^{Мишель Демют}

^{_{17 июля 1939 — 29 сентября 2006.}}

Он очнулся и открыл глаза: прямо над ним было небо, по которому плыли белые облака. Теплый ветер ласково тронул его лицо, затеребил волосы над лбом. Он вздрогнул и облизал губы: они были сухие, потрескавшиеся. Во рту все пересохло и ощущался вкус крови. Челюсти болели, словно он что-то жевал несколько дней подряд.

Еще мгновение он лежал, чувствуя спиной прохладу земли, а руками — беглую ласку травинок. В нем остались лишь удивление и неясный ужас. Он шевельнул головой, и мысли захлестнули его торопливыми горячими волнами. Словно ослепленный, он закрыл глаза, потом снова открыл и увидел высоко над собой летящую черную точку — возможно, птицу. А может быть, нечто совсем иное.

Ветер вновь погладил его, прошуршав в траве. Он резко сел и тут же скривился от боли в правой ноге. Серая ткань комбинезона была разодрана. Он раздвинул ее и обнаружил длинную черную струйку засохшей крови. Он медленно шевельнул ногой, вспоминая, где же аптечка первой помощи.

Все обернулось неудачей. Он скрипнул зубами от боли. «Хорошо еще, что я не истек кровью», — подумал он. Если бы рана продолжала кровоточить, он бы умер.

«Где же аптечка?.. И все остальное?..» Он повернул голову и ощутил такое облегчение, словно ему поднесли свежей воды в палящий зной: спасательная капсула-кабина была цела и стояла позади него. Дверь была распахнута. Внутри виднелись узкая койка и рычаги управления, за которые он, вероятно, цеплялся, сжимая зубы. Он не помнил, как вышел из капсулы. По-видимому, он открыл дверь в полузабытьи и поранился об ее острый край.

Все же двигатель капсулы сработал.

Он осмотрелся. Вокруг — никого, только необъятный, неведомый мир на сколько хватает глаз.

Горы. Горы с пологими склонами, покрытыми темными лесами. Вдали голубые пятна, почти сливающиеся с небом. Похоже на озера. Он сидел на склоне холма, поросшего травой. Лес черной стеной окружал его со всех сторон, куда ни повернись. Стояла абсолютная тишина. Белые пенистые облака спешили по небу, а за ними из-за леса наползала тяжелая серая туча: собиралась гроза, чтобы утопить в дожде это чужое лето.

Лето. Он назвал это летом. Но у него не было никаких доказательств. Здесь все было непохоже на то, что он знал. Однако теплый ветер, колючие травинки, которые он гладил ладонями, небо и собирающаяся гроза — все это напоминало ему лето.

«Но я же далеко, — подумал он, — чертовски далеко!» Он откинулся назад и медленно выдохнул воздух сквозь сжатые зубы. Несколько секунд, чтобы собраться с силами и доползти до капсулы. Потом аптечка первой помощи поможет задушить боль. Второй укол — и он сможет идти, прыгать, двигаться дальше…

«Но где же другие? — мелькнуло у него в голове. — Что, если?..»

Сознание его на миг помутилось от ужаса и горя. Потом он подумал: «Значит, так суждено!» Он приподнялся на локтях и вновь посмотрел на мягкие очертания гор. До Земли было много световых лет, а здесь вокруг него раскинулась чем-то знакомая и одновременно такая чужая планета. Обманчиво спокойная, но уже враждебная ему, этому непонятному существу, этому мыслящему животному, которое свалилось с неба, как предвестник грозы, наползающей на другую экологию, на другое лето.

«А что, если это зима? — сказал он сам себе. — Может, летом здесь стоит такая жарища, что леса горят, как солома, и остаются только километры почерневшей земли…» Он тряхнул головой. Он еще не мог ничего сказать, не мог ничего решить. А вдруг эти деревья вовсе не деревья? Свет и тепло, струившиеся с неба, были чуть-чуть другими. И солнце, которое их испускало, называлось Сириусом.

— Черт побери! — сказал он вслух. — Сириус!

Но ему было трудно в это поверить. Он всегда считал, что планеты Сириуса были всего лишь шарами расплавленного металла, вращающимися в голубом тумане беззвучных повторяющихся взрывов Сириуса и его спутника. От жара этих чудовищ скалы-бродяги, должно быть, плавились на расстоянии тысяч и тысяч километров…

Что-то заверещало в траве, и он закусил губу, вдруг испугавшись этой возможной угрозы, возникшей из полной тишины.

Верещание смолкло, и он услышал вокруг тысячи невнятных шумов. Шорохи, потрескивание, посвистывание, позвякивание… тот мир кишел жизнью — насекомыми, грызунами, птицами, существами, которых он не мог опознать. Он был одинок.

Он пополз, отталкиваясь локтями и левой ногой. Боль вынудила его стиснуть зубы. Она разливалась от стопы к бедру, словно какая-то горячая, тошнотворно-тягучая жидкость.

Ему казалось, что его собственное дыхание, отражаясь от земли, обжигает ему лицо. Он поднял голову и увидел, что капсула рядом. Еще несколько сантиметров… Его пальцы царапнули землю, и он едва не взвыл, когда какое-то насекомое прыгнуло в его направлении. И только потом его окружил теплый, гладкий металл и сумрак капсулы.

Внутри пахло кожей, это был запах большого корабля. Слабость охватила его, и он закрыл глаза. Перед его мысленным взором кружились бесчисленные осколки зеркал, в которых беспрестанно возникало его собственное отражение.

«Я хочу пить, — сказал он самому себе. — Проклятая лихорадка…»

Он опустил голову на металлический рундук, потом медленно вытянул правую руку. Движения были просты; их специально разработали для подобных ситуаций. Но сейчас он двигался, как муха на клею, с трудом преодолевая сантиметр за сантиметром. Наконец он услышал щелчок, металлическая крышка под его головой задрожала и медленно отодвинулась. Он открыл глаза, сделал последнее усилие и отыскал взглядом ампулу-шприц с тонизатором. Еще одно движение. Он зажмурился и замер, чувствуя, как жидкость обжигает ему ладонь.

Он задышал глубже, ожидая возвращения сил. Он чувствовал тяжелую жару и приближение грозы, слышал непрерывный шорох насекомых. Шум чужого мира.

Переведя дух, он сел и облизал губы.

Когда он сделал себе укол антибиотика, движения его были уже более точными. Затем он проглотил крохотную таблетку от лихорадки и начал искать кран. В капсуле должно было быть десять литров воды. Если хорошо рассчитать порции, несколько дней можно не опасаться жажды.

Он нащупал кран и лег на живот, чтобы напиться. Для начала всего несколько глотков. Солнце уже нагрело воду, и она имела привкус металла.

Он выплюнул последний глоток в траву и сел. Вкус крови во рту усилился.

— Это пройдет, — пробормотал он. — Через несколько минут малыш Грегори будет в форме…

В лесу позади него раздался пронзительный крик, и он вздрогнул. Вдруг похолодев, он бросился к бортовому ящику и схватил светомет. Это был просто цилиндр из черного пластика со стеклянной рукояткой и кнопкой вместо спускового крючка. Но еще ни один солдат на Земле не держал в руках страшный карманный лазер. Он не помнил точных слов, которые произнес тот, кто вручал ему и остальным членам экспедиции это оружие, но тогда он был потрясен… Тот человек, кажется, говорил о Добре, о Зле и будущем человеческой расы…

Он повертел оружие в руках и положил рядом с собой на траву. Затем он вытащил набор средств первой помощи, три пакета с пищей и вынул из гнезда в передней части капсулы небольшой приемник-передатчик.

Он выждал еще мгновение. Туча вдруг затмила солнце, и концерт насекомых сразу стих.

«Вперед, — подумал он, — вперед, Грегуар Грегори! Надо отыскать остальных…»

Он медленно поднялся, перенес тяжесть тела на правую ногу и скривился от боли. Он заткнул светомет за пояс, сунул продукты в один карман, аптечку — в другой. Оставалась только рация — ее он взял в левую руку.

В последний раз он глянул на капсулу. Сейчас это был просто металлический саркофаг, пустой и бесполезный. Небольшой двигатель израсходовал, видимо, почти все горючее, но все же доставил его на планету живым и невредимым.

Он двинулся к вершине холма. Его правая рука лежала на рукоятке лазера, и он не отрывал глаз от темной стены чужого леса. Там могли скрываться все опасности нового мира.

На краю леса Грегори остановился. Правое бедро горело, ногу словно парализовало. Он положил рацию на траву, которая здесь, под деревьями, была выше, и присел в узкую полоску тени. Его взгляд не отрывался от зеленоватого сумрака, заполнившего просветы между гладкими коричневыми стволами громадных деревьев. Светлые облака затянули все небо, но их почти не было видно сквозь густой потолок темной листвы.

В лесу его могли подстерегать бесчисленные опасности. «Но ничто, — подумал он, — не устоит перед светометом». Его рука машинально легла на холодную гладкую рукоятку. Он мог сжечь весь лес, чтобы устранить любую угрозу, скрытую в его сумраке.

Он покачал головой. Светомет не сможет защищать его долго, если он одинок в этом мире, на таком невообразимом расстоянии от Земли. Надо разыскать остальных. Его взгляд остановился на рации… Вызвать остальных!

Позывные были выгравированы на корпусе рации. Их было тридцать: они соответствовали двадцати девяти другим спасательным капсулам и главному кораблю «Ланжевен-2».

Корабль… Он вспомнил ужасающий взрыв, который, должно быть, потряс мир, пока он в добром здравии, хотя и без сознания, спускался в это чужое лето. Осколки корабля рассеялись, наверное, на километры. Если только корабль не затерялся в глубинах космоса или не растаял в языках пламени чужого солнца…

Его пальцы дрожали, когда он касался клавишей. Он набрал позывные первой капсулы, автомат послал номер его личного кода, соответствующий номеру его капсулы. Потом он перешел на морзянку. И стал ждать ответа, слушая шорохи леса и верещание насекомых, которые сначала смолкли, а теперь вновь начали свой концерт, словно он передал им какой-то тайный сигнал.

Он вызвал вторую капсулу, потом третью.

Первые капли дождя заставили его вздрогнуть; он растерянно глянул на светло-серое небо. Ветер посвежел, и вдруг над горами прокатился гром.

Он опустил капюшон комбинезона, закрыл рацию и поднялся. Через несколько секунд дождь превратился в ливень. Он вошел в лес и остановился, как только ветви деревьев укрыли его от струй. Из глубины леса шел пряноватый запах. Он заметил, что листья были на самом деле иголками, собранными в плотные зонтики. Они могли быть опасными… Все могло быть опасным, враждебным, вредным. Отныне он должен доверять лишь собственным знаниям и навыкам, полученным за время долгих достартовых тренировок.

Как и другие, он был приучен к смене условий. Осторожность и недоверчивость были привиты ему вместе с сопротивляемостью. Как и другие, он ничего не терял, покидая Землю, ибо его полностью переделали, превратили в инструмент для завоевания иного, неведомого мира, до которого ему предстояло лететь сквозь просторы космоса десять лет в глубочайшем сне во чреве корабля.

Он сжал зубы. В нем все еще жили неуверенность и страх перед полным одиночеством.

Три первые капсулы не ответили. Они разбились или исчезли вместе с кораблем.

Правда, они могли оказаться слишком далеко для его рации. Но это было маловероятно. Капсулы должны были покинуть корабль почти одновременно, хотя и не зависели друг от друга. А может, они не успели? В памяти не сохранилось ни одной подробности. Он ничего не мог вспомнить.

Дождь превратился в серый туман, в котором тонули лес, небо и светлая зелень холмов. Он тщательно осмотрел кору дерева. Она состояла из многочисленных красных и коричневых чешуек. Он осторожно коснулся ее — дерево как дерево. Он запрокинул голову и с подозрением посмотрел на черный навес ветвей. Одинокая дождевая капля разбилась о его щеку. Все казалось спокойным, привычным, почти земным.

«Если я здесь не один, — подумал он, — мы здесь поработаем на славу!»

Они добьются успеха, даже если корабль исчез со всем их грузом: машинами, инструментами, растениями и животными. Они приспособятся к местным условиям, будут бороться, создадут колонию. Позже, когда прилетят другие люди, они найдут здесь Новую Землю.

Слабая надежда затеплилась в его сердце. Если ему не удастся связаться с другими по радио, он отправится на их поиски, будет плыть по рекам, приручит животных для верховой езды. Он будет идти вперед, перевалит через высочайшие горы.

Всему этому его научили за долгие годы тренировок перед стартом. Он умел укрываться от холода, анализировать пищу, обнаруживать опасности новой среды. Все это отпечаталось в его мозгу, в подсознании, кончиках нервов.

В глубине леса послышалось ворчание. Грегори обернулся, сердце его забилось. Это не был гром. Он насторожился и различил сквозь шум дождя глухой храп. Определить расстояние было трудно, но вряд ли это было далеко.

«У меня есть светомет, — сказал он себе, — есть рация и пища. И аптечка. Почему бы не пойти посмотреть?»

На мгновение он подумал о капсуле. Она могла оказаться полезным убежищем. К тому же ему еще пригодятся металл и детали двигателя. Но тут он вспомнил о маяке. Капсула посылала сигнал на частоте, которую автоматически принимал его приемник. Он мог в любой момент запеленговать ее и вернуться.

Он прислушался, но храп стих. Грегори углубился в лес.

Ковер из иголок потрескивал под его ногами. Высоко над ним по ветвям хлестал дождь. Иногда он чувствовал холодок упавшей капли. Подлесок был полон странными запахами. Он казался вымершим. Грегори подумал, что животные, наверное, убегают при его приближении. По крайней мере, мелкие: грызуны и беззащитные птицы, напуганные чужаком, свалившимся с неба.

Но другие…

Едва он подумал о них, вновь послышался громкий храп. И теперь значительно ближе.

Грегори остановился, прислонился спиной к дереву. Боль в ноге снова вернулась. Он вытащил аптечку, прислушиваясь к пугающему храпу. Дрожащей рукой сделал первую инъекцию, потом проглотил две таблетки. Ему хотелось лить. Но вода осталась в капсуле.

Пищи ему хватит еще на некоторое время. Но если он захочет напиться, не боясь отравления, то рано или поздно ему придется вернуться к капсуле.

Оставался анализатор. Он вытащил его, раскрыл и некоторое время рассматривал. Потом снова спрятал. Анализ дождевой воды занял бы много времени. Это можно отложить… А теперь. Он едва не улыбнулся. Сильнейшее любопытство, смешанное со страхом, сжигало его.

Храпящее животное должно быть приличных размеров! Через несколько мгновений он его увидит. Он встретится с созданием иного мира!

Грегори сунул аптечку в карман, взял рацию в руки и двинулся дальше.

Боль утихла, нога словно одеревенела, и он перестал о ней думать. Храп то становился тише, то вовсе замирал. Грегори не слышал треска ломающихся веток и подумал, что животное, пожалуй, находится на открытом месте. Когда он выбрался на вершину холма, шум стал громче. Наверное, под холмом была лужайка и на ней паслось несколько животных, храпевших по-разному. Такое объяснение удовлетворило Грегори.

Он взял оружие в правую руку и стал осторожно спускаться по склону. Дождь прекратился. Он уже не слышал шороха, хотя отдельные капли еще изредка падали на его лицо и руки. Вдруг пронзительное кудахтанье разорвало тишину. Рефлекс сработал безотказно: он обернулся мгновенно, держа палец на спуске лазера.

Грегори увидел черный силуэт птицы, которая удалялась, лавируя между деревьями, и облегченно вздохнул. Не все здесь было таким уж опасным. Но ему еще долго придется смирять нервную дрожь при малейшем шорохе.

Храп, как и в первый раз, превратился в рев, и Грегори усмехнулся. Теперь животное было уже рядом. Может быть, через несколько мгновений он увидит одно из тех чудищ, которых с удовольствием выдумывали биологи экспедиции. Что-то рычало в глубине леса за деревьями.

Солнечный луч просочился сквозь ветви в то самое мгновение, когда он заметил поляну. Он застыл и присел на корточки. Существо должно было находиться там. Оно смолкло, но тишина казалась еще более тяжелой. Он приложил ладонь к земле и ощутил ее дрожь. Существо продолжало двигаться. Сердце Грегори бешено заколотилось, он облизал губы и почувствовал вкус крови.

Секунды шли. Он подумал, что, может, лучше оставить рацию, чтобы забрать ее позднее. У него будут свободные руки, когда он встретится с этим нечто. Но рисковать не хотелось. Если существо окажется не одиноким, он может в пылу схватки удалиться от рации.

«Нет, — сказал он себе, — надо вызывать остальных, а без рации мне не найти даже свою капсулу».

Сквозь деревья на краю поляны он видел небо. Тучи убегали, и солнце зажигало золотые искры в россыпи капель, застрявших на иголках.

Почва была взрыта. Грегори видел два поваленных дерева. Их красные, застывшие, словно в конвульсиях, корни напоминали мертвых животных, вырванных из земли.

Напрягая слух, он пытался услышать храп или какой-либо другой шум, чтобы отыскать по нему чудовище. Но различал только множество посторонних звуков: чириканье птиц, шорохи насекомых и далекое ворчание какого-то зверя.

Неведомый мир кишел жизнью, а он был так одинок в этом лесу, в этом чужом лете!

Согнувшись вдвое, Грегори подобрался к краю поляны и встал на колени за деревом. Теперь он видел множество поваленных, расщепленных стволов, глубокие раны коричневой земли. Неужели это ревущее чудовище ополчилось на лес? Он его не видел. Может быть, оно удалилось? Нет, земля продолжала дрожать.

Грегори выпрямился, вышел из тени и зажмурился ослепленный.

Вдруг раздалось громовое рычание, и краем глаза он увидел нечто несущееся прямо на него. Склон холма скрывал чудовище, но теперь оно двигалось к нему. За одно короткое мгновение он разглядел тяжелый пунцовый, сверкающий на солнце панцирь и две черные конечности, вырывающие куски земли. Скорость чудовища была ошеломляющей, и он едва успел нажать спуск светомета.

Голубая беззвучная вспышка затмила сияние дня. Послышался вой, и в перегретом воздухе на миг повисла острая нота. Грегори опустил руку. Его сердце громко стучало, ноги вдруг сразу ослабли. Ему захотелось сесть, но он остался стоять. От чудовища ничего не осталось. Почва остекленела, и от черного фона отражалось солнце. Вновь опустилась тишина. Полная. Ни птиц, ни насекомых, ни ревущих зверей.

«Никого! — подумал Грегори. — Одно движение — и не останется никого и ничего…»

Он осмотрелся по сторонам, опасаясь появления другого пунцового чудовища. Нет, светомет опустошил всю окрестность.

И он, стоя под жгучим солнцем, беззвучно, с горечью расхохотался. Новый мир познавал человека.

Грегори присел на один из поваленных стволов, потом, увидев зеркальце воды, поднялся и взял анализатор. «Чудовище чудовищем, — сказал он себе, — но мне надо напиться».

Он проделал заученные жесты, стараясь унять дрожь рук. Существовало немало сложных ядов, и их присутствие в воде было бы опасным. Однако на экране появился результат: «Вода питьевая», и Грегори стал пить, черпая полными горстями. Он наслаждался свежестью воды, от которой ломило зубы и исчезал противный вкус крови. Когда Грегори выпрямился, он почувствовал себя в десять раз сильнее.

День угасал. Грегори оставался на краю поляны, пока солнце не ушло с очистившегося от туч неба. Тогда он включил рацию и начал вызывать другие спасательные капсулы — до двадцатой. Никто не ответил. Оставалось еще девять капсул, но он не осмелился их вызвать, страшась полного молчания. Грегори закрыл рацию и постарался сглотнуть горечь, опять появившуюся во рту. Он выпил несколько глотков воды. Ему казалось, что сердце его сжалось в холодный комок. Он ощущал одновременно печаль и ярость. Ярость против этого мира, куда его доставила капсула, против неудавшейся экспедиции, против исчезнувшего корабля… Он надеялся приспособиться без машин и инструментов. Но теперь он знал, что день за днем, по мере истощения энергии светомета, он будет превращаться в животное. Он будет думать только о воде, пище, бегстве — спасении от смерти.

«Это не то, что нам говорили…» — Грегори почувствовал головную боль и стиснул зубы. Он был разбит, истерзан… Нога превратилась в деревяшку. «Я не могу оставаться здесь, — подумал он. — Надо встретиться с другими… Мне никогда не говорили, что может случиться именно такое, что может быть полное одиночество…»

Он окинул взглядом опустевшую поляну. Стволы деревьев напоминали скелет гигантского животного, и на секунду это показалось ему явью.

Солнце село за черные вершины деревьев. С криками пролетела стая. Грегори подумал было использовать светомет на минимальной мощности, чтобы на лету поджарить несколько птиц. Но потом обошелся, одной питательной таблеткой. Он глотнул воды из ручейка, нашел, что она отдает землей, и громко выругался.

Инъекции и таблетки как будто умерили боль в ноге. Но раной следовало заняться всерьез. Он вынул аптечку первой помощи и начал тщательно чистить рану. Она оказалась не такой уж глубокой, и он наложил довольно хорошую повязку.

Повеяло свежестью, отогнавшей ужасы и отчаяние знойного дня. Вскоре в этом мире наступит ночь, и Грегори решил выбраться из лесу, чтобы не бодрствовать до утра с оружием в руках.

Он встал, пересек поляну, попытался сориентироваться. Но лес окружал его со всех сторон. Он вернулся в подлесок и двинулся по склону, поросшему травой.

Тьма между деревьями густела, но Грегори уже не вздрагивал от каждого крика невидимых животных и шороха крыльев среди ветвей. Ему не хотелось ни есть, ни пить, боль почти совсем утихла, и он подумал, что силы его скоро восстановятся. Он победил пунцовую громадину, которая напала на него. Оставалось только… Грегори крепче сжал ручку рации. Может быть, другие все-таки когда-нибудь ответят?.. Что, если их растерзанные тела лежат в обломках корабля? Он мог утонуть в каком-нибудь океане этого мира и стать тенью среди других зеленых теней, гигантской рыбой со вспоротым брюхом. А мог напороться на острые вершины горы…

Грегори остановился, внезапно оказавшись на открытом месте.

Деревья расступились, и перед ним была узкая полоса, которая рассекала лес. Он понял, что это своего рода тропа. Дорога, по которой ходили неизвестные животные… Лишь бы не пунцовые чудовища…

Он ступил на тропу. По утоптанной земле Грегори пошел быстрее. Небо темнело, по нему пробегали странные фиолетовые и красные блики. В лесу трещали бесчисленные насекомые. Наступили сумерки чужого дня в миллионах километров от людей.

После поворота тропа стала шире, и он вдруг услышал знакомый храп. «Значит, верно, — подумал он. — Пунцовые чудовища проложили эту лесную тропу. И она, наверное, ведет к их логову… Если я до них доберусь, будет хорошее побоище!»

Пока же к нему приближалось одно из чудовищ.

Грегори отодвинулся в тень и спрятался за деревом. Отсюда он видел часть странной тропы и мог одним выстрелом из светомета поджарить целое стадо пунцовых.

Храп прекратился на несколько секунд, потом стал громче. И чудовище появилось. Его внешность обескуражила Грегори. Это не был пунцовый зверь, подобный тому, которого он уничтожил. Незнакомец был крупнее. Чуть пониже, но гораздо массивнее.

В лесной полутьме он выглядел черной движущейся массой, его невообразимые глаза, казалось, отражали блеск исчезнувшего солнца. На голове чудовища виднелось что-то вроде хобота; и в то мгновение, когда Грегори поднял лазер, из хобота вырвались грохочущие звуки. Животное, видимо наделенное каким-то особым чувством, заметило его. Что выражал его рев? Ужас или гнев? Он не стал терять время на решение этого вопроса и нажал на спуск. Высокие деревья обратились в гигантские голубые колонны. Взрыв прогремел, и тьма вернулась. Над тропой поплыл острый запах.

Грегори выпрямился, засовывая оружие за пояс. Теперь дорога чудовищ блестела в том месте, где светомет расплавил и почву, и уродливую воющую громадину.

— Черт побери! — сказал он почти весело. — Из-за них мне и поесть некогда!

И продолжил путь по тропе. Он не знал, куда выйдет: на открытую местность или к логову чудовищ. И то и другое было одинаково возможным. Если он выберется из леса, он постарается вырыть себе убежище и разжечь огонь. Если же ему придется бороться с чудовищами…

— Завтра, — сказал он вслух, — надо будет поохотиться.

А про себя добавил: «И вызвать других… пока работает рация…»

Он вновь подумал о чудовищах. Если он найдет их логово, нетрудно будет его уничтожить. Но долго так продолжаться не может. Как он убедился, ему угрожали не только пунцовые чудовища. Очевидно, он встретит еще множество других ревущих и храпящих враждебных созданий.

Медленно опускалась ночь. Появились звезды, и Грегори, охваченный волнением, остановился. Он видел белые, красные, желтые солнца. Одно из них было его родиной. Корабль пересек всю эту бездну за несколько лет и навсегда канул в мир, который могли бы населить люди… Он тряхнул головой. Это было абсурдом, совершеннейшим абсурдом.

Путешествие было долгим, таким долгим… Он хотел припомнить хоть что-нибудь, но голова казалась пустой. Ничего удивительного — после фантастического мимолетного сна в звездолете… На Земле им объясняли. По крайней мере, он в этом был уверен. Но самой Земли он уже не помнил. Мысленно он вертел это слово и так и эдак, пока не заболела голова.

О Земле не стоило и вспоминать. Надо было думать лишь о том, как ему выжить.

— Даже в одиночку! — сказал он. — Даже одному!

Грегори остановился, увидев перед собой неподвижный силуэт. На повороте тропы, как часовой, высился черный монолит. Грегори отступил на несколько шагов и стал его рассматривать. Монолит слабо поблескивал в звездном свете. Он прислушался и различил негромкое гудение. Что это, животное или машина? Кровь быстрее заструилась по жилам. Вторая гипотеза была слишком невероятной! Специалисты не думали всерьез о подобной возможности. И тем не менее…

«Но кто? — подумал он. — Кто создал это? Чудовище с хоботом?» Правда, ничто не подтверждало, что дорогу ему преграждает машина. Чужая жизнь могла принять любое обличье. Светомет был уже у него в руке, и он спрашивал себя: «Что делать? Атаковать первым?» Он закусил губу. В любом случае он не мог пройти мимо этого, будь то животное или машина. Но зачем стрелять, пока ему ничего не угрожает? А что, если это создание окажется его союзником в чужом мире? Заранее не угадаешь. Но когда-нибудь человеку понадобится помощь неземлян. Ему было трудно соображать. Кровотечение ослабило его, и ему вдруг мучительно захотелось спать.

«А я ничего не знаю, — сказал он себе. — Может быть, эта машина, это животное уже напало на меня каким-нибудь неведомым способом. Может быть, сонливость, которую я чувствую…» Он вздрогнул. Что-то происходило. У основания монолита шевелилось что-то черное. Он крепче сжал оружие. Его зубы были стиснуты, он дышал прерывисто, борясь с непреодолимым желанием завыть от ужаса.

Внезапно ослепленный, он закрыл руками глаза и инстинктивно бросился на землю. Он скорчился, потом приподнялся на локтях. Перед тем как выстрелить, он увидел слепящий глаз, горевший сбоку от монолита и искавший его. Ему показалось, что он услышал рев. Затем остались только облако голубого огня, бесшумный взрыв, опаливший ему легкие. Он покачнулся и покатился по земле, а с неба с треском и свистом обрушились на него языки пламени. Они хлестали его по груди, плечам, и он потерял сознание.

Грегори лежал на койке на борту корабля. Он видел над собой громадные балки из голубоватой стали, устремленные ко второму отсеку, забитому аппаратурой. В прямоугольных иллюминаторах изредка появлялось пламя двигателей. Вдруг со всех сторон задребезжали звонки тревоги. Он вскочил с койки, побежал. И вспомнил детство. Однажды, испугавшись огней алтаря и золотисто-медных отсветов во мраке, он убежал из собора, куда его привела мать. Балки корабля напоминали своды охваченного пламенем собора. Он бежал по центральному коридору…

Он открыл глаза, и видение растаяло. Звонки превратились в пронзительный стрекот насекомого. Над лесом на звездном фоне он увидел золотую луну. Грегори шевельнулся, и в правой руке вспыхнуло пламя боли. Он застонал. С трудом приподнялся на левом локте. В воздухе пахло паленым; его едва не вырвало. Снова болело бедро.

Он ощупал землю вокруг. Светомета рядом не было. На мгновение ледяной страх заставил его забыть о боли. Затем он заметил оружие, слабо поблескивавшее в свете луны, по ту сторону тропы.

Поднимаясь, он еле сдержал крик. Правая рука болталась, как сломанная ветвь, в которой тлел огонь.

«Днем бы, — подумал он, — я осмотрел рану». Он сжал губы и покачнулся. Несколько шагов до светомета показались ему вечностью. Голова горела, и ему невероятно хотелось пить.

Он опять повесил оружие на пояс.

— Я не подохну здесь, — громко проговорил он. — Черт возьми, не подохну!

Он допустил ошибку.

Создание на повороте тропы оказалось машиной. Машиной невероятной мощности, набитой энергией. Взрыв мог убить его, сжечь, рассеять огненными каплями.

Но там было и животное или скорее существо. А может быть, несколько существ? Они подстерегали его в ночи. Они знали, что он придет. И наверное, они были создателями машины. В таком случае у них должны быть и другие, более эффективные средства. Бороться с ними в одиночку нечего и думать. Рано или поздно он проиграет.

Грегори приблизился и осмотрел то, что осталось от машины, кучу раскаленных, еще розовых облаков. Стоял отвратительный запах. Он определил несколько оплавленных металлических деталей. Светомет все стер, все уничтожил. Существа и технику. Он спросил себя, стоит ли идти дальше по тропе. Это становилось опасным. «Кем бы они ни были, — подумал Грегори, — эти существа вернутся».

Он содрогнулся и со страхом подумал, что сознание могло и не возвратиться к нему до их прихода. Он представил себе одну из громадин, протягивающую к нему свой хобот.

Дальше, где-нибудь в горах, наверное, расположена метрополия, населенная тысячами этих чужаков.

Если он не хочет попасть прямо в волчье логово, надо покинуть тропу. Волчье… Секунду он искал в помраченной памяти образ животного, носившего это имя. Но его там не было. И голову и грудь жгло пламя лихорадки, и каждый глоток ночного воздуха опалял его легкие.

Он углубился в лес, во тьму, полную стрекота насекомых, страшась звука собственных шагов и треска ломающихся ветвей.

«Боже, как хочется спать, — думал он. — С каким бы удовольствием я поспал…»

Ноги несли его сами собой. На мгновение ему показалось, что между деревьями пляшет рой огоньков. Потом все опять утонуло во мраке.

Он остановился, прислонился к дереву, и тут его вырвало. Он весь дрожал от холода. Трясущейся рукой провел он по липкому лбу, потом снова двинулся вперед и через несколько метров почувствовал, как невидимые кусты хлещут его по ногам. Листья шуршали под рукой, а шипы цеплялись за комбинезон. Он дернулся, пытаясь освободить правую ногу, и застонал от боли в бедре. Неожиданно кустарник уступил, и Грегори, не рассчитав усилия, упал. Он скатился в ложбинку, полную влажных листьев и мягкой земли.

Наполовину зарывшись в листву, он лег на спину, лицом к своду леса и провалился в сон.

Ему снилось что-то пылающее, страшное. С серого тяжелого неба рушились плавящиеся балки, и он, задыхаясь, убегал. Вначале он был на громадном корабле, потом на белой, залитой солнцем равнине. Должно быть, это было на берегу моря, ибо он слышал рокот волн и ощущал на губах вкус соли. Он лизнул свою руку и вспомнил детство. Он продолжал бежать, но теперь он бежал обнаженный по белому пляжу. Морские птицы с черными клювами летели слева от него, словно сопровождая. В ушах неумолчно грохотало море, а во рту был все тот же вкус соли.

Он проснулся, чувствуя, что задыхается.

Соль во рту оказалась его собственной кровью, смешанной с землей. Он выплюнул ее.

Рев над ним не был ревом моря. В серой туманной полумгле утра где-то над деревьями жужжала и ревела неведомая громадина. Он едва успел заметить быструю тень. Яростный ветер обрушился на ветви. Потом рев удалился и стих.

«Ужас, — подумал он. — Бредовый сон…» Теперь за ним охотилась чудовищная птица… Он встал на колени. Птица?.. А может быть, летательный аппарат?

Правая часть его тела была, как бревно, недвижное и холодное. Он пощупал грудь. К ней прилипли земля и остатки листьев. Наверное, ночью опять шел дождь. Он огляделся. Деревья неясными серыми и рыжими силуэтами выплывали из тумана, который еще окутывал подлесок. Небо, однако, светлело быстро. Угрожающее жужжание стихло, но Грегори услышал вдали странный крик, нечто вроде призыва дикого животного. И другой, в противоположной стороне.

«Боже правый!..» Он обхватил голову руками. Лоб его болел и на ощупь казался ледяным. «Я совсем один!» Он вспомнил о радио и тут же вскочил на ноги. Все тело его напряглось. Ему показалось, что сердце останавливается.

— Спокойно, — произнес он. — Прежде всего аптечка… сменить повязку… осмотреть руку.

Он торопливо обыскал карманы. Открыв аптечку, он увидел, что все было в целости.

Он сменил повязку на ноге. Одна инъекция, одна таблетка. Он глянул на руку и скривился. То, что он увидел, больше напоминало обгоревшую кору, чем человеческую кожу. Но рука все же двигалась. Он прислонился к дереву и расчетливо проделал все необходимое. Очистил рану. Присыпал антибиотиком. Снова ввел успокаивающее.

Грегори спрятал аптечку, проглотил питательную таблетку, убедился, что светомет висит на поясе. И снова двинулся в путь. Он должен был разыскать рацию, вернуться на тропу, невзирая на опасность.

«Девять капсул, — думал он, рассеянно глядя на свои сапоги, загребавшие листья и землю. — Остается девять капсул… Надо их вызвать. И еще корабль… Может быть, он ответит…»

Ему пришла в голову мысль, которая на несколько секунд возродила надежду. Могло статься, что корабль покинула только его капсула. Тогда только он, Грегуар Грегори, оказался потерянным в этом чужом лесу, а экспедиция уже основывала колонию…

Но до сих пор ни одна из капсул не ответила. Ни одна из первых двадцати. Даже если они остались в своих стальных колыбелях на борту корабля, они должны были ответить. И сигнал маяка его капсулы был бы уже засечен.

Он двигался вперед лишь благодаря левой ноге: правая тащилась за ней, безжизненная, холодная. Правда, он уже не чувствовал жара лихорадки.

Розовый свет зари просочился в лес. Грегори увидел перед собой крохотное черное животное. Потом с ветки сорвалась птица. Жизнь в лесу просыпалась. Он больше никого не страшил.

«Да, теперь им нечего бояться, — с горечью подумал Грегори. — Теперь дичью стал я…»

Вдруг он едва не вскрикнул от радости, увидев между деревьями тропу. И почти тут же раздался рев приближающегося чудовища.

Грегори не стал рисковать. Он поднял светомет и выстрелил, как только уродливая громада выскочила из-за поворота. В голубой вспышке высвобожденной энергии он увидел второе чудовище, которое остановилось позади первого и попыталось отступить. Он уничтожил и его, переведя ствол лазера всего на несколько миллиметров.

И тут же, не теряя ни секунды, двинулся по тропе, оставив позади себя два черных дымящихся пятна.

Чужое утро разбудило птиц, и они появились над острыми вершинами деревьев. Грегори осторожно шел по краю тропы. Его правая рука сжимала рукоятку лазера.

Рев… Он бросился в лес.

Фантастическая птица пронеслась над тропой. На мгновение ему показалось, что она улетает. Но она вернулась, чиркнула по вершинам деревьев, и, когда все вдруг стихло, Грегори понял, что птица села.

«Нужно узнать, что это такое», — подумал он.

Светомет уничтожит врага, будь то птица или машина.

Тропа начала поворачивать, и он узнал знакомое место. Чуть дальше виднелись черные остатки машины.

Рация… Он приступил к поискам, пригнувшись к земле, шаря в траве под деревьями.

Но рация исчезла.

Он стоял посреди тропы, и ему хотелось выть от ярости и одиночества. Поднималась заря, небо розовело и голубело. Вскоре наступит чужое летнее утро, потом пылающий день. А он останется непоправимо одиноким в этом чужом мире, населенном чудовищами.

Он двинулся дальше, уже ни о чем не думая. Взошло солнце, и на деревья легли золотистые пятна. Тучи серых насекомых вырвались из светлых кустарников с дикими ягодами. Грегори уже не соображал, куда он идет. Мысли путались, обрывались, голова болела. Иногда в его воображении возникали города-спруты, грядущие от избытка энергии, — столицы этой планеты. Деревья обращались в колонны, а тропа становилась дорогой циклопов.

«Земля никогда не узнает, — думал он. — Земля…» Она была только словом. Он закрыл глаза и сжал виски руками, чтобы вернуть образ Земли. Но только пустота и страх кружились в голове леденящим хороводом.

Тропа вновь повернула, деревья раздвинулись, и перед ним открылся обширный вид. Зеленые и черные горы, светлые, залитые солнцем долины, бледные пятна далеких озер… И еще что-то, чего он не мог определить. Какие-то правильные странные формы.

Где-то послышалось гудение, потом рев в противоположной стороне. Грегори вспомнил о гигантской птице, опустившейся рядом с тропой.

Птица… Машина…

«Что ты тут делаешь?» — спросил он себя. Неожиданно Грегори почувствовал опасность. Он хотел уйти с тропы, скрыться в лесу под темным и мягким сводом больших деревьев.

И тут он увидел девушку.

Она была человеком, это было несомненно. Ее длинные темные волосы буйными прядями струились по плечам. На ней были брюки и маленькие черные сапожки. Большие глаза удивленно разглядывали его.

— Великий боже! — произнес он. Ему хотелось плакать. — Хоть кто-то спасся… — Он приблизился к ней. — Где ваша капсула? Вам известно, что стало с кораблем?

Она отступила, отрицательно покачивая головой. Рев, который Грегори услышал за несколько секунд до этого, начал приближаться. Он протянул девушке руку.

— Чудовища! — торопливо сказал он. — Они ищут меня… Вы их еще не встречали? Идемте. И скорей! Надо бежать…

Она открыла рот, снова покачала головой. Он схватил ее за руку, но она вырвалась быстрым движением.

— Господи, да идите же! — крикнул он. — Вон они!

Она побежала по тропе, и он бросился за ней. Чудовище с хоботом выросло на повороте. Девушка споткнулась, упала. Чудовище в нерешительности остановилось. Грегори взвыл и поднял светомет. Он боялся ранить девушку и опоздал на долю секунды.

Чудовище сделало что-то непонятное, и жгучее пламя пронзило ему грудь.

Но он не упал. Он бросился назад к краю тропы. Пламя пожирало его изнутри. Позади снова взвыло чудовище. Казалось, что кричало несколько голосов.

Грегори хотел спрятаться под деревья. Он сделал прыжок. Ему казалось, что он плывет по воздуху и никак не может упасть. Серая липкая пустота окружала его, а деревья удалялись с ужасающей быстротой. Пальцы его вцепились в землю. За секунду до того, как провалиться в небытие, он открыл глаза и увидел у самого своего лица белый камень.

На камне чернели слова, и за мгновение до того, как его голова упала на траву, приближение смерти открыло ему истину.

Надпись гласила:

«Департамент Ньевр. Сен-Сож — 8 километров».

Лейтенант, два солдата и девушка склонились над ним. Он лежал на животе. Одна рука была прижата к груди, а вторая тянулась к дорожному указателю. Его комбинезон был заляпан грязью, в волосах застряли сосновые иглы.

Лейтенант осторожно перевернул его, приложил ухо к груди. Выпрямившись, он покачал головой.

Вдали на проселочной дороге показались люди с вертолета.

— Его звали Грегуар Грегори, — сказал лейтенант. Он глянул на обоих солдат и бледную, онемевшую девушку. — «Ланжевен-2» разбился вчера на юге Сахары тут же после старта. Никто не думал, что хоть один мог спастись. А потом случайно засекли сигнал маяка его спасательной капсулы. Ее нашел один крестьянин.

— Это был мой отец, — пробормотала девушка.

— Катастрофа и шок свели его с ума, — продолжал лейтенант; чувствовалось, что он говорит больше для себя, чем для солдат и девушки.

Люди с вертолета были уже в нескольких метрах. Впереди, пыхтя, как морж, семенил толстый капитан.

— Бедняга, он покинул корабль за несколько секунд до катастрофы. Везение, если хотите… — Лейтенант покачал головой. — Он решил, что опустился на одной из планет Сириуса, это несомненно. Вначале он поджарил на лужайке трактор с водителем. Потом вчера вечером — «джип» с четырьмя людьми. Они поставили на машины громкоговорители, но он ничего не понял.

— А трансформатор? — вставил один из солдат. — Всю округу лишил тока. А рядом был еще «джип» с прожектором.

— Еще два человека, — сказал лейтенант. — Трансформатор взорвался… Правда, его, — он указал рукой на Грегори, — чуть не убило током. Это спасло бы людей с последних двух «джипов». Ну и мясорубка!.. — Он поднял голову и неуверенно глянул на девушку. — Да, мясорубка. Район перекрыли слишком поздно… Рехнувшийся бедняга с лазером в руках на свободе… Четырнадцать смертей… — Слова тяжело падали с его губ.

Люди с вертолета остановились позади них. Толстый капитан наклонился.

— Вы с ним разделались? — сказал он.

Лейтенант резко выпрямился. И обернулся к капитану, испытывая жгучее желание влепить ему пощечину.

— Да, — просто сказал он. — Он сошел с ума.

— Знаю, знаю, — обронил капитан, осматривая тело. — Тренировки космонавтов чрезвычайно тяжелы, и, как это ни парадоксально, достаточно одного несчастного случая, какой-нибудь встряски, чтобы слабые…

Лейтенант направился к «джипу», чтобы больше ничего не слышать. Солнце уже накалило дорогу. Он спрашивал себя, каким видел этот летний мир Грегори. Один из солдат позади него пробормотал:

— Что ни говори, все-таки Сириус…

^{Роберт Шекли}

^{16 июля 1928 — 9 декабря 2005.}

В Нью-Йорке дверной звонок раздается как раз в тот момент, когда вы удобно устроились на диване, решив насладиться давно заслуженным отдыхом. Настоящая сильная личность, человек мужественный и уверенный в себе, скажет: «Ну их всех к черту, мой дом — моя крепость, а телеграмму можно подсунуть под дверь». Но если вы похожи характером на Эдельштейна, то подумаете, что, видно, блондинка из корпуса 12С пришла одолжить баночку селитры. Или вдруг нагрянул какой-то сумасшедший кинорежиссер, желающий поставить фильм по письмам, которые вы шлете матери в Санта-Монику. (А почему бы и нет? Ведь делают фильмы на куда худших материалах?!)

Однако на этот раз Эдельштейн твердо решил не реагировать на звонок. Лежа на диване с закрытыми глазами, он громко сказал:

— Я никого не жду.

— Да, знаю, — отозвался голос по ту сторону двери.

— Мне не нужны энциклопедии, щетки и поваренные книги, сухо сообщил Эдельштейн. — Что бы вы мне не предложили, у меня это уже есть.

— Послушайте, — ответил голос. — Я ничего не продаю. Я хочу вам кое-что дать.

Эдельштейн улыбнулся тонкой печальной улыбкой жителя Нью-Йорка, которому известно: если вам преподносят в дар пакет, не помеченный «Двадцать долларов», то надеются получить деньги каким-то другим способом.

— Принимать что-либо бесплатно, — сказал Эдельштейн, — я тем более не могу себе позволить.

— Но это действительно бесплатно, — подчеркнул голос за дверью. — Это ровно ничего не будет вам стоить ни сейчас, ни после.

— Не интересует! — заявил Эдельштейн, восхищаясь твердостью своего характера.

Голос не отозвался.

Эдельштейн произнес:

— Если вы еще здесь, то, пожалуйста, уходите.

— Дорогой мистер Эдельштейн, — мягко проговорили за дверью, — цинизм — лишь форма наивности. Мудрость есть проницательность.

— Он меня еще учит, — обратился Эдельштейн к стене.

— Ну, хорошо, забудьте все, оставайтесь при своем цинизме и национальных предрассудках, зачем мне это, в конце концов?

— Минуточку, — всполошился Эдельштейн. — Какие предрассудки? Насколько я понимаю, вы — просто голос с другой стороны двери. Вы можете оказаться католиком, или адвентистом седьмого дня, или даже евреем.

— Не имеет значения. Мне часто приходилось сталкиваться с подобным. До свиданья, мистер Эдельштейн.

— Подождите, — буркнул Эдельштейн.

Он ругал себя последними словами. Как часто он попадал в ловушки, оканчивающиеся, например, покупкой за 10 долларов иллюстрированного двухтомника «Сексуальная история человечества», который, как заметил его друг Манович, можно приобрести в любой лавке за 2.98!

Но голос уйдет, думая: «Эти евреи считают себя лучше других!..» Затем поделится своими впечатлениями с другими при очередной встрече «Лосей» или «Рыцарей Колумба», и на черной совести евреев появится новое пятно.

— У меня слабый характер, — печально прошептал Эдельштейн. А вслух сказал:

— Ну, хорошо, входите! Но предупреждаю с самого начала: ничего покупать не собираюсь.

Он заставил себя подняться, но замер, потому что голос ответил: «Благодарю вас», и вслед за этим возник мужчина, прошедший через закрытую, запертую на два замка дверь.

— Пожалуйста, секундочку, задержитесь на одну секундочку, — взмолился Эдельштейн. Он обратил внимание, что слишком сильно сжал руки и что сердце его бьется необычайно быстро.

Посетитель застыл на месте, а Эдельштейн вновь начал думать.

— Простите, у меня только что была галлюцинация.

— Желаете, чтобы я еще раз вам это продемонстрировал? — осведомился гость.

— О Боже, конечно нет! Итак, вы прошли сквозь дверь! О Боже, Боже, кажется я попал в переплет!

Эдельштейн тяжело опустился на диван. Гость сел на стул.

— Что происходит? — прошептал Эдельштейн.

— Я пользуюсь подобным приемом, чтобы сэкономить время, объяснил гость. — Кроме того, это обычно убеждает недоверчивых. Мое имя Чарлз Ситвел. Я полевой агент Дьявола… Не волнуйтесь, мне не нужна ваша душа.

— Как я могу вам поверить? — спросил Эдельштейн.

— На слово, — ответил Ситвел. — Последние пятьдесят лет идет небывалый приток американцев, нигерийцев, арабов и израильтян. Так же мы впустили больше, чем обычно, китайцев, а совсем недавно начали крупные операции на южноамериканском рынке. Честно говоря, мистер Эдельштейн, мы перегружены душами. Боюсь, что в ближайшее время придется объявить амнистию по мелким грехам.

— Так вы явились не за мной?

— О Дьявол, нет! Я же вам говорю: все круги ада переполнены!

— Тогда зачем вы здесь?

Ситвел порывисто подался вперед.

— Мистер Эдельштейн, вы должны понять, что ад в некотором роде похож на «Юнайтед стэйтс стил». У нас гигантский размах и мы более или менее монополия. И, как всякая действительно большая корпорация, мы печемся об общественном благе и хотим, чтобы о нас хорошо думали.

— Разумно, — заметил Эдельштейн.

— Однако нам заказано устраивать, подобно Форду, фирменные школы и мастерские — неправильно поймут. По той же причине мы не можем возводить города будущего или бороться с загрязнением окружающей среды. Мы даже не можем помочь какой-нибудь захолустной стране без того, чтобы кто-то не поинтересовался нашими мотивами.

— Я понимаю ваши трудности, — признал Эдельштейн.

— И все же мы хотим что-то сделать. Поэтому время от времени, но особенно сейчас, когда дела идут так хорошо, мы раздаем небольшие премии избранному числу потенциальных клиентов.

— Клиент? Я?

— Никто не назовет вас грешником, — успокоил Ситвел. — Я сказал «потенциальных» — это означает всех.

— А… Что за премии?

— Три желания, — произнес Ситвел живо. — Это традиционная форма.

— Давайте разберемся, все ли я понимаю, — попросил Эдельштейн. — Вы исполните три любых моих желания? Без вознаграждения? Без всяких «если» и «но»?

— Одно «но» будет, предупредил Ситвел.

— Я так и знал, — вздохнул Эдельштейн.

— Довольно простое условие. Что бы вы ни пожелали, ваш злейший враг получит вдвое.

Эдельштейн задумался.

— То есть, если я попрошу миллион долларов…

— Ваш враг получит два миллиона.

— А если я попрошу пневмонию?

— Ваш злейший враг получит двустороннюю пневмонию.

Эдельштейн поджал губы и покачал головой.

— Не подумайте только, что я советую вам, как вести дела, но не искушаете ли вы этим пунктом добрую волю клиента?

— Риск, мистер Эдельштейн, но он совершенно необходим по двум причинам, — ответил Ситвел. — Видите ли, это условие играет роль обратной связи, поддерживающей гомеостаз.

— Простите, я не совсем…

— Попробуем по-другому. Данное условие уменьшает силу трех желаний, тем самым держа происходящее в разумных пределах. Ведь желание — чрезвычайно мощное орудие.

— Представляю, — кивнул Эдельштейн. — А вторая причина?

— Вы бы уже могли догадаться, — сказал Ситвел, обнажая безупречно белые зубы в некоем подобии улыбки. — Подобные пункты являются нашим, если можно так выразиться, фирменным знаком. Клеймом, удостоверяющим настоящий адский продукт.

— Понимаю, понимаю, — произнес Эдельштейн. — Но мне потребуется некоторое время на размышление.

— Предложение действительно в течение тридцати дней, сообщил Ситвел, вставая. — Вам стоит лишь ясно и громко произнести свое желание. Об остальном позабочусь я.

Ситвел подошел к двери, но Эдельштейн остановил его.

— Я бы хотел только обсудить один вопрос.

— Какой?

— Так случилось, что у меня нет злейшего врага. У меня вообще нет врагов.

Ситвел расхохотался и лиловым платком вытер слезы.

— Эдельштейн! — проговорил он. — Вы восхитительны! Ни одного врага!.. А ваш кузен Сеймур, которому вы отказались одолжить пятьсот долларов, чтобы начать бизнес по сухой чистке? Или, может быть, он ваш друг?

— Я не подумал о Сеймуре, — признался Эдельштейн.

— А миссис Абрамович, которая плюется при упоминании вашего имени, потому что вы не женились на ее Марьери? А Том Кэссиди, обладатель полного собрания речей Геббельса? Он каждую ночь мечтает перебить всех евреев, начиная с вас… Эй, что с вами?

Эдельштейн сидел на диване, внезапно побелел и вновь сжал руки.

— Мне и в голову не приходило… — пробормотал он.

— Никому не приходит, — успокоил Ситвел. — Не огорчайтесь и не принимайте близко к сердцу. Шесть или семь врагов — пустяки. Могу вас заверить, что это ниже среднего уровня.

— Имена остальных! — потребовал Эдельштейн, тяжело дыша.

— Я не хочу говорить вам. Зачем лишние волнения?

— Но я должен знать, кто мой злейший враг! Это Кэссиди? Может купить ружье?

Ситвел покачал головой.

— Кэссиди — безвредный полоумный лунатик. Он не тронет вас и пальцем, поверьте мне. Ваш злейший враг — человек по имени Эдуард Самуэль Манович.

— Вы уверены? — спросил потрясенный Эдельштейн.

— Абсолютно.

— Но Манович мой лучший друг!

— А также ваш злейший враг, — произнес Ситвел. — Иногда так бывает. До свидания, мистер Эдельштейн, желаю вам удачи со всеми тремя желаниями.

— Подождите! — закричал Эдельштейн. Он хотел задать миллион вопросов, но находился в таком замешательстве, что сумел только спросить: — Как случилось, что ад переполнен?

— Потому что безгрешны лишь небеса.

Ситвел махнул рукой, повернулся и вышел через закрытую дверь.

Эдельштейн не мог прийти в себя несколько минут. Он думал об Эдди Мановиче. Злейший враг!.. Смешно, в аду явно ошиблись. Он знал Мановича почти двадцать лет, каждый день встречался с ним, играл в шахматы. Они вместе гуляли, вместе ходили в кино, по крайней мере раз в неделю вместе обедали.

Правда, конечно, Манович иногда разевал свой большой рот и переходил границы благовоспитанности.

Иногда Манович бывал груб.

Честно говоря, Манович часто вел себя просто оскорбительно.

— Но мы друзья, — обратился к себе Эдельштейн. — Мы друзья, не так ли?

Он знал, что есть простой способ проверить это — пожелать себе миллион долларов. Тогда у Мановича будет два миллиона долларов. Ну и что? Будет ли его, богатого человека, волновать, что его лучший друг еще богаче?

Да! И еще как! Ему всю жизнь не будет покоя из-за того, что Манович разбогател на его, Эдельштейна, желании.

«Боже мой! — думал Эдельштейн. — Час назад я был бедным, но счастливым человеком. Теперь у меня есть три желания и враг».

Он обхватил голову руками. Надо хорошенько поразмыслить.

На следующей неделе Эдельштейн договорился на работе об отпуске и день и ночь сидел над блокнотом. Сперва он не мог думать ни о чем, кроме замков. Замки гармонировали с желаниями. Но, если приглядеться, это не так просто. Имея замок средней величины с каменными стенами в десять футов толщиной, землями и всем прочим, необходимо заботиться о его содержании. Надо думать об отоплении, плате прислуге и так далее.

Все сводилось к деньгам.

«Я могу содержать приличный замок на две тысячи в неделю, — прикидывал Эдельштейн, быстро записывая в блокнот цифры.

— Но это значит; что Манович будет содержать два замка по четыре тысячи долларов в неделю!»

Наконец, Эдельштейн перерос замки; мысли его стали занимать путешествия. Может, попросить кругосветное? Но что-то не хочется. А может, провести лето в Европе? Хотя бы двухнедельный отдых в Фонтенбло или в Майами-Бич, чтобы успокоить нервы? Но тогда Манович отдохнет вдвое краше!

Уж лучше остаться бедным и лишить Мановича возможных благ.

Лучше, но не совсем.

Эдельштейн все больше отчаивался и злился. Он говорил себе: «Я идиот, откуда я знаю, что все это правда? Хорошо, Ситвел смог пройти сквозь двери; но разве он волшебник? Может, это химера».

Он сам удивился, когда встал и громко и уверенно произнес:

— Я желаю двадцать тысяч долларов! Немедленно!

Он почувствовал мягкий толчок. А вытащив бумажник, обнаружил в нем чек на 20 000 долларов.

Эдельштейн пошел в банк и протянул чек, дрожа от страха, что сейчас его схватит полиция. Но его просто спросили, желает ли он получить наличными или положить на свой счет.

При выходе из банка он столкнулся с Мановичем, чье лицо выражало одновременно испуг, замешательство и восторг.

Эдельштейн в расстроенных чувствах пришел домой и остаток дня мучился болью в животе.

Идиот! Он попросил лишь жалких двадцать тысяч! А ведь Манович получил сорок!

Человек может умереть от раздражения.

Эдельштейн впадал то в апатию, то в гнев. Боль в животе не утихала — похоже на язву. Все так несправедливо! Он загоняет себя в могилу, беспокоясь о Мановиче!

Но зато он понял, что Манович действительно его враг. Мысль, что он собственными руками обогащает своего врага, буквально убивала его.

Он сказал себе: «Эдельштейн! Так больше нельзя. Надо позаботиться об удовлетворении».

Но как?

И тут это пришло к нему. Эдельштейн остановился. Его глаза безумно забегали, и, схватив блокнот, он погрузился в вычисления. Закончив, он почувствовал себя лучше, кровь прилила к лицу — впервые после визита Ситвела он был счастлив!

— Я желаю шестьсот фунтов рубленой цыплячьей печенки!

Несколько порций рубленой цыплячьей печенки Эдельштейн съел, пару фунтов положил в холодильник, а остальное продал по половинной цене, заработав на этом 700 долларов. Оставшиеся незамеченными 75 фунтов прибрал дворник. Эдельштейн от души смеялся, представляя Мановича, по шею заваленного печенкой.

Радость его была недолгой. Он узнал, что Манович оставил десять фунтов для себя (у этого человека всегда был хороший аппетит), пять фунтов подарил неприметной маленькой вдовушке, на которую хотел произвести впечатление, и продал остальное за 2000 долларов.

«Я слабоумный, дебил, кретин, — думал Эдельштейн. Из-за минутного удовлетворения потратить желание, которое стоит, по крайней мере, миллион долларов! И что я с этого имею? Два фунта рубленой цыплячьей печенки, пару сотен долларов и вечную дружбу с дворником!»

Оставалось одно желание.

Теперь было необходимо воспользоваться им с умом. Надо попросить то, что ему, Эдельштейну, хочется отчаянно — и вовсе не хочется Мановичу.

Прошло четыре недели. Однажды Эдельштейн осознал, что срок подходит к концу. Он истощил свой мозг и для того лишь, чтобы убедиться в самых худших подозрениях: Манович любил все, что любил он сам. Манович любил замки, женщин, деньги, автомобили, отдых, вино, музыку…

Эдельштейн взмолился:

— Господи, Боже мой, управляющий адом и небесами, у меня было три желания, и я использовал два самым жалким образом. Боже, я не хочу быть неблагодарным, но спрашиваю тебя, если человеку обеспечивают исполнение трех желаний, может ли он сделать что-нибудь хорошее для себя, не пополняя при этом карманов Мановича, злейшего врага, который запросто всего получает вдвое?

Настал последний час. Эдельштейн был спокоен как человек, готовый принять судьбу. Он понял, что ненависть к Мановичу была пустой, недостойной его. С новой и приятной безмятежностью он сказал себе: «Сейчас я попрошу то, что нужно лично мне, Эдельштейну».

Эдельштейн встал и выпрямился.

— Это мое последнее желание. Я слишком долго был холостяком. Мне нужна женщина, на которой я могу жениться. Она должна быть среднего роста, хорошо сложена, конечно, и с натуральными светлыми волосами. Интеллигентная, практичная, влюбленная в меня, еврейка, разумеется, но тем не менее сексуальная и с чувством юмора…

Мозг Эдельштейна внезапно заработал на бешеной скорости:

— А особенно, — добавил он, — она должна быть… не знаю, как бы это повежливее выразиться… она должна быть пределом, максимумом, который только я хочу и с которым могу справиться, я говорю исключительно в плане интимных отношений. Вы понимаете, что я имею в виду, Ситвел? Деликатность не позволяет мне объяснить вам более подробно, но если дело требует того…

Раздалось легкое, однако какое-то сексуальное постукивание в дверь. Эдельштейн, смеясь, пошел открывать.

«Двадцать тысяч долларов, два фунта печенки и теперь это! Манович, — подумал он, — ты попался! Удвоенный предел желаний мужчины… Нет, такого я не пожелал бы и злейшему врагу — но я пожелал!»

^{Фредерик Браун}

29 октября 1906 — 11 марта 1972.

Значит, так: жил на свете Хэнли, Ал Хэнли, и глянули бы вы на него — ни за что бы не подумали, что он когда-нибудь сгодится на что-нибудь путное. А знали бы, как он жил, пока не прилетели эти дариане, так и вовсе не поверили бы, что будете — когда дочитаете — благодарны ему до гроба…

В тот день Хэнли был пьян.

Не то чтобы данный факт относился к фактам исключительным — Хэнли вечно был пьян и поставил перед собой цель ни на миг не протрезвляться, хоть с некоторых пор это было и не очень легким делом. Денег у него давно не осталось, и приятелей, у которых можно бы занять, тоже. А список знакомых истощился до того, что он считал удачей, если удавалось заполучить с них на день хотя бы центов по двадцать пять.

И наступили для Хэнли печальные времена, когда поневоле отшагаешь много миль, прежде чем столкнешься с кем-то хоть слегка знакомым, чтоб появилась надежда стрельнуть монетку. А от долгих прогулок из головы выветриваются остатки хмеля — ну, не совсем выветриваются, но почти, — и оказался он в положении таком же, как Алиса в Зазеркалье: помните, когда она повстречалась с королевой и пришлось бежать во всю мочь, чтобы просто оставаться на месте…

Попрошайничать у незнакомых — это был не выход, фараоны держались начеку, дело кончилось бы ночевкой в каталажке, где не дадут и капельки спиртного, а тогда уж лучше прямо в петлю. На той ступеньке, куда скатился Хэнли, двенадцать часов без выпивки — и пойдут такие лиловые кошмары, по сравнению с которыми белая горячка — легкий ветерок рядом с ураганом…

Белая горячка — это же галлюцинация, и только. Если ты не дурак, то прекрасно знаешь, что никаких галлюцинаций на самом деле нет. Иной раз они даже вроде развлечения — кому что нравится, а лиловые кошмары — это лиловые кошмары. Чтобы понять, что это такое, нужно выпить виски больше, чем обыкновенный смертный в состоянии в себя вместить, и нужно пить без просыпу годами, а потом лишиться спиртного вдруг и полностью, как лишают, например, в тюрьме.

От одной мысли о лиловых кошмарах Хэнли начало трясти. И он принялся трясти руку старому другу, закадычному приятелю — видел Хэнли этого приятеля всего-то пару-тройку раз и при обстоятельствах, не слишком для себя приятных…

Звали старого друга Кидом Эгглстоном, и был он крупный, хоть и потрепанный мужчина, в прошлом боксер, а затем вышибала в кабаке, где Хэнли, разумеется, не мог с ним не познакомиться.

Однако вам необязательно запоминать, ни кто он есть, ни как его зовут: все равно его, приятеля, ненадолго хватит, по крайней мере ненадолго в рамках нашего рассказа. Точнее, ровно через полторы минуты он издаст ужасный крик и лишится чувств, и мы с вами больше про него и не услышим.

И все же, коль на то пошло, должен вам заметить, что, не закричи Кид Эгглстон и не лишись он чувств, вы бы, может статься, не сидели, где сидите и не читали, что читаете. Может статься, вы копали бы сейчас глан-руду в карьере под зеленым солнцем на другом конце Галактики. Уверяю вас, вам это вовсе не понравилось бы; не забывайте, что именно Хэнли спас вас — и до сих пор спасает — от подобной участи. Не судите его строго. Если бы Три и Девять забрали не его, а Кида, все, неровен час, повернулось бы иначе…

Три и Девять были пришельцами с планеты Дар, второй (и единственно пригодной для жизни) планеты вышеуказанного зеленого солнца на другом конце Галактики. Три и Девять — это, разумеется, не полные их имена. Имена у дариан — числа, и полное имя или номер у Три было 389 057 792 869 223. Во всяком случае, так этот номер выглядел бы в пересчете на десятичную систему.

Надеюсь, вы простите мне, что я называю одного из пришельцев Три, а второго — Девять и заставляю их таким же образом именовать друг друга. Сами они меня ни за что бы не простили. Обращаясь друг к другу, дариане каждый раз произносят полный номер, и любое сокращение почитается у них даже не невежливым, а прямо оскорбительным. Но при этом они и живут намного дольше нас. Им не жалко времени, а я спешу.

В тот момент, когда Хэнли упоенно тряс руку Кида, Три и Девять пребывали точнехонько над ними, на высоте примерно одной мили. Пребывали не в самолете и не в космической ракете, и уж, конечно, не в летающей тарелке. (Само собой, мне известно, что за штука эти тарелки, но про них как-нибудь в другой раз. Не хочу отвлекаться.) Дариане пребывали в кубе пространства-времени.

Вероятно, вы потребуете объяснений. Дариане обнаружили — дайте срок, и мы, может, сами обнаружим, — что Эйнштейн был прав. Материя не способна перемещаться со скоростью большей, чем скорость света, без превращения в энергию. А вам ведь не хотелось бы превратиться в энергию, не правда ли? Дарианам тоже — а исследования в Галактике они, тем не менее, начали, и начали давно.

Дело в том, что на Даре пришли к выводу: можно путешествовать со скоростью выше скорости света при условии синхронного передвижения во времени. То есть путешествовать не в пространстве как таковом, а в пространственно-временном континууме. И в своем полете от Дара до Земли путешественники благополучно покрыли расстояние в 163 тысячи световых лет. Но одновременно они переместились в прошлое на 1630 веков, так что время путешествия для них самих оказалось равным нулю. Потом, на пути домой, они переместились, на 1630 веков в будущее и попали в пространственно-временном континууме в исходную точку. Надеюсь, вы разобрались, что я хотел сказать.

Словом, так или иначе, а куб парил, невидимый для землян, на высоте одной мили над Филадельфией (и не спрашивайте меня, почему над Филадельфией, — сам не представляю, как можно выбрать Филадельфию для чего бы то ни было вообще). Куб парил там уже четыре дня, а Три и Девять ловили и анализировали радиопередачи, пока не научились понимать их и разговаривать на том же языке.

Нет, конечно, ничего они не выяснили ни о нашей культуре, какова она на деле, ни о наших обычаях, каковы они в действительности. Сами посудите, мыслимое ли дело составить себе картину жизни на Земле, отведав каши из радиовикторин, мыльных опер, дешевых скетчей и ковбойских похождений?

Правда, дариане не особенно интересовались, какая тут у нас культура, их заботило одно: чтобы она не оказалась слишком развитой и не могла представлять для них угрозу, и за четыре дня они уверились, что угрозой и не пахнет. Трудно их винить, что они пришли к такому мнению, тем более что они правы.

— На посадку? — спросил Три.

— Пора, — сказал Девять.

Три обвил своим телом рычаги управления.

— …Ну да, я же видел, как ты дрался, — разглагольствовал Хэнли. — Ты был хорош на ринге, Кид. Но попадись, тебе такой никудышний тренер, ты бы, знаешь, кем заделался!.. Было в тебе такое… хватка, вот что. А как насчет того, чтобы зайти за уголок и выпить?

— За чей счет, Хэнли? За твой или за мой?

— Понимаешь, Кид, я как раз поиздержался. Но не выпить мне нельзя — душа горит. Ради старой дружбы…

— Нужна тебе выпивка, как щуке зонтик. Ты и сейчас пьян, так уж лучше пойди проспись, покуда не допился, до чертиков…

— Уже, — сказал Хэнли. — Да они мне нипочем. Вот, полюбуйся, они же у тебя за спиной…

Вопреки всякой логике Кид Эгглстон оглянулся. И тут же, издав пронзительный вопль, свалился без памяти. К ним приближались Три и Девять. А позади рисовались неопределенные очертания огромного куба — каждое ребро футов по двадцать, если не более. И этот куб был и в то же время как бы не был — жутковатое зрелище. Наверное, именно куба Кид и испугался.

Ведь в облике Три и Девять, право же, не было ничего пугающего. Червеобразные, длиной (если бы их вытянуть) футов по пятнадцать н толщиной в центральной части тела около фута, а на обоих концах заостренные, словно гвоздики. Приятного светло-голубого цвета — и без всяких видимых органов чувств, так что и не разберешь, где у них голова, а где ноги; да это и не важно, потому что выглядят оба конца совершенно одинаково.

К тому же, хоть они и придвигались все ближе к Хэнли и распростертому на панели Киду, у них не удавалось различить ни переда, ни зада. Двигались они в своем нормальном свернутом положении, плывя в воздухе.

— Привет, ребята, — сказал Хэнли. — Напугали вы моего дружка, черт вас дери. А он бы мне поставил, прочитал бы мораль, а потом поставил. Так что с вас стаканчик…

— Реакция алогичная, — заметил Три, обращаясь к Девять. — И у другой особи тоже. Возьмем обоих?

— Незачем. Другая, правда, крупнее, но слишком уж слабенькая. К тому же нам и одной довольно. Пошли!

Хэнли отступил на шаг.

— Поставите выпить — тогда пойду. А нет — желаю знать, куда вы меня тащите…

— Мы посланы Даром…

— Даром? — переспросил Хэнли. — Даром только кошки мяукают. Так что никуда я с вами не пойду, если вы, сколько вас, не поставите мне выпить…

— Что он говорит? — осведомился Девять у Три. Три помахал одним концом в том смысле, что и сам не понял. — Будем брать его силой?

— А может он пойдет добровольно. Существо, вы войдете в куб, по доброй воле?

— А там есть что выпить?

— Там все есть. Просим вас войти…

И Хэнли приблизился и вошел. Он, конечно, не очень-то верил в этот призрачный куб, но терять ему было все равно нечего. А потом, раз уж допился до чертиков, лучше всего отнестись к ним с юмором. Куб изнутри был твердым и теперь не казался ни прозрачным, ни призрачным. Три намотался на рычаги управления и легкими движениями обоих концов управлял чувствительными механизмами.

— Мы в подпространстве, — сообщил он. — Предлагаю сделать остановку, изучить добытый образец и установить, пригоден ли он для наших целей…

— Эй, ребята, а как насчет выпивки?

Хэнли начал не на шутку волноваться. Руки у него тряслись, по хребту то вверх, то вниз ползали мурашки.

— Мне кажется, он страдает, — заметил Девять. — Возможно, от голода или от жажды. Что пьют эти существа? Перекись водорода, как и мы?

— Большая часть планеты покрыта, как мне представляется, водой с примесью хлористого натрия. Синтезировать для него такую воду?

— Не надо! — вскричал Хэнли. — И даже без соли — все равно не надо! Выпить хочу! Виски!

— Проанализировать его обмен веществ? — спросил Три. — С помощью интрафлуороскопа это можно сделать в одно мгновение…

Он размотался с рычагов и направился к машине странного вида. Замелькали огоньки.

— Удивительно, — сказал он. — Обмен веществ у данного существа зависит от С₂Н₅ОН…

— С₂Н₅ОН?

— Именно так. От этилового спирта — по крайней мере в основном. С некоторой добавкой Н₂О и даже без хлористого натрия, наличествующего в здешних морях. Есть еще другие ингредиенты, но в минимальных дозах; по-видимому — это все, что он усваивал на протяжении 6 последних месяцев. В крови и в клетках мозга 0,234 процента спирта. Представляется, что весь обмен веществ в его организме основан на С₂Н₅ОН.

— Ребята, — взмолился Хэнли. — Я же так помру от жажды. Ну, кончайте трепаться и налейте мне стаканчик.

— Потерпите, пожалуйста, — ответил Девять. — Сейчас я изготовлю все, что вам необходимо. Только настрою интрафлуороскоп на другой режим и еще подключу психометр…

Вновь замелькали огоньки, и Девять переместился в угол куба, где была лаборатория. Что-то там произошло, и спустя минуту он вернулся с колбой. В колбе плескалось почти две кварты прозрачной янтарной жидкости.

Хэнли принюхался, потом пригубил и тяжко вздохнул.

— Я на том свете, — сообщил он. — Это же ультрапрималюкс, нектар богов. Такой шикарной выпивки просто не бывает…

Он сделал несколько больших глотков, и ему даже не обожгло горло.

— Что это за пойло, Девять? — поинтересовался Три.

— Сравнительно сложный состав, в точности соответствующий его потребностям. Пятьдесят процентов спирта, сорок пять воды. Остальные ингредиенты — пять процентов, но их довольно много: сюда входят в надлежащих пропорциях все витамины и соли, нужные его организму. Затем еще добавки в минимальных дозах, улучшающие вкусовые свойства, — по его стандартам. Для нас, дариан, вкус этой смеси был бы ужасен, даже если мы могли бы пить спирт или воду…

Хэнли снова вздохнул и опять хлебнул. Слегка покачнулся. Поглядел на Три и ухмыльнулся:

— А теперь я знаю, что вас тут нет. Не было и нет…

— Что он хочет сказать? — обратился Девять к Три.

— Мыслительные процессы у него, по-видимому, совершенно алогичны. Сомневаюсь, что из существ данного вида получатся сколько-нибудь приличные рабы. Но, конечно, мы еще проверим. Как ваше имя, существо?

— Что в имени тебе моем, приятель? — вопросил Хэнли. — М-можете звать меня как вам угодно, я р-разрешаю… Вы мне сам-мые, сам-мые лучшие дрзя… Б-берите м-меня и вез-зи-те, к-куда хотите, т-только разбудите, к-когда мы приедем, к-куда мы едем…

Он глотнул из колбы еще разочек и прилег на пол. Непонятные звуки, которые он теперь издавал, ни Три, ни Девять расшифровать не смогли… «Хррр… вззз… хррр… вззз…» — или что-то в этом роде. Они попытались растолкать его, но потерпели неудачу.

Тогда они провели ряд новых наблюдений и поставили над Хэнли все опыты, какие могли придумать. Прошло несколько часов. Наконец он очнулся, сел и уставился на дариан безумными глазами.

— Ни верю, — сказал он. — Вас тут нету, одна видимость. Дайте выпить, Христа ради…

Ему вновь поднесли колбу. — Девять восполнил убыль, и она вновь была налита до краев. Хэнли выпил. И закрыл глаза в экстазе.

— Только не будите меня!

— Но вы и не спите.

— Тогда не давайте мне уснуть. Я понял теперь, что это такое. Амброзия, напиток богов…

— Богов? А кто это?

— Да нету их. Но они пьют амброзию. Сидят у себя на Олимпе и пьют…

— Мыслительные процессы совершение алогичны, — заметил Три.

Хэнли поднял колбу и провозгласил:

— Кабак есть кабак, а рай есть рай, и с мест они не сойдут. За тех, кто в раю!

— Что такое рай?

Хэнли задумался.

— Рай — это когда заведешься, и надерешься, и шляешься и валяешься, и все задаром…

— Даром? Что вам известно о Даре?

— Дар судьбы. Дар небес. Сегодня с виски, завтра — без. Пока вы меня не прогнали, ребята, ваше здоровье!

Он еще выпил.

— Слишком туп, чтобы приспособить его к чему-нибудь, кроме, самых простых физических работ, — сделал вывод Три. — Но если он достаточно силен, мы все-таки рекомендуем вторжение на планету. Тут, вероятно, три-четыре миллиарда жителей. Нам нужен и неквалифицированный труд — три-четыре миллиарда принесут нам существенную помощь…

— Ура-а-а! — завопил Хэнли.

— Кажется, у него неважная координация, — задумчиво сказал Три. — Но, может быть, он действительно силен… Как вас зовут, существо?

— Зовите меня Ал, ребята.

Хэнли кое-как поднялся на ноги.

— Это ваше личное имя или наименование вида? И полное ли это наименование?

Хэнли прислонился к стенке и поразмышлял немного.

— Наименование вида, — заявил он. — А если полностью… Давайте-ка я вам по-латыни…

И припомнил по-латыни.

— Мы хотим испытать вас на выносливость.

Бегайте от стены к стене, пока не устанете. А колбу с вашей пищей я тем временем подержу…

Девять попытался взять у Хэнли колбу, но тот судорожно вцепился в нее.

— Еще глоточек. Еще ма-аленький глоточек, и тогда я побегу. Право слово, побегу. Куда хотите…

— Быть может, он нуждается в своем питье, — сказал Три. — Дайте ему, Девять…

«А вдруг мне теперь перепадет не скоро», — решил Хэнли и прильнул к колбе. Потом он жизнерадостно сделал ручкой четырем дарианам, которые оказались перед ним.

— Валяй на скачки, ребята! Все скопом… Ставьте на меня. Выиграете как пить дать. Но сперва еще по ма-аленькой…

Он глотнул еще — на сей раз действительно по маленькой, унции две, не больше.

— Хватит, — сказал Три. — Теперь бегите. Хэнли сделал два шага и плашмя растянулся на полу. Перевернулся на спину и остался лежать с блаженной улыбкой на лице.

— Невероятно! — воскликнул Три — А он не пробует нас одурачить? Проверьте, Девять…

Девять проверил.

— Невероятно! — повторил он. — Воистину невероятно, но после столь незначительного напряжения образец впал в бессознательное состояние. Настолько бессознательное, что потерял всякую чувствительность к боли. И это не притворство. Данный вид не представляет для нас ни малейшей ценности. Готовьтесь к старту — мы возвращаемся. В соответствии с дополнительной инструкцией забираем его с собой как экземпляр для зоосада. Такую диковину нельзя не забрать. С точки зрения физиологии это самое странное существо, какое мы когда-либо обнаруживали на десятках миллионов обследованных планет…

Три обернулся вокруг рычагов управления и обоими концами стал приводить механизмы в действие. Минули 163 тысячи световых лет и 1630 веков и взаимно погасили друг друга с такой полнотой и точностью, что создалось впечатление, будто куб вообще не двигался ни во времени, ни в пространстве.

В столичном городе дариан, которые правят тысячами полезных планет и посетили миллионы бесполезных, например Землю, Ал Хэнли занимает просторную стеклянную клетку, установленную в зоосаде на самом почетном месте: ведь он, Хэнли, самый поразительный здесь экспонат.

Посреди клетки — бассейн, откуда он то и дело пьет и где, по слухам, даже купается. Бассейн проточный, постоянно наполненный до краев чудеснейшим напитком — напиток этот настолько же лучше лучшего земного виски, насколько лучшее земное виски лучше самого грязного и самого вонючего самогона. Более того, в здешний напиток добавлены без ущерба для вкуса все витамины и соли, нужные экспонату для поддержания обмена веществ…

От напитка из бассейна не бывает ни похмелья, ни каких-то других неприятных последствий. И Хэнли получает от своего житья такое же наслаждение, как завсегдатаи зоосада от поведения Хэнли; они взирают на него в изумлении, а затем читают надпись на клетке. Надпись начинается с латинизированного наименования вида — того наименования, которое Хэнли припомнил для Три и Девять:

^{Эдвард Хок}

22 февраля 1930 — 17 января 2008.

В августе, ближе к двадцать третьему числу, дети старались вести себя примерно. Именно в этот день раз в году на Землю прилетал огромный космический корабль серебристого цвета, привозивший межпланетный зоопарк профессора Хьюго. Корабль совершал посадку неподалеку от Чикаго, и зоопарк открывался для посетителей лишь на шесть часов.

Еще до рассвета возле него выстраивались длиннейшие очереди — дети и взрослые. Каждый сжимал в руке заветный доллар, предвкушая радость увидеть нечто необыкновенное, и гадал, каких невиданных зверушек профессор доставит сюда на этот раз.

В прошлые годы им показывали трехногих тварей с Венеры, высоких поджарых марсиан, а то и — откуда-то из глубин Вселенной — змееподобных монстров. Сейчас, когда длиннющий космический корабль неторопливо приземлился на ракетодроме, обслуживавшем сразу три города, на самой окраине Чикаго, люди с трепетом наблюдали за тем, как экраны в бортах корабля поползли вверх, открывая взорам собравшихся знакомые металлические решетки. В клетках находились невообразимые уроды, какие могут пригрезиться лишь в кошмарном сне, — приземистые, похожие на лошадей и одновременно на пауков животные. Они производили резкие неожиданные движения и без умолку переговаривались пронзительными голосами.

Земляне столпились у клеток. Между тем помощники профессора Хьюго, не теряя времени даром, собирали приготовленные доллары, а вскоре и сам достопочтенный профессор предстал перед публикой — в цилиндре и с накидкой радужных тонов на плечах.

— Жители Земли! — сказал он в микрофон.

Шум толпы утих. Профессор продолжал:

— Жители Земли, в нынешнем году за свой доллар вы получите истинное наслаждение: вы увидите редко встречающихся лошадей-пауков, населяющих планету Каан, мы доставили их сюда с огромными трудностями, преодолев миллионы космических миль. Подходите ближе, разглядывайте их, изучайте, слушайте их голоса, расскажите о них своим друзьям. Но поторапливайтесь! Корабль стартует через шесть часов!

Люди медленно продвигались мимо клеток, испытывая одновременно отвращение и восхищение при виде столь необычных созданий, которые напоминали лошадей, но, подобно паукам, могли ловко взбираться по вертикальным стенам.

— За такое зрелище в самом деле доллара не жалко, — сказал один из зрителей, направляясь к выходу. — Пойду-ка домой и приведу жену.

Людской поток не иссякал весь день; мимо клеток, вмонтированных в борта корабля, прошло десять тысяч человек. Через шесть часов профессор Хьюго снова взял в руки микрофон.

— Настало время старта, но мы вернемся на будущий год в этот же день. Если наш зоопарк вам понравился, позвоните своим друзьям в других городах и расскажите о нем. Завтра мы приземлимся в Нью-Йорке, а на следующей неделе побываем в Лондоне, Париже, Риме, Гонконге и Токио. Потом отправимся на другие планеты!

На прощание профессор помахал собравшимся рукой, а когда корабль оторвался от Земли, многие говорили во всеуслышание, что нынешний зоопарк был лучшим из тех, которые им до сих пор доводилось видеть…

Два месяца спустя, посетив еще три планеты, серебристый корабль профессора Хьюго опустился наконец среди знакомых выщербленных скал планеты Каан. Необычные создания — пассажиры корабля, напоминавшие лошадей и пауков одновременно, — не замедлили покинуть клетки. Профессор Хьюго напутствовал их ободряющими словами, после чего они разбрелись кто куда, торопясь в свои обиталища.

В одном из них мама-кааниха с радостью встречала своих супруга и отпрыска. Она шумно их приветствовала и поспешила обнять.

— Пока вас не было, время тянулось так медленно, — сетовала она. — Вам понравилась экскурсия?

Супруг утвердительно кивнул:

— Наш малыш в восторге от путешествия. Мы посетили восемь планет и чего только ни повидали!

Малыш взбежал боком по стене пещеры.

— Интереснее всего было на планете, которая называется Земля, пропищал он. — Тамошние существа прикрывают кожу одеждой и передвигаются на двух ногах!

— А они не опасны? — спросила мать.

— Нет, — заверил ее супруг. — Мы были защищены от них решетками и из корабля не выходили. В следующий раз ты должна полететь с нами. Такое зрелище стоит девятнадцати коммоков, которые мы отдали за экскурсию.

Малыш поддакнул, кивнув головой:

— На Земле — самый лучший зоопарк…

^{Фредерик Форсайт}

Английский писатель. Родился 25 августа 1938 г.

Марк Сандерсон любил женщин. Кстати сказать, он также любил сочные бифштексы от Абердин Ангус, чуть недожаренные, с салатом-латук; поглощал и то и другое с одинаковым удовольствием. Когда он чувствовал малейший голод, то звонил нужному поставщику и заказывал то, что ему нужно прямо в свой пентхаус. Он мог себе это позволить, так как у него было несколько миллионов фунтов стерлингов, которые в эти неспокойные времена стоили в два раза дороже американских долларов.

Как и у большинства богатых и удачливых людей, у него было три жизни: публичная и профессиональная жизнь удачливого промышленного магната из Лондона; его личная жизнь, которой он не придавал большого значения, потому что она была достоянием общественности; и его секретная жизнь.

Первая жизнь регулярно фиксировалась в финансовых колонках большинства газет и в телевизионных программах. В середине шестидесятых он начал работать агентом недвижимого имущества в западной части Лондона, имея плохое образование, зато острый, как бритва, ум, чтобы заключать прибыльные имущественные сделки. За два года он выучил все правила игры, и что более важно, как их легально обойти. В возрасте двадцати трех лет он заключил свою первую самостоятельную сделку, получив в течении двадцати четырех часов прибыль в 10000 фунтов за жилье в Сент Джонс Вуд и основал Гамильтон Холдинг, который и через шестнадцать лет остался основой его состояния. Он назвал его в честь первой сделки, которую он заключил, продав дом в Гамильтон Террасе. Это был его последний сентиментальный поступок. В начале семидесятых, имея всего один миллион, он не владел большим имуществом. Но к середине семидесятых, когда его состояние приблизилось к пяти миллионам фунтов, он начал вкладывать капитал в различные предприятия. Как и в деле с Сент Джонс Вуд, Сандерсон был также проницателен в финансах, банковской сфере, химической промышленности и средиземноморских курортах. Журналисты начали писать об этом, люди поверили в него и стоимость акций его конгломерата, состоящего из десяти сфер и объединенного Гамильтон Холдинг, постоянно росли.

Упоминание в новостях слухов о разводе с актрисой из известного фильма и авторском костюме от смуглой кандидатки в Мисс мира, поставили бы крест на его карьере пятнадцать лет назад, десять лет назад это нужно было еще доказать, а в настоящее время все что он делал, вызывало восторг у людей из западной части Лондона. Он был человеком-легендой.

Свою секретную жизнь он мог описать одним словом — скука. Марк Сандерсон сходил с ума от скуки даже во время матча по стрельбе. Фраза, которую он однажды обронил «что Марк хочет, то Марк получит», стала крылатой. В свои тридцать девять лет он выглядел неплохо, в стиле Брандо — в хорошей физической форме и одинокий. Он понимал, что ему нужна та единственная, от которой он хотел бы детей и с которой у него было бы место в стране под названием дом. Он также знал, что вряд ли он найдет ее, так как у него была слишком красивая мечта о той, которую ему хотелось бы, но ни разу еще он не встретил ее. Как и для большинства богатых волокит, впечатление на него производили только те женщины, которых абсолютно не впечатлял он сам, или по крайней мере его известность, его деньги, власть и репутация, но в отличии от большинства богатых волокит, он все еще сохранил достаточно здравого смысла для самоанализа и принял ситуацию такой, какая есть, по крайней мере для себя. Признать это публично, означало бы получить град насмешек.

Он был уже почти уверен, что никогда не встретит ее, когда в начале лета это произошло. Это был какой-то благотворительный вечер, наподобие тех, где всегда скучно и лишь денежная купюра, слегка колеблясь, отправляется на покупку чашки молока в Бангладеш. Она стояла в дальнем углу комнаты, слушая маленького толстого мужчину, с огромной сигарой, для значимости. Она слушала его со спокойной улыбкой, не показывая, находила ли она смешным анекдот или выходки коротышки, который пытался уловить в ее взгляде какой-то подтекст.

Сандерсон направился к ней и благодаря шапочному знакомству с продюсером короткометражного фильма, сам представился. Ее звали Анжела Саммерс, рука, которую она подала, была продолговатая с совершенными ногтями и прохладная. Другой рукой она держала что-то похожее на джин с тоником, но оказавшееся просто тоником, бросалась в глаза тонким золотым ободком на среднем пальце. Сандерсона это не беспокоило, замужние женщины так же доступны, как и любые другие. Он сменил продюсера и начал беседу. Она впечатлила его физически, что случалось редко, и взволновала, что происходило часто.

Мисс Саммерс была высокой и стройной, со спокойным и красивым, если не сказать светским, лицом. Ее фигура с высокой грудью, тонкой талией, широкими бедрами и длинными ногами, определенно была не модной в восьмидесятые, когда популярность завоевали тростинки. Ее блестящие каштановые волосы вились по плечам и выглядели естественно здоровыми, без дорогой укладки. Она была одета в простое белое платье, которое оттеняло золотистый загар, никаких украшений, лишь легкий макияж глаз, которые выделяли ее среди других присутствующих светских дам. Он прикинул, что ей около тридцати, а позже узнал, что ей тридцать два.

Он предположил, что ее загар является следствием обычных прогулок на лыжах в апреле или весеннего карибского круиза, что означает, что у нее или у ее мужа есть деньги для такого образа жизни, впрочем, как и у других женщин в этой комнате. Но он дважды оказался не прав. Позже он узнал, что она и ее муж жили в сельском домике на испанском побережье, на крошечное жалование ее мужа от книг о птицах и ее собственное от преподавания английского.

Из-за ее темных волос и глаз, осанки и золотистой кожи, ему показалось на мгновение, что она испанка по происхождению, но она оказалась такой же англичанкой, как и он. Она рассказала ему, что приехала навестить родителей в Мидленде и школьную подругу, предполагалось, что перед возвращением она проведет неделю в Лондоне. С ней было легко разговаривать. Она не льстила ему, что соответствовало его настроению, не хохотала, когда он говорил что-то не очень смешное.

— Что Вы думаете о нашем западном обществе? — спросил он, когда они стояли у стены, наблюдая за вечером.

— Возможно не то, что хотелось бы, — задумчиво ответила она.

— Они похожи на стаю длиннохвостых попугаев в банке — зло проворчал он.

Она удивленно подняла бровь.

— Я думала, Макр Сандерсон — один из столпов этого общества. — Она поддразнивала его, мягко, но колко.

— Слухи о нашей жизни доходят даже до Испании? — спросил он.

— Даже на Коста Бланке мы получаем «Daily Express» — ответила она с невозмутимым видом.

— Которая рассказывает о жизни Марка Сандерса?

— Именно — спокойно ответила она.

— Вы впечатлены?

— А должна была?

— Нет.

— Тогда нет.

Ее ответ принес ему чувство облегчения.

— Я рад, — сказал он, — но могу я поинтересоваться, почему?

Она немного подумала.

— Все это похоже на обман, — сказала она.

— И обо мне тоже?

Он заметил, как плавно вздымалась ее грудь под простым белым платьем, когда она посмотрела на него.

— Я не думаю, — сказала она серьезно. — Я подозреваю, что в 50 % случаях есть шанс, что Вы довольно милый человек.

Ее ответ вывел его из равновесия.

— Возможно, Вы ошибаетесь, — огрызнулся он, но она лишь терпеливо улыбнулась, как капризному малышу.

Несколькими минутами позже за ней пришли ее друзья, поболтали с Сандерсоном и собрались уходить. По дороге в вестибюль он успел ей прошептать приглашение на ужин следующим вечером. Уже многие годы он никого не приглашал таким способом. Она даже не пошутила об опасности быть замеченными вместе, само собой предполагалось, что он поведет ее туда, где нет фотографов. Она немного обдумала предложение и сказала: «Да, с удовольствием.»

Он думал о ней всю ночь, часы напролет лежал он без сна, уставившись в потолок, его преследовало фантастическое видение блестящих каштановых волос на подушке рядом с ним и мягкой золотистой кожи под его прикосновением.

Он прошел на кухню, сварил кофе и пил его в темноте в гостиной. Он все еще сидел там, рассматривая деревья в парке, когда солнце взошло над дальними болотами Винстеда.

Неделя — это немного для романа, но может быть достаточно, чтобы изменить жизнь или две, или даже три. На следующий вечер он заехал за ней и она спустилась к машине. На ней была белая кружевная блузка со струящимися рукавами, которые заканчивались сборочками у запястья и широкая колокообразная черная юбка-макси, волосы она собрала высоко на макушке. От ее наряда веяло старомодной эдвардианской атмосферой, это возбуждало его, так как было полной противоположностью тем его интимным мыслям о ней накануне ночью.

Она беседовала просто, но умно, и хорошо слушала, когда он говорил о бизнесе, что редко делал в присутствии женщин. По мере продолжения вечера он стал отдавать себе отчет, что то, что он уже чувствовал к ней, не было ни минутным влечением, ни даже страстным желанием. Он обожал ее. У нее было душевное спокойствие, самообладание и безмятежность, которые позволяли ему отдохнуть и расслабиться.

Он обнаружил, что разговаривает с ней все более и более свободно о вещах, которые обычно держал в себе — его финансовых делах, о его скуке от навязанного общества, которое он презирает и использует, как хищник добычу. Казалось, она не так много знает, как понимает, что намного важнее для женщины, чем глубокие знания. Они все еще спокойно болтали за столиком в углу, когда наступила полночь и ресторан закрыли. Она под самым благовидным предлогом отклонила его предложение заехать в его пентхаус на бокал вина, такого с ним не случалось уже многие годы.

К середине недели он осознал, что влюблен в нее, как семнадцатилетний юнец. Он спросил у нее о любимых духах и она рассказала о «Мисс Диор», которые она иногда позволяет себе покупать лишь четверть унции, не облагаемые пошлиной при перелете. Он послал поверенного на Бонд-стрит и вечером этого же дня преподнес ей самый большой флакон в Лондоне. Она приняла его с искренним удовольствием, но тут же запротестовала.

— Это слишком расточительно, — сказала она ему.

Он растерялся:

— Я хотел вам преподнести что-то особенное, — ответил он.

— Это, должно быть, стоит целое состояние, — строго сказала она.

— Вы знаете, что я могу себе это позволить.

— Возможно, это и так, и это очень мило с вашей стороны, но Вы не должны больше покупать мне таких вещей. Это абсолютная расточительность, — сказала она в заключение.

Перед выходными он позвонил в свое поместье и приказал нагреть воду в бассейне, в субботу они приехали туда на целый день и плавали, несмотря на прохладный майский ветер, который заставил его натянуть с трех сторон бассейна стеклянные навесы. Она вышла из раздевалки в сплошном купальнике, с белым полотенцем вокруг бедер; взглянув на нее, у него перехватило дыхание. Он отметил про себя, что она была изумительной женщиной во всех смыслах.

Свой последний вечер они провели накануне ее отъезда в Испанию. В темноте «ролса», припаркованного на обочине улице недалеко от дома, где она остановилась, они долго целовались, но когда его рука начала скользить вниз под ее платье, она мягко, но решительно убрала ее и по дожила ему на колени.

Он предложил ей оставить своего мужа, развестись с ним и тогда они поженятся. Ему, несомненно, это было очень важно и поэтому она отнеслась к предложению серьёзно, покачала головой:

— Я не могу сделать это, — сказала она.

— Я люблю тебя. Это не мимолетное влечение, а действительно любовь. Я сделаю все для тебя.

Она смотрела сквозь стеклянный навес в темноту улицы.

— Да, я верю тебе, Марк. Мы не должны были заходить так далеко. Я должна была это понять раньше и прекратить встречи.

— Ты меня любишь? Хоть немного.

— Для меня еще слишком рано. Я не могу так сразу.

— Но смогла бы полюбить меня? Сейчас или когда-нибудь?

И снова, руководствуясь женским чутьем, восприняла вопрос с полной серьезностью.

— Я думаю, могу. Или смогла бы. Ты не похож на того человека, которого ты и твоя репутация пытаются навязать. Под твоим цинизмом скрывается ранимость и это прекрасно.

— Тогда оставь его и выйди за меня.

— Я не могу сделать это. Я замужем за Арчи и не могу его оставить.

Сандерсон почувствовал прилив гнева к незнакомому мужчине в Испании, который стоял на его пути.

— Что у него есть такого, что я не смогу тебе дать?

Она чуть грустно улыбнулась.

— О, ничего. Он довольно слабый и не слишком эффектный.

— Тогда почему ты не оставишь его?

— Потому что он нуждается во мне — сказала она.

— И я тоже.

Она покачала головой.

— Нет, не так. Ты хочешь меня, но ты сможешь жить и без меня. А он не сможет. У него не хватит сил.

— Я не только хочу тебя, Анжела. Я люблю тебя, больше чем кого-нибудь в жизни. Я обожаю тебя и желаю.

— Ты не понимаешь, — сказала она, немного помолчав. — Женщины любят, чтобы быть любимыми, обожают, чтобы быть обожаемыми. Они желают, чтобы быть желанными, но больше всего вместе взятого женщинам нужно быть нужной. И я нужна Арчи, как воздух, которым он дышит.

Сандерсон затушил окурок своего Sobranie в пепельнице.

— Итак, ты остаешься с ним… «пока смерть не разлучит нас», — зло бросил он.

Она проигнорировала насмешку, но кивнула и посмотрела на него.

— Да, именно так. Пока смерть не разлучит нас. Извини, Марк, так и есть. В другое бы время и в другом месте и если бы я была не замужем за Арчи, все, возможно, могло бы быть по-другому. Но я замужем и на этом покончим.

На следующий день она уехала. Он послал своего шофера, чтобы отвезти ее в аэропорт на самолет в Валенсию.

Существует четкая градация между любовью, необходимостью, желанием и вожделением и любое из этих чувств может превратиться в навязчивую мысль в мозгу у человека. У Марка Сандерса этой мыслью стали все четыре чувства, и одержимость росла изо дня в день. Никогда раньше ни в чем он не проигрывал и как большинство мужчин, наделенных властью, в течении десяти лет он превратился в морального урода. Он логически и тщательно просчитывал ходы от желания к определению, к пониманию, к планированию и к исполнению. Всё неизменно заканчивалось победой. В начале июля он решил овладеть Анжелой Саммерс, но пока он изучал молитвенник, его преследовала неизменная фраза, «Пока смерть не разлучит нас». Если бы она была другой женщиной, которую трогали бы богатство, роскошь, власть, социальное положение — не было бы проблем. Богатство было единственным, чем он мог поразить ее, что касается всего остального, то в этом она отличалось от других и именно поэтому он был так одержим ею. Он ходил по кругу и это сводило его с ума, существовал лишь единственный способ вырваться из него.

Он снял небольшую квартирку на имя Майкла Джонса, общаясь с агентами по сдаче в наем по телефону и заплатив месячную ренту и депозит наличными в заказном письме. Объяснив это тем, что ему нужно приехать в Лондон рано утром, он договорился, чтобы ключ оставили под ковриком у двери.

Используя квартиру как базу, он позвонил в одно из нелегальных справочных агентств в Лондоне и выяснил то, что хотел. Услышав, что клиент желает сохранить анонимность, в агентстве заранее потребовали деньги. Он послал им 500 фунтов наличными срочной доставкой.

Через неделю мистеру Джонсу пришло письмо, в котором указывалась окончательная сумма вознаграждения, и остатком были еще 250 фунтов. Он послал их почтой, а через три дня получил то досье, которое хотел. Это была биография, записанная на пленку, которую он бегло прослушал, портрет, взятый с последнего листа книги о птицах Средиземноморья, давно распроданной несколькими десятками копий и несколько фото, сделанных с помощью телеобъектива. На них был изображен низкий, узкоплечий мужчина, с маленькими усами над губой и безвольным подбородком. Майор Арчи Кларенс Саммерс. Еще майор, — жестоко подумал Сандерсон, — эмигрант, британский офицер, живущий в маленькой вилле в полумиле от берега, в стороне от отсталой прибрежной испанской деревни в провинции Аликанте в Валенсии. Прилагалось несколько фотографий виллы. В конце кратко описывался образ жизни на вилле, утренний кофе на маленьком внутреннем дворике, утренний визит жены к трем детям кантессы, ее неизменные солнечные ванны и плавание на пляже между тремя и четырьмя, в то время, пока майор работает над своими рукописями о птицах Коста Бланки.

Следующим этапом было информирование персонала своего офиса, что он останется дома на неизвестное время, но он ежедневно будет держать связь по телефону. Следующим шагом было изменение внешности. Здесь большую помощь принесли услуги парикмахера, найденного по объявлению в GayNews, превратившего длинные волосы Сандерса в мужицкий «ёжик» и перекрасив их из естественных темнокаштановых в светлого блондина. Вся эта процедура заняла больше часа и была завершена одобрительным бормотанием парикмахера. Внешность в теперешнем виде должна была сохраниться около двух недель.

Затем Сандерсон поехал прямо в подземный автопарк, в доме, где находится его квартира и поднялся на лифте в свой пентхаус, стараясь не попасть на глаза коридорному. Из квартиры он позвонил и назначил встречу на Флит Стрит, назвав название и адрес одной из ведущих лондонских библиотек, специализирующихся на современных произведениях. В ней есть отличный справочный отдел и обширная коллекция газетных и журнальных вырезок. Через три дня он стал обладателем читательского билета на имя Майкла Джонса.

Он начал с каталога, оглавленного как «Наемники». Он состоял из папок и карточек, носившими такие заголовки как «Майк Хаор», «Роберт Денард», «Джон Петерс» и «Якис Шрамме». Были и другие папки на Катанга, Конго, Йемен, Нигерия/Биафра, Родезия и Ангола. Он с трудом осилил все это. Здесь были репортажи, журнальные статьи, комментарии, книжные обозрения и интервью. Находив ссылку на какую-то книгу, он помечал ее название, шел в главный отдел библиотеки, выписывал ее и читал. У них были такие заголовки, как «История наемников» Антони Моклера, «Наемники Конго» Майкла Хоара и «Власть огня» — имеющее отношение только к Анголе.

Через три недели в этой неразберихе начало вырисовываться имя. Этот человек принимал участие в трех компаниях и большинство известных авторов высказывались о нем осторожно. Он не давал интервью, в его папке даже не было фотографии. Но он был англичанин. Сандерсон готов был поспорить, что он где-то в Лондоне.

Годами ранее, вступая во владение компанией, чьи основные активы были в надежных акциях, Сандерсон приобрел небольшой список других коммерческих фирм, который включал сигаретную лавку, фотолабораторию и литературное агентство. Он никогда не пользовался им. Именно литературное агентство обнаружило личный адрес автора одного из мемуаров, который Сандерсон прочел в библиотеке.

У недавно вступившего в должность издателя не было причин что-то заподозрить, он дал адрес, на который были посланы чеки с авторским гонораром.

Посетив автора под предлогом, что его прислали издатели, промышленный магнат обнаружил давно опустившегося мужчину, законченного пьяницу. Бывший наёмник надеялся, что этот визит повлечет за собой выпуск нового издания и будущие авторские гонорары, но был сильно разочарован, когда понял, что это не так. Но его настроение улучшилось при упоминании о предварительном вознаграждении.

Сандерсон, представившись как мистер Джонсон, объяснил, что до его фирмы дошли слухи, что бывший коллега экс-наемника подумывает опубликовать свою собственную историю. И они не хотели бы, чтобы другая фирма обладала правами на публикацию. Единственная проблема была в том, где его найти?

Когда экс-наемник услышал имя, он заворчал.

— Итак, он хочет стать чистеньким, — сказал он, — это меня удивляет.

Он не смог помочь, пока не получил свою шестую большую бутылку виски и не почувствовал пачку банкнот в руке. Он быстро написал адрес на обрывке бумаги и протянул Сандерсону.

— Когда этот ублюдок в городе, он всегда выпивает здесь, — сказал он.

Этим же вечером Сандерсон нашел указанное место, тихий клуб позади Графского Двора. Этот человек пришел уже на второй вечер. У Сандерса не было его фотографии, но в одном из мемуаров наемника было его описание, включая шрам на подбородке, да и бармен поприветствовал его по имени, которое также подходило. Он был мускулистым, широкоплечим и в хорошей форме. В зеркале позади бара Сандерсон поймал отражение задумчивых глаз и угрюмо поджатого рта над пинтой пива. Он следовал около 400 ярдов за мужчиной до многоэтажного дома. Через десять минут после того, как с улицы увидел включенный свет, он постучал в дверь. Наемник был в майке и в темных брюках. Сандерсон отметил, что перед тем, как открыть, он выключил свет в холле и остался в тени. Свет в коридоре освещал посетителя.

— Мистер Хаджес? — спросил Сандерсон.

Мужчина поднял бровь.

— Что вам надо?

— Мое имя Джонсон, Майкл Джонсон, — сказал Сандерсон.

— Документы, — повелительно сказал Хаджес.

— Не беспокойтесь, — ответил Сандерсон. — Я не полицейский. Можно войти?

— Кто сказал вам, где меня найти? — спросил Хаджес, игнорируя вопрос.

Сандерсон сказал ему имя информатора.

— Через 24 часа он и не вспомнит об этом, — добавил он. — Он сейчас слишком пьян, даже чтобы вспомнить свое имя.

Тень улыбки промелькнула в уголке рта Хаджеса, но она была невеселой.

— Да, — сказал он, — похоже на него.

И махнул головой, приглашая внутрь. Сандерсон последовал за ним в жилую комнату. Она была обставлена малочисленной и потертой мебелью, на манер тысячи сдающихся внаем домов в этой части Лондона. В центре стоял стол. Хаджес, следовавший за ним позади, жестом пригласил сесть.

Сандерсон сел и Хаджес устроился на стуле напротив.

— Ну?

— У меня есть работа. Контракт. Это поможет мне в одном деле.

Хаджес пристально посмотрел на него, не изменяя выражения лица.

— Вы любите музыку? — наконец спросил он.

Сандерсон удивился. Он кивнул.

— Давайте послушаем немного музыку, — сказал Хаджес.

Он встал и подошел к переносному радио, стоявшему на столе около кровати в углу. После того, как включил в розетку, он порылся под подушкой. Когда он повернулся, прямо на Сандерсона было направлено дуло кольта 45 калибра. Сандерсон сглотнул и тяжело вздохнул. Хаджес включил радио и зазвучала громкая музыка. Наемник подошел к спальному комоду, его глаза все еще смотрели в лицо Сандерсона. Он достал бумагу и карандаш и возвратился к столу. Одной рукой он нацарапал единственное слово на листе и развернул его к Сандерсону. Это было:

«Раздевайся».

У Сандерсона свело желудок. Он слышал, как такие люди могут быть опасны. Хаджес указал пистолетом, чтобы Сандерсон отошел от стола, за которым сидел. Сандерсон сбросил свой пиджак, галстук и рубашку на пол. Он не носил майку. Пистолет снова указал: «Снимай дальше». Сандерсон расстегнул молнию и снял брюки. Хаджес безразлично смотрел. Затем он заговорил.

— Ладно, одевайся, — сказал он. Пистолет был все еще у него в руках, но был направлен в пол. Хаджес пересек комнату и сделал музыку по радио потише. Затем он вернулся к столу.

— Брось мне пиджак, — сказал он. Сандерсон, уже в брюках и рубашке, положил пиджак на стол. Хаджес прощупал подкладку пиджака.

— Одевайся, — сказал он.

Сандерсон послушался. Затем он снова сел. Он почувствовал, что ему это необходимо. Хаджес сел напротив, положив свой пистолет на стол около правой руки, и зажег сигарету.

— Что это было? — спросил Сандерсон. — Вы думаете, что я вооружен?

Хаджес медленно покачал головой.

— Я уже увидел, что нет, — сказал он, — но если бы ты издал хоть малейший звук, я бы связал веревкой твои яйца и послал их твоим работодателям.

— Понятно, — сказал Сандерсон. — Но у меня нет оружия, нет магнитофона, нет работодателя. Я работаю на себя, иногда это делают другие. Я серьезно. Мне нужно сделать одну работу, я готов хорошо заплатить. Я также очень осторожен, как и должно быть.

— Для меня — недостаточно, — сказал Хаджес. — Паркхуст полон людей, которые доверяют профессионалам, скорее нахальным, чем умным.

— Вы мне не нужны, — спокойно сказал Сандерсон. У Хаджеса опять приподнялась бровь. — Мне не нужен человек, живущий в Британии или имеющий здесь корни. Я сам живу здесь и этого достаточно. Мне нужен иностранец для зарубежной работы. Мне нужно лишь имя. Я готов заплатить за имя.

Из внутреннего кармана он вынул пачку из пятидесяти новых двадцатифунтовых банкнот и положил на стол. Хаджес посмотрел без всякого интереса. Сандерсон разделил стопку на две, придвинув одну к Хаджесу и аккуратно порвал оставшуюся наполовину. Он положил одну стопку из двадцати пяти половинок назад в свой карман.

— Первые пять сотен за попытку, — сказал он, — вторая половина — за успех. Под которым я подразумеваю имя того, кто со мной встретиться и сделает работу. Не волнуйтесь, это не сложно. Нужен некто неизвестный и совершенное ничтожество.

Хаджес взглянул на пятьсот фунтов напротив него. Но не пошевелился, чтобы их взять.

— Возможно, я знаю одного человека, — сказал он. — Работал со мной несколько лет назад. Я не знаю, работает ли он еще. Мне нужно его отыскать.

— Вы могли бы позвонить ему, — сказал Сандерсон.

Хаджес покачал головой.

— Мне не нравятся международные телефонные линии, — сказал он. — Слишком многое прослушивается. Особенно в эти дни в Европе. Я должен поехать и увидеть его. Это будет стоить еще две сотни.

— Согласен, — сказал Сандерсон. — Взамен на имя.

— Как я узнаю, что ты не надуешь меня? — спросил Хаджес.

— Никак, — сказал Сандерсон. — Но если я обману, думаю, ты достанешь меня. Мне это действительно не нужно. Тем более за семь сотен.

— Как ты узнаешь, что я не обману тебя?

— Снова никак, — сказал Сандерсон. — Я, в конце концов, найду нужного человека. Я достаточно богат, чтобы заплатить за два контракта, объект одного из них — напротив. Я не люблю, когда меня обманывают. Принципиально, понятно?

В течении десяти секунд двое мужчин смотрели друг на друга. Сандерсон подумал, что зашел слишком далеко. Хаджес снова улыбнулся, на этот раз широко, с искренним одобрением. Он сгреб пятьсот фунтов целыми банкнотами и пачку половинок.

— Я дам вам имя, — сказал он, — и назначу встречу. Когда вы получите имя и согласитесь на сделку, вы пошлете мне другие половинки банкнот плюс две сотни за расходы. До востребования, почтовый офис Эрлс Корт на имя Харгривс. Обычное письмо в хорошо запечатанном конверте. Не зарегистрированное. Если в течении недели после встречи мой парень заподозрит, что ты свалил, он смывается. ОК?

Сандерсон кивнул.

— Когда я получу имя?

— Через неделю, — сказал Хаджес. — Как я смогу связаться с тобой?

— Никак, — сказал Сандерсон. — Я сам свяжусь с тобой.

Хаджест не возражал.

— Позвони в бар, в котором я был сегодня. В десять, — сказал он.

Сандерсон позвонил в назначенный час неделю спустя. Ответил бармен, затем подошел Хаджес.

— В кафе Rue Miollin в Париже вы встретитесь с нужным человеком, — сказал он. — Будьте там в полдень, в понедельник. Человек сам узнает вас. Читайте свежий Figaro, сидя лицом к залу. Он знает вас, как Джонсона. Он подойдет к вам. Если вас не будет в понедельник, он придет туда во вторник и в среду. Затем исчезнет. Возьмите с собой наличные.

— Сколько? — спросил Сандерсон.

— Около пяти тысяч фунтов, на всякий случай.

— Как я узнаю, что это не простой грабеж?

— Никак, — сказал голос, — но он тоже не узнает, есть ли у вас охрана где-нибудь в баре.

Раздался щелчок и в трубке зазвучали гудки.

В следующий понедельник в пять минут второго в кафе на Rue Miollin он все еще читал последнюю страницу Figaro, сидя спиной к стене, когда стул напротив него кто-то отодвинул и мужчина присел на него. Он был одним из тех мужчин, которые находились в баре последние полчаса.

— Месье Джонсон?

Он опустил газету, сложил ее и отложил в сторону. Мужчина был высоким и худым, темноволосым и черноглазым корсиканцем со впалыми щеками. Они разговаривали в течении тридцати минут. Корсиканец представился как Калви, в действительности так назывался город, в котором он родился. После двадцати минут разговора Сандерсон передал две фотографии. На одной из них было лицо мужчины, на обороте была напечатана надпись «майор Арчи Саммерс, вилла Сан-Краспин, Плайя Кальдера, Ондара, Аликанте». На второй была маленькая, покрашенная в белый цвет вилла с ярко-желтыми ставнями. Корсиканец медленно кивнул.

— Это должно произойти между тремя и четырьмя часами дня, — сказал Сандерсон.

Корсиканец кивнул.

— Нет проблем, — сказал он.

Они поговорили еще десять минут об оплате, и Сандерсон передал пять пачек банкнот по пятьсот фунтов каждая. Работа за границей стоила дороже, корсиканец объяснил, что испанская полиция может быть очень недоброжелательна к определенным туристам. Наконец, Сандерсон поднялся, чтобы уйти.

— Сколько это займет времени? — спросил он.

Корсиканец взглянул на него и пожал плечами.

— Неделю, две, может быть три.

— Я хочу знать время, когда это произойдет, вы понимаете?

— Тогда вы должны дать мне возможность связаться с вами, — сказал стрелок.

В ответ англичанин написал на клочке бумаги номер.

— Через неделю и в течение трех недель после этого, вы можете звонить мне между 7.30 и 8 утра по этому телефону в Лондоне. Не пытайтесь проследить его и не провалите работу.

Корсиканец чуть улыбнулся.

— Я не провалю, потому что я хочу получить вторую половину денег.

— И последнее, — сказал клиент. — Я не хочу, чтобы остались какие-нибудь следы, ничего, что можно было связать со мной. Все должно выглядеть, как местная кража со взломом, которая сорвалась.

Корсиканец все еще улыбался.

— Вы дорожите своей репутацией, месье Джонсон. А я своей жизнью, не хочу провести тридцать лет в Толедо Пенал. Не будет ни следов, ни улик.

Когда англичанин ушел, Калви вышел из кафе, проверил, нет ли хвоста и провел два часа на террасе другого кофе в центре города, размышляя под лучами июльского солнца. Он думал о проблемах в своей работе. Контракт сам по себе представлял некоторые проблемы; простая стрельба непримечательного простака.

Проблема в том, как безопасно провезти оружие в Испанию. Он мог бы его взять в поезд из Парижа в Барселону и рискнуть перевезти через таможенный контроль, но если его поймают, то это сделают испанские полицейские, не французские, а у них старомодное отношение к профессиональным стрелкам. Самолетом было исключено — благодаря международному терроризму, каждый рейс из Орли проверяется на наличие огнестрельного оружия. У него все еще со старых времен были связи в Испании, с людьми, которые предпочитают жить вдоль побережья между Аликанте и Валенсией, чем рисковать и возвратиться во Францию, и он рассчитывал, что сможет взять оружие взаймы у кого-нибудь из них. Но он решил избегать их всех, так как, сидя без дела в изгнании, они были слишком падки на сплетни.

Наконец, корсиканец встал, заплатил по счету и ушел за покупками. Он провел около получаса около рекламной вывески испанского туристического офиса и еще десять минут в офисе Иберия Авиалайнс. Закончил он свои покупки в книжном магазине, у книготорговцев на Руе де Револи, затем вернулся в свою квартиру в пригороде.

Вечером он позвонил в отель «Метрополь», самый лучший в Валенсии и заказал два одноместных номера на одну ночь, через две недели, на имя Калви и на то имя, на которое у него был паспорт. По телефону он представился как Калви, и согласился подтвердить заказ письменно. Он также заказал билет на самолет из Парижа в Валенсию на тот же вечер, на который снял комнату в отеле, и обратный билет в Париж на следующий вечер.

Пока связывался по телефону с Валенсией, он уже написал письмо-подтверждение в отель. Оно было короткое и лаконичное. Оно подтверждало два заказа и добавляло, что мистер Калви будет находиться в пути до приезда в Валенсию, он заказал из Парижа книгу об истории Испании, которая придет к нему в отель «Метрополь», и он очень просит отель попридержать ее до его приезда.

Калви прикинул, что если книгу перехватят и откроют до того, как он появится под своим настоящим именем, то выражение на лице служащего покажет, что что-то не в порядке и у него будет время убраться. Даже если его поймают, он заявит, что не виновен, он делал другу одолжение и не подозревал никакого скрытого мотива в том, что Калви сам не взял заказ.

Закончив с письмом от имени Калви, подписанным левой рукой, запечатанным и с маркой, он пошел работать над книгой, которую купил накануне. Это была действительно история Испании, дорогая и тяжелая, со множеством фотографий, которые прибавляли ей вес.

Он сложил вместе конверт и книгу и перевязал их эластичной лентой. Сложив вместе 400 страниц, он закрепил их плотничными скобами.

Он приступил к работе над стопкой листов с тонким острым скальпелем, приобретённым тем же днем. Калви вырезал квадратное углубление почти час, отмерив полтора дюйма от каждого края страницы, вырезая, он сделал углубление семь на шесть дюймов и три дюйма глубиной. Внутри этого углубления он смазал тонким слоем клея и пока ждал, когда он высохнет, выкурил две сигареты. После того, как клей высохнет, эти 400 страниц никогда уже не раскроются.

Поролоновую подушку, обрезанную по бокам, он положил в углубление, чтобы заменить полтора фунта бумаги, которая была вырезана, и которую он взвесил на кухонных весах. Он разобрал легкий девятимиллиметровый автоматический Браунинг, который приобрел во время путешествия в Бельгию двумя месяцами ранее, когда он использовал и выбросил в канал Альберт его предыдущий пистолет, кольт 38 калибра. Он был осторожным человеком, и никогда не использовал одно и то же оружие дважды. Верхушка дула Браунинга составляла полдюйма, конец дула был оборудован глушителем.

Глушитель на автоматике в действительности никогда не работает тихо, вопреки усилиям звукооператоров в телевизионных триллерах. В автоматике, в отличие от револьверов, казенная часть не закрыта. Когда пуля вылетает из ствола автоматического пистолета, использованный патрон выталкивается и заменяется новым. Поэтому это оружие и называется автоматическим. Но через мгновение казенная часть открывается, чтобы выбросить использованную гильзу, половина шума выстрела доносится из открытой казенной части, делая глушитель на конце дула эффективным лишь на 50 %. Калви предпочитал револьвер с закрытой казенной частью во время выстрела, но ему нужно было плоское оружие, чтобы поместилось в полость книги.

Глушитель, который он положил отдельно от Браунинга, был самым большим компонентом, 6,5 дюймов длиной. Как профессионал он знал, что глушители из пробок шампанского, показываемые в кино, используются так же часто, как ручной огнетушитель при извержении Везувия.

Даже расположив бок о бок, поверх поролоновой подушки, пять деталей, не хватило бы места, поэтому он вставил магазин в рукоятку пистолета, чтобы все уместить. Тонким фломастером он пометил места на четыре компонента и принялся вырезать их в поролоне новым скальпелем. К полуночи все детали оружия мирно легли в свои поролоновые ложи, длинный глушитель разместился вертикально, параллельно книжному корешку, ствол, приклад и казенная часть разместились в три горизонтальных ряда с верха донизу страницы.

Он прикрыл сборку тонким листом поролона, замазал внутри и по бокам покрытия толстым слоем клея и закрыл книгу. После часа под прессом между перевернутым столом и полом, книга превратилась в крепкий блок, который нужно взламывать ножом, чтобы открыть. Он взвесил книгу снова. Она была лишь на половину унции тяжелее, чем оригинал.

Наконец, он поместил историю Испании в открытую с одного конца упаковку из плотного полиэтилена, такую же, какую используют издательства книг высокого качества, чтобы защитить суперобложку от грязи и царапин. Аккуратно поместив книгу, он скрепил открытые концы упаковки при помощи лезвия своего тонкого ножа, накалив его над газовой плитой. Если его сверток откроют, он надеялся и ожидал, что проверяющий сможет убедиться, глядя на прозрачный полиэтилен, что содержимым действительно является безвредная книга, и закрыл сверток.

Он расположил его внутри большой обитой коробки, в которой пересылают книги, закрываемой лишь металлической скобой, которую можно легко открыть, разогнув слабые металлические ручки через отверстие в упаковке. Он приклеил этикетку с именем известного книжного магазина, и с помощью самодельного печатающего устройства напечатал имя и адрес товарополучателя — Монсеньор Калви. Отель «Метрополь», Кале де Ятива, Валенсия, Испания. При помощи этого же печатного устройства он поставил печать на упаковке со словами «LIBROS-IMPRESOS-LIVRES».

На следующее утро он отослал авиаписьмо и посылку обычной почтой. Что означает доставку поездом через десять дней.

Каравелла «Иберия», направлявшаяся в Кампо де Манисес, приземлилась, как только село солнце. Все еще было невыносимо жарко и тридцать пассажиров, большинство из которых владельцы вилл, прибывшие из Парижа на шестинедельный отпуск, жаловались на обычную волокиту с багажом на таможенном посту.

В качестве ручного багажа Калви нес небольшой чемоданчик. Его открыли и аккуратно осмотрели. Затем Калви вышел из здания аэропорта на открытый воздух. Вначале он прошел к автостоянке аэропорта и облегченно вздохнул, увидев, насколько деревья заслонили здание аэропорта. Машины рядами стояли под деревьями и ждали своих владельцев. Он решил возвратиться на следующее утро и взять транспорт отсюда. Затем он остановил такси и поехал в город.

Клерк в отеле был более чем почтительным. Как только Калви представился и показал паспорт, клерк оформил заказ, согласно письму-подтверждению, написанному мистером Калви, и исчез в дальней комнате офиса, чтобы принести посылку, в которой была упакована книга. Корсиканец объяснил, что к сожалению, его друг Калви не смог присоединиться к нему, но разумеется, следующим утром перед отъездом он оплатит счет за обе комнаты. Он показал письмо от отсутствующего Калви, уполномочивающее его дать расписку в получении книги из данной коллекции. Клерк взглянул на письмо, поблагодарил корсиканца за оплату счетов за обе комнаты и вручил посылку.

В своей комнате Калви проверил упаковку посылки. Она была открыта, металлические скобы были скреплены вместе, чтобы просунуть их сквозь запечатанное отверстие и затем раскреплены снова. Капля клея, которую он оставил на металлических ручках, исчезла. Но внутри книга была нетронута, судя по полиэтиленовой обертке, так как невозможно открыть полиэтилен без его разрыва или повреждения.

Он развернул обертку, открыл книгу при помощи лезвия своего тонкого ножа и извлек детали пистолета. Он снова собрал их. Прикрутил глушитель и вставил патроны в магазин. Они были все здесь — его особенные пули, наполовину с взрывчатым веществом, чтобы срезать шум до тихого щелчка. Даже половина обычной силы превосходила необходимую, девятимиллиметровая пуля проходит сквозь голову человека с расстояния десяти футов, а Калви никогда не делал работу далее, чем с десяти футов.

Он запер пистолет на дне шкафа, положил ключ в карман и закурил сигарету на балконе, поглядывая на бычий ринг и думая о предстоящем дне. В девять он спустился в своем темно-сером костюме (от одного из эксклюзивных парижских портных), который идеально подходил к степенной атмосфере старого и дорогого отеля. Он пообедал в Терасса дель Риальто и лег спать в полночь. От клерка отеля он узнал, что есть самолет на Мадрид в восемь утра. Он собирался проснуться в шесть.

На следующее утро он выписался в семь и взял такси до аэропорта. Стоя у ворот, он осмотрел дюжину прибывших машин, отмечая марку, номер машины и внешность водителей. Семью машинами без пассажиров управляли водители, одетые в деловые костюмы. Со своего наблюдательного пункта, террасы здания аэропорта, он увидел, как пассажиры потоком ринулись к самолету на Мадрид и среди них были четверо водителей автомобилей. Он взглянул на заметку на обратной стороне конверта, который держал в руке и обнаружил, что у него есть выбор между Симкой, Мерседесом, Ягуаром и маленьким испанским Сетом, местной версией Фиата-600.

После взлета самолета, он зашел в туалет и сменил свой костюм на кремовые джинсы и бледно-голубую ветронепроницаемую куртку на молнии. Пистолет он замотал в полотенце и уложил в мягкую дорожную сумку, которую вынул из своего чемодана. Чемодан он зарегистрировал в багажном отделении, подтвердил заказ на вечерний рейс в Париж и вернулся назад к автопарку.

Он выбрал Сет, потому что это наиболее распространенная машина в Испании и у нее легко поддающиеся двери для автоворов. Как он и ожидал, два человека приехали в автопарк, после того как они ушли, он подошел к маленькой красной машине. Он вытащил металлический лом из своего рукава, зацепил за дверную ручку и резко дернул вниз. Замок поддался с тихим треском. Он изнутри открыл капот и скрепил соединительный провод от положительной клеммы аккумулятора со стартером мотора. Как только колеса начали крутиться, он выкатил машину из автопарка на дорогу в Валенсию, новую прибережную скоростную трассу № 332 на юг Аликанте.

Пункт назначения был на 55 миль по дороге от Валенсии в Ондара, через апельсиновые центры Гандия и Олива, и он легко преодолел путь, потратив на путешествие лишь два часа. Весь остров был залит утренним солнцем, длинная лента золотого песка была усеяна коричневыми телами и бултыхающимися пловцами. Даже жара бала зловещей, без дыхания ветра и вдоль морского горизонта лежала тусклая неясная мгла.

При въезде в Ондара, он проехал отель «Палмера», где он встречал бывшего секретаря Дженераль Рауля Салан, когда-то возглавлявшего OAS, который все еще жил в его воспоминаниях. В центре города не было проблем спросить дорогу в Плайя Калдера, путь в который лежал через две мили от города. В район жилых вилл, большинство которых принадлежало эмигрантам, он въехал до полудня и начал путь с поиска виллы Сан Криспин, знакомую только по искаженной фотографии. Спрашивать дорогу на пляж — это одно, а спрашивать виллу — это могло отложиться у кого-то в памяти.

Ближе к часу, он заметил желтые ставни и терракотовые стены, покрашенные белой краской, сверил имя, обозначенное на черепичной табличке на передней колонне ворот и припарковал машину подальше на 200 ярдов. Лениво прогуливаясь, перебросив сумку на плечо, как турист, направляющийся на пляж, он заметил черный вход. Это было легко. От участка, на котором стояла вилла, была проложена тропинка на плантацию апельсиновых деревьев, позади ряда домов. Из-за зарослей он смог увидеть лишь низкий забор, разделявший красную землю цитрусовых насаждений от сада и неухоженного внутреннего дворика, позади виллы с желтыми ставнями, и того самого человека, лениво слоняющегося по саду с лейкой. Французское окно, ведущее из сада в главную комнату на первом этаже, было широко распахнуто, чтобы впустить свежий воздух. Он взглянул на часы — время ленча — и уехал назад в Ондара.

Он просидел до трех в баре Валенсия на Кале Доктор Флеминг, заказав большую тарелку громадных креветок и два бокала местного светлого вина. Затем расплатился и ушел.

Когда он возвращался в Плайя, с моря надвигались дождевые облака и глухие раскаты грома были слышны над гладью воды, что было необычно для Коста Бланка в середине июля. Он припарковал машину близко к дорожке, ведущей в апельсиновую рощу, спрятал браунинг с глушителем за пояс, полностью до шеи застегнул молнию ветронепроницаемой куртки и направился к деревьям. Все было спокойно, когда он пересек рощу и переступил через низкую стену в саду виллы. Все местные жители отдыхали в такую жару, дождь начал капать на листья апельсиновых деревьев; несколько больших капель попали на его плечо, когда он шел по тротуару; когда он подошел к французскому окну, наконец начался ливень, барабаня по черепичной крыше. Он был рад — никто ничего не услышит.

Из комнаты справа от гостиной он услышал стук печатной машинки. Он достал пистолет, стоя неподвижно в центре лоджии и осторожно начал двигаться, готовый выстрелить. Он перебежками пересек ее, направляясь к открытой двери кабинета.

Майор Арчи Саммерс никогда не узнает, что произошло и почему. Он увидел мужчину, стоящего в двери своего кабинета и привстал, чтобы узнать, что он хочет. Затем он увидел, что было в руках у посетителя, и приоткрыл рот. Прозвучали два тихих хлопка, заглушенные дождем и он получил две пули в грудь. Третья была выстрелена уже вертикально вниз с двухфутового расстояния в висок, но он уже ее не почувствовал. Корсиканец на мгновение склонился над телом, положил указательный палец туда, где должен быть пульс. Все еще согнувшись, он повернул лицо к двери гостиной…

Два человека встретились на следующий вечер в баре на Руе Миоллин, киллер и клиент. Калви оставил по телефону сообщение утром, после возвращения из Валенсии накануне вечером, ближе к полуночи, и Сандерсон сразу же прибыл. Клиент, казалось, нервничал, он принес остальные пять тысяч фунтов.

— Не было проблем? — снова спросил он.

Корсиканец спокойно улыбнулся и покачал головой.

— Все было очень просто и ваш майор действительно мертв. Две пули в сердце и одна в голове.

— Никто вас не видел? — спросил англичанин. — Свидетелей нет?

— Нет. — Корсиканец встал, засовывая пачку банкнот в нагрудный карман. — Хотя, я боюсь, был неосторожен в конце. Шел сильный дождь, кто-то вошел и увидел меня с телом.

Англичанин в ужасе уставился на него.

— Кто?

— Женщина.

— Высокая, темноволосая?

— Да. И, кстати, хорошенькая. — Он взглянул на искаженное ужасом лицо клиента и хлопнул мужчину по плечу. — Не беспокойтесь, месье. Я же обещал вам не оставлять улик.

Все чисто, я и ее убил тоже.

^{Дональд Хониг}

Родился 17 августа 1931 г.

Американская компания похищений «АКП», которую я возглавлял, с незапамятных времен была вне конкуренции. Мы гарантировали заказчику похищение любой намеченной жертвы и не оставляли после себя никаких следов. Поэтому я был просто ошеломлен словами моего старого приятеля Барни Блю. Он сказал мне прямо: «Бак, я давно присматриваюсь к твоей фирме и восхищаюсь ей. Но последнее время фортуна от вас упорно отворачивается. Думаю, она уже никогда вам больше не улыбнется. Я предлагаю тебе работать под моим началом».

В ответ я только расхохотался.

«Можешь смеяться сколько тебе захочется, но я прав, вот увидишь, время это докажет.

Я давно вынашиваю план одной операции — у всех глаза на лоб полезут. Присоединяйся к нам, мне нужна твоя голова и руки твоих молодцов».

Вечером того же дня я собрал своих отчаянных ребят — Джека и Оскара — и сказал им:

«Мальчики, мы слишком долго почивали на лаврах, тогда как у Барни Блю разыгрался аппетит, и он собрался нас скушать. Джек, тебя хотят скушать, понял? И тебя, мой милый Оскар, тоже. Если в ближайшее время мы не отличимся, наша песенка будет спета. Касса пуста, да и карман тоже. Барни заявил, что готовит дело, от которого глаза у всех полезут на лоб».

«Значит, мы должны что-то сделать, от чего у почтенной публики глаза полезут еще выше», — решительно сказал Оскар.

«Правильно, — похвалил я. Просто необходимо превзойти Барни. Поймаем самую крупную рыбину. Выкуп — пять миллионов долларов».

«Не Григгена ли?» — ужаснулся Джек.

Я молча кивнул.

«Это невозможно, шеф. У него авто бронированное, как танк, и стерегут его двухметровые гориллы».

«У каждого есть своя слабина, мой милый, — усмехнулся я. — Григгена хлебом не корми, а дай пообщаться в дипломатических кругах…»

«Как же вы предлагаете его сцапать?» — спросил Джек.

«Послезавтра Григген обязательно будет на одном благотворительном мероприятии. Его организует дипломатический корпус. Готовится бал-маскарад. Мой приятель Хенди Харри, „знаменитый на весь преступный мир фальсификатор“, как недавно его обозвала, а быть может, и разрекламировала местная газетка, изготовил для нас приглашения. Вечер состоится на Лонг-Айленде, на фешенебельной вилле Гурвича. На этой вилле в дождливые дни прямо в зале можно играть в поло».

…Джек был наряжен пещерным человеком: покрытый сверху медвежьей шкурой, с лохматой головой, он сжимал в густо заросшей золотым волосом руке тяжелую суковатую дубину. Оскар в белоснежной рубашке с воротником жабо, в безукоризненном костюме, с тонким томиком стихов был лордом Байроном. Я же был ни много ни мало как… президентом Вашингтоном.

Без особого труда мы затерялись среди губернаторов, князей, и княгинь из далеких экзотических стран, среди богатых повес и их подруг, мужчин, живущих в тени Уолл-стрита и затмевающих этих мужчин дам. Все, конечно, были в масках. Мы пожали руки двум Оливерам Кромвелям, Талейрану и трем Наполеонам, улыбнулись ослепительной мадам Дюбарри и многим, многим другим.

Наконец, под маской толстопузого Цезаря я узнал Григгена. В руках он держал бокал шампанского.

«Аве, Цезарь!» — приветствовал я его подняв руку.

«Вы меня узнали? — спросил он, польщенный. — С кем имею честь?»

«Президент Вашингтон».

Вот так, мило беседуя, я оттеснял Григгена в сторону. За дверями, ведущими на балкон, стоял, как будто случайно, пещерный человек с дубиной…

Ошеломленного и оглушенного Григгена мы запихнули в сшитую мешком медвежью шкуру. Джек перекинул медведя через плечо, и мы снова вошли в зал.

«Господа! Вы изволите видеть президента Вашингтона, — объявил я удивленным гостям, — за которым шагает символическая сила Соединенных Штатов с медведем на плечах».

Под дружные рукоплескания мы вышли из зала и торжественным шагом направились к автостоянке. Там за рулем нашего «форда» уже сидел «лорд Байрон» и поджидал нас с задумчивым видом. Наверное, подбирал очередную рифму.

Когда мы проезжали через парадные ворота, шеренга полицейских приветственно отсалютовала нам. И в этом не было ничего удивительного. Когда еще можно увидеть собственными глазами президента Вашингтона, да еще в обществе лорда Байрона, пещерного человека и самого богатого медведя на свете?

В небольшой, хорошо укрытой охотничьей хижине мы были в безопасности. Только тут наша дорогостоящая ноша наконец стала приходить в себя. Вначале Григген был несколько сбит с толку — не так-то легко очухаться после душной медвежьей шкуры. Потом он начал орать на нас, чтобы мы скорее содрали с него «эту проклятую штуку». Мы освободили его, и он изумленно оглянулся вокруг.

«Господи, кто вы? — испуганно проговорил он. — Где я нахожусь? В сумасшедшем доме или где-нибудь еще?»

«Спешу вас обрадовать, мистер Григген, вы находитесь „где-нибудь еще“. Мы были искренне рады видеть вас гостем на бале — маскараде, а теперь вы являетесь нашим гостем. Мы позволили себе вас похитить».

«Что?! Меня?! — заревел он. Вы не представляете, какой будет скандал!»

«Бесспорно, — согласился я угодливо. — Но скандал, как вы изволили выразиться, может длиться и недолго. Это зависит от вас».

Он вытаращил глаза.

«Давайте меняться: мы вам свободу и наши извинения, вы нам пять миллионов долларов. Вы перенесете такую утрату почти безболезненно, а нам ваши деньги помогут сохранить фирму».

По-видимому, эта мысль не особенно его восхитила.

«Ну и шутки у вас, мистер… э… мистер…»

«Президент Вашингтон, — сказал я и церемонно раскланялся. — К кому следует обращаться по делу выкупа?»

Григген упорно глядел в пол и молчал.

«Мистер Григген, мы с вами люди слова и дела. Я даю вам на размышление один час. Вряд ли вы захотите испытать другие формы убеждения…»

Не зря говорят, что утро вечера мудренее.

«Позвоните моей жене, — сдался Григген, давая нам номер телефона. — Одна она может выплатить вам требуемую сумму. Скажите, что от этого зависит моя жизнь».

«Вы формулируете очень точно», — заверили мы его.

Спустя несколько часов наш «форд» тяжело вывалился с лесной ухабистой дороги на автомагистраль. Из автомата я и Оскар долго пытались дозвониться до супруги Григгена. Однако все было напрасно.

«Что вы нам дали за номер?» — накинулся я по возвращении на Григгена.

«Номер личного телефона моей жены».

«Этот номер до того личный, что по нему вообще никто не отвечает!» ‘

«Очень досадно. Видимо, жены не было дома. Попытайтесь позвонить вечером либо ночью».

Накручивая телефонный диск весь вечер, мы проклинали жену Григгена, плохую погоду, телефонную связь. Наверное, не осталось ни одного одушевленного и неодушевленного предмета, не удостоенного наших проклятий. Но все было безрезультатно.

На следующий день я сказал Джеку и Оскару:

«Если сегодня не удастся договориться с женой Григгена, то нашу добычу придется отпустить. К утру мне необходимо быть дома, иначе сильно пострадает моя репутация честного и бедного клерка».

Мы возвратились в хижину совсем разбитыми.

«Мистер Григген, вы свободны, — сообщил я ему срывающимся голосом, — надеюсь, вам здесь понравилось и вы порекомендуете нас друзьям».

«Плакали наши пять миллионов, — сказал я Джеку и Оскару, когда Григген исчез. — А всего-то нужно было, чтобы его супруга сняла трубку…»

«Черные настали времена», — вздохнул Джек.

С гробовым молчанием мы приступили к ликвидации фирмы.

Вскоре в дверях своего ведомства я столкнулся с Барни. Стараясь улыбнуться, я спросил:

«Ну, Барни, старина, как идут дела?»

Он взглянул на меня глазами затравленного зверя.

«Тебе дорогу я перебегать больше не стану».

Я сделал не слишком умную мину.

«У меня был отличный план — посчастливилось похитить жену Триггера. Мы два дня звонили ему по телефону. И, представь себе, так и не смогли застать его дома».