякой славянской неполноценностью? Изменяешь идеям нашего фюрера! Уничтожать, уничтожать надо славянскую моль! Беспощадно! Пачками!.. А ты?!. Тьфу, слюнтяй!..

- Заткнитесь, капитан! - еще грубее оборвал Рейнера Хенке. - Придет время, - все будут уничтожены! А сейчас они еще нужны…

- Не хочу ждать! - заревел в ярости Рейнер. - Выпалывать надо эти славянские сорняки! Они постоянно стоят на нашей дороге! Еще раз, обер, - вы слюнтяй! Сухопутная крыса!.. Тьфу!..

Хенке окончательно рассвирепел:

- Вы много позволяете себе, капитан Рейнер! Очевидно, вы еще ни разу не были в гестапо! Я сейчас вызову своих людей, и вам придется отрезвляться в нашем изоляторе!

- Меня?! Капитана подводной лодки?! Старого члена нацистской партии?!! Ах ты, сморчок!..

Штольц и Лутц с трудом предотвратили скандал. Но их попытка примирить бушевавшего Рейнера и кипевшего от ярости Хенке не удалась. Хенке уехал.

Сожаления по поводу его отбытия никто из капитанов не высказал. Даже и они не любили гестаповцев.

Всю ночь из капитанской каюты доносились песни вперемежку с буйными выкриками Рейнера и его проклятиями на голову либерала майора и «сухопутной крысы» Хенке. Только к утру капитаны заснули и в каюте установилась тишина.

Разгрузка прибывших судов шла безостановочно. Работа заключенных, казалось, была дисциплинированной как никогда. Но это только казалось…

… В темный ноябрьский вечер вновь собрался подпольный комитет «славянского» .сектора, с участием председателя комитета «западников» Вальтера и с командирами всех отрядов и групп, которые впервые встретились вместе. Пришлось комитету переселиться на этот раз в помещение склада. Посты самоохраны были усилены.

Смуров доложил о готовности восстания. Говорил он недолго, но торжественно. Заключение его доклада также было коротким:

- Итак, товарищи, подвожу итоги. Важным обстоятельством явилась согласованность действий и взаимопомощь между нашим комитетом «Славян» и комитетом «западных» товарищей. Теперь разногласия между нами о сроке восстания сняты самой жизнью. И сейчас мы действуем согласованно.

Смуров сделал небольшую паузу и повернулся к спокойно сидевшему рядом Вальтеру. Тот согласно кивнул головой. Смуров продолжал:

- Если одновременный захват складов оружия и пароходов мы проведем, как предусмотрено - внезапно и бесшумно, - успех первой половины нашего дёла будет обеспечен. Нерешенным пока остался важный вопрос о радиостанции. Но если мы не выведем ее из строя в самом начале, - фашисты вызовут самолеты. И тогда нам отрежут пути к бегству или потопят, если мы даже успеем покинуть остров. Поэтому сегодня, в конце нашего заседания, нам предстоит еще рассмотреть два проекта захвата радиостанции. Ну вот, как будто все… Теперь по отдельным вопросам доложат другие товарищи.

Первое сообщение сделал начальник штаба Цибуленко:

- Известная комитету операция по вывозу со склада оружия и взрывчатки на машине (второй рейс, правда, чуть ли не кончился катастрофой) позволила нам вооружить все ударные группы. С сегодняшнего вечера они и другие отряды приведены в боевую готовность. Каждый командир получил часы и знает, что ему предстоит сделать точно по минутам. Маловато эсэсовского обмундирования: только двадцать шесть комплектов. Оно нам понадобится всего на первые полчаса, но именно эти полчаса будут решающими.

Дальше последовали краткие сообщения командиров боевых групп и отрядов. Особое внимание привлекли группы захвата склада оружия, судов и связи. План захвата оружия имел два запасных варианта, на случай преждевременного обнаружения группы проникновения.

- Теперь слово предоставляется самому молодому командиру нашей подрывной группы, Сереже Степанову! - объявил Смуров.

Все насторожились.

Сережа, смущаясь, заговорил так тихо, что Смуров попросил его начать снова.

- Рассказывать особенно нечего! - еще более смущаясь, но громко продолжал Сергей. - Взрывчатку, завезенную в ущелье, мы перетаскали в лабиринт над гротом, а там делали то, что нам говорил и показывал Борис Андреевич. Он все соединял сам и экзаменовал нас здорово. Все вызубрили назубок! Завтра мы с Женей и Лёшей заберемся в пещеру, в назначенный час пройдем в лабиринт, подожжем бикфордов шнур и уйдем. Вот и всё. Часы нам Борис Андреевич отдал свои…

Сережа замолчал, не зная, что еще надо сказать.

- Теперь переходим к рассмотрению проектов захвата радиостанции. Слово командиру группы захвата - Пархомову. Рассказывай, товарищ Пархомов, - что намерен делать твой отряд?

Стало тихо. Все уставились на Пархомова. Он встал и громко шмыгнул носом.

- Прошу извинить, что выступаю перед комитетом в таком обличье, - Пархомов потряс себя за шинель охранника. Меня и Силантьева Андрей Васильевич представил перед фашистами, как своих «сообщников». Конечно, все это было нужно, но Пархомову приходится теперь щеголять в этой шкуре!

- Все это мы знаем, - перебил Смуров. - Ты держись ближе к делу.

- Можно и ближе к делу… Но тут Пархомов скажет, как всегда, прямо: плохо это дело. Проникнуть на мыс без боя невозможно. А захватывать радиостанцию с тревогой по всему острову и жертвами наших товарищей - нам ни к чему. Радисты все равно успеют вызвать самолеты, о которых говорил товарищ Смуров. Поэтому отряд по захвату радиостанции Пархомову не нужен! Берите этот отряд на другие дела.

- Погоди, товарищ Пархомов! - перебил Смуров.- Что радиостанцию захватить в лоб без шума нельзя, это мы и так знаем. Но мне показалось, что ты придумал, как ее захватить хитростью. А ты начинаешь нам вроде доказывать, что ее надо вообще оставить в покое. Может быть, ты не понимаешь значения радиостанции для нас?..

Пархомов подождал, пока Смуров кончит, снова шмыгнул носом и лихо сдвинул фуражку на затылок. По лицу его расплылась широкая улыбка.

- Да ты что, товарищ Смуров! Пархомову ли не понимать значения радио? Я сам радист! И как можно оставлять радиостанцию в покое! Меньше, чем на вечный покой, для нее Пархомов не согласен!

- Не понять тебя, Пархомов, - удивился Цибуленко.

- Сейчас все объясню. Так уж у Пархомова всегда получается, когда он выступает. Короче говоря, раз захватить станцию нельзя, - надо дать ей под дыхало изнутри! Вот в этом и есть мой план.

Пархомов остановился, победно глядя на Смурова. Тот с недоумением ждал дальнейших слов докладчика.

- Но кто, когда и как сможет совершить эту операцию? - спросил Шерстнев. - Объясни это комитету, товарищ Пархомов.

- Отвечаю, Василий Иванович, - охотно отозвался Пархомов. - Никого из своих людей на радиостанции у нас нет. Ясно теперь, что вышибить дух из нее сможет только Пархомов! Я отправлюсь туда один, но прихвачу с собой карманную артиллерию… А что в аппаратной более чувствительно к потрясениям и повреждениям, Пархомов знает и сработает как надо… в самую точку!..

Пархомов сделал паузу и снова самодовольно посмотрел на Смурова.

- Но как же ты туда попадешь? - спросил Смуров.

Пархомов немедленно объяснил:

- А это обеспечил мне Андрей Васильевич. Он сегодня, вот только что, перед заседанием, добыл мне пропуск для прохода на мыс, на метеорологическую станцию.

Пропуск всего на один раз, по ерундовому поручению. Но на радиостанции побыть Пархомову за глаза довольно будет и пяти минут. Это я говорю точно!..

Пархомов оглядел притихших товарищей и, явно довольный впечатлением от своих слов, спокойно сел.

- А как ты вернешься, если все это тебе удастся? - спросил Цибуленко.

- Пархомов - коммунист! - коротко и энергично отозвался Пархомов, не вставая с места.

- Ну и что? - допытывался Цибуленко.

- Что «что»? - огрызнулся Пархомов. - Не все же мы вернемся на Родину, к сожалению. Моя задача - чтобы вернулось как можно больше…

- Погоди, погоди, Пархомов! - встал Шерстнев. - Ты что же, сам, что ли, не хочешь вернуться?

- Хочу, Василий Иванович! Очень даже хочу! И долго ломал голову, как это сделать. Но никак не выходит, чтобы вернуться. Никак… Придется Пархомову остаться. Но за жизнь свою я с фашистами поторгуюсь по-моряцки!.. В этом Пархомов постарается. Возьму патронный запас посолиднее.

После этого разъяснения Пархомова установилась глубокая тишина. Слышно было только тяжелое дыхание закашлявшегося Шерстнева.

Наконец встал Юзеф Будревич.

- Товарищи! Предложение надо принять. Но после взрыва на станции отряд должен пробиться на мыс и выручить товарища Пархомова. Обязательно!..

- Я возражаю! - сразу же встал Пархомов. - Чтобы пробиться на мыс, надо положить немало жизней. Потом, еще и охрана радиостанции не останется в стороне. Сколько это будет жертв из-за одного Пархомова? Пархомов все это уже прикинул, будьте спокойны! А в моем плане - коллектив наш теряет только одного человека. Тут простая арифметика подсказывает, что Пархомов, как всегда, прав!..

И он снова сел.

- Здесь, кроме арифметического, имеются еще и другие измерения, товарищ Пархомов! - медленно сказал Смуров. - А план твой надо принять. Он очень удачный. Что же касается твоих «арифметических» расчетов, то мы о них сейчас разговаривать не будем. Согласны, товарищи?.. Ну, тогда всё! Можно расходиться.

Все встали и направились к выходу.

Смуров попросил Шерстнева и Борщенко задержаться, а сам пошел проводить Вальтера.

Когда Смуров вернулся, он спросил:

- Уверен ли ты, Андрей Васильевич, в своей завтрашней операции? Ведь если мы не вызволим Рынина в первой половине дня, - его растерзают фашисты сразу же, как только рухнет грот.

- К похищению Рынина я приложу завтра все силы! - сказал Борщенко. - Видимо, Реттгер уже задумал что-то черное. Всю последнюю неделю Рынина не выпускают из подземелья…

- Да, это осложняет дело…

- Плохо еще, что к Рынину приставлен очень мрачный охранник, - добавил Борщенко. - От такого можно ожидать всего.

- Странно, - удивился Смуров. - А Вальтер говорил, что устроит к Рынину верного товарища. Очень странно… Жаль, что ты мне не сказал об этом раньше.

- Ну, подождем, чем кончится твоя, Андрей, попытка! - заключил Шерстнев и встал. - А сейчас пора расходиться. Уже поздняя ночь.

- Долгая будет для нас эта ночь, - задумчиво сказал Смуров, - ночь кануна…

Разгрузка прибывших судов шла полным ходом. Но не прекращались работы и по сооружению второго грота. Надводная часть его вчерне была уже готова. Теперь вынимали котлован для будущего водного бассейна.

Медленно прохаживались по боковым платформам эсэсовцы с автоматами, сверху следя за порядком в котловане. На своих обычных местах находились и надзиратели. Как и каждый день, заключенные вытаскивали на себе вагонетки, наполненные вынутой породой.

…Борщенко и Силантьев, в форме охранников, прошли в зону строительства грота рано утром. Как было условлено накануне, они разыскали Ракитина в самом заднем тупике грота. Здесь, на конечной платформе, работала в полутьме небольшая группа из отряда Раки-тина.

Не выпуская из вида надзирателя, Ракитин провел Борщенко и Силантьева в темный угол, к высокому деревянному щиту, большими железными скобами притянутому к каменной стене.

- За этим щитом начинается тоннель, о котором мы говорили, - тихо сказал Ракитин и, пошарив у стены за бревном, вытащил оттуда небольшой острый ломик с загнутой рассеченной лапкой для выдергиванья гвоздей. - Это я приготовил для вас. Иначе не оторвать ни одной доски. Теперь действуйте быстро, пока надзиратель в стороне.

Борщенко вложил ломик в зазор между бревном и доской и с большой силой нажал. Поржавевшие от сырости гвозди вырвались из бревна с резким скрежетом.

- Стой, - придержал Ракитин Борщенко. - Подожди…

Надзиратель завертел головой, не понимая происхождения необычного звука. Он повернулся и пошел в сторону щита, оглядываясь по сторонам.

Потом на несколько секунд остановился, посмотрел вверх и снова пошел, приближаясь…

Неожиданно среди работающих поднялся гвалт. Несколько человек, споря между собой, бросились к надзирателю, как бы на его суд.

- Это мои ребята. Им сейчас здорово попадет от надзирателя, но на время они отвлекут его внимание,- пояснил Ракитин и скомандовал: - Отрывай другую!..

Борщенко одним коротким нажимом оторвал другую доску. При этом раздался не менее резкий скрежет, чем в первый раз.

Крики и брань около надзирателя усилились. Но он отмахнулся от скандалистов и поднял голову, с тревогой всматриваясь в темные своды.

- У нас тут были обвалы, - шепнул Ракитин, продолжая наблюдать за надзирателем. - Как видно, ему померещилось, что трещат своды. Эту его мысль я сейчас поддержу и, может быть, вызволю ребят. А вы исчезайте… Скорее!..

Борщенко и Силантьев один за другим пролезли в щель.

- В добрый путь, друзья, - шепнул на прощанье Ракитин.- Желаю удачи! Ребята здесь будут ждать вас обратно.

- Спасибо/

Ракитин придавил доски на старое место, и Борщенко с Силантьевым оказались в полной темноте.

Несколько минут они двигались в глубь тоннеля ощупью, проверяя каждый свой шаг. Лишь отойдя от щита подальше, они включили приготовленные заранее электрические фонари и, освещая дорогу, пошли дальше.

Шли минут пятнадцать, пока добрались до закругленного поворота. Отсюда тоннель стал просторнее. Стены и пол здесь были бетонированные.

- Теперь, Фома, держи фонарь ниже и свети только под ноги, - предложил Борщенко. - И шагай мягче.

Стараясь ступать тихо, они быстро прошли эту, сравнительно короткую, часть тоннеля и остановились перед таким же деревянным щитом, с каким они уже имели дело вначале.

- Проверим, не просвечивается ли он,- шепнул Борщенко.

Погасили фонари. Ни единой светлой точки. Полная тьма.

Борщенко приложился ухом к щиту и долго слушал. Тишина. Ни малейшего шороха. Сюда ли они пришли? Ведь за этим щитом должен быть освещенный коридор. По нему можно пройти к кабинету инженера Штейна, где под охраной мрачного Кребса работает Рынин.

- Включай фонарь, Фома, и свети мне…

Пока Силантьев светил, Борщенко внимательно осматривал доски. Они были прибиты изнутри тоннеля, и отрывать их отсюда было неудобно. Мешала стена. Однако Борщенко нашел щелку между нижними досками - их покарежило от сырости - и всунул туда острую лапку ломика.

- Гаси фонарь опять!..

Осторожно раскачивая ломик, Борщенко оторвал один конец доски без особого шума и осторожно оттянул его на себя. За открывшимся отверстием было темно.

- Что такое?-забеспокоился Борщенко. Он осторожно просунул руку с фонарем и осветил пространство по ту сторону щита. На расстоянии около метра впереди выход из тоннеля был завешен плотным брезентом.

- Все в порядке, Фома. Свети мне опять…

Отрывая вторую доску, Борщенко не рассчитал силу, и раздался такой треск, что оба невольно замерли.

Послышались голоса. Какие-то люди, разговаривая подошли к брезенту.

- Гаси фонарь, - шепнул Борщенко. Нагнувшись к оторванным концам досок, он плотно пригнул гвозди, затем придавил доски к бревну на старое место.

Разговор у брезента был слышен отчетливо.

- Нет, Курт! Кто-то лезет сюда из тоннеля. Отрывает доски.

- Давай проверим, Генрих. Ты стань с автоматом здесь, а я подниму брезент.

Борщенко и Силантьев затаили дыхание. Щели между досками засветились.

- Как видишь, Генрих, здесь никого нет. И доски на месте.

- Но я слышал, как отрывали доски!

- Померещилось это тебе, Генрих.

- Нет, не померещилось. Сейчас я прострочу щит автоматной очередью, туда-сюда… И если за ним кто есть, - там и останется!

- Стрелять нельзя, Генрих. Поднимешь напрасную тревогу.

- Молчи, Курт, - я ясно слышал. Держи брезент!

Щелкнул затвор автомата. Борщенко и Силантьев прижались к стене. Но неожиданно щит потемнел. Брезент опустился..,

- В чем дело?! - раздался начальнический окрик.

- Господин шарфюрер! Генриху показалось, что кто-то лезет сюда из тоннеля! Трещали доски! - по-военному четко доложил Курт.

- Посмотрим! Подними брезент!.. Здесь все в порядке!

- А если, господин шарфюрер, кто-то там, за щитом. Затрещало так, будто выдергивали гвозди! Разрешите прострочить автоматной очередью!

- Отставить! Некому и незачем туда залезать! Доски трещат потому, что оседает грунт, садятся своды. А от стрельбы они могут и рухнуть. Расходитесь по своим местам!

Брезент снова опустился, и голоса, удаляясь, затихли.

- Фу-у! - облегченно вздохнул Силантьев. - Я аж вспотел.

- Рано потеешь, Фома. Впереди еще не то будет. А мы идем именно туда, - вперед… Прихвати ломик на всякий случай.

- Слух у этого черта хороший, - продолжал шептать Силантьев, пролезая за Борщенко в дыру, которую они снова открыли.

- У него слух, - у нас выдержка. Вот и выйдет наш перевес.

Они выбрались к брезенту и прислушались. Было тихо.

- Приготовься, Фома. Сейчас у нас будет самый трудный перевал. Попадемся - молчи до конца, чтобы делу не повредить.

- Все понятно, Андрей Васильевич, не повторяй.

Борщенко знал куда идти дальше. Он еще раз внимательно прислушался и, осторожно отодвинув брезент, выглянул в коридор. Никого не было.

- Пошли… Наблюдай, что будет позади…

Они выскользнули из-за брезента и зашагали по коридору направо. Ковровая дорожка позволяла идти бесшумно. Но также бесшумно из-за поворота мог появиться и встречный враг.

Подойдя к повороту, Борщенко придержал Силантьева за собой и выглянул за угол. Оттуда медленно шел эсэсовец с автоматом на груди.

Борщенко протянул руку назад, перехватил от Силантьева ломик и стал ждать.

Эсэсовец шел опустив голову, задумчиво отбивая пальцами на автомате какие-то такты. Не дойдя несколько шагов до поворота, он круто повернулся и также медленно пошел обратно.

Из-за угла Борщенко видел сейчас дверь с цифрой 1, в кабинет инженера Штейна. Чтобы дойти до нее, осталось только пересечь коридор. И сделать это надо немедля. Сзади тоже мог появиться патруль.

Не спуская глаз с уходящего эсэсовца, Борщенко сделал знак Силантьеву, и они быстро перешли коридор, остановившись у желанной двери. Эсэсовец услышал шорох и обернулся, но одновременно Борщенко распахнул дверь и загородил ею себя и Силантьева, оставаясь на пороге.

Борщенко пропустил вперед Силантьева, закрыл за собою дверь и осмотрелся, готовый на все, с ломиком руке…

В кабинете, кроме Рынина, удивленно наблюдавшего за происходящим, никого больше не было.

- Борис Андреевич, где ваш охранник? - спросил Борщенко.

Вышел ненадолго. Сейчас вернется.

- Борис Андреевич, мы за вами! Нам поручено вывести вас отсюда. Иначе вас сегодня растерзают.

- Уйти не могу. Сейчас прибыл Хенке с автоматчиком. Вероятно, по мою голову. Они уже идут сюда. Вам надо сию же минуту исчезнуть.

- Борис Андреевич! Я действую по поручению комитета. Вы должны подчиниться!

Рынин встал.

- Если я сейчас исчезну, - будет объявлена тревога по всему острову. Понимаете, что это может означать для сегодняшнего дня?!

- Это действительно важно, - согласился Борщенко.- Но и с вами тут наверняка расправятся!

- Я сказал всё. Передайте это комитету. Разве можно из-за одного меня ставить под угрозу общее дело? Я остаюсь, а вам надо немедленно уйти. Немедленно!..

В коридоре послышались приближающиеся голоса.

- Ну, вот и они! Прячьтесь! - Рынии указал за портьеру, закрывающую небольшой альков, где стояла широкая кушетка Штейна.

Борщенко и Силантьев поспешно скрылись за портьерой.

В кабинет вошли Хенке с автоматчиком, Штейн и Кребс. Гестаповец был в состоянии явного возбуждения.

- Что вы тут натворили, доктор Рынин? Надо вывести из грота подлодку, а ворота не поднять. Почему?!

Рынин слушал гестаповца спокойно, не перебивая. А тот, нервно шагая между столом и альковом, где притаились Борщенко и Силантьев, продолжал выкрикивать:

- Не связано ли все это с тем, что вчера здесь за вершили работы, которые были проделаны по вашим расчетам?! И действительно ли эти работы были направлены на укрепление грота?! А может, - наоборот?!

Рынин продолжал молчать,

- Ну?!-Хенке все более распалялся. - Что же вы молчите, доктор Рынин?!

- Вы задали сразу столько вопросов, что, прежде чем на них ответить, надо серьезно подумать.

- Думать некогда! Подводная лодка должна выйти в рейс - и не может. Это не шутка! Отвечайте!!

- Вам я вообще отвечать не обязан, - невозмутимо сказал Рынин. - Я подчиняюсь только господину полковнику.

- Будете отвечать и мне! - угрожающе выкрикнул Хенке. - Мне поручено расследовать это дело!

Рынин молчал.

- А что думаете вы?! - остановился Хенке против перепуганного инженера Штейна. - Вы тоже отвечаете за состояние грота!

- Да, история с воротами очень странная, - согласился Штейн. Он достал из кармана большой платок и вытер вспотевшую толстую шею и жирный подбородок.

- Вы тоже усматриваете в действиях доктора Рынина сознательную злонамеренность?-спросил Хенке.

- Да, это похоже…

Хенке злобно глянул на Рынина и снова зашагал по кабинету.

- Надо быстрее поднять ворота! - приказал Хенке Штейну. - Как можно быстрее! Сколько вам потребуется для этого времени?

- Я еще не могу ответить, господин оберштурмфюрер.

- А когда вы ответите мне на этот вопрос точно?

- Сегодня, господин оберштурмфюрер.

- Ваш срок слишком неопределенен. Ответите мне на этот вопрос ровно через полчаса. А через час ворота должны быть подняты! Не позже! Иначе - пеняйте на себя! Всё!

Штейн промолчал.

Хенке опять повернулся к Рынину.

- Вы сейчас поедете со мной! Собирайтесь!

- Мне нечего собирать… Все мое имущество - моя трубка.

Хенке вышел первым. За ним - Рынин, в сопровождении Кребса и эсэсовца с автоматом.

В кабинете остался один инженер Штейн, да затаившиеся за портьерой Борщенко и Силантьев.

Инженер Штейн, не подозревая, что в нескольких шагах от него находятся незваные гости, грузно уселся за стол и снял телефонную трубку.

Он набрал номер и, услышав знакомый голос своего помощника, спросил:

- Как с подъемом щита?.. Ничего не получается?.. Обер Хенке дал мне только час времени… Конечно, все это из-за проклятого Рынина и русских! Да-да, только один час!.. Торопитесь. Иначе придется отвечать и вам тоже!..

Дверь без стука отворилась, и в кабинет ввалился возбужденный помощник капитана подводной лодки - лейтенант Бютнер. Не скрывая своего раздражения, он спросил:

- Скоро ли поднимут щит? Или мне прикажете пробивать его торпедой? Но тогда и от вас останутся одни клочья, черт возьми!

Штейн раздраженно встал.

- Извините, лейтенант, но вы же знаете, что там работают сейчас мои техники. Надо подождать!

- Ждать я не буду! Вы ожирели здесь, тыловые крысы! .

- Как вы смеете, лейтенант! - вскипел Штейн, тяжело отдуваясь. - Я член нацистской партии и верно служу фюреру.

Штейн задохнулся и, не имея сил продолжать, молча ткнул пальцем себя в грудь, где красовался железный крест. Бютнер презрительно отмахнулся:

- Мне сейчас на вас наплевать! Потрудитесь освободить для моей команды какое-либо помещение в вашем управлении. На время, пока не откроется для лодки выход из грота. Если, как мне объяснили, сели ворота, то почему не может вдруг сесть весь грот? Не очень-то приятно ждать, когда тебя заживо похоронят в каменной могиле. К черту!.. Прошу распорядиться!

Штейн набрал номер телефона:

- Господин Бауэр!.. Из третьего и четвертого кабинетов переселите сотрудников в соседние. Временно. Сделайте это срочно, сейчас же!..

- Да-да! Срочно! Сейчас же! - подтвердил Бютнер. - Если сели ворота, - может сесть и весь грот!

Он поспешно вышел, а Штейн направился к алькову, чтобы отдохнуть хоть немного от пережитых волнений, но телефонный звонок заставил его вернуться к столу.

- Слушаю… Да… Слушаю вас, господин штандартенфюрер!.. Объявляете наше помещение на чрезвычайном положении?.. Слушаюсь! Да… Охрана при входе усилена еще раньше, по вашему личному указанию… Внутри по коридорам ходят автоматчики. Нет, немного, - двое. Пришлете дополнительно?.. Хорошо. А когда?.. Уже послали? Понятно… Я сейчас же распоряжусь и предупрежу всех сотрудников, чтобы имели личные документы наготове. Слушаюсь! Сейчас же сделаю!

Штейн положил трубку и торопливо вышел из кабинета, защелкнув дверь на замок.

Борщенко и Силантьев вылезли из-за портьеры.

- Фуу-у! - Глубоким вдохом Борщенко расправил грудь. - Ну, Фома, теперь наша задача - унести отсюда ноги подобру-поздорову… Но инженер, кажется, закрыл дверь на замок.

- Ломик у меня, - напомнил Силантьев.

- От ломика дверь трещать будет.

Попробуем тихонько.

- Подожди, - может быть, дверь только на французском замке? - Борщенко осторожно повернул пуговку замка и тихонько наткал. Дверь открылась. Путь из кабинета был свободен. Но что в коридоре?..

Борщенко осторожно выглянул. Коридор был пуст.

- Пошли, Фома. Делай то же, что и я. И опять следи за тылом. Я буду впередсмотрящим.

Они вышли в коридор. Борщенко закрыл дверь. Замок щелкнул. Обратный путь в кабинет был закрыт.

Борщенко и Силантьев решительно шагнули от двери, в несколько секунд пересекли расстояние до угла и с ходу завернули во второй коридор.

Первое, что они увидели, был эсэсовец с автоматом. Но он шел не навстречу, а уходил от них, - медленно, размеренно шагая по ковровой дорожке.

Борщенко не повернул обратно, .а пошел за ним следом, так же медленно и бесшумно. Силантьев, ошарашенный опасной близостью врага и не понимая действий Борщенко, пошел следом, не забывая наблюдать за тылом…

Чтобы добраться до завешенного брезентом входа в тоннель, надо было пройти примерно треть коридора. И Борщенко решил, что, если эсэсовец не оглянется и не появится кто-либо сзади, - они, поравнявшись с брезентом, юркнут за него - и тогда опасность останется позади.

Но у Борщенко сложился и другой вариант: если эсэсовец задержит их, - оглушить его и втащить в тоннель. И в этом случае путь к свободе будет открыт.

Так они шли все дальше и дальше, стараясь ступать неслышно. Неожиданно эсэсовец повернул голову и, вдруг что-то уловив, оглянулся. Пораженный, он остановился.

Борщенко и Силантьев продолжали идти, приближаясь к нему.

Не допустив их до себя на несколько шагов, эсэсовец вскинул автомат.

- Стой! Как вы сюда попали? - По голосу Борщенко узнал в эсэсовце Генриха.

- Убери автомат, - спокойно сказал он. - Не видишь, что ли, кто мы?..

- А кто вы? - продолжал допытываться недоверчивый эсэсовец, не опуская автомата.

- Мы пополнение для внутренней охраны. У вас введено чрезвычайное положение. Не слыхал, что ли?..

- Аа-а, только что слышал, - согласился эсэсовец, но автомата не опускал. - Не приближаться! Предъявите ваши пропуска!

- Да ты что, очумел?! - прикрикнул на него Борщенко.- Как же мы, по-твоему, прошли сюда? Пропуска у нас отобрали при входе. Иди и проверяй, если у тебя есть время. А нам надо срочно явиться к вашему шарфюреру. Где он?..

Эсэсовец, сбитый с толку спокойствием и уверенностью Борщенко, сообразил, что без пропусков они действительно не могли пройти сюда, через тройную внешнюю охрану. Он автоматом мотнул в ту сторону, откуда они пришли.

- Господин шарфюрер там. Вам надо назад..,

- Ну, так бы и сказал давно! А то завел канитель. Нам надо срочно!.. Ну шагай, шагай своей дорогой! Да смотри в оба: чрезвычайное положение…

Борщенко круто повернулся и зашагал обратно. Силантьев последовал за ним, не забывая оглядываться.

Эсэсовец остался на месте, смотря им вслед, и только когда они уже подошли к повороту в первый коридор, встрепенулся.

- Погодите!-крикнул он. - А как же вы могли пройти мимо шарфюрера, если пришли оттуда?!

Борщенко и Силантьев, делая вид, что вопрос этот их уже не касается, продолжали спокойно уходить.

- Стойте! - крикнул эсэсовец и поспешил за ними.

Борщенко и Силантьев завернули за угол и сразу же бросились вперед.

Первый коридор был свободен, но пробежать его до появления преследующего их эсэсовца было невозможно. Куда бы свернуть?

Почти сразу же после поворота, против кабинета инженера Штейна, Борщенко заметил небольшой тупичок и светящийся красный шар с надписью «Аварийный колодец», а в конце тупичка - гофрированную дверь с такой же красной надписью.

Борщенко свернул в тупичок, подбежал к двери и ухватился за ручку. Дверь легко открылась. Красная лампочка тускло осветила нижний тамбур аварийного колодца, с начинающимися отсюда металлическими ступенями в виде прочных железных скоб, вбитых в заднюю стенку.

- Давай сюда, Фома!

Они вскочили внутрь, и Силантьев прикрыл за собой дверь.

Надо было быстро, в секунды, решать, что делать дальше.

В застекленное круглое окошечко в двери, напоминающее небольшой иллюминатор, Борщенко стал наблюдать за видимой частью коридора.

Если эсэсовец не появится здесь, - значит, он оставил их в покое, надеясь, что уйти им отсюда некуда и они будут проверены в зоне другого патруля. В таком случае, выждав благоприятный момент, можно будет сделать новую попытку добраться до тоннеля.

Если же эсэсовец появится в этом коридоре, - значит, он решил их задержать. И тогда дело осложнится.

Борщенко через иллюминатор увидел, как эсэсовец пробежал мимо, беспокойно оглядываясь назад. Значит, преследование началось. И, пожалуй, вряд ли сейчас будет возможно выбраться отсюда незамеченными.

А может быть, воспользоваться колодцем?.. Борщенко поднял голову и посмотрел вверх. Как высоко уходят эти ступеньки? И куда они выводят?.. Вверху колодца было темно, как в могиле. Но раз колодец приготовлен на случай аварии, - значит, по этой лестнице можно перебраться в какое-то другое помещение, выше.,,

И Борщенко решил:

- Лезем, Фома!

- Лезем, - Силантьев, не желая расставаться с ломиком, засунул его за пояс.

Карабкались в темноте молча. Слышалось лишь шумное дыхание Борщенко.

Вдруг он остановился,

- Осторожно, Фома!., Лестница кончилась.

Борщенко потрогал край колодца, а за ним - ровную каменную поверхность. Он стал на ощупь обследовать пространство впереди. Всюду - ровный каменный пол.

- Фома, вылезай сюда. Здесь просторно.

Они вылезли из колодца и прислушались. Внизу все еще было тихо.

Силантьев нащупал около себя холодную стену. «Что же тут такое?» Он вытащил фонарь и нажал кнопку. Яркий луч осветил небольшое каменное помещение кубической формы.

Быстрым движением Борщенко вырвал у Силантьева фонарь. Снова - тьма.

- Ты что, спятил?- зашипел он. - Ведь если снизу заметят здесь свет, - нас быстро найдут.

Однако пора двигаться дальше. Колодец должен иметь продолжение. Важно опередить погоню. Ведь эсэсовец сейчас ищет их там, внизу…

Эсэсовец действительно их искал. Он успел заглянуть в вестибюль и теперь устремился к аварийному колодцу- единственному месту, где они могли укрыться. Как гончая собака, почуявшая добычу, раздувая ноздри и держа наготове автомат, он подбежал к двери тамбура и открыл ее.

В тамбуре беглецов не было. Эсэсовец осторожно вошел внутрь и поглядел вверх. Темно. Но они там, только там!.. Теперь можно действовать. Дать тревогу или отличиться самому?..

Поколебавшись несколько секунд, он вытащил иэ кармана электрический фонарь, повесил его на нагрудную пуговицу, включил и осторожно полез вверх, следя за цифрами, показывающими высоту.

Пять метров… десять… пятнадцать… Двадцать… двадцать пять… тридцать… Высоко, черт возьми!.. Страшно!.. Но он всегда отличался смелостью. Еще несколько метров- и показался край площадки.

Высунувшись над краем колодца, эсэсовец сразу же увидел стоявшего Борщенко. Но это было последнее, что он увидел. На голову эсэсовца обрушился страшный удар, и он полетел вниз, лязгая автоматом о металлические скобы.

Тяжелый удар внизу разнесся далеко по коридору и загудел в колодце.

- Ну, Фома, замри!..

Внизу послышались голоса. Сначала один, затем еще один, а потом сразу несколько. Слова доносились вверх отчетливо:

- Ах ты, Курт?.. Ты все время был на посту?..

- Да, господин шарфюрер.

- Ничего подозрительного не замечал?

- Никак нет, господин шарфюрер.

- А как сюда попал Генрих?

- Не могу знать, господин шарфюрер. Но ему сегодня все время что-то мерещилось.

- Ах, да-да… Это он хотел стрелять…

- А не проверить ли колодец, господин шарфюрер?- предложил Курт.- На всякий случай…

- Да, проверить надо. Фридрих и Ганс! Снесите труп в вестибюль, вернитесь сюда и проверьте колодец снизу доверху! А ты, Курт, смотри здесь внимательно. Будь начеку!..

Голоса Курта и шарфюрера удалились. Все стихло.

- Вот теперь давай свет! - приказал Борщенко.

При свете фонаря они обнаружили, что никакого продолжения колодца не было. Но куда-то вела металлическая дверь, плотно закрытая на тяжелый засов. Засов проржавел, и Борщенко с трудом отодвинул его с помощью пригодившегося и на этот раз ломика.

Дверь была тяжелая и открылась с трудом.

В лицо беглецов ударил дневной свет и свежий холодный воздух.

Борщенко и Силантьев быстро вышли и, плотно прикрыв за собой дверь, осмотрелись вокруг. Они были на вершине плосковерхой горы.

Теперь надо было незаметно спуститься отсюда и поскорее добраться до Центра. И они зашагали вниз - навстречу новым опасностям.

Наконец-то Борщенко и Силантьев вздохнули свободно. Они благополучно добрались до казармы. Силантьева сразу же направили с поручением в комендатуру, а Борщенко пошел в столовую.

Шакун появился, когда столовая уже опустела. Увидев Борщенко, он быстро подошел.

- Павел! Ты мне нужен сейчас вот так! - еще на ходу заговорил он и выразительно чиркнул пальцем по своему горлу.

Шакун снял с груди автомат, с которым в последнее время не расставался, положил его на свободный стул и тяжело плюхнулся рядом. Подошла официантка, но он от нее отмахнулся:

- Погоди! Потом!..

- Что с тобой, Федор? Чем так расстроен? - спросил Борщенко. - Может, требуется моя помощь?

- Мне нужна сейчас твоя голова, Павел! - заторопился Шакун. - Действовать надо немедленно, а с чего начать, - не соображу.

Он нагнулся ближе к Борщенко и, приглушив голос, зловеще сообщил:

- Русские сегодня начинают восстание.

Борщенко отшатнулся, точно ошпаренный кипятком. «Пронюхал, стервоза! Что делать?.. Убить его сейчас здесь же, на месте… И, пока будут возиться со мной, наши успеют сделать свое дело…»

Борщенко потянулся к автомату Шакуна, но тот понял это движение по-своему и придержал .его руку:

- Погоди, Павел. Слушай…

«Да-да, надо выслушать… Сообщил ли он уже начальству или сам узнал от начальства… Надо все выяснить».

Шакун торопливо прбдолжал:

- Узнал об этом только что… Случайно. Они притихли в последнее время, а сами, оказывается, готовились. Будут захватывать оружейный склад. Я еще не докладывал, но теперь надо действовать быстро, чтобы не опоздать, опередить. Помогай, как сделать это повыгодней,- у тебя всегда это получалось.

Борщенко с облегчением вздохнул.

- Стой, Федор!.. Если дело идет о складе, то ты уже опоздал.

Шакун вскочил и тоже ухватился за автомат. Но теперь его удержал Борщенко:

- Дело со складом они уже оставили. Об этом и майор в курсе. Они затеяли другое. Ты сядь…

Борщенко усадил Шакуна рядом, отобрал у него автомат и положил на стул по другую сторону от себя.

- Я тебе все расскажу, ты слушай…

Шакун весь напружинился, нагнулся к Борщенко, ухватился за его руку.

- Они решили захватить мыс с радиостанцией, окопаться там за перешейком и вызвать по радио советские самолеты и корабли. Понял, какое дело затевают? Это тебе не склад!..

Шакун широко открытыми глазами уставился на Борщенко, переваривая полученную новость и готовый к действию.

- А когда? - выдохнул он.

- В том-то и дело, что скоро! - продолжал импровизировать Борщенко. - Вот разгрузят суда, потом будут перевозить на мыс какие-то грузы… Тогда они и собираются ударить…

Шакун обмяк и стал вытирать вспотевшее лицо.

- Раз это не сегодня, можно и пообедать, - решил он. - Очень хочу жрать. А ты мне рассказывай дальше. Помогай, Павел!

Шакун поманил пальцем официантку, приказал подать обед и снова повернулся к Борщенко, жадно ожидая его дальнейших слов.

Борщенко лихорадочно соображал, что говорить и как действовать дальше, «Надо куда-нибудь завести его и убить… Но куда?»

- Я тебе все расскажу, только не здесь. И даже дам кое-что. Полный план, со всеми подробностями и фамилиями. Словом, солидно все будет. Заработаешь хорошо.

- А у тебя всё с собой? - глаза Шакуна сверкали, ноздри раздувались от нетерпения.

- Ты обедай. А потом уйдем куда-нибудь. На твою горушку, что ли?.. Надо все хорошенько обмозговать. Составим наш - твой! - план… Материалы все при мне. Все передам тебе, раз обещал. Бугров для тебя не жадный…

Шакун нетерпеливо заерзал. Ему расхотелось обедать. Он рвался к действию.

Подошла официантка с подносом. Шакун вскочил, отмахиваясь от нее. Она испуганно попятилась, а алюминиевые миска и тарелки полетели на пол.

Вскочил и Борщенко, суп выплеснулся ему на шею. Он торопливо расстегнул гимнастерку и начал вытираться.

- Да ты что же это натворила, шалава! - набросился Шакун на официантку. - По харе захотела?!

В желании угодить приятелю он изрыгал на нее грубую ругань, перемешивая русские и немецкие слова.

Угодливо повернувшись к Борщенко, который вытирал грудь салфеткой, сдернутой со стола, Шакун вдруг поперхнулся, подавился на полуслове и с ужасом уставился на Борщенко, словно увидел на нем скорпиона.

- Ну, что с тобой? - удивился Борщенко.

- А где же, Павел, твой бородатый водяной?

- Какой водяной? Что ты городишь?

- Как какой?.. В короне… С рогатиной… Татуированный…- Шакун тыкал пальцем в сторону обнаженной груди Борщенко и вдруг замер, бледнея и все шире открывая глаза,

- Так ты - не ты? - выдавил он наконец. - Вот почему ты все время какой-то другой. Обман. Подмена… Ага-а-а!.. Шпион-двойник!.. Аааа-а!..

Шакун по-звериному оскалил желтые зубы, быстро оглянулся и, не имея возможности достать автомат, ухватился за кобуру, пистолета, лихорадочно расстегивая ее.

Борщенко все понял, и решение пришло немедленно: «Только бы не выпустить отсюда живым…»

- Да, стерва продажная, - процедил он с нескрываемой ненавистью. - Я - не он… Но я - это я! Советский моряк Борщенко.

Он легко притянул Шакуна к себе, перехватил пистолет и вместе с кобурой рванул вниз. Ремни лопнули, пистолет тяжело ударился об пол. Шакун в этот момент вывернулся и бросился к выходу, но Борщенко одним прыжком перехватил дорогу.

- Не уйдешь, гадина, никуда!..

Схватив стул, Борщенко швырнул его с такой силой, что в воздухе свистнуло.

Шакун присел, и стул пронесся над ним через весь зал, вломился в легкую фанерную перегородку посудомойки и обрушил с полок миски и тарелки. Звон рухнувшей на пол посуды смешался с пронзительным визгом находившихся там официанток и уборщиц.

Движения Шакуна стали расчетливыми. Он тяжело дышал и, не выпуская из вида Борщенко, рыскал глазами, выискивая возможность выскочить из зала.

Борщенко подхватил новый стул и медленно наступал, загоняя врага в угол.

От страшного удара Шакун опять успел уклониться. Стул с воем пронесся над его головой, врезался в окно и вместе с рамой вывалился на улицу.

Звон стекла и треск рамы вызвал очередной взрыв женского завывания за перегородкой. Заглянувший в дверь эсэсовец немедленно отпрянул обратно. Он знал, что, когда русские дерутся, надо держаться в стороне, если хочешь сохранить в целости собственную голову.

Шакун не оборонялся. Он знал медвежью силу Борщенко. Нельзя было попасть в его железные руки. Спасение Шакуна было в увертливости. Дважды он пробегал мимо автомата, но схватить его не успевал. И вот, загнанный в угол, задыхаясь, по-крысиному тоненько взвизгнув, он неожиданным прыжком вскочил на подоконник и, в последнем, отчаянном усилии, через зияющее отверстие выпрыгнул на улицу.

Борщенко схватил автомат и кинулся к двери. «Прострочить его очередью!» На ходу он подобрал пистолет Шакуна и вместе с кобурой засунул в карман. «Пригодится еще. Теперь уж наверняка пригодится…»

Заглядывавший в дверь эсэсовец отшатнулся, когда Борщенко пронесся мимо и выскочил на улицу.

Шакуна не было. С автоматом в руках Борщенко пробежал за угол, к дороге. Пусто и на дороге. Вдали виднелась машина, но она шла сюда. Борщенко вернулся и обежал столовую с другого угла. И здесь - никого. Шакун словно провалился сквозь землю.

«Прячется где-то здесь. Искать, искать гадину! Найти его во что бы то ни стало!..»

Борщенко ворвался в столовую через заднюю дверь. Два повара в белых халатах и белых колпаках, толкая друг друга, бросились в соседнее помещение и плотно захлопнули за собой дверь. Борщенко огляделся. Нет Шакуна и здесь. Он рванул на себя какую-то дверь в стене. Она с треском открылась, и с полок посыпались консервные банки. Метнулся еще к одной двери. Толкнул ее, и сразу же навстречу вырвался отчаянный визг женщин. Он отпрянул. Заглянул за перегородку - горы коробок, какие-то ящики… Нет Шакуна и здесь.

Борщенко выскочил на улицу, обежал здание и снова очутился у дороги, чуть не налетев на стоящий автомобиль. У машины стоял эсэсовец и разговаривал с Хенке.

- Бугров, в машину! - резко приказал он. - Быстро! Ну!

Мысли Борщенко были четки. «Если это арест,- буду стрелять». Но Хенке не расстегивает кобуру. Не проявляет враждебности и сидящий в машине переводчик-эсэсовец Хефтлигер. Автомат его спокойно лежит на коленях.

- Переведи ему! - крикнул Хенке переводчику, усаживаясь в машину рядом с шофером. - Надо торопиться!..

- Залезай скорее! - крикнул Хефтлигер. - Господин штандартенфюрер ждет!

Борщенко влез в машину, держа автомат на изготовку.

- Что тут у тебя произошло с Шакуном? - спросил Хенке не оглядываясь. - Из-за чего такая драка? Придется вам расплачиваться за погром… Да…

Борщенко молчал.

- Переведи ему! -приказал Хенке Хефтлигеру. - Пора бы уже научиться нашему языку. И пусть он приведет себя в порядок!

- Подрались! - коротко сообщил Борщенко. - Поспорили.

Он осторожно положил автомат на колени, платком вытер вспотевшее лицо, быстро застегнул гимнастерку и удивился, что из нагрудного кармана не выпала расческа. Причесался.

Делая все это, он думал: «Если Шакун при мне появится у полковника, - буду стрелять в него, в полковника, в Хенке. Все равно разоблачение - дело минут. Конец…»

Он извлек из кармана пистолет Шакуна, вытащил его из кобуры и, вместе с запасными обоймами, опять засунул в карман. Кобуру бросил под ноги и запихнул под сиденье.

Теперь он был готов к бою и твердо положил руки на автомат. «Живым не сдамся…»

Машина остановилась у главного управления, и все трое прошли в вестибюль.

В это самое время, когда Борщенко очутился в вестибюле штандартенфюрера Реттгера, ожидая появления там Шакуна и своего разоблачения, - в это время в гавани шла разгрузка судов. Стучали лебедки. Отряды Митрофанова и Анисимова, скрывая под одеждой оружие, уже давно занимали свои места.

В капитанской каюте судна «Берлин» продолжалась попойка. Капитан подводной лодки - Густав Рейнер - разбушевался до штормового балла.

- Мне надо быть на месте майора! - кричал он.- Я давил бы русских каждый день - перед завтраком, обедом и ужином! Для повышения аппетита!..

- Если у тебя так горит нутро, - выйди на палубу и отведи свою душу, - предложил Лутц. - Там этих русских сейчас полным-полно.

Рейнер несколько секунд ошалело смотрел на Лутца, а затем загорелся:

- И выйду! И выдеру несколько сорняков!

Шатаясь, Рейнер встал, разыскал свои ремни с пистолетом и кортиком, с трудом напялил все на себя и отправился на палубу. Следом за ним, ожидая развлечений, поддерживая друг друга, зашагали и оба надводных капитана.

На палубе Рейнер наткнулся на Митрофанова, который был за старшого над русскими. Он расставил их по заранее намеченному плану и наблюдал за работой, помогая там, где было особенно трудно. Настроение у Митрофанова было решительное. С нетерпением ожидал он приближающегося часа, когда должен будет дать сигнал для действий отрядов на обоих кораблях одновременно.

Когда Рейнер вылез на палубу, Митрофанов стоял около своего земляка Матвеева, с которым до войны работал на Кировском заводе в Ленинграде.

- Ты позаботься вон о том охраннике, что стоит у канатной бухты.

Матвеев коротким крюком гасил раскачивание троса от лебедки, поднимающей из трюма тяжелый ящик с каким-то оборудованием. Не глядя на Митрофанова, он коротко ответил:

- Понял. Вижу. Хорошо,

- Вот ты мне и нужен! - заорал Рейнер по-русски, направляясь к Митрофанову. Тот, не понимая, оглянулся.

- Ты есть славянский сорняк на нашем арийском пути! - продолжал кричать Рейнер, приближаясь вплотную.- Я тебя сейчас буду выдергивать!..

- Уйди быстрее, тебе нельзя встревать! - бросил Матвеев Митрофанову и загородил его от Рейнера.

- Ты есть славянская моль! - снова выкрикнул Рейнер и, не разобравшись, что перед ним уже другой русский, выстрелил. Пуля врезалась в палубу. Пистолет плясал в непослушной руке пьяного капитана.

- Ах ты, фашистская мразь! - И Матвеев обрушил на голову Рейнера свой крюк.

Рейнер рухнул, на палубу, обливаясь кровью. К Матвееву одновременно бросились несколько охранников и ударами автоматов сбили его с ног.

Штольц и Лутц попытались поднять своего незадачливого коллегу, но сами не удержались на ногах и растянулись рядом. Рейнер не шевелился. Лишь слабое мычание говорило, что он еще жив.

Подоспевшие два матроса снесли Рейнера на пирс, где дежурила машина, И она сразу же увезла его в Центр, в госпиталь.

Работа по разгрузке приостановилась. Всех заключенных собрали вместе. Охранники стояли с автоматами на изготовку.

Матвеева подвели к борту.

Вышедший вперед начальник охраны, шарфюрер Краух, прокричал через переводчика:

- Всякий, кто посмеет поднять руку на немца,- расстреливается на месте!

Стоявшие против Матвеева автоматчики приготовились.

В груди Митрофанова бушевала буря. Ведь выступить ранее срока, несогласованно с другими - это значит сорвать всю операцию, загубить все дело, вызвать кровопролитную расправу, в которой сотни людей будут беспощадно растерзаны. Но и молчаливо смотреть на казнь товарища, пожертвовавшего собой во имя общего дела, было нечеловеческой пыткой. «Дорогой Матвеев, друг… Сашка… Прости…» Слезы ползли из глаз Митрофанова неудержимо, застилая глаза, мешая видеть.

Все заключенные были точно наэлектризованы. Не сговариваясь, они приготовились броситься на мучителей, выступить на защиту товарища. Одно движение - и вся масса людей ринулась бы на охранников. Но сильный голос Митрофанова приковал всех к месту:

- Ни шагу! Стоять!..

- Товарищи! Спокойствие! - крикнул, в свою очередь, Матвеев. - Сохраните выдержку! Прощайте! Да здравствует свобода! Передайте…

Автоматные очереди оборвали его голос. Он, словно подрезанный, опустился на палубу. Эсэсовцы подняли его тело и бросили за борт.

Плеск воды полоснул по сердцам замерших заключенных.

- Теперь снова за работу! - прокричал переводчик.

- За работу! По местам! - скомандовал дрожащим, но отчетливым голосом Митрофанов. Слезы продолжали ползти по его щекам. - Спиридонов! Займи место Матвеева!..

Люди рассыпались по своим местам. Каждый понимал, почему сейчас так нужна выдержка, почему Митрофанов удержал их на месте. Да, иного выхода не было. Но пусть трепещут палачи!..

Хенке приказал Борщенко и Хефтлигеру ожидать в вестибюле, а сам прошел в кабинет Реттгера. Нервы Борщенко были напряжены. Каждую минуту он ждал появления Шакуна и лихорадочно строил всякие варианты своих действий.

Мятущиеся мысли Борщенко перебросились на Рынина. Если опасность, в лице Шакуна, еще только подкрадывалась к Борщенко и сам он имел возможность встретить ее во всеоружии, с автоматом в руках, то положение Рынина было намного хуже. С неотступным угрюмым Кребсом, безоружный и беспомощный, он не имел путей к спасению. Рынина увезли сюда. Он должен быть где-то здесь. Здесь должен остаться и Борщенко. Он обязан быть около. Если бы удалось еще передать Рынину пистолет…

По большим настенным часам, висевшим в простенке, Борщенко видел, что до начала восстания осталось менее двух часов. Но сколько же времени придется еще сидеть здесь, в ожидании неизвестности?..

Наконец Борщенко и Хефтлигера впустили к полковнику.

Оба вошли в кабинет с автоматами на груди и, прошагав в ногу, остановились перед столом, вытянув руки по швам.

Реттгер сидел неспокойно; толстым карандашом необыкновенной длины он нервно постукивал по золотому рыцарю. Рынин сидел в кресле; Хенке, как обычно, почтительно стоял. У двери дежурил мрачный Кребс с автоматом на груди.

Реттгер резко говорил;

- Вы, доктор .Рынин, так и не объяснили мне, почему после дополнительных работ по вашим указаниям перестал действовать подъемник. Что случилось с выходным щитом? Почему его так заело, что сегодня невозможно было поднять, чтобы вывести из грота подлодку?.. Вы вместо объяснения напустили туман! Я не такой дурак, как вам кажется, доктор Рынин!

- Я, полковник, сделал то, что надо было сделать.

Реттгер злобно щелкнул карандашом по золотому забралу рыцаря, отчего оно закрылось, и, медленно отчеканивая слова, добавил:

- Еще вопрос, кому надо то, что вы сделали! Но если вы не освободите подлодку, мы, Рынин, не просто расстреляем вас, - нет! Вы по-настоящему узнаете, что такое гестапо, да! Узнаете и пожалеете, что родились!..

Рынин посмотрел на часы, стоявшие на сейфе, и холодно сказал:

- Вы, полковник, оказывается, всего лишь мелкий гестаповец застенка.

- Молчите, Рынин! - стукнул Реттгер кулаком по столу. - Не доводите меня до крайности!.. Обеспечьте немедленное освобождение подлодки!.. Иначе я применю к вам крайние меры!

- Я вам однажды уже объяснил,- невозмутимо продолжал Рынин, - с угрозами ко мне нет подхода…

Красное лицо. Реттгера повернулось к Борщенко.

- Ты сможешь на него воздействовать?.. Переведи, Хефтлигер!

- Разрешите мне, господин полковник, переговорить с Рыниным наедине, - сказал Борщенко. - После разговора со мной он станет перед вами шелковым!

Все еще не остывший от ярости полковник подозрительно посмотрел на Борщенко и неуверенно повернулся к Хенке. Тот пожал плечами.

- Вы ничего не потеряете, господин штандартенфюрер. Бугров очень решительный субъект. В этом я сегодня убедился.

- Ладно, Бугров. Сейчас ты поговоришь с Рыниным здесь. И помни, - за обман мы не пощадим и тебя!..

Резко зазвонил телефон. Реттгер снял трубку и стал слушать.

- Что-что?.. Как это случилось?.. Так… После окончания работы расстрелять каждого десятого русского!.. Проследите за этим лично и об исполнении доложите мне!..

Реттгер бросил трубку на рычаг, злобно посмотрел на Рынина, затем на Борщенко и нажал звонок. Немедленно вошел дежурный эсэсовец. Реттгер приказал:

- До моего возвращения надеть на Рынина наручники! Держать здесь, в карцере. А ты, Кребс, будь около!

В кабинет торопливо вошел майор Клюгхейтер. Он быстро приблизился к Реттгеру и что-то ему шепнул.

- Уже знаю! - раздраженно ответил Реттгер. - Еду сейчас в госпиталь. Вернусь через час.

И Реттгер вышел, сопровождаемый Хенке. Проклиная русских и Рейнера, он поехал в госпиталь. Не беспокойство за жизнь капитана понудило Реттгера лично посетить пострадавшего. Его беспокоил приказ о предстоящем выходе лодки в море. Если бы капитан Рейнер в другое время отправился в более далекое «плавание» - в самый ад! - Реттгер не моргнул бы и глазом. Но сейчас, когда каждый час надо быть готовым к отплытию, было о чем задуматься! А тут еще заклинился Щит в гроте…

Клюгхейтер, задержавшись в кабинете Реттгера, повернулся к Борщенко.

- Бугров, следуй за мной! - приказал он по-русски.

Борщенко глянул на Рынина и медленно пошел позади майора.

У крыльца стояла машина. Мотор ее работал. Указав Борщенко на заднее сиденье, где никого не было, Клюгхейтер сел рядом с шофером, и машина тронулась.

Расстояние до тодтовской канцелярии майора было небольшое, и через несколько минут Борщенко уже входил в знакомый кабинет.

Клюгхейтер сел за стол и, поглядывая на молчавшего Борщенко, задумался. Ему было о чем подумать.

Полчаса назад в кабинет майора ввалился растерзанный и перепуганный Шакун. Прерывисто дыша, он еще с порога начал выкрикивать:

- Господин майор!.. Надо принять срочные меры. Бугров не Бугров!., Он меня сейчас чуть не убил!..

Майор, не выносивший Шакуна, на этот раз отнесся к его выкрикам со всей серьезностью.

- Рассказывай все по порядку! - приказал он.

Шакун слизнул кровь, сочившуюся из пальца, порезанного стеклом, и, все еще тяжело дыша, продолжал: .

- Понимаете, господин майор, - мне водяной помог! С рогатиной, большой!

У обычно сдержанного майора глаза округлились. Шакун пояснил:

- Он был у него на груди. Бородатый, в короне. И - вдруг его нету! Понимаете? Рогатина тройная, страшная! И он меня хотел убить!

- Погоди, Шакун. Я ничего не понимаю. Что, тебя Бугров пытался заколоть, что ли, рогатиной?

- Да нет, господин майор! Этот водяной был с давних лет. Когда он был еще моряком. Бородатый, с трехзубой рогатиной. А теперь его у него не оказалось. А он исчезнуть не мог. Понимаете?

- Я ничего не понимаю! - начал терять терпение майор. - Отвечай лучше на мои вопросы; может быть, я и сумею разобраться в твоей ереси…

После ряда вопросов и путаных ответов майор Клюгхейтер постепенно уяснил события и задумался. Что Борщенко не Бугров, он знал уже давно. До сих пор майору не хотелось подводить под расстрел понравившегося ему умного, прямого и честного советского моряка, не по своему желанию принявшего на себя личину перебежчика. Майор понимал и всю сложность положения мнимого Бугрова и даже подумывал взять его в услужение к себе. Но как же быть теперь? Теперь, как видно, придется принять меры к задержанию Борщенко… А к чему это приведет?.. Еще к одной кровавой расправе над невинным.

- И потом, я должен сделать вам еще одно важное сообщение! - спохватился Шакун. - Русские замышляли напасть на арсенал, но потом передумали. Теперь они хотят захватить радиостанцию и вызвать сюда советские корабли и самолеты.

Майор молча посмотрел на Шакуна, продолжая думать о Борщенко.

- Ты кому-нибудь рассказывал о сегодняшней истории с Бугровым? - спросил он.

Нет, господин майор. Господина оберштурмфюрера на месте не оказалось. И я поспешил к вам - по ранжиру…

Майор снова задумался.

- Я. господин майор, уже давно заметил, что он не тот!-изливался Шакун. - Не так он себя держал! Не пьянствовал… И не убил за все время ни одного человека… Бугров был не. такой…

- Так ты давно заметил, что он не тот, не Бугров?- заинтересовался майор.

- Да, почитай, с первого дня!.. И после тоже…

- Что-то не пойму тебя, Шакун! - кривя душой, нарочито строго сказал майор. - Похоже, что ты все время был с ним заодно!

- Да что вы, господин майор! - испугался Шакун.- Я совсем другой!..

- Так получается, Шакун! - неумолимо продолжал майор. - Ты его выдал за Бугрова!.. Ты рекомендовал его в охранники! Большое хвалебное послание о нем сочинил. Я ведь читал. И господин штандартенфюрер читал.

- Что вы, что вы, господин майор! - в отчаянии воскликнул Шакун. - Да если бы я что-нибудь почуял в нем, - я бы в ту же минуту доложил. Я бы…

- Что ты меня путаешь! - сердито оборвал майор.- Ты передо мной не выкручивайся! Ты же сейчас признался, как с первого дня заметил, что он не тот, что он не Бугров! И молчал об этом, пока не подрался с ним сегодня! Заврался ты, Шакун…

Шакун сразу вспотел, не зная, как выбраться из тупика, в который сам себя загнал.

- Придется мне тебя арестовать! - еще строже сказал Клюгхейтер. - Ты обманул самого господина штандартенфюрера! И когда он узнает все это дело, он наверняка прикажет немедленно растрелять вас обоих… вместе.

Шакун побелел. Ноги его задрожали, и он зашатался.

- Господин майор, спасите! - взмолился он.

- Вот что, Шакун! - строго сказал майор. - Придется тебе намертво прикусить язык об этой истории!.. Я к Бугрову приму меры, а тебя сейчас отправлю в карцер недельки на две! Может, поумнеешь! Но если об этой истории узнает господин штандартенфюрер, - конец тебе будет, Шакун! Понял?.. Скажешь, что я арестовал тебя за пререкания.

- Буду вечным вашим рабом, господин майор! - От пережитого ужаса и открывшейся надежды на спасение Шакун ослабел. Слезы вдруг поползли по его грязным щекам. Вид его вызывал непреодолимое отвращение.

Майор вызвал по телефону комендатуру и приказал выслать конвой за арестованным Шакуном. Через пять минут счастливый Шакун уже шагал под конвоем в карцер.

Оставшись один, майор Клюгхейтер вспомнил вдруг предупреждение Шакуна о замысле русских захватить радиостанцию. Конечно, это глупая фантазия Шакуна. Но нет ли здесь чего-либо другого, более реального? Например, попыток русских установить связь с работниками радиостанции?..

Майор забеспокоился. Вчера он подписывал пропуск, правда - разовый, на мыс некоему русскому Пархомову. Нет ли в этом начала каких-либо неприятностей?

Опасаясь всякого повода к массовым карательным мерам по отношению к заключенным, майор снял телефонную трубку и, связавшись с начальником караульной команды мыса, сказал:

- Вчера мною подписан разовый пропуск на проход через перешеек некоему Пархомову. Я аннулирую этот пропуск. Что?.. Только что прошел? Догоните! Отберите пропуск, а Пархомов пусть немедленно явится ко мне!.. Всё! Доложите затем об исполнении!

А потом поступило известие о трагической истории в гавани… Встревоженный майор поспешил к Реттгеру и там встретил Борщенко.

…И вот теперь, глядя на Борщенко, стоявшего с автоматом на груди, майор с беспокойством думал о тех репрессиях, которые неизбежно последуют за Рейнера.

Но что же делать с этим советским моряком?..

- Вот что, Борщенко!.. - начал майор. - Я вас предупреждал, что, если вы попадетесь, я уже не сумею вам помочь. Так вот, возникло важное обстоятельство…

Продолжительный звонок телефона прервал его мысль.

Майор снял трубку и обеспокоенно выслушал какое-то сообщение.

- Хорошо. Я сейчас же приеду.

Клюгхейтер посмотрел на часы,

- Разговор с вами, Борщенко, я прерываю на полтора часа. На это время можете быть свободным.

Борщенко облегченно вздохнул: «Эх, майор, майор! Если бы ты знал, как мне нужны именно эти полтора часа!.. Спасибо тебе, майор!.. Большего мне от тебя не надо!..»

- Разрешите идти, господин майор?

- Да, идите! Нет, постойте… Сдайте ваш автомат! Борщенко заколебался, но, взглянув на майора, снял автомат и положил его на стол.

- Ну, теперь идите! И помните - только на полтора часа!

- Точно через полтора часа буду у вас, господин майор!

Борщенко повернулся и вышел.

Отяжелев от груза в карманах, Пархомов, пока добрался до мыса, здорово устал. Шагая по узкому началу мыса, вытянувшемуся чуть ли не на полкилометра, Пархомов успел . хорошо рассмотреть высокую стену, перегораживающую мыс в узкой части, у самого входа на территорию, где были радиостанция и метеорологическая станция.

Стена была сложена из местного камня. Посередине ее зияла амбразура для пулеметов. Судя по глубине амбразуры, стена была толстая. А поверх ее, на вделанных в стену железных столбах, тянулась колючая проволока. С левой стороны к стене прижималась каменная пристройка, у входа в которую стоял часовой. Как видно, там были караульное помещение и проходная.

«Тут с маху не перескочишь!» - решил Пархомов, приближаясь к проходной.

Часовой, проверив документы Пархомова и его разовый пропуск на метеорологическую станцию, дал сигнал. Из караульного помещения вышел дежурный эсэсовец. Он тоже проверил документы и пропуск и молча провел Пархомова в проходную.

- Там документы проверил сам караульный начальник.

- Куда ты идешь? - спросил он.

- На метеорологическую станцию.

- А зачем? .

- По спецзаданию господина майора. Понятно?

- По какому спецзаданию?

- А ты инструкцию свою знаешь? - раскипятился Пархомов.

Эсэсовец недоумевая уставился на Пархомова. Тот, энергично размахивая рукой, продолжал:

- По инструкции, -твое дело проверить документы… А заданиями господина майора интересоваться тебе не положено!.. Понятно?

Начальник караула сердито промолчал. Пропуск у этого нахального власовца в порядке, и по инструкции его надо пропустить. А о дальнейшем пусть заботятся другие - те, к кому он направляется.

- Ты что, не пропускаешь меня, что ли? - грозно спросил Пархомов. - Может, мне вернуться к господину майору и доложить?..

- Проходи, проходи! - отмахнулся эсэсовец. - И не заблудись. Метеорологическая станция - прямо и налево.

- Найду без тебя! - огрызнулся Пархомов и прошел дальше.

Очутившись по ту сторону стены, он быстро зашагал прямо, а потом обогнул какое-то грязное сооружение и свернул направо. Пархомов твердо помнил, как ему идти, и, по описанию, сразу узнал единственное двухэтажное строение радиостанции с радиомачтами.

Именно в эту минуту в караульное помещение позвонил майор Клюгхейтер. Выслушав его, начальник караула, не опуская трубку, подозвал дежурного эсэсовца, который только что проводил Пархомова от наружного часового, и приказал:

- Верни этого охранника! Он пошел к метеорологической станции… Бегом!..

Выслушав майора до конца, начальник караула повесил трубку и выглянул за дверь. Никого не было. Он снова подошел к столу и взялся было за телефон, но передумал.

Вбежавший обратно запыхавшийся эсэсовец доложил, что охранника он не догнал и на дороге к метеостанции его не увидел.

- Может быть, он в уборную завернул? - высказал предположение начальник караула. - Как раз он мимо должен пройти. Беги туда! А я позвоню на метеостанцию.

Эсэсовец убежал, а начальник караула принялся звонить. Но с метеостанции ответили, что по дороге к ним никакого пешехода не видно. Когда же вернулся эсэсовец и доложил, что в уборной никого нет, начальник караула не на шутку встревожился. На его звонок из соседней комнаты выскочили другие эсэсовцы, и он немедленно разослал их на поиски строптивого охранника.

Все это произошло в течение каких-нибудь пяти - восьми минут. И, пока Пархомов шагал к радиостанции, эсэсовцы уже выбежали из караульного помещения на его розыски.

Подходя к радиостанции, Пархомов внимательно ее осмотрел. Строение было каменное, двухэтажное, но очень небольшое. Второй этаж - это всего лишь невысокая башенка. Но именно там и находилось аппаратное отделение, - это Пархомов знал. А внизу были вестибюль и две комнаты, где производились шифровальная работа, обрабатывались полученные радиосообщения, составлялись сводки и хранился архив.

Все окна в здании радиостанции были заделаны массивными железными решетками. У входа, поеживаясь на холодном ветру, прохаживался пожилой эсэсовец с автоматом.

- Стой! Тебе что тут надо? - остановил ой Пархомова.

- Если бы не надо, - не приперся бы сюда в такую стужу, чтоб ее черт забрал! - выругался Пархомов в ответ и, поправив автомат, подошел к часовому вплотную. - Вот пропуск! У меня все по форме…

Эсэсовец, увидев знакомую голубую картонку, протянул руку. (Пропуск был написан действительно по всей форме, только подписи на нем были фальшивыми.)

Пока эсэсовец рассматривал пропуск, Пархомов вытащил пачку сигарет и закурил.

- Держи! - протянул он сигареты эсэсовцу. - Погрейся…

Тот снял перчатку, вытащил из пачки одну сигарету и вернул пропуск.

- А что тебе тут надо? - мирно спросил он, закуривая от своей зажигалки.- Тут сейчас только дежурный радист и его помощник.

- Вот он-то как раз мне и нужен, - неопределенно ответил Пархомов,

- А что так?

- Срочное спецзадание от майора… Понял?

- Аа-а-а-а, - протянул эсэсовец, не обращая внимание на слова Пархомова, но заинтересовавшись его сапогами. - Русские?

- Они самые… - Пархомов протянул пачку с сигаретами.- Бери еще, и я пошел. Дело срочное…

Эсэсовец вытащил еще одну сигарету, засунул ее за ухо и, отвернувшись спиной к ветру, стукнул ногой об ногу. Натягивая поплотнее фуражку, он заметил, что к радиостанции спешили два эсэсовца, делая ему какие-то знаки и выкрикивая что-то.

Часовой сделал вид, что не замечает их. Он на посту. Они отсиживаются в тепле, а он - на ветру… И если им что нужно от него, - пусть подойдут.

Пархомов тем временем прошел внутрь. Прямо перед собой он увидел крутую деревянную лестницу. Начинаясь с середины вестибюля, она верхней частью врезалась в площадку второго этажа. А внизу, по одну и другую стороны от нее, бросались в глаза двери, обитые железом, с крупными надписями: «ВХОД ВОСПРЕЩЕН. ЗВОНИТЕ».

Пархомов, не задерживаясь, поднялся по лестнице и очутился на площадке второго этажа, огражденной по переднему краю деревянной балюстрадой. И здесь неожиданно лицом к лицу встретился с другим эсэсовцем, стоявшим у такой же, как и внизу, двери, обитой железом и с такой же крупной надписью: «ВХОД ВОСПРЕЩЕН. ЗВОНИТЕ».

- Ты куда? - остановил его эсэсовец, преграждая дорогу автоматом. - Не видишь, что ли, что сюда нельзя!..

- У меня пропуск.

- Какой сюда пропуск? Иди вниз!..

- А я говорю - у меня пропуск! - напирал Пархомов. - Вот смотри…

Эсэсовец взял пропуск и начал его внимательно рассматривать. Радиостанцию посещали ежедневно разные посыльные: и от самого штандартенфюрера, и от майора, и от гестапо… Но в аппаратную никто из них не заходил. А этот вдруг лезет…

- Вниз, вниз иди! - повторил эсэсовец, вглядываясь в подписи на пропуске. Лампочка была тусклая и висела высоко. Видно было плохо. Продолжая держать пропуск в руке, эсэсовец пристально посмотрел в лицо Пархомова.

- А кто ты? Я ни разу не видел тебя здесь до сих пор.

- Я вместо Фрица!-ляпнул Пархомов, наивно полагая, что среди немцев Фрицы есть всюду.

- Какого Фрица? - подозрительно уставился эсэсовец на Пархомова. - Предъяви-ка мне свои документы!

- Фу-ты, ну-ты, какой строгий! На, смотри! - Пархомов выхватил удостоверение и сунул его под самый нос эсэсовца.-А это вот мне зря, по-твоему, дали?! - Пархомов сорвал с груди автомат и потряс им перед лицом эсэсовца.

- Ты этим не маши! - отстранился тот. - А документы дай! Я тебе, как и всем русским, не верю. Хоть ты и власовец, - все равно ты свинья!

Пархомов энергично сунул эсэсовцу удостоверение, но сделал это так, что тот не удержал картонку с наклеенной на ней фотокарточкой. Желая подхватить документ на лету, эсэсовец нагнулся.

Это движение стало для него роковым. Коротким, но сильным выпадом Пархомов ударил его по затылку кованым прикладом автомата, и эсэсовец беззвучно уткнулся лицом в пол. Пархомов оглянулся: «Куда бы его убрать?» Площадка была маленькая - ни одного укромного уголка! Все открыто. «Разве только в ящик…»

Около стены стоял большой деревянный ларь с наклонной крышкой. Пархомов открыл его и заглянул внутрь. Ларь наполовину был заполнен песком. «Ага, - на случай пожара…» Пархомов подхватил эсэсовца под мышки и быстро засунул в ларь. Автомат с немца снял: «Это еще пригодится…»

Действовал Пархомов быстро. Но все же наверху он находился уже минуты четыре - пять. И за это время эсэсовцы из караульного помещения уже достигли радиостанции и сейчас внизу, у входа, набросились на часового: почему тот не обратил внимание на их знаки и крики и не задержал русского. Пархомов слышал их ругань. Медлить было нельзя.

Он с силой нажал на окованную железом дверь, но она даже не дрогнула. Тогда он стал резко, с короткими перерывами нажимать на кнопку звонка… Послышался лязг задвижки, в двери открылось маленькое окошечко, и оттуда показались мясистый нос, лохматые брови и маленькие острые глазки.

- Что случилось? Что надо? - спросил радист.

- Открывай скорей! - приказал Пархомов. - Не видишь, что ли, кто я?

Немец непонимающе впился взглядом в лицо Пархомова.

- Сюда нельзя! Не разрешается!

- Открывай, говорю! Быстро! У тебя сейчас будет авария, - взрыв! Поворачивайся, черт возьми! Дорога каждая секунда!

Внизу тревожно хлопнула дверь, и в вестибюль с громкими криками ввалились эсэсовцы.

- Открывай, стерва! Или получишь сейчас вот это! - Пархомов сунул в окошко ствол автомата.

Перепуганный радист торопливо отодвинул тяжелый засов, и Пархомов вломился внутрь. Перехватив в одну руку оба автомата, он закрыл за собой дверь и задвинул засов. Также быстро он захлопнул окошко, затолкав до отказа задвижку.

Растерянный и перепуганный радист молча смотрел на действия Пархомова, ничего не понимая.

- Ну, показывай быстрее аппаратуру! - приказал Пархомов, повесив один автомат на грудь, а второй взяв в руки.

Радист заспешил вперед.

Коридорчик был короткий - не более двух метров. А за ним, сразу за портьерой, аппаратная.

- У тебя оружие есть? - на ходу спросил Пархомов.

- Нет.

- Может, кинжал имеется?

- Только перочинный нож и вилка.

- А не врешь?

Немец испуганно оглянулся.

- Ты не оглядывайся, а быстрее показывай, где какая у тебя тут аппаратура…

- Адская машина, что ли, здесь? - все более пугаясь, спросил радист.

- Хуже! - обрезал Пархомов. - А есть ли где запасная аппаратура, если эта окажется взорванной?

- Есть, но она здесь же.

- Где?

- Вот в этой кладовой.

- Но, может быть, есть еще где на острове?

- Нет. Только здесь.

Пока бледный радист, запинаясь и торопясь, показывал и объяснял расположение аппаратуры, резко зазвонил звонок. Одновременно в дверь загрохотали тяжелые удары прикладами.

Радист бросился в коридор, но Пархомов его остановил.

- Ты не лезь… Я сам…

Он прошел к двери, отодвинул задвижку и рывком открыл окошко. Сунув в него автомат, он веером дал очередь.

От двери отвалились двое, срезанные насмерть.

Пархомов быстро выглянул. Больше на площадке никого.

- Живее выходи отсюда! - приказал он побелевшему радисту. - Будет взрыв - пострадаешь… Ну, поворачивайся! Сейчас Кирилл Пархомов будет показывать, что такое сибиряк!..

Радист, шатаясь, боком вышел на площадку и, споткнувшись о труп, почти без сознания скатился по лестнице.

Пархомов подобрал автоматы мертвых эсэсовцев и вернулся в коридор. Он плотно закрыл за собой дверь, до упора задвинул тяжелый засов, также тщательно закрыл окошечко, и прошел в аппаратную.

Короток день в ноябре на острове обреченных - всего два часа! - и мучительно длинна ночь. Но на этот раз она - эта ранняя долгая ночь - была союзницей в борьбе за свободу. Только под ее покровом смогли двадцать смельчаков спуститься с высокой скалы в расположение склада с оружием.

Территория склада была невелика. К отвесной скале были пристроены блокгаузы, где хранились оружие и боеприпасы. Скала была прочным тылом склада, а спереди и по бокам он ограждался высокими столбами с густыми рядами колючей проволоки и с вышками для часовых по углам; по сторонам железных ворот имелись амбразуры с пулеметами наготове.

С самого основания этого склада тишину на нем нарушали лишь завывания ветра да неумолкаемый грохот прибоя. И к ровному, усыпляющему покою здесь привыкли, как к должному.

В этот темный ранний вечер от блокгаузов к воротам подошла группа вооруженных людей в форме эсэсовцев.

- Почему не вовремя и откуда вас так много? - удивился караульный у ворот. - Что случилось?

- Сейчас объясню, - ответил шедший впереди.- Держи пока папиросу!..

Но часовой так и не успел ни закурить, ни получить ответ. Оглушенный ударом в голову, он беззвучно опустился на камни.

Действия ударной группы разведчиков были четки, быстры и рассчитаны до мелочей заранее. Через несколько минут на вышках уже стояли другие люди, в караульном помещении у телефона сидел Медведев, а в открытые ворота бесшумно прошел большой отряд. Еще через десять минут склад с оружием находился в руках восставших.

Несколько позже во двор склада въехали восемь фургонов, захваченных на автобазе. Две машины с оружием были отправлены в гавань, а другие, с вооруженными людьми, разъехались в разные пункты, для дальнейших действий и перехвата коммуникаций острова. К арсеналу потянулись пешие отряды. Они вооружались и в строгом строю уходили по назначению.

В гавани в это время события развернулись по-другому.

После расстрела Матвеева прошло около двух часов. Уже давно опустились над островом густые сумерки. Горели яркие фонари, освещая палубу. Все это время работа на судах продолжалась в молчании и была как никогда четкой. Дисциплина и порядок казались образцовыми.

Шарфюрер Краух снова поднялся на палубу, в сопровождении двух автоматчиков и переводчика. Медленно шагая, он внимательно всматривался в лица работающих, выискивая непочтительность или дерзость, к чему можно было бы придраться.

Наконец он остановился. Ему показалось, что нашлось нечто, заслуживающее внимания. Группа русских, напрягая силы, безуспешно пыталась высвободить металлическую сетку, наполненную тяжелыми ящиками, которая застряла в люке.

Несколько минут эсэсовец молча наблюдал за бесплодными усилиями ослабевших от многочасовой работы людей. Затем он подошел ближе.

- Вы что же это возитесь столько времени?.. Закупорили люк!.. Живее, живее!

Не глядя на эсэсовца, работающие снова попытались высвободить тяжелый груз, но снова ничего не вышло.

- Быстрее, говорю! - злорадно крикнул эсэсовец, подходя еще ближе. Молчание и казавшееся покорное безразличие работавших поднимало у него желание поиздеваться, показать свою власть.

- Молчите? Притихли, наконец?! Поняли теперь, что значит поднять руку на немца?! - все более распалялся эсэсовец. - Я сейчас буду плевать вам в глаза, и вы не посмеете мне возражать!..

Эсэсовец подошел к работающим вплотную и, ухватив за ухо стоявшего ближе к нему украинца Григория Марченко, попытался вывернуть его голову лицом в свою сторону.

В это время зеленая ракета с шипением пронеслась мимо судов - и одновременно эсэсовец получил сильный удар в переносицу. Он отпрянул назад, хватаясь за автомат, но на обеих его руках повисли двое. Автомате него сорвали.

Здоровый, как бык, откормленный эсэсовец рванул руки. Казалось, что истощенные, измученные люди должны были бы сразу же оторваться. Но накопившаяся ненависть утроила их силы, и они впились в руки врага, как клещами.

- Этого надо взять живым! - крикнул, задыхаясь,

Марченко. - Он главный палач Матвеева.

Люди сплелись в клубок. Позади, где эсэсовец оставил автоматчиков, он тоже услышал борьбу, глухие удары, затем треснули выстрелы. Наливаясь злобой, эсэсовец с силой ударил коленом в живот наседавшего на него Марченко. Тот застонал, надломился, но не оставил руку врага, впился в нее еще и зубами.

Эсэсовец получил новый удар в лицо. Огромным усилием он вырвал другую руку, дотянулся до кобуры, вытащил пистолет, но выстрелить не успел. Кто-то ударил его прикладом в лоб, и он рухнул, как подкошенный.

В эти несколько секунд палубы судов и причал наполнились треском выстрелов, шумом рукопашной борьбы и разноголосыми - русскими и немецкими - выкриками. В течение короткого времени суда и пристань оказались в руках восставших, неотвратимых в своем бешеном натиске.

Радиорубки обоих кораблей были захвачены в первые же минуты. На «Берлине» группа бойцов, под командой старшины Алексея Самохина, вломилась в радиорубку, вооруженная пистолетами и гранатами.

- Хенде хох! - скомандовал Алексей.

При виде гранаты на лице радиста, сидевшего с наушниками на голове, отразился ужас, и он свалился на пол. Наушники с треском сорвались с его головы, гулко ударились о металлическую дверцу шкафа. Радист, ожидая взрыва, крепко закрыл глаза и перекатился в угол.

- Вылезай, вылезай! - крикнул Алексей по-немецки, направляя на радиста пистолет.

Радист открыл глаза, шатаясь встал и поднял руки. Был он в форме гражданского связиста.

Алексей быстро обыскал его.

- Где оружие?

- Мне оружие не положено. - Радист трясся, как в лихорадке.

- Показывай свое хозяйство! - приказал Самохин. - А ты, Петр, осматривай аппаратуру.

Дрожащими руками радист открывал ящики, шкаф, показывал Петру Лемешко, где что находится.

- Всё показал?

- Всё.

- Ну, теперь пошли!

- Куда? - Челюсти радиста мелко дрожали. - Вы хотите меня расстрелять?.. Но я не воевал… Я только хотел здесь получше заработать.

- Чего ты трясешься, как овечий хвост! - презрительно сказал Самохин. - Мы таких не трогаем. Мы же не эсэсовцы!.. Мы советские люди!..

Радиста увели в трюм, где собирали всех пленных.

В капитанской каюте на «Одере» забаррикадировалась группа эсэсовцев, отстреливаясь из автоматов и пистолетов. Бойцы отряда Анисимова выломали дверь, и эсэсовцы были перебиты. Понесли потери и нападавшие…

Бои шли не только на судах, но и на территории гавани.

Действия восставших были решительными. И, пока подавлялись последние очаги сопротивления, часть отряда Анисимова, по заранее намеченному плану, отрезала пути из гавани в глубь острова.

Немногочисленные команды судов, не оказавшие сопротивления, были изолированы в трюмах, как пленные.

Пьяные капитаны не обратили внимания на стрельбу и шум на судах. Не заметили они и того, как в каюту вошли двое оборванных людей с автоматами в руках. Один из вошедших - поляк Казимир Шиманский - негромко по-немецки сказал:

- Прошу, господа капитаны, поднять руки и сказать, где ваше оружие.

Штольц начал протирать глаза.

- Лутц! - обратился он к коллеге.- Ты не спишь? Мне что-то мерещится.

Сразу протрезвевший и побледневший Лутц пытался поднять руки, но они его не слушались. Он со своей стороны попросил Штольца:

- Густав, помоги мне поднять руки, а то… эти… меня прихлопнут.

- Ну! Скоро вы очухаетесь?! - прикрикнул Шиманский.- Где ваше оружие?

Штольц молча показал на письменный стол. Шиманский прошел туда и из ящика стола вытащил пистолет.

- Другое оружие есть? - обратился он к Штольцу.

Штольц окончательно протрезвел.

- А ты кто такой?! - закричал он вдруг и, дотянувшись до кнопки, нажал ее, наваливаясь всем телом.

Шиманский ядовито улыбнулся.

- Жми, жми сильнее. А ну, руки вверх! - крикнул он, направляя автомат на Штольца. - Пображничали на наших муках - и хватит!

Побелевший Штольц отшатнулся от кнопки и поднял руки. Низко сидевший в кресле Лутц уже Держал свои руки поднятыми, положив их на горлышки высоких бутылок, стоявших на столе.

Шиманский обыскал капитанов, извлек из их карманов пухлые бумажники, записные книжки, портсигары, ключи и всякую мелочь. Он сложил все это в большую коробку из-под сигар и скомандовал:

- Встать! Пошли в штаб!

В штабе было немноголюдно. Все повстанцы - в прошлом военные - докладывали своим командирам по-военному кратко и указания командиров выполняли как военные приказы на фронте.

А в штабе продолжалась напряженная работа.

Бывший французский лейтенант Блюм и бывший английский майор Джексон организовывали «западников» в отряды, которые тут же вооружались доставленным в гавань оружием и поступали под объединенное командование восставших.

В гавань, где обосновался штаб, на машине приехал Смуров. Цибуленко с командирами отрядов по карте острова уточняли операции. А Шерстнев уже организовал работу по очистке судов от ненужных грузов, по созданию запасов продовольствия и воды и по подготовке судовых помещений для приема людей. Из доставленных на остров строительных материалов плотники уже строили в трюмах нары.

Пока в гавани шли бои, а отряды повстанцев продвигались по разным направлениям, согласно разработанному штабом плану, произошли важные события и в Центре…

Штандартенфюрер Реттгер вернулся из госпиталя темнее ночи. Врач сообщил, что у капитана Райнера проломлен череп и положение его безнадежно. Теперь надо было думать не только о проклятом щите, но еще и о командире для подлодки.

Реттгер снял телефонную трубку и приказал соединить его с Управлением строительства.

- Инженер Штейн?.. Да, это я. Как со щитом?.. Еще не подняли! В чем же дело, черт побери?!. Да что вы твердите все о Рынине! Рынин от меня никуда не уйдет! И вы не пытайтесь за него спрятаться. Вам тоже придется отвечать, да!.. Сейчас мне надо от вас одно - поднимите щит! Надо вывести лодку… При чем тут осадка и перекос?! Перекос в вашей голове, черт вас возьми! Если не доложите мне через час о поднятом щите, - придется вам испытать перекос собственной туши!..

Реттгер бросил трубку на рычаг и, стараясь успокоиться, прошел на свою половину. Там он плотно пообедал и позволил себе короткий отдых, обдумывая что предпринять. Неприятности следовали одна за другой…

Мысли Реттгера перепрыгнули на Рынина, и сонливость сразу прошла. Наливаясь злобой, полковник быстро встал, оделся, прошел в свой рабочий кабинет и приказал немедленно доставить к нему русского ученого.

Рынина ввели в кабинет. Он был в наручниках и с трудом сел. Кребс, еще более помрачневший, с автоматом на груди, как обычно, стал у двери.

Некоторое время Реттгер молчал, раздраженно постукивая карандашом по забралу рыцаря. Потом бросил карандаш и уставился на Рынина.

- Что надо сделать, чтобы поднять щит и освободить лодку?

- Не могу ответить, полковник. Строили щит без меня. А пока я работал у вас, наблюдение за щитом меня не касалось.

- Вас все должно было касаться.

- Нет, полковник. Вы сами когда-то указали, что это меня не касается.

- Вы, Рынин, зубы мне не заговаривайте! Эта авария, очевидно, вызвана теми работами, которые проводились в гроте по вашим указаниям?

- Дополнительные работы по моим указаниям, полковник, привели, в частности, к прекращению обвалов на новом строительстве. Стало быть, они были эффективны.

- Эффективность бывает разная. - Реттгер прищурился.- Это зависит от того, в какую сторону она направлена. На новом строительстве давило ваших товарищей, а в гроте стоит наша лодка. Это разница!..

Рынин улыбнулся.

- Вы что смеетесь? Считаете меня дураком?

- Да нет, полковник. Наоборот…

- Так вы не хотите обеспечить подъем щита?

- Нет, полковник, не хочу.

- Вполне сознательно?

- Кто же в таких случаях действует бессознательно, полковник!

- Ага, так-так… Кажется, вы начали разговаривать без обиняков, а я начал понимать вас, Рынин!

Реттгер с ненавистью поглядел на невозмутимого Рынина и вызвал дежурного эсэсовца.

- Где оберштурмфюрер Хенке и русский Бугров?

- Бугрова увез с собой майор Клюгхейтер, а оберштурмфюрер Хенке срочно выехал к мысу. Там что-то случилось, господин штандартенфюрер, пока вы отдыхали. Он не хотел вас беспокоить…

- Разыщите его, или, в крайнем случае, унтерштурмфюрера Штурца!

- Унтерштурмфюрер Штурц только что явился сюда сам, господин штандартенфюрер!

- Пропусти!

Эсэсовец не уходил.

- Что еще? - недовольно спросил Реттгер.

- В гавани слышится стрельба, господин штандартенфюрер!

- Ну и что же?! Я знаю, что там должна быть стрельба. Больше ничего?

- Нет, больше ничего, господин штандартенфюрер. Но стрельба - большая…

Глядя на эсэсовца, продолжающего стоять у порога, Реттгер задумался. Кто знает, как поведут себя русские после расстрелов… Он нахмурился и спросил:

- Кто с тобой дежурит здесь?

- Меер и Дюррфельд, господин штандартенфюрер!

- Немедленно все трое садитесь на мотоциклы с пулеметами и поезжайте в гавань, в распоряжение шар-фюрера Крауха. Поможете отконвоировать русских в лагерь. Может, и в чем другом понадобитесь. Вернетесь - доложите мне!

- Слушаюсь, господин штандартенфюрер! Но вы останетесь без охраны.

- Со мной Кребс и Штурц. Выполняйте приказ!

Эсэсовец вышел. Через минуту послышалось урчание отъезжающих мотоциклов. Одновременно в кабинет вошел помощник Хенке - гестаповец Штурц.

- Меня направил к вам оберштурмфюрер Хенке! - доложил он.

- Хорошо. Сейчас получишь распоряжение вот о нем! - Реттгер зловеще кивнул в сторону Рынина.- Его сейчас же надо взять и…

Реттгер не договорил, прислушиваясь к шуму подъехавшей машины. Хлопнула дверца. Послышались тяжелые шаги, а затем - нервный стук в дверь.

- Ну кто там еще?-Войдите!

Дверь распахнулась. В кабинет грузно вошел инженер Штейн. Лицо его было багровым, шинель расстегнута. Он тяжело дышал.

Реттгер медленно встал и на несколько секунд замер от изумления.

- Вы?!. Кто вам разрешил оставить свой пост в такое время и явиться ко мне без разрешения, без вызова?!

Квадратной фигуре Штейна, казалось, было тесно в черном мундире. Он неловко вытянулся перед Реттгером и отрапортовал:

- Несчастье, господин штандартенфюрер!.. В гроте произошел какой-то взрыв. Своды рухнули. Все раздавлено… Даже близко не подобраться… Телефоны не работают. Мои сотрудники покинули Управление. Там тоже может обрушиться… Меня даже могло раздавить… Я поспешил к вам… Жду ваших приказаний.

Слушая Штейна, Реттгер побледнел. Крах! Полный крах «Операции Железный Клюв»!.. И его - матерого эсэсовца!-обманул, обвел вокруг пальца вот этот советский ученый Рынин! А глупая ожиревшая крыса Штейн ничего не понимает и уже бежит с тонущего корабля!..

- Жаль, что не раздавило такого идиота, как ты! - крикнул Реттгер, не владея собой от ярости. - Но раз ты не раздавлен, я сумею повесить тебя, ожиревший осел! Отправляйся, немедленно в гестапо и доложи, что я приказал тебя арестовать!

Красное лицо Штейна стало белым. Заикаясь, он спросил:

- Что разрешите взять с собой?

- Ничего тебе больше не понадобится, кроме веревки! И скажи, чтобы тебя посадили в одиночку! Тьфу!

Шатаясь, Штейн, повернулся и вышел. Слышно было, как под его неровными шагами заскрипели на крыльце ступеньки.

Реттгер опустился в кресло и зловеще уставился на Рынина.

- Так, Рынин. Значит, ты свою задачу решил. Грот рухнул. Лодка раздавлена. И ты думаешь, что мы тебя просто расстреляем? Нет, будь ты проклят, - нет!!

Стоявший у двери Кребс молча подошел ближе и, взяв автомат на изготовку, стал около Рынина.

- Теперь ты узнаешь, что такое гестапо! - Реттгер повернулся к Штурцу. - Дай ему для начала в морду! - приказал он.- Хочу посмотреть на это со стороны.

Штурц подошел к Рынину. Тот встал, бледный, гордый.

- Я тебе, советская морда, выбью сейчас только один зуб! И даже скажу который! Чтобы ты проверил меткость моего удара…

- Унтерштурмфюрер! Отойдите в сторону! - предупредил вполголоса Кребс. - Доктор Рынин находится под моей охраной.

- Это еще что такое?! - У Реттгера выпучились глаза. - Эту охрану тебе поручал я!..

- Не только вы, господин штандартенфюрер, - медленно сказал Кребс.

- Да что это за бедлам! - Реттгер подпрыгнул с кресла. - Штурц!..

Штурц кинулся к Кребсу, но сильный удар автомата между глаз свалил гестаповца с ног.

Реттгер попятился назад, шаря рукой в кармане… Кребс опередил его:

- Положите пистолет на стол, господин штандартенфюрер! Иначе - стреляю!

Реттгер медленно вытащил пистолет и положил на стол.

- Ближе, ближе ко мне! - приказал Кребс.

Реттгер осторожно подвинул пистолет на самый угол

Реттгер настороженно следил за каждым движением Кребса. И когда тот снял руку с автомата, освобождая Рынина от наручников, он сильным прыжком бросился к выходу.

Кребс рванулся за ним, полоснул автоматной очередью, но промахнулся. Реттгер выскочил на улицу и скрылся в темноте.

- Пошли и мы, доктор Рынин, - забеспокоился Кребс. - Он сейчас же вернется сюда.

- Одну минуточку, Кребс.

Рынин подошел к столу и снял телефонную трубку.

- Алло! Это кто?.. Говорит Рынин. Можете соединить меня со славянским сектором?.. Там уже никого нет? А с западным?.. То же самое?.. Спасибо! - Рынин положил трубку. - Теперь пошли, товарищ Кребс!

Точно к назначенному сроку Борщенко подошел к тодтовскому управлению майора Клюгхейтера, и не один…

Машина майора еще стояла у крыльца. Очевидно, он приехал только что.

Через пять минут, которые не обошлись без некоторого шума при входе и в вестибюле, Борщенко постучал в дверь к майору и, получив разрешение, вошел.

Клюгхейтер был необычайно возбужден и нервно прохаживался по кабинету. Он посмотрел на Борщенко с неприязнью и холодно сказал:

- Я, как видно, ошибся в вас, Борщенко, и понял

это слишком поздно… Скажите, - Пархомов ваш протеже?..

- Да, майор. Это мой земляк, сослуживец и, если хотите, друг!

- А вы знаете, где он сейчас и что с ним?

- Где он, я знаю, а что с ним, - нет. И, признаюсь, это меня - и не только меня! - очень тревожит.

- Ну вот, я так и подозревал, что вы знали, куда он отправился. И быть может, не без вашего содействия?.. А знаете ли вы, что он натворил?..

- Нет, майор. Но могу предполагать.

- И это, стало быть, не без вашего ведома? - Майор покраснел от гнева. - Так вот! Он совершил какой-то взрыв на радиостанции и теперь никого туда не пускает, отстреливается… Вы представляете, чем все это кончится?!

- Конечно, майор.

- Что значит конечно?..

- Кончится его героической гибелью, майор!..

Клюгхейтер остановился против Борщенко и в упор посмотрел ему в глаза.

- И вы, Борщенко, видите героизм в том, что Пархомов своим геростратовским поступком вызовет такие карательные меры, какие будут стоить жизни сотням его невинных товарищей?! И ваших, разумеется, товарищей! Я вас не понимаю, Борщенко!..

- Это героизм потому, майор, что Пархомов жертвует своей жизнью ради жизни других! Именно ради вот этих самых своих товарищей, ради их освобождения!

- Что это значит, Борщенко?

- Это вы скоро поймете, майор. А не можете ли вы узнать, держится ли он еще? - Голос Борщенко дрогнул.

- Этим я и сам интересуюсь, но позвонить не могу: поврежден коммутатор.

- А может быть, вы позволите посодействовать вам в этом разговоре? Обеспечить работу коммутатора?..

- Вы сегодня говорите загадками, Борщенко. Но мне теперь не до загадок! Я вынужден арестовать вас. К сожалению!.. Думал еще раз выручить вас, но вижу, что допустил ошибку, не арестовав ранее.

Борщенко подошел к телефону и снял трубку.

- Алло!.. Коммутатор?.. Это Борщенко. Соедините меня с караульным помещением мыса. Спасибо…

Майор остановился пораженный. Затем подошел к Борщенко вплотную, ожидая, что будет дальше. А тот продолжал на чистом немецком языке:

- Это кто?.. Начальник караульной команды?.. Сейчас с вами будет говорить майор Клюгхейтер! Пожалуйста, майор!..

Ошеломленный Клюгхейтер машинально взял трубку и приложил ее к уху.

- Да, это я. Что?.. Все еще отстреливается?.. Пока не надо!.. Нет, не надо. Оставьте его в покое! Я потом дам указание…

Майор положил трубку на место и дважды нажал кнопку звонка.

Дверь открылась. Вошли два охранника с автоматами и, пройдя к Борщенко, остановились в ожидании распоряжений.

Клюгхейтер, продолжая недоуменно разглядывать Борщенко, сказал:

- Перед тем как вас, Борщенко, уведут, объясните, - что означает эта история с коммутатором?

- Господин майор, вы, же умный человек! Неужели вы не понимаете, что коммутатор находится сейчас в наших руках!

Клюгхейтер вздрогнул.

- В чьих это… наших?..

- В руках восставших узников вашего проклятого острова, господин майор!

- Час от часу не легче! Да знаете ли вы, безумные, что это будет означать поголовное истребление всех русских и других славян?! - Клюгхейтер, потрясенный этой новостью, бессильно опустился в кресло. - Чего же вы добились, Борщенко?.. Крови! Невинной крови своих товарищей, а в частности - и моей! Из-за вас и меня повесят рядом с вами!.. И элементарная честность не позволит мне возразить против этого.

- А мы не дадим, майор Клюгхейтер, вас повесить! Вы тот честный немец, в которого не верило мое сердце. И вы еще понадобитесь новой Германии, мирной Германии. Объявляю вас нашим пленником, майор Клюгхейтер! Где ваше оружие?..

- Вы начинаете бредить раньше времени, Борщенко! - резко сказал Клюгхейтер. - Это еще у вас впереди, в нашем страшном гестапо, будь оно проклято!..

Клюгхейтер повернулся к охранникам:

- Уведите его… - и остановился, окончательно сраженный: на него смотрели совершенно не знакомые ему люди.

Майора Клюгхейтера на машине отправили в гавань. Но важные события этого вечера в его кабинете еще не окончились.

Убежав из своего управления, Реттгер бросился к майору, рассчитывая оттуда объявить остров на чрезвычайном положении и вызвать к себе эсэсовские части.

Введенный в заблуждение формой находившегося у входа караула и не успев удивиться его многочисленности, полковник, ни на кого не глядя, торопливо прошел через вестибюль и, не постучав, вломился в кабинет майора.

Там он прежде всего наткнулся на Борщенко, который инструктировал Силантьева.

- Бугров! Как ты сюда попал и где майор? - на ходу, устремляясь к телефону, спросил Реттгер, позабыв, что Бугров не сможет его понять.

- Аа-а-а-а! - обрадовался Борщенко. - Вы-то мне и нужны, господин полковник! Очень нужны!..

Не заметив в расстройстве чувств, что Бугров, с которым всего два часа тому назад приходилось объясняться через переводчика, сейчас свободно разговаривает на немецком языке, Реттгер торопливо сорвал с рычага телефонную трубку.

- Алло!.. Алло!.. Коммутатор?.. Говорит Реттгер! Что?! Дайте мне караульное помещение казарм! Что?! Я приказываю!.. Да ты что там, не понимаешь, с кем разговариваешь?!! Что?!! Ах, мерзавец!!! Я сейчас же прикажу тебя арестовать!!!

Борщенко быстро шепнул несколько слов Силантьеву, и тот с автоматом на изготовку ближе подошел к полковнику.

Реттгер, все более распаляясь, изрыгал в телефон угрозы расстрелять всех работников коммутатора и, слушая в ответ издевательские подковырки и откровенный смех, в ярости с лязгом бросул трубку обратно на рычаг и ухватился за другой, красный аппарат тревоги.

Но в трубку этого телефона он опять услышал тот же насмешливый голос…

Борщенко холодно сказал:

- Хватит, полковник. Сядьте!

Пораженный дерзостью Бугрова, Реттгер озадаченно вытаращил глаза и, остывая и настораживаясь, оглянулся по сторонам. В двух шагах от него, с автоматом на изготовку, стоял рослый Силантьев.

При виде незнакомого автоматчика в глазах у полковника забегали тревожные огоньки. Он перевел глаза на Борщенко.

- Что это значит, Бугров? И где майор?

- Майор Клюгхейтер взят в плен и сейчас находится под стражей! - спокойно сказал Борщенко.

- В какой плен?.. Кем?.. Что за бред! Где же нахожусь я?

- А вы, полковник, попросту говоря, находитесь сейчас в руках восставших узников вашего проклятого лагеря смерти.

- Кто же ты, Бугров? - все еще не веря своим ушам, спросил ошеломленный Реттгер.

- Я не Бугров, полковник! Я советский моряк. Борщенко, если это вас интересует, - невозмутимо продолжал Борщенко. Кроме того, еще и член комитета, руководящего восстанием.

Реттгер сжался, точно от удара и, озираясь по сторонам, вскочил с кресла, готовый к борьбе.

- Сидеть! - грозно крикнул Борщенко.

Реттгер молча сел, продолжая исподлобья осматриваться.

- Во избежание неожиданностей, поднимите руки, полковник! Придется вас обыскать.

Реттгер поднял руки. Силантьев содрал с круглого столика салфетку и быстро вывернул на нее все содержимое карманов полковника.

- Где же ваше оружие, полковник?

- Как видишь, я безоружный.

- Да, это странно,- удивился Борщенко. Он извлек из вещей, найденных у Реттгера, ключи от сейфа и стола.

- Тебе важное поручение, Силантьев! Покончим с полковником - отправишься с автоматчиками в его управление и все содержимое сейфа и письменного стола выгрузи и увяжи. Все до единой бумажки! И, вместе с картотекой, на машине доставь немедленно в штаб.

- Есть, товарищ Борщенко!

Думая о своем, Реттгер вдруг ударил кулаком по столу: amp;apos;

- Это все Шакун! Продажная собака! Расстреляю!

- Этого предателя расстреляем мы, полковник, как только поймаем. К сожалению, он убежал. А вас мы расстреляем раньше.

- Вы что, мне угрожаете? - Реттгер грозно посмотрел на Борщенко. - Вся ваша затея с восстанием через несколько часов обернется по-иному. И моя расправа с вами будет беспощадная! Предупреждаю! Будете валяться у моих ног и просить милости!..

Наглость Реттгера удивила Борщенко.

- Не знал я, что вы такой твердолобый, полковник! Учтите: нами захвачены арсенал и гавань. И здесь мы находимся не случайно. Комендатура и казарма - в наших руках. А сейчас уже заняты и ваше управление, и каземат. Все коммуникации острова перерезаны. Центр и гавань для эсэсовских команд уже недоступны! Вообще Спасение для ваших отрядов теперь только в том, чтобы прятаться от нас в ущельях. Ясно вам теперь положение?

Реттгер побледнел, однако продолжал также угрожающе:

- Даже это не спасет вас от нашей расправы, от нашей руки! И единственная возможность для тебя, Бугров, избежать страшной смерти - это слушаться сейчас моих приказов.

Наливаясь тихой яростью, Борщенко сказал:

- Чтобы вам было ясно все до конца, сообщу вам, полковник, что радиостанция нами выведена из строя! Так что не рассчитывайте на помощь извне!.. Порвана здесь ваша черная сеть истребления! Порвана навсегда!

Глаза Реттгера засверкали. Все более меняясь в лице, он оглянулся и неожиданно прыгнул на Силантьева, ухватившись за его автомат. Силантьев резко отбросил Реттгера, и тот кинулся к двери. Здесь эсэсовца перехватил Борщенко и, сдерживая кипевшую ярость, тряхнул его за шиворот и сунул в кресло, придавив к сидению.

Реттгер не издал ни звука и тяжело дышал. Он был красный. Глаза сверкали не только злобой, но и страхом, который начал, наконец, наполнять все его существо.

- Вот что, полковник, предупреждаю! - резко сказал Борщенко. - Если с вашей стороны будет еще хоть малейшая попытка сопротивляться, мы вас скрутим веревками! Понятно?

Реттгер продолжал молчать, в бессилии озираясь, как хищник, попавший в ловушку.

- У вас есть единственная возможность отсрочить конец своей поганой жизни!.. - жестко сказал Борщенко. - Но вы должны принять одно условие - условие нашего комитета.

- Говорите ваше условие, - хрипло выдавил Реттгер. - Я, возможно, приму его.

- В помещении радиостанции находится наш товарищ. Прикажите, чтобы эсэсовцы его не трогали. Пока он будет жить, ваша жизнь в безопасности. Если его там убьют, - вы будете немедленно казнены!

- Соедините меня с мысом. Я прикажу, чтобы его не трогали, - глухо сказал Реттгер.

В конторе гавани, где расположился штаб восставших, Смуров впервые близко рассмотрел главного палача лагеря истребления, штандартенфюрера Реттгера. Он уже не напоминал того наглого гестаповца, который еще вчера угрожал восставшим кровавой расправой. Сейчас он вздрагивал от каждого взгляда, какие бросали на него входившие в штаб люди.

- Так вот, полковник, - говорил ему Смуров. - Вас надо было повесить. И мы сделали бы это, если бы против вашей жизни не стояла жизнь нашего товарища.

Борщенко, переводивший Реттгеру слова Смурова, добавил:

- А ваши эсэсовские команды, полковник, не подготовлены для честного прямого боя. Они смелы и кровожадны с безоружными. Здесь же они смогли действовать только из-за угла, то есть из ущелий, чтобы потом сразу же прятаться. Но сейчас и это прекратилось, после того как нами были перехвачены и полностью истреблены две полных ваших команды.

Реттгер поежился.

- Можно мне закурить? - спросил он Борщенко.

- Пожалуйста, закуривайте.

Реттгер вздрагивающей рукой вытащил портсигар и закурил.

Борщенко предупредил:

- Учтите, полковник, что, если с вашей стороны при обмене вас на нашего товарища последует какое-либо коварство, - мы задержимся на острове для того, чтобы полностью очистить его от всей, подобной вам, нечисти!

Борщенко повернулся к Смурову:

- Я предупредил, как условились. И нам, пожалуй, пора отправляться.

- Да, поезжайте, пока светло, - согласился Смуров. - Будем ожидать.

Машина Реттгера была просторной. Его посадили рядом с шофером. Позади уселись Борщенко и Силантьев, с автоматами, ручным пулеметом и гранатами.

- Саулич, трогай! - приказал Борщенко и повернулся к Реттгеру: - Под каким названием значится остров на картах?

- Он на карте не значится…

- Ну, мы его теперь обозначим! - медленно сказал Борщенко. - Больше островом истребления он не будет!

Реттгер не отозвался и зябко поежился.

Дальше ехали молча. Слышался лишь свист пронзительного ветра да попискивание амортизаторов тяжелой машины. Мела легкая поземка.

Когда добрались до главной дороги, поехали быстрее. И вскоре машина, обогнув скалу, остановилась у начала мыса.

- Подъезжайте ближе, - предложил Реттгер. - Отсюда идти не меньше трехсот метров.

- Ничего, полковник. Так надежней…

Реттгер вынул платок и помахал им над головой.

От караульного помещения какой-то эсэсовец неуверенно, с оглядкой направился к машине. Когда он подошел близко, Реттгер обрадовался:

- Это ты, Хенке? Хорошо, что ты жив. Теперь слушай… Бери с собой вот этого, - полковник кивнул на вышедшего из машины Силантьева, - и проведи его к русскому, который засел на радиостанции. Потом доставь обоих сюда, ко. мне…

- Но, господин полковник, тот русский уже убил шестерых наших. Как же можно его выпустить после этого?.. Да и этот - с автоматом…

- Молчать! - Реттгер покраснел. - Выполняй мой приказ! Он этого зависит мое освобождение.

Хенке откозырнул и, с беспокойством, часто оглядываясь, зашагал впереди Силантьева.

Борщенко проследил, как Силантьев и Хенке прошли мимо часового и скрылись за дверью проходной.

Минуты ожидания тянулись медленно. Реттгер сидел мрачный, беспокойно ворочаясь, опасаясь, что произойдет что-либо непредвиденное и он в последнюю минуту получит в спину автоматную очередь.

Но вот дверь открылась и из проходной вышли трое: Хенке, Силантьев и Пархомов. Фуражка Пархомова была лихо сдвинута на затылок, на поясе висели гранаты, в руках был автомат.

- Выходите, полковник! - приказал Борщенко.

В машине остался только шофер, который сразу же развернул ее для обратного пути.

- А вы не пристрелите меня здесь на прощанье? - спросил Реттгер, ежась под жестким взглядом Борщенко. - Или, может быть, вздумаете увезти меня обратно?

- Зачем спрашиваете, полковник? - резко обрезал Борщенко. - Вы же хорошо знаете коммунистов. Сколько их замучили? И разве коммунисты продавали вам свою честь? Или слово у них расходилось с делом? Нет, полковник, успокойтесь… Нам чужды ваши грязные приемы коварства!

Реттгер побагровел от ярости, но не сказал более ни слова.

Подошел Хенке со спутниками.

Борщенко ухватил руку улыбающегося Пархомова и крепко стиснул.

- Садись скорее в машину. Разговор - потом. Мне надо еще выполнить некоторые свои обязанности.

Пархомов послушно влез в машину, а Борщенко повернулся к Реттгеру.- Вы свободны, полковник!

- А ты еще постой здесь! - приказал Реттгер Хенке. - Пока я отойду подальше.

И он зашагал по перешейку, беспокойно оглядываясь и все ускоряя шаги.

- Можете идти, Хенке! - предложил Борщенко.

Пораженный Хенке, ничего не понимая, спросил:

- А разве ты, Бугров, Не с нами? И как ты…

Борщенко, не отвечая, повернулся к машине, открыл дверцу и сел рядом с Пархомовым. С другой стороны сразу же сел Силантьев.

- Поехали, Саулич!.. Быстрее…

Машина рванулась и, завернув за скалу, быстро помчалась прочь.

Только теперь Борщенко разглядел, что голова Пархомова в крови. Кровью был пропитан и платок, стягивающий левую руку.

- Ты что, ранен?

- Да, слегка. Лезли сволочи! Но Пархомова отправить на тот свет не легко!

- Сейчас тебя перевяжем.

- Это не надо. Потом. А вот если найдется что поесть,- не откажусь… Ведь Пархомов не рассчитывал долго существовать. Поэтому и не запасся продуктами. Понимаешь?.. А теперь Пархомов опять готов в далекое плавание.

- Ах ты, неуемный сибиряк! - Борщенко любовно хлопнул его по плечу и приказал:

- Саулич, остановись! Короткий привал. Тут у меня под сиденьем есть сумка с едой.

Машина остановилась.

- Вылезайте пока… Я все достану и приготовлю…

Пархомов и Силантьев вышли и, согреваясь, закружились около машины.

Вдруг Силантьев остановился, внимательно вглядываясь. Какой-то человек, размахивая руками и что-то выкрикивая, торопливо спускался с осыпи. Вот он споткнулся, потом вскочил на ноги и, выбравшись на дорогу, бегом припустился к машине…

Это был Шакун.

Он узнал машину полковника и, разглядев около нее людей в форме охранников, поспешил, боясь, что машина уедет раньше, чем он успеет добежать.

Тяжело дыша, он еще издали закричал:

- Господин полковник, подождите! Важные новости!

- Чего он орет? - спросил Пархомов, не разобрав слов. Неожиданно выйдя из машины, он схватил подбежавшего Шакуна за руку.

- Стой! Кого ищешь, иуда?!

Ошеломленный Шакун несколько секунд стоял недвижимо, но, поняв, что попал не к тем, к кому хотел, рванулся, пытаясь освободиться.

- Не торопись, стерва продажная! От Пархомова уйти трудно!

- Пусти!. - закричал Шакун, изворачиваясь, и вдруг, выхватив свободной рукой нож, ударил Пархомова в грудь.

Пархомов охнул и упал на колени, а затем завалился на бок.

Силантьев бросился к ним, перехватил руку власовца и стиснул ее, как клещами. Шакун скорчился, тяжелый нож выпал из его руки и вонзился в землю, зловеще раскачиваясь.

Он сильно вздрогнул, как бы напрягаясь в усилии освободиться от чего-то, стиснувшего его, и сразу вытянулся, застывая.

Пархомов был мертв.

- Кирилл… Дорогой… Друг… - тихо окликал Борщенко. Но Пархомов уже ничего не слышал, и открытые его глаза не видели, как менялось лицо друга.

Борщенко осторожно опустил голову Пархомова на землю и поднялся, грозный и страшный.

Шакун с ужасом смотрел, как Борщенко молча прошел к машине, взял с сидения свой автомат и вернулся на дорогу. Власовец истошно заверещал и попытался вывернуться, но, стиснутый железными руками Силантьева, заплясал на месте.

- Павел! Не убивай! - дико закричал он. - Не убивай, Павел! Я буду тебе служить!

Борщенко молчал, ненавидящим, беспощадным взглядом прожигая Шакуна насквозь.

- Я отдам тебе свое золото!.. Павел!.. Вот оно у меня, - бери!..- Шакун полез к себе за пазуху, но Силантьев ударил его по руке, и он взвыл…

Борщенко поднял автомат.

- За измену матери-Родине и родной матери, родившей тебя для добрых дел! За кровь невинных людей, убитых тобой! За наших раненых товарищей, расстрелянных тобой! За жизнь героя Пархомова! За все твои черные злодеяния примешь сейчас свою смерть! Примешь от меня! Я буду мстителем! Духом твоих многочисленных жертв! Приготовься!..

Шакун упал на колени:

- Я буду твоим рабом, Павел! Не убивай только меня!.. Павел!

- Силантьев, отпусти его! -сказал Борщенко неумолимо.

Получив свободу, Шакун вскочил на ноги и прыгнул в сторону. Он успел пробежать несколько шагов, а затем, прошитый автоматной очередью, споткнулся. Голова его подвернулась, зубастый рот по-звериному оскалился.

Борщенко стрелял, пока не опорожнился весь диск. Потом, шатаясь, вернулся к мертвому Пархомову. Вдвоем с Силантьевым они внесли его тело в машину и усадили между собой.

Когда подъехали к штабу, там уже собралась толпа. Все бросились к медленно подошедшей машине, но сразу же отпрянули от нее, когда Борщенко и Силантьев бережно вытащили тело Пархомова и понесли его в штаб.

Не так, совсем не так готовились встретить своего героя его друзья и товарищи!..

Отвод отрядов на территорию гавани для посадки на суда закончился к середине дня. Одновременно все подходы к гавани были густо заминированы. На это не пожалели всех мин, которые, неизвестно для какой надобности, были завезены в арсенал острова. Пусть они останутся здесь мстителями за погибших…

И вот, наконец, посадка закончена. Суда с новыми именами - «Москва» и «Нева» - дали длинные гудки, отозвавшиеся многократным эхом в ущельях острова, над могилами погибших, замученных и расстрелянных узников лагеря истребления, никогда не склонявших своих гордых голов перед фашистскими палачами.

Уже на пути к советским берегам, когда остров был далеко позади, в кают-компании «Москвы» впервые собрались вместе оба комитета - для первого в таком составе и последнего заседания. Но заседание пришлось прервать…

Радиостанции Советского Союза начали передавать Тегеранскую декларацию трех держав. Из репродуктора кают-компании четкий голос диктора разносил торжественные слова: