17 июня 1988 г.

— Он не откроет, Клем, — простонал Олев. — Сегодня же ночь Окаянницы, все монахи канон читают. Не до нас ему.

— Вацек! — заорал Клеман, силясь перекричать весь этот кошмар — завывания ветра, всхлипывания Олева, треск выстрелов, до сих пор отдающийся эхом в ушах. — Открой, тетеря ты этакая!

Беда у нас!

Ветер швырнул ему в лицо пригоршню мелких колючих градин. В сплетениях ветвей, истерзанных непогодой, затанцевали блеклые сполохи болотных огней. Дрянная ночь. Ночь Каськи.

Уже двести с лишком лет монахи-исконники читают её главу из Книги Грешников — а всё не уймется чёрная душа. Не дай Бог в эту ночь оказаться вдали от людского жилья.

Дверь приоткрылась, выпуская в промёрзший воздух клубы пара. Брат Вацлав близоруко сощурился, вглядываясь в ноябрьскую ночь.

— Впусти, — прохрипел Клеман.

— Да-да, конечно, — засуетился монах.

Вдвоём они втащили Олева в келью, положили на скамью.

От тепла и запаха ладана закружилась голова. Клеман опустился на пол. Оперся о стену, запрокинул голову — и комната поплыла перед глазами.

Господи-боже, да я ж его пять миль на руках тащил. Милю — через лес. Это в Каськину-то ночь… Ирене или ещё кому из Братства скажи, так не поверят!

— Как всё случилось-то? — голос Вацлава вырвал из уютного забытья.

Как случилось? Прав был Маркус, царствие ему небесное. Не стоило в ночь Окаянницы на такое важное дело отправляться. Но ведь граф Ловицкий, заклятый враг Братства, лишь на пару дней приехал из метрополии. Хорошо хоть Иренку с собой не взяли — а она так просила…

— Они знали, что мы придём, уроды эти, — Клеман скрипнул зубами. — Им сказал кто-то, Вацек. Кто-то наш.

Что-то с силой ударилось о дверь, умчалось в бесприютную темень леса. Пламя свечи взметнулось тонкой струной, почти дотянувшись до потолка.

Вацлав испуганно бросился к кафедре. Склонился над раскрытой книгой, что-то торопливо забормотал. А Олев так и остался лежать на скамье с иглой, торчащей из распоротого плеча.

— Вацек, ты что?!

— Ты жить хочешь? — в голосе Вацлава прорезалась угроза. — Это канон. И его надо дочитать. Сегодня — надо.

Небо расколола молния.

— А-а-а, Каська идёт, — всхлипнул Олев. — Заберёт нас всех, предателей…

— Да он же помирает! — взмолился Клеман. — Бредит уже!

Вацлав поднял взгляд. В дрожащем свете лампады его лицо казалось старше и строже.

— Читай сам. Вместо меня. В Каськину ночь. Согласен?

— Но я по-старому не умею!

— Читай как можешь. Или штопай.

— Ладно, — пробормотал Клеман, неуклюже пробираясь за кафедру. — Ты уж только сделай всё как надо.

Вроде и знакомые буквы — а что написано, не поймёшь. Все с какими-то крючочками, точками. И пробелов между словами нет — всё сплошь. А, вот заглавная буква. Ка-цирина. Каська, значит.

Ободрённый успехом Клеман двинулся дальше. Читать оказалось на удивление легко — буквы сами складывались в слова. Хотя что удивительного в том, что язык предков дался чистокровному валатцу? Кровь не водица.

Кровь?

На странице остался бурый след от пальца. Конечно, руки-то недосуг было помыть. Ох, Вацек и взбесится! Хотя книга старая, грязная — может, не заметит?

На слух выходила полная галиматья, но смешно почему-то не было. Было страшно. Как в детстве, когда утром выбежишь на купальные мостки и замрёшь на краю, закрыв глаза. В камышах птицы верещат, ступни ощущают скрипучее тепло деревянных досок, а всё равно по спине дрожь пробегает: одно неверное движение — и болтаться тебе в ледяной илистой воде.

С треском ударилась о стену оконная рама. Закричал Олев. Вацлав метнулся к кафедре, повис на руке друга, пытаясь оттащить его прочь — но тот, обуянный непонятной силой, продолжал читать. Алой полосой вспыхнули во тьме последние строчки канона, и Клеман прочел их — без усилий, будто знал с детства…

И стало тихо.

А потом постучали в дверь.

— Эт-то кто? — зубы Вацлава выбивали дробь. — Ты к-кого-то ждёшь?

Клеман медленно помотал головой.

Маркуса убили. Ирена обещала, что будет ждать их до утра на квартире Братства.

Погоня? Нет, жандармы не стали бы церемониться. Дверь с петель, прикладом по голове — вот и вся недолга. Таких разве смутит символ веры над входом в келью?

— Каська, — всхлипнул Олев. — Душегубица пришла…

Клеман выхватил из-за голенища нож — единственное оружие, которое осталось. Шагнул к двери, замер, прислушиваясь.

Стук повторился.

— Открой, что ли, — проговорил Вацлав через силу.

Луч света выхватил ссадину на впалой щеке, тёмную прядь волос, прилипшую ко лбу. Девушка, Бог мой. Всего лишь девушка. Вот только — что она делает в лесу в ночь Окаянницы?

— Мне войти? — тихо спросила она.

Клеман нерешительно посторонился. Девушка, щурясь от яркого света, шагнула за порог. Блеснуло отражённым светом лезвие меча, который она тащила за собой.

— Эй, брось! Меч брось, говорю!

— Да. Да, господин.

Железяка с глухим стуком упала на пол. Гостья вздрогнула, обхватив плечи руками. Обвела испуганным взглядом келью, — и замерла, уставившись на один из тёмных образов.

— Кто это?

— Чудовище, — ответил Вацлав, выглядывая из-за кафедры. — Каська-окаянница. Знаешь такую?

— Как не знать, — невесело усмехнулась гостья. — Какой год на дворе, господин?

— Семь тысяч третий. Это на имперский лад. А по-валатски — восемьсот сорок седьмой.

— А… мэтр Эрлих мёртв? Тот палач, который…

— Сгнил давно.

Она беззвучно заплакала, закрыв лицо грязными руками. Клеман стоял в двух шагах и не знал, что делать.

— Помер, точно говорю. Через пару лет после… тебя. Ты ведь Каська?

Она испуганно выпрямилась. Яростно смахнула слёзы рукавом, содрав корку со ссадины на щеке.

— Господин, я что угодно для вас сделаю! Но не возвращайте меня обратно, не надо! У вас враги есть? Я убивать умею, уж поверьте. Ничего больше не умею, но это — лучше всех. Только не обратно. Умоляю!

В ее глазах не было ничего, кроме страха.

И это — Окаянница? Самая мрачная из теней века Бескоролевья? Та, перед которой когда-то склонила главу столица метрополии? Убийца, одержимая идеей спаять кровью раздробленные княжества Запада — что ж, у неё получилось. Вот только на троне оказался её неприметный соратник Стефан, через пару лет сдавший без боя новорожденное государство ненавистной Империи, а Душегубица попала в ласковые руки мэтра Эрлиха, хозяина пыточных застенков.

Клеман мрачно кивнул. Тонкие губы Окаянницы расползлись в дрожащей, неуверенной улыбке.

Отчаянно захотелось оказаться на месте Олева. Странствовать в горячечном бреду по неведомым мирам и не принимать участия в этом мистическом паноптикуме.

— Клем, — окликнул его Вацлав. — Вот, глянь. За подкладкой у Олева было.

Клеман, тревожно оглядываясь на замершую Каську, развернул сложенный вчетверо мокрый документ. Чернила поплыли, но все равно можно было различить очертания букв. «Седьмой отдел… сим удостоверяю… на службе Его Величества…»

— Откуда у Олева эта дрянь? — только и спросил Клеман.

— Привыкайте, господин, — отозвалась Каська. — Это всегда так. Я-то знаю.

— Что делать будем? — спросил Вацлав — в сотый, наверное, раз. — Убьём гада?

За окном уже брезжил рассвет, пора было возвращаться в город — но не оставлять же всё, как есть!

Грудь Олева мерно вздымалась, на запавших щеках плясали пятна лихорадки. Окаянница забилась в дальний угол кельи и таращилась оттуда дикими глазищами.

— Но нельзя же так — больного, раненого. Он, может, сам помрёт.

— Не помрёт. Раны затянутся, и полетит, сокол, сдавать нас жандармерии.

— Ну вот оклемается…

— Ага. А смысл тогда лечить?

Они замолчали под пристальным взглядом Каськи.

— Да все просто, господин. Вам стоит лишь приказать, — она отбросила за спину мокрые патлы. — Вам-то нечего грех на душу брать. А мне от своих уж не отмыться.

— Давай, — коротко кивнул Вацлав. — Клем, она же пра…

Пальцы Окаянницы сомкнулись на плетеной рукояти.

Вацлав охнул и зажмурился. А Клеман, стиснув зубы, заставил себя смотреть, как лезвие с мерзким чавканьем вошло в грудь Олева. Он умер мгновенно — ни криков, ни слёз. Миг — и Каська уже стояла у стены, вытирая клинок подолом своей хламиды.

— Всё? — спросил Вацлав хрипло.

— Всё, — отозвался Клеман.

Было тихо. Лишь с мерным стуком бились о стекло запоздалые капли дождя.

— Упокой, господи, — прошептал Вацлав. — К-катаржина, а ты любого, что ли, можешь убить?

Она замерла. Пальцы нервно сплелись на рукояти меча.

— Да, — наконец ответила она. — Если прикажете. Убью, господин. Кого угодно — лишь бы не возвращаться.

— Есть один граф, — сказал Вацлав, тяжело дыша. — Он плохой человек.

Клеман смог лишь позавидовать выдержке друга. Это же надо — во всём этом кошмаре помнить о самом главном? Ловицкий-то жив!

— Прямо сейчас?

— Сейчас, конечно! — подскочил Клеман.

— Нет, — отрезал Вацлав. — Завтра. В театре. Чтобы все видели.

* * *

Народа в театре, несмотря на ранний час, было предостаточно. Ну ещё бы: пьесу бесплатно показывают. А то, что эту пьесу сочинил мерзкий Пауль Ловицкий, столько хороших и честных людей за решетку пересажавший, их, видите ли, не заботит. И то, что пьеса про иуду Стефана, который продал их родную валатскую землю Империи — тоже мелочи. Как можно смотреть на ряженых властителей, когда где-то здесь, в трущобах бывшей столицы, скрывается всеми покинутый истинный правитель, князь Родольф?

Ничего, мрачно улыбнулся Клеман, опершись о резной бортик галёрки. Будет вам представленьице. Лишь бы Окаянница не подвела!

Утро было поистине безумным. Вацлав снова и снова заставлял Клемана читать строки канона, записывая, как он произносит слова.

— Наконец-то я понял, — взгляд монаха лучился мрачным торжеством. — Какие же хитрюги были наши предки! Зашифровать в каноне исконников заклинание — это очень по-валатски! А я все думал, почему в униатской церкви читают жития святых, а у нас — великих грешников. Как там обычно говорят? Душу отмолить? Дать шанс на искупление? А, белыми нитками шито! В каноне — двести имен. И все такие, как наша Катаржина. Только представь, какая армия получится? Целое призрачное воинство! Тогда-то уж Валация расправит плечи!

Завизжали скрипки из оркестровой ямы. Бархатные края занавеса разъехались в стороны.

Ловицкий! Сердце Клемана забилось от ярости. Сколько раз таращился на него со страниц газет этот напомаженный мерзавец! И вот он. Здесь, рядом, в полусотне шагов. Одутловатые щёки разложены по накрахмаленным брыжам: ни дать, ни взять — кабанья голова на блюде. Эх, в эту бы башку, да из «Аузрума» разрывным патроном!

Клеман в сотый раз огляделся по сторонам. Да где она, где?

— Чего ёрзаешь, чума? — прошипел сосед, пожилой усач в почтмейстерской шинели.

Не придёт она. Точно не придёт. Вацек тоже хорош — демону верить.

Граф замер на краю сцены, обводя взглядом зал. И тут белоснежную рубаху рассекла алая полоса. Из партера раздались испуганные крики и разреженные хлопки аплодисментов — видно, какой-то простак решил, что это часть спектакля.

Ловицкий пошатнулся. Второй невидимый удар окрасил кровью широкий воротник. Голова графа нелепо запрокинулась, и он рухнул навзничь. Ручейки крови побежали по мраморным ступеням.

Ай да Окаянница!

Вот тут уж началось светопреставление. Зал взорвался испуганными воплями, рыданиями, руганью. Визжали женщины. Кто-то из жандармов начал палить в воздух — очень хотелось верить, что в воздух.

Люди бросились прочь. Клемана почти сразу же оттёрли к стене. В глазах потемнело.

— Пожар! — взвился над толпой испуганный крик.

Из распахнутых входных дверей в зал валил густой, невероятно едкий дым. Клеман обернулся — и понял, что за кулисами искать спасения тоже не получится: бордовый край занавеса расцвёл огненными языками.

Прикрывая лицо лацканом пиджака, он бросился вперёд.

Усач, не отстававший от Клемана, неожиданно начал шарить руками по стене.

— Эй, курсист, тут гримёрка была, — прокричал он сквозь кашель. — Вдруг пересидим?

Стукнула о стену дверь. Под ногами зашуршала мишура. Где-то там, за рядами вешалок, блеснул спасительный прямоугольник окна.

Клеман рванулся вперед. Высадил стекло ударом локтя, вдохнул полной грудью — и комната поплыла перед глазами. Проклятое окно выходило не на улицу, а в вестибюль.

Бог ты мой, до чего же нелепо — сдохнуть в театральной гримёрке!

— Ирена… — прошептал Клеман.

Чьи-то руки обхватили его плечи и потащили обратно, в дымный чад коридора. Сопротивляться не было сил.

Тёмные волосы щекотали лицо. Мокрые, нет, склизкие — как змеи.

— Что ж ты полез туда, господин?

Клеман приподнялся на локте. Он лежал на припорошенном снегом газоне. Над ним склонилась Окаянница. Серое низкое небо было затянуто чёрными клубами дыма, издалека доносился отчаянный звон пожарного колокола, чьи-то крики. К горлу подступила тошнота.

— Почему пожар начался, Катаржина?

— Господин Вацлав приказал, — Каська отвела глаза.

— Там же люди были! Обычные люди, не только ублюдки имперские. Их за что?

В серых глазах не было раскаяния. Вообще ничего не было, кроме страха.

— Тварь. Проклятая тварь, — по щекам Клемана катились слёзы, но он этого не замечал. — Ты же могла их всех спасти!

— Не могла. Я поклялась, слово дала господину Вацлаву.

— Будь ты проклята! — заорал Клеман, поднимаясь на ноги. — Тварь адская… су…

Его начало рвать — позорно, неудержимо. Ненавистные грубые руки подхватили его, не позволяя упасть.

— Тише, господин. Идем уже. Холодно, а ты стоишь на ветру.

— Ну не знал я! Клем, этот театр, он же как муравейник, там сплошь входы-выходы, — оправдывался бледный как полотно Вацлав. — Я думал просто припугнуть всех этих дурней. Припугнуть, слышишь? А она всё не так поняла!

Дурень он, этот Вацек. Что уж теперь…

Клеман закрыл лицо руками.

— Больше такого не повторится, обещаю! Всё вместе решать будем! — голос Вацлава долетал как сквозь вату. — Клем, ну ты чего? Жалко людей, конечно. Так зато сам Родольф нам приглашение прислал! Личной встречи хочет. Представляешь?

— Надо же, — вяло отозвался Клеман. Действительно, большая честь. Князь ведь должен всегда быть настороже — потому и видеть его дозволялось лишь очень немногим членам Братства. Тем, кто доказал преданность на деле, пролив кровь во имя Валации… как видно, неважно, чью кровь.

Тьфу. Разнюнился, как баба, сердито оборвал себя Клеман. Можно подумать, вступая в Боевое Крыло, он не догадывался, что ручки замарать придется!

— Вацек, ты про книги что-то говорил.

— Да. Всё, как я и предполагал. Текст канона в нашей книге отличается от обычного. Так, вроде бы, по мелочи. Но, сам видишь, разница дьявольская! — хохотнул Вацлав. — Её, книгу эту, печатали еще до низвержения Стефана, представляешь? Сколько их дошло до наших дней? Шесть-семь дюжин, может, и того меньше. Мы, Клем, должны их собрать!

Соберёшь ты их, как же, устало подумал Клеман. Вечный недотепа Вацек, монах поневоле, подавшийся в семинарию, чтобы избежать ареста за участие в революционном кружке.

Хотя… Что-то новое появилось во взгляде добродушного увальня.

Вера. Истинная вера.

* * *

— Клем, а что она делает? Ну, когда не убивает?

Вопрос Ирены застал его врасплох. Окаянница оказалась на удивление скучным созданием, даже, пожалуй, недостойным своей былой славы.

Чаще всего она тихо сидела в углу кельи Вацлава, медленно перелистывая страницы книг из небогатой библиотеки монаха-исконника. Часами бродила по лесу. Клеман ради интереса проследил за ней — ну, мало ли, может, она боевые приёмы будет отрабатывать — и был разочарован: Каська медленно брела по старой просеке. Время от времени, замирая перед непримечательными деревьями, проводила ладонью по коре или дотрагивалась до обледеневших ветвей. Однажды смущённо попросила Клемана отвести ее в униатскую церковь. Там стояла, как истукан, бездумно глядя на светлые лики святых и на дрожащее пламя свечей. Не молилась, конечно — толку-то в молитве Окаянницы?

Иллюстрация к рассказу Игоря darkseed Авильченко

— Живёт, — Клеман пожал плечами. — Да по ней с виду и не скажешь, что Окаянница. Обычная баба. Некрасивая. Не то, что ты…

Ирена поморщилась:

— А ты уж и сравнить успел!

Они рассмеялись.

— Ладно, идём, — Клеман приоткрыл дверь в келью.

— Это она и есть? — Ирена привстала на цыпочки, выглядывая из-за его плеча.

Каська оторвала взгляд от книги и уставилась на девушку.

— Здравствуй, — Ирена нерешительно шагнула вперед. — Так ты сама Катаржина? Та, про которую в учебниках пишут? Неужели всё правда? Что ты сама столько богатеньких ублюдков перебила?

— Правда, — подтвердила Каська, захлопывая книгу и поднимаясь на ноги.

— И что ты под пытками держалась до последнего…

— А вот это враньё, — рука Окаянницы легла на плечо Ирены.

Клеман напряжённо замер. Было что-то неестественное в том, что это умертвив касается его невесты, такой живой, красивой, настоящей.

— Нет, девочка. Я выла и унижалась. Отреклась от всего в первый же вечер, Стефана предала — рассказала, где его найти, да как к нему безопаснее подобраться. Знаешь, когда тебе выкалывают глаз…

Клеман укоризненно посмотрел на Каську. Зачем Ирене всю эту мерзость слушать?

— А потом выяснилось, что Стефан меня сюда и отправил. И глаз, получается, пропал втуне. Можно было не геройствовать.

Ирена кусала губы.

— Лучше сразу умереть, чем даться палачам, — наконец сказала она. — Я много об этом думала. Больше всего боюсь, что духу не хватит нажать на курок. Но так ведь правильнее, да?

— Ирка! — рявкнул Клеман.

— Возможно, — кивнула Катаржина. — Ты иди. Мне с другом твоим поговорить надо.

Ирена удивленно приподняла бровь, но вышла из кельи. Прикрыв дверь, Клеман обернулся к Окаяннице:

— Что ты хоте… Ай, чёрт! За что?!

— За неё. Хочешь играть в войнушку — играй. Но зачем девчонку свою этой грязью мазать?

— Ты с ума сошла, — проговорил он растерянно, дотрагиваясь до разбитых губ.

— Посмотри на меня.

Клеман послушно поднял взгляд.

Каська таращилась на него бесцветными глазами. Вечная ссадина на щеке опять сочилась кровью.

— Посмотри хорошенько. Ты хочешь, чтобы она стала такой?

— Ты — чудовище! — обиженно выкрикнул Клеман. — А она хочет блага для людей. Она не станет, как ты. Никогда!

— Иди уже, — скривилась Окаянница.

* * *

Клеман ожидал, что убежище последнего из Корцевичей будет где-нибудь в предместьях. Однако пролётка, свернув на центральную улицу города, остановилась у аккуратного трёхэтажного особняка.

На входе их осмотрели двое охранников. Ирену, вопреки опасениям Вацлава, пропустили с ними без лишних вопросов. Она поднималась по широкой лестнице, прижимаясь к перилам, чтобы не наступать грязными ботинками на светлую ковровую дорожку, а Клеман угрюмо плёлся следом, пришибленный великолепием «убежища». Сожжённый Каськой театр выглядел едва ли не коровником по сравнению со всей этой роскошью.

Отчего-то вспомнилось, как они всем Братством собирали гроши на выкуп Маркуса под залог. Как Ирена не спала ночами — мастерила шляпки для богатых бездельниц, а сам он — вспомнить стыдно — устроился в добровольческую дружину Жандармерии, следить за порядком на улицах. И ведь не ныли, что плохо и тяжело — мол, раз князь так же страдает, как и мы, так грех жаловаться!

В просторной и светлой комнате пахло лавандой и дорогим табаком. Невысокий полноватый человек, лет сорока, в домашнем халате, поднялся из кресла навстречу посетителям.

— Что вам, собственно, угодно? — спросил он, нахмурившись. — Не припоминаю…

— Книги, — Вацлав поклонился. — С помощью канона нам удалось подчинить мистические силы…

— А, так это вы? — на лице князя Родольфа засияла довольная улыбка. — Мило, мило, молодые люди. Хорошо вы тогда всё провернули с театром. Демоны на службе революции — это впечатляет! И каковы же ваши дальнейшие планы?

— Итак, мы решили, что эффективной будет тактика точечных ударов, — вытянувшись в струнку, рассказывал Вацлав. — Можно было бы сразу устранить Наместника. Но наша позиция должна быть недвусмысленной — ни одного имперца на государственном посту… ах, да что там, на всей святой земле Валации!

Родольф рассеянно кивал, отхлёбывая чай из тонкой фарфоровой кружки.

— Мы начнем с мелких сошек, чтобы дать наместнику шанс на отречение. Если смертей чиновников будет недостаточно — задействуем их семьи, их близких. Нам это представляется печальной, но необходимой мерой.

Насчет близких — это уже Вацек сам выдумал. Не было такого уговора. Но что теперь, препираться перед лицом светлого князя?

— А что думает наша славная гостья? — спросил Родольф.

Ирена зарделась.

— О семьях?

— Именно, малышка.

— Ну, если так нужно для Дела… то, наверное, Вацлав прав, — несмело ответила Ирена.

— И детей, что ли, убивать? — не выдержал Клеман.

— Почему нет? — Родольф сощурился. — Ты пойми, ставки слишком высоки. Дурное семя предателей надо выжигать полностью. Сжалишься, и через пару десятков лет пожнешь восстание. А оно надо нашим детям? А, милая?

— Н-нет, — пробормотала Ирена.

— Так что, Клеман, не переживай. Ты уже и так много сделал для страны. А вопрос о детях, конечно, непростой, мы его обсудим как-нибудь. Ты, Вацлав, зайди ко мне вечером. И ты, милая, тоже.

— Ну и как тебе повелитель? — осторожно спросил Клеман, когда они вышли на улицу. Ирена шла чуть поодаль.

— В смысле? — вытаращился Вацлав.

— Я его иначе представлял. Думал, он, как и мы, на какой-нибудь тайной квартире… а у него целый особняк. И слуги.

— Так он князь или кто?! Конечно, слуги. Что ж ему теперь, на тюфяке под мостом спать, если кто-то из Братства недоедает?

Прав Вацек. Это с ним, с Клемом, что-то не в порядке. Но стоило вспомнить, как Родольф смотрел на Ирену — и руки сами сжимались в кулаки.

— Как с книгами?

— Собираю, — лицо Вацлава осветила привычная добрая улыбка. — Их, оказывается, совсем мало осталось. Восемнадцать штук, правда, все по северным монастырям разбросаны. Родольф мне охрану выделил, представляешь? Чтобы, если заартачатся, то…

— Монахов бить будете?

— Ну что ты. Это ж скорее так, для подстраховки. Чтоб уж точно отдали.

— А что ты потом будешь делать с книгами? Как все соберешь?

— Раздам их достойным людям из Братства. Лишние — сожгу.

— А мне?

Вацлав странно посмотрел на друга. И расхохотался — так, что слезы на глазах выступили.

— Само собой! Забирай свою Окаянницу! Только ты с ней построже. А то она наглая стала. Забыла, видимо, как скулила в ту ночь. Это она тебе морду так украсила? За что хоть?

— За дело, — не сразу ответил Клеман.

* * *

Ирена вернулась только утром. Замерла в дверях, пряча взгляд в полумраке прихожей. Пальцы нервно теребили сизый мех горжетки.

— Что скажешь? — спросил Клеман хрипло.

— Ты только не сердись, — она подняла на него усталые, и — зараза, будь всё проклято — счастливые глаза. — Ты же понимаешь…

От нее пахло лавандой.

— Понимаю. Он — князь. Я — никто. А ты — шлюха.

— Клем, ну не надо. Ты же сам сколько раз говорил: всё, что мы делаем — ради Валации. Ради её законного правителя. И когда нас принимали в Братство — неужели ты забыл? — то мы оба поклялись, если понадобится, жизнь отдать за Ро… за князя. А это не жизнь, а… такая малость.

— Убирайся! — рявкнул Клеман, закипая.

— Куда? — жалобно спросила Ирена.

Из-за дверей начали высовываться заспанные рожи соседей. Драма превращалась в фарс.

Сил Клемана хватило на то, чтобы пошло съязвить, содрать с вешалки пальто и выбежать из этого прокуренного ада в ослепительный солнечный день.

Нестерпимая белизна снега резала глаза. Наперебой орали мальчишки-газетчики — похоже, эта ночь стала кошмаром не только для него, Клемана. «Адский заговор сепаратистов!» «Удар в спину Империи!» Мартиролог из сотни раз слышанных фамилий. Да уж, Каське пришлось потрудиться.

Клеман почувствовал на себе чей-то взгляд. На противоположной стороне улицы стоял сутулый человек в чёрном пальто. Шпик из жандармерии? Да и черт бы с ним!

Мимо пронеслась лакированная пролётка с зашторенными окнами. Похоже, кто-то из чиновников что было сил драпал из ставшего опасным города. Еще вчера Клеман от души позлорадствовал бы.

Ради чего всё? Кушай, любимая Валация, жри — всё для тебя и для твоего убогого сына Родольфа! Да вот только нет Валации. Умерла она в тот день, когда Стефан подписал отречение от престола. А воскрешать мёртвых — грех.

Решение пришло простое и ясное: сжечь все эти чертовы книги. Какими же изуверами были предки, сокрыв в них ключи от адских ворот!

Он влетел в галантерейную лавку — виски заломило от запаха лаванды. Швырнул на прилавок ассигнацию, схватил с полки бутыль керосина, упаковку спичек и, не дожидаясь сдачи, бросился наружу. В отражении витрины мелькнул знакомый силуэт в чёрном пальто.

Да достань уже свой револьвер, да застрели меня — чтобы не было так невыносимо!

Дверь кельи была приоткрыта.

Клеман замер, осматриваясь. Пусто. Книги, ещё вчера лежавшие аккуратной стопкой в середине комнаты, исчезли.

Окаянница сидела на полу, обхватив руками колени.

— Катаржина? — растерянно окликнул ее Клеман.

Она подняла голову. Черты её лица странно заострились. Рубаха на груди потемнела от крови.

— Не стала я их убивать, Клем, — вымученно улыбнулась она. — За что? Ладно ещё взрослых гадов, а то — двух парнишек годовалых. Глядят на меня, как галчата, лопочут что-то по-своему. Я на них смотрю — и понимаю, что не могу. Хватит с меня.

— Тогда кто же их всех перебил?!

— Спроси Вацлава, — через силу ответила она.

— Это он тебя… погоди. Ты ведь бессмертная?

— Не совсем. Пока по моей душе читают канон — я здесь. А сегодня, видишь, Вацлав решил дать мне отставку.

— Может, забыл?

— Такие не забывают. Нет, Клеман, я сама выбрала. Лучше уж в ад, чем жить по-вашему. Никогда, поверь, никогда женщин и детей… — она осеклась. — Ладно, чёрт. С женщинами всякое бывало. Но детей — точно не трогали. Для кого же всё, если не для них?

Она закашлялась.

— Я вот думаю — может, затем канон и читают? Чтобы такая вот тварь вроде меня вернулась и… И ведь знаешь, какая цена, знаешь, что там, в твоем аду — и все равно…

— Ты побудь здесь, — перебил её Клеман. — Я найду Вацлава!

— Бесполезно, — прошелестела Окаянница. — Ты просто рядом посиди, чтоб не так страшно. Ты хороший. И имя у тебя красивое. Клемент, милосердный.

Смешно бы это было — если бы не её глаза и не ледяной холод пальцев, сомкнувшихся на его запястье.

— Кась, а что там? — спросил он шепотом.

— Эрлих, — ответила она глухо. — Эрлих и его инструменты. Но ничего, я ведь сама выбрала.

Она просто тлела изнутри. Сквозь контуры её лица проступало то, страшное и неназываемое — пустые провалы глазниц, страдальческий предсмертный оскал. Пальцы терзали его запястье до синяков, до кровавых ссадин.

А потом её не стало.

Уже давно стемнело — а Клеман всё не двигался с места, глядя в темноту невидящими глазами.

Дверь осторожно скрипнула. Утренний незнакомец в чёрном пальто вошел в келью.

— Стреляй уже, — равнодушно сказал Клеман.

— Зачем? — недоумённо спросил человек. — У меня даже оружия нет. Где ты видел жандарма без оружия?

Клеман помотал головой.

— Вижу, ты не в духе. У меня тоже был не лучший день. Знаешь, неприятно, когда твоих подчиненных вырезают одного за другим, как скот.

— Ты что, Эльхандер? Наместник?

Гость кивнул.

Вот он — стоит в двух шагах. Может, и вправду безоружный. Главная цель. Главная беда свободной Валации. Броситься на него, сбить с ног, головой приложить о край кафедры…

Клеман медленно поднялся.

Или вот — бутыль с керосином на полу валяется, только руку протяни. Ударить по лысой башке, а потом — чиркнуть спичкой…

— Так что, поговорим, Клемент? Судя по тому, что я видел, ты — интересный собеседник.

Он осёкся, видно, разглядев что-то в глазах Клемана.

* * *

Клеман переступил порог своей комнаты с чувством человека, вернувшегося в родной дом после многолетней отлучки. Сколько времени прошло? Две ночи?

Он начал собирать вещи. Книги, тарелки, бельё — всё это было на новой квартире. Просто здесь не хотелось оставлять ничего своего.

А еще он ждал её. И дождался.

Ирена влетела в комнату, как ошпаренная. Закрыла дверь на замок, обернулась — и, ойкнув, прикрыла ладошкой опухшее от слез лицо.

— Иди уже сюда, — только и сказал он.

— Клем, — она уткнулась в его плечо и замерла, тяжело дыша. От её волос пахло дымом. — Это было ужасно. Вацлав…

«Этот ваш Родольф — пустое место. Бояться надо не его; надеюсь, ты уже и сам всё понял. Что будет завтра? Твой дорвавшийся до власти друг соберёт всех лучших людей Братства. Тех, кому верят, кого боятся, на кого надеются, — голос Эльхандера был размеренным и скучающим, как будто Наместник пересказывал давно известную историю. — Или поступит проще: спросит, кто ощущает в себе достаточно воли, чтобы владеть древней Силой. А потом — угадай, Клеменс, что он сделает?»

— Они с князем о чём-то спорили ночь напролёт. К утру, видно, договорились. Вацек разослал приглашения за подписью Родольфа всем нашим, из Братства. Назначил встречу в каком-то сарае на окраине. Я ещё думала, зачем было всех собирать в пыльном чулане, зачем запирать дверь изнутри? А потом Вацлав достал свою книгу и вызвал…

«…неважно, кого. Но этот кто-то будет монстром хуже твоей Каськи».

— …мэтра Эрлиха. Клем, это просто чудовище. Не человек. Все ведь были при оружии — никто не выжил. Князя первым убили. А Вацлав стоит, глядит в огонь и улыбается, как пьяный.

«Книги он сожжёт, не сомневайся. Оставит одну для себя. И Родольф, конечно, припрячет загодя. Итого — две книги. Заполучим одну — выиграем. А мы её заполучим, поверь. Во всякой любовной драме есть светлые стороны».

— Он разрешил мне уйти. Может, пожалел, может, ему просто было всё равно, — она всхлипнула. — Клем, я знаю, я всё не так сделала — но тогда только это в голову пришло. У князя в кабинете была эта проклятая книга. В общем, вот она, в моей сумке. А что с ней делать, не знаю. Клем, забери её, пожалуйста! Я боюсь! — плечи Ирены задрожали от рыданий.

— Уверена, что мне стоит её доверять? — спросил Клеман, отстраняясь.

— Да ты лучше их всех в сотню раз! Кому, как не тебе?

Он молча закатал рукав. На распухшем предплечье багровела восьмиконечная звезда — символ Империи.

Он ожидал чего угодно. Пощёчины, слёз, ругани…

Но не этого.

— Бедный ты мой… — сказала Ирена дрогнувшим голосом. — Больно было?

* * *

И опять на ней было бесформенное рубище. И опять с мокрых волос стекала вода. Но что-то изменилось. Что-то важное и совершенно невыразимое.

Она окинула быстрым взглядом тёмные своды тронного зала — огонь, пляшущий в огромном камине, света почти не давал. Шагнула навстречу Клеману, порывисто обняла его.

— Зачем? — спросила она удивленно. — Там ведь теперь всё по-другому. Совсем не страшно. Там келья. И лес. Представляешь? Огромный густой лес. Волки поют по ночам, так красиво… А я даже не понимаю — за что? — Каська неумело улыбнулась. — Спасибо тебе, что хотел вернуть. Но отпусти меня обратно.

— Это в последний раз, Кася, — Клеман накрыл холодную ладонь своей. — Последний. Ты же знаешь, Вацлав призвал Эрлиха. У нас одна надежда — на тебя.

Она вздрогнула, как от удара.

— Так вот зачем… Я не хочу больше убивать, Клем.

— Даже ради меня? — спросил он негромко. — Ведь он нас не пощадит. И меня, и Ирену, и ещё сотни людей. Всё из-за той поганой книги. Каково тебе будет в раю, если ты будешь знать, как и почему мы умерли?

— Мне нельзя, — тихо сказала она. — Я больше не хочу крови. Даже Эрлиховой. Я видела его ад. Он не похож на мой, но там ужасно.

— Так что, не поможешь? — голос Клемана сорвался. — Оставишь нас умирать?

Она смерила его грустным взглядом. И исчезла.

— Господин, не надо! — Ирена бросилась к Наместнику. — Вы же видели, ей всё равно. Давайте просто сожжём эту мерзость. Он ведь убьет Клема!

— Тихо, — оборвал её Наместник Эльхандер, прислушиваясь к звуку неторопливых шагов. — Он идёт, Клемент. Ты готов?

Будешь к такому готов, как же…

Он поднял с пола ненавистную книгу. Прижал к себе. Тёплая кожа переплета, казалось, пульсировала от ударов невидимого сердца.

Каська здесь, рядом. Она придёт. Она защитит.

Эрлих вошел в зал. Обычный мужичонка. Чего Каська с Иреной боятся, непонятно.

— Книга где? — спросил он.

— У меня, — Клеман поднял тяжёлый том над головой. — А где твой хозяин? Побоялся?

— Не счёл нужным, — ощерился Эрлих. — Парень, не расстраивай девчонку. Давай книгу — и умрёшь сразу. А то возможны и варианты.

— Передай Вацлаву, что если ему нужно, пусть сам придёт, — выпалил Клем, прижимая книгу к себе. — А то прислал своего холуя…

Он следил за ним. Он знал, он был готов — и всё же пропустил это неуловимое движение. Лезвие меча рассекло щёку, задев мочку уха.

Она защитит!

Завизжала Ирена. По шее потекла тёплая кровь.

Эрлих с огорчением помотал головой. Клеман не выдержал. Зажмурился. И полетел на пол, отброшенный толчком в грудь.

— Кася, — мэтр Эрлих рассмеялся. — Пришла, милая моя!

Клеман открыл глаза.

Каська рубанула мечом сверху, целя в голову Эрлиха. Палач закрылся лезвием, блокировал и ударил в ответ.

С минуту они кружили по залу. А палач-то лучше дерётся, с ужасом понял Клеман. Он быстрее, проворнее. Вон как Каська отступает, едва успевая парировать. Этого Эльхандер не учёл.

Клеман метнул беспокойный взгляд в сторону, где стоял Наместник. Ушёл! Бросил нас тут, на растерзание…

Закусив губу, Клеман наблюдал за боем. Каська что, не понимает, что враг нарочно теснит ее к камину? Или — понимает?

Эрлих проводил лезвие Каськиного меча своим и обратным движением ударил Окаянницу в лицо эфесом. Вцепился свободной рукой в горло. Оторвал ее от пола — легко, будто тряпичную куклу, — и швырнул на ощетинившуюся коваными цветами каминную решетку. Катаржина захрипела от боли. Неуклюже скатилась на пол.

Эрлих ударом ноги отбросил выпавший из её руки меч. Склонился над ней, прижав горло коленом.

— Скучала по мне, милая? Вижу-вижу, не отвечай!

Каська, извиваясь всем телом, пыталась ударить его ногой.

— Ясноглазая моя! — промурлыкал Эрлих, выхватив из-за голенища кривой нож. Толстые пальцы вцепились в разметавшиеся по полу волосы Катаржины.

Не помня себя, Клеман рванулся к ним. Ирена повисла у него на руке, умоляюще шепча:

— Не надо. Пусть эти твари сами разбираются.

Окаянница дико и страшно закричала.

За стеной громыхнул выстрел. Эрлих вскинулся, выдернув нож, и повернулся на звук. Каська рванулась, сбросила душившее ее колено. Палач потерял равновесие, упав на четвереньки.

— Справа! Справа меч! — крикнул Клем.

Окровавленные пальцы нашарили рукоять.

Эрлих вскочил было на ноги, но, поскользнувшись в крови Окаянницы, рухнул навзничь.

Каська уже была рядом. Удар. Треск костей, вой Эрлиха. Еще удар — и вой превратился в предсмертный хрип.

— Гадость какая… — громко прошептала Ирена, поднеся ладонь ко рту. — Она монстр. Самый настоящий.

Из-за неприметной двери в стене вышел Эльхандер. Обвёл взглядом зал, удовлетворенно кивнул.

— А ты сомневался, юноша, — наставительно произнес он. — Добро всегда побеждает!

— Это вы стреляли?

— Конечно. Вацек ваш забыл, что любопытство кошку сгубило. Пришел за зрелищем… Клеменс!

— Да?

— Книгу монаха я уничтожил. Осталась одна. Твоя. И знаешь, мне бы не хотелось, чтобы ты унёс её домой и поставил на полочку. Много от неё непокоя. Понятно, к чему я, герцог Валатский?

— Клем, послушай его, — Ирена умоляюще заглянула ему в глаза. — Пусть всё закончится. Прошу тебя.

Мы будем жить долго и почти счастливо, понял Клеман. Когда закончатся долгие часы очных ставок, когда иссякнет ненависть во взглядах бывших соратников и презрение в глазах старой знати (одних не станет, вторые — притерпятся), — всё будет как надо. Дети, вечерние чаепития, прогулки по взморью.

А ещё — страшные сны. Долгое, рьяное, бессмысленное увлечение религией. Самоубийство душным августовским полднем в роскошном кабинете.

Видение нахлынуло на секунду — и пропало. Остался лишь выжидающий взгляд Наместника да тревожный шепоток Ирены.

— Клем, я победила? Да? — окровавленная ладонь вцепилась в его плечо. — Он сдох?

— Да.

— С тобой всё в порядке?

«Да ты на себя погляди!» — чуть не выкрикнул Клеман. Нет, права Ирена. Каське в этом мире оставаться — только мучиться, слепой, изувеченной…

Отправляйся в свой рай, Окаянница. Пусть тебе там поют волки.

Ведь это будет — рай?

— Сейчас вернусь, — сказал он сквозь зубы.

— Ты всё правильно делаешь, — рука Наместника легла на плечо Клемана. — Древнему злу не место в этом мире.

Огонь пожирал страницы. Чьи-то изломанные судьбы превращались в чёрные хлопья пепла. Чьи-то последние шансы искупить грешную жизнь. Двести имён, которым не будет отпущения.

Клеман оглянулся на Окаянницу — и тут же отвёл глаза.

Ведь те, кто вправе решать, простят ей этот поединок? Это же не считается? Она же — во имя добра?

* * *

Жалобно взвизгнули тормоза. Осколки лобового стекла с веселым треском запрыгали по искореженному ударом капоту.

— Впилились, — простонал человек на пассажирском сиденье, осторожно дотрагиваясь до сломанного носа. — Ты куда смотрел?

— Сам бы и вёл машину в такую бурю! — огрызнулся водитель. — И вообще, не так уж всё плохо. Зато оторвались. Слабо им было сунуться на старую дорогу!

— Так может, и нам сюда лезть не следовало?

Тоскливо застонали ветви деревьев. Мимо машины со свистом пронеслась мелкая лесная нечисть.

— Ты потерпи, брат, прорвёмся, — вымученно улыбнулся водитель. — Всё хорошо будет.

Его спутник односложно выругался. Чего уж хорошего — оказаться одним в глухой валатской чащобе, да еще в ночь Клемана-Предателя…

11 ноября 1971 г.

Поздним вечером Семен Бондаренко, капитан службы наркоконтроля, сидел за рабочим столом и просматривал последние файлы. Глаза слезились от сигаретного дыма. На столе — пепельница с горкой окурков и пластиковый стакан с остатками бульона «роллтон» — весь сегодняшний рацион.

Три месяца внедряли оперативника в банду наркоторговцев, промышлявших в Самаре, и вдруг что-то сорвалось.

Вчера вечером они должны были встретиться, и полиция накрыла бы всю группу, но в последний момент Гоша Степанов сообщил, что встреча переносится. С тех пор вот уже сутки он не выходил на связь. Вся полиция на уши поставлена, но его пока так и не нашли. Как и тех, кого собирались взять с поличным.

Зазвонил телефон. Это был Серега Знаев, знакомый следователь из другого управления, с которым они дружили уже лет двадцать.

— Привет. Я думаю, тебе будет интересно, — уставшим хрипловатым голосом сказал он.

— А что там? — Семен затушил последнюю сигарету и раздул дым.

— Помнишь, ты недавно просил меня пробить одного кренделя?

— Помню. Это тот наркоша Задорин?

— Ну да. Час назад он погиб на перекрестке Московского, Волжского и Ракитовского шоссе. Въехал на «Калине» в этот дурацкий памятник на кольце.

— Я могу подъехать?

— А чего бы я стал звонить? Мы работаем, все оцепили. Буду ждать. Понимаешь… тут что-то нечисто. Приезжай, сам увидишь. Его уже увезли в морг, но авто посмотришь.

Доехал Семен быстро. «Опель» новехонький, резвый, — за последний год капитан «нанаркоконтролировал» на машинешку. Да и час пик давно прошел. Вот если бы Серега позвонил часов в пять, то ни за что бы он так быстро не добрался, застрял бы в пробке — проблема всех городов, растянутых колбаской вдоль реки. А город к тому же еще и зажат меж двух рек — Волги и Самары.

— Видал? «Лада» всмятку! — вместо приветствия сказал Серега.

Не то слово — мотор въехал в салон. Семен обошел машину, впаявшуюся в основание рекламного баннера. Заглянул внутрь. Пахнуло машинным маслом и почему-то слабенько болотом. Достал сигарету и закурил.

— А что с водителем? — спросил, пыхнув сизым дымком.

— Кранты ему. Хоть и вылетел в лобовуху, но живее от этого не стал.

— Умер сразу?

— Да в том-то и дело, что умер он несколько раньше.

— Убийство?

— А хрен поймешь. Приглядись получше. — Серега обошел машину и остановился у водительской двери. — Вот тут, видел? Похоже на водоросли, правда?

Семен присел на корточки, взял двумя пальцами зеленоватые волокна, свисающие с искромсанного железа, и поднес к носу. Точно, водоросли, и пахнет тиной. Тот самый запах, что сразу уловил.

— Откуда это? — спросил он, поднимаясь и отряхивая руку.

— Если б я знал. — Серега стрельнул у Семена две сигареты, одну прикурил, а вторую заботливо, чтоб не сломать, положил в карман. — Трупак тоже весь обвешан этой ерундой, как лапшой.

— Не понимаю.

— Я тоже. Походу, его того… утопили. Он уже мертвый был, когда въехал в памятник. Результаты вскрытия будут готовы утром.

Семен вернулся к «Ладе» и заглянул в салон. Там царил раскардаш — груда металлолома. И снова он ощутил едва различимый болотный запах.

Домой Семен приехал поздно. Он включил свет на кухне, похлебал холодного борща, который наварила мать в свой последний заезд, запил его стопариком водки и, не принимая душа, лег спать.

Долго не мог уснуть, прокручивая в голове события последних двух дней. То, что Гоша уже мог быть мертв, знали все, но никто не хотел об этом думать. Исчезновение оперативника в таком случае означает только одно. Сотовый выключен, на связь он не выходил. Потеряли они Гошу, Семен должен в этом признаться.

Задорин был курьером в банде. Именно через него вышли на всех остальных. И вчера вечером собирались накрыть группу человек в семь. Но не накрыли.

А эта смерть Задорина… Откуда эти чертовы водоросли? Ведь не из болота он вылез? В мистику Семен не верил, понимая, что любому, даже самому невероятному происшествию, найдется вполне достоверное объяснение.

Ночью ему приснился Гоша. Он стоял, весь облепленный водорослями, и что-то неразборчиво говорил. Семен проснулся, обливаясь холодным потом. Сердце прыгало, как заяц по полям. Ему показалось, что во тьме стоит мертвый Гоша. Вытащил из-под подушки сотовый телефон и посветил. Оказалось, что это торшер. Так и с ума сойти недолго.

Семен посмотрел время — шесть часов. Спать уже не хотелось, и он пошел на кухню пить чай. Позавтракал, затем стал не торопясь одеваться. И когда он уже собирался выйти из квартиры, позвонил Серега Знаев.

— Короче, Сеня, я тут с ума с хожу… — своим обычным голосом прохрипел он.

— Что там такое? — Семен внутренне напрягся, понимая, что ничего приятного сейчас не услышит.

— Да ужас что. Если есть время, подъезжай. Короче, за рулем ехал утопленник, прикинь?

— Это как? — Семен уже стоял в подъезде с телефоном в одной руке и ключом в другой.

— А вот так. Полные легкие воды. Захлебнулся он. Водичка, говорят, волжская, предположительно из Жигулевского моря.

Семен наконец справился с замком.

— Бред какой-то, — сказал он. — А как он машину вел?

— Фиг знает. Приезжай, я тут у гибддшников попросил запись с камер, скоро обещали сделать. В конце концов, это твой нарик, тебе тоже будет интересно.

Через час Семен был в конторе Знаева.

— Пойдем, запись посмотрим. Мне ее только переслали, — вместо приветствия сказал Серега.

Он провел товарища в свой кабинет, налил ему крепкого кофе и усадил за стол. На экране компьютера перекресток — Московское шоссе и улица Димитрова.

— Смотри, он сейчас проедет, — Знаев ткнул пальцем в угол экрана, откуда выехала «Лада».

— И что? — спросил Семен. — Едет нормально, правил не нарушает.

— Очень хорошо ведет для утопленника, — гоготнул Серега.

Кадр сменился, теперь на экране пересечение с улицей Ташкентской. Машина проехала перекресток без эксцессов и даже остановилась на красный свет. За улицей Дальней начинался парк, и следующая камера стояла уже на месте аварии. Новый кадр показал, как машина вдруг ни с того ни с сего стала вилять на дороге.

— Видел? — спросил Знаев.

Семен видел. «Лада» зацепила боком «Рено», потом едва не выехала на обочину, но каким-то образом удержалась на середине полосы и продолжала нестись к кольцу.

Серега передвинул флажок плеера, «отмотав» видеозапись назад.

— Вот в этом самом месте твой нарик отключился, — сказал он. — И все бы ничего, от наркош такого можно всегда ожидать, но ведь он захлебнулся. Ты понимаешь? В его легких и желудке нашли воду. И судя по тому, как он вел машину вот до этого перекрестка, этой гребаной воды тогда в нем не было. Его будто накачали за несколько секунд. Или…

В этот момент «Лада» со всей дури вмазалась в надпись «Кировский район основан в 1942 году», после чего Серега положил ладонь на мышь и клацнул на «паузу». Время для «Лады» и ее водителя будто замерло.

— Или будто утопили, а после засунули в кабину? — спросил Семен.

Серега кивнул:

— Да. Но ведь с ним никого. Он ехал один. Вел машину как следует, а потом вдруг захлебнулся водой. И не просто захлебнулся, он выглядит как утопленник, понимаешь?

Семен не отрывал глаз от застывшей в последнем рывке машины.

— Мистика, ага, — заметил он. — Не верю я в мистику.

— И я не верю. Что будем делать?

Семен пожал плечами:

— Не знаю, как ты, а я буду искать остальных. Одного ты мне помог найти.

Серега выключил видео. Семен взялся за уже остывший кофе. В кармане пиликнуло — пришла смс. Достал трубку и открыл папку с входящими сообщениями. Смс пришла от Гоши. «Жив, значит, чертяка», — промелькнуло в голове.

«ИЩИТЕ МЕНЯ В ПОДСТЕПКАХ».

Прямо так, заглавными, и было написано.

— Нашелся Гошка, — облегченно сказал Семен и начал набирать номер Гоши, но трубка сказала, что абонент выключен или находится вне зоны доступа сети.

Тогда он быстро набрал:

«С тобой все в порядке?»

Ответ пришел почти мгновенно.

«НЕТ».

Больше сообщений от Гоши не было.

Вот и все. Село Подстепки находилось аж за Тольятти на берегу Жигулевского моря, и какого черта Гошу туда занесло — еще предстояло выяснить.

Семен одним махом допил кофе, быстро собрался и помчался к себе. По дороге он переговорил с начальством. Майор Сильвестров мужик понятливый. К тому времени, когда Семен подъехал, опергруппа уже была готова к выезду.

До Подстепок добрались быстро… По крайней мере, быстрее, чем Семен ожидал. Дорога однообразная, поля, поля, деревья на обочине, закрывающие обзор. Навигатор привел «Газельку» к повороту, откуда влево уходила укатанная грунтовка, и заверещал. Водитель Иваныч, пожилой мужик, проработавший в органах не один десяток лет, привычно ругнувшись, выключил его, и повернул. Колеса запрыгали по колдобинам.

Заехали в поселок, прошвырнулись по улочкам, остановились недалеко от берега. Оперативники разошлись. Саня, с которым Семену пришлось пуд соли съесть, с одним полицейским в одну сторону, а остальные в другую — и стали расспрашивать местных, и даже припрягли участкового. Иваныч остался за рулем и достал из бардачка недочитанный детектив.

Семен подошел к берегу. Здесь он оказался более-менее пологим, каменистым. А дальше, вверх по течению — крутой обрыв, на самом краю которого росли деревья. Благодаря им берег и не рушился дальше. Там, среди деревьев, в лесной чаще прячется санаторий «Алые паруса». Вполне возможно, что Гоша находился там, а не в Подстепках. Чего эти бандиты в поселке потеряли? В санатории их нужно искать. А уж Ягодинский лес густой, там можно свои темные дела творить.

Иллюстрация к рассказу Игоря darkseed Авильченко

Теперь Семен почти уверен, что им нужен санаторий, а не поселок. Пока опера расспрашивали местных жителей, он позвонил в управу, переговорил с Сильвестровым и попросил выведать о том, кто был вчера и позавчера в «Алых Парусах».

Майор обещал поскорее узнать и заодно передал, что провайдер ответил на запрос. Телефон Гоши, если верить провайдеру, отключен вот уже три дня, и с него не зарегистрировано ни звонков, ни сообщений. Семен даже полез папку с смсками. А вдруг показалось? Нет, вот два последних, утренних сообщения, оба именно от Гоши.

Прогулявшись по берегу, он вернулся к машине, возле которой собралось несколько бабок, как на подбор — в поношенных кофтах с оттянутыми рукавами. Они пытались разговорить Иваныча, но тот, уткнувшись в книгу, будто и не замечал их.

— Ну что, бабули, собрались? — спросил Семен.

— А вы чегой-то ищете? — спросила самая бойкая из них.

— Ищем, чего ж мы сюда, загорать, что ли, приехали?

— А чего ищете?

Семен достал из кармана фотографию Гоши, а с ней и нескольких преступников. Оглянулся, увидел невдалеке скамейку рядом с колонкой, у которой стояли два ведра, и пригласил бабушек присесть. Там сидела еще одна бабулька, недовольно глядевшая на Семена. Она была, пожалуй, самая старая из них — не лицо, а сплошные рубцы морщин, но живые настороженные глаза блестели из-под цветастого платка. Семен привык к таким взглядам. Люди ментов либо просто не любят, либо боятся. Но как писать заявления на соседей, так бегут сломя голову, невзирая на свою нелюбовь.

Бабки уселись в рядок, и Семен дал им фотографии. Они разглядывали карточки, передавали друг другу, цокали языками, качали головами — нет, мол, не видели. А бойкая бабушка вдруг встрепенулась и ткнула пальцем в Гошу и в нарика Задорина.

— А видала я энтих!

Настороженная бабуля при этих словах поднялась, оправила длинную юбку, отошла к колонке и загремела ведрами.

— Где? — Семен так и подскочил.

— А там… В санатории. Утром сегодня, у меня дочка тама поварихой работает, я, значит, за продуктами… ну, то есть к дочке в гости зашла…

— Это, бабушка, очень ценные сведения… полиция вам будет благодарна. Постойте, как сегодня? Точно сегодня. Не путаете?

— Да… точно. Как утром за ироду… в гости к дочке зашла… меня еще сторож ихний, Степан Ильич, довез. Видела их там. Вместе они по дорожке к обрыву шли. Обрыв там крутой, у берега.

— Назовите свое имя для протокола, пожалуйста.

— Для какого протокола? И ничего я не видела, показалось мне.

Бабка быстро свинтила, за ней потянулись и ее подружки-соседки. Лишь их настороженная товарка продолжала греметь ведрами, наливая воду.

«Нет, — подумал Семен. — Наверно, она что-то напутала. Не могла она утром видеть Задорина. Утром он лежал на столе патологоанатома».

Настороженная бабка поставила два ведра, набранных до половины, на землю, и, подсев на скамью, тихо сказала:

— Уехали бы вы отсюда, сынок.

— Это почему же, бабуля?

— Кладбище там, чуть выше по течению. Когда водохранилище сделали, его и затопили. И все бы ничего, но иногда всякие беды через него случаются. Нельзя их беспокоить.

— Ну, бабуля, это все сказки. Да и не беспокоим мы никого.

Бабушка сверкнула глазами.

— Да уж без тебя побеспокоили. Сказки… Насмотрелась я этих сказок. Похоронен там один человек… Водителем работал он. И жил в колхозе нашем. Мишаней звали… Я его… хорошо знала. В пятьдесят втором году подшофе заехал в деревню и задавил ребенка. Ну, сельчане и взяли грех на себя. И закопали там. Ну… как положено, похоронили. А вот как кладбище затопило, он стал появляться на берегу. А если какая несправедливость случится, то он может и порядок навести. Ну так… по-своему. И поди разберись, кто прав, кто виноват, а поди ж ты, утопленников иной раз много случается.

— Ладно, бабуля, — отмахнулся Семен, сам не зная, нафиг он сидит и слушает весь этот бред. — Если больше нечего по делу сказать, то спасибо и до свиданья. Нам работать нужно.

— Смотри, сынок. Вспомнишь потом бабушку Александру, да поздно будет.

— До свиданья, бабуля, не мешайте работать.

Бабушка Александра взяла ведра и медленно, тяжело заковыляла к калитке.

Что за день! Одна говорит, что покойника видела, другая вообще ересь несет. А ведь рядом не психушка, а обычный санаторий.

Минут через пятнадцать пришли и ребята. Никто ничего не нашел. Похоже, повезло только Семену.

Не успел Семен переговорить с людьми, позвонил майор Сильвестров и велел ехать в санаторий. Он успел пообщаться с заведующим «Алых Парусов» и даже скинул ему е-мэйлом фотографию наркоторговцев. Двое или трое еще находились на территории санатория.

Семен дал команду грузиться, и «Газелька» выехала в путь. Здесь недалеко, и минут через десять машина уже катила среди дубов и берез Ягодинского леса.

На территории санатория остановились у памятника Ленину напротив двухэтажки с окнами почти во всю стену. Не успел Семен выйти из кабины, как дверь в здании открылась, и по ступенькам спустился невысокий полный очкарик. Сразу стало ясно, что их ждали.

Выражение лица у встречающего было таким, будто он шел на Голгофу.

— Вы быстро добрались, — сказал он, протягивая Семену руку, и представился: — Илья Иваныч.

Ладошка у него оказалась узенькой, как у ребенка.

— Работа у нас такая — быстро добираться, — ответил Семен. — Вы нам покажете, где они?

Илья Иванович кивнул. Нервно как-то кивнул, испуганно. Стекла очков тревожно блеснули.

— Их двое? — спросил Семен.

— Да.

— А другие были? Из тех, кого вам показывали… ну, фотографии.

— Да. Мы все выяснили. Один вчера уехал, а двое здесь… Еще один был, он дня два как не появлялся.

— Ну, давайте, ведите нас.

Семен кивнул ребятам, и Саня с двумя операми вылезли из салона.

— Они вон в том корпусе разместились, — Илья Иванович показал на трехэтажное здание с рядами открытых балконов.

— Этаж? — осведомился Семен.

— Второй.

— Хреново. Невысоко, могут с балкона сигануть, — сказал Семен и обратился к оперативнику: — Троих еще позови, и пусть на улице остаются, балконы стерегут.

Илья Иванович повел Семена к центральному входу, а трое остались караулить балконы.

Они поднялись наверх, миновали двустворчатую пластиковую дверь, через фойе добрались до лестницы. Внутри тихо, люди или отдыхали в номерах, или на пляже. Или вообще никого не было.

— Сюда. — Илья Иванович провел их по коридору, и указал на дверь. — Здесь.

— Постучите и попросите открыть, — прошептал Семен, расстегивая кобуру.

Ребята прижались к стенкам по обе стороны от двери, обнажив оружие.

Илья Иванович постучал.

— Откройте, вам почту принесли.

Тишина. Илья Иванович беспомощно пожал плечами. Хотел еще что-то сказать, но Семен остановил его. Он услышал тихое журчание. Будто кто-то оставил включенным кран, и вода переливается через край раковины. Из-под двери потекло. И послышался тонкий запах тины. Очень знакомый запах.

Семен отодвинул Илью Ивановича и, взявшись за ручку обеими руками, резко дернул. Дверь оказалась не заперта. Саня бросился внутрь, оставив Илью Ивановича в коридоре, за ним остальные.

Пол мокрый, целый потоп. Номер четырехместный, с выходом на балкон. Если кто-то и пытался убежать, то недалеко. У одной кровати на полу лежал человек. Вид неважнецкий. Хуже, чем у Ильи Ивановича за минуту до предполагаемого инфаркта. Он лежал на спине, ноги его согнуты в коленях, будто он пытался ползти. Но не дополз. Он мертв. Семен сразу узнал его, это еще один член банды. Рангом повыше нарика Задорина, которого вчера нашли утопленным в кабине автомобиля. Силантьев или Сила, как его называли в своем кругу, тоже утонул, это сразу бросалось в глаза. Из его рта вытекала вода и из ушей вытекала вода, и из глаз тоже, и из носа. Наверное, и из задницы ручеек бежит. Насосом в него накачали, что ли? Тут и не надо ждать результатов вскрытия, чтобы понять, что этот человек захлебнулся.

Семен убрал пистолет в кобуру и опустился на корточки рядом с трупом. Запах тины стал более резким. Только сейчас Семен обратил внимание, что весь пол в водорослях, в таких тоненьких зеленоватых нитях.

— Черт… прям как Задорин.

Прикоснулся к руке мертвеца, кожа ледяная, как у лягушки.

Семен поднялся, вышел в коридор.

— Закройте кран, — сказал он Илье Ивановичу, — а то затопит всех. Где там у вас раковина?

— Т-там нет раковины, — заикаясь, ответил мужчина. — Это д-дешевый номер, без условий.

— Да? А вода откуда?

— Н-не з-знаю. — Очки Ильи Ивановича от волнения запотели, и он принялся протирать стекла носовым платком.

Семен вернулся в номер, чпокая ботинками по воде, обошел комнату, заглянул во все закоулки, на балкон. И правда, раковин здесь не было. Откуда же тогда вода? Ну да… Оттуда же, откуда в «Калине» Задорина.

Семен велел вызвать местных полицейских и «скорую помощь». Смешно в таких случаях называть «скорой помощью» катафалк.

Он вернулся к Илье Ивановичу.

— Вы говорите, их оставалось двое?

Илья Иванович кивнул. Он убрал платок и снова водрузил очки на переносицу.

— А где второй?

Мужчина пожал плечами.

Судя по всему, вторым был Гоша. Если он еще жив, то его необходимо найти. Ребята спустились и разбежались в разные стороны по территории санатория.

— Что теперь будет? — спросил Илья Иванович.

— Ничего, — сказал Семен. — Его увезут. А в комнате наведут порядок. Соседи здесь есть? Мне бы людей опросить.

Илья Иванович отстраненно посмотрел на него и, будто очнувшись, ответил:

— Нет… Сезон только начинается, и на этаже никого.

Семен заглянул в комнату.

— Вы можете мне сказать, откуда здесь вода?

Илья Иванович помотал головой:

— Нет. В номере воды нет. Если они сами принесли…

— Ага, принес воду, чтобы утопиться. — Семен хохотнул, но спохватился, вспомнив, что беседует не с коллегой, и сказал: — Ладно, вам, наверное, неприятно здесь находиться, давайте отойдем. Закройте дверь, пока эксперты не приедут, чтобы никого не впускать туда.

Илья Иванович закрыл дверь на ключ и с видимым облегчением зашагал к окну в конце коридора.

В кармане Семена пиликнул телефон. СМС. Он взял трубку, посмотрел. Это от Гоши.

«Я ЗДЕСЬ».

Семен остановился, пропустив Илью Ивановича вперед, и набрал номер Гоши. Трубка сказала, что «аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны доступа сети». Что за черт! Он попытался еще и еще, но Гоша не отвечал.

Не успел убрать трубку в карман, как позвонил Сильвестров.

— Ребята выехали, — сказал он. — Я не знаю, что у вас там творится, но попытайся включить мозг. На въезде в Самару нашли еще двух «утопленников». И оба наши друзья, Сидор и Санай, из тех, с кем должен был встретиться Григорьев.

— И как они? — глупый вопрос, как еще могут быть утопленники?

— Полные легкие воды, салон машины в водорослях. Машина, разумеется, всмятку, на полной скорости внезапно выехала на встречку. Камазисту ничего, а этих двоих… Впрочем, умерли они не от удара. Что происходит, Сеня, ты можешь мне объяснить?

— Нет… но я попытаюсь разобраться.

— Я надеюсь, что разберешься!

Сильвестров отключился. Семен догнал Илью Ивановича. В голове прокрутил статистику. Один вчера, трое сегодня. Четыре члена банды умерли одинаковой смертью. Одинаковой, но не совсем обычной. Захлебнулись… Утонули… И эти водоросли… Ясно, что они не утонули… что их утопили… но, черт возьми, как можно утопить человека, который находится в комнате, где вода только в пластиковой баклажке. И опять же эти водоросли…

Почему-то вспомнилась та бабка из Подстепок со своим рассказом об убитом водителе.

Семен посмотрел на Илью Ивановича. Тот был очень бледным. Еще бы! Теперь руководству санатория предстоит ответить на много вопросов.

В окно Семен увидел, как Саня спешит к зданию. Открыл створку и позвал его. Опер остановился и показал жестом — нашли, мол, и провел пальцем по горлу.

— Гошка? — крикнул Семен.

Саня отрицательно мотнул головой. Ну слава богу, что не Гоша. Семен снова взялся за телефон. «Где ты?» — написал он смску. Не прошло и трех секунд — пропиликал ответ.

«В ПОДСТЕПКАХ».

Семен сказал Илье Ивановичу, что в комнату никого нельзя пускать, и бросился по коридору к лестнице. По ступенькам скатился чуть ли не кубарем. Добежал до запыхавшегося Сани.

— Что там?

— Да все то же… Весь в воде, водоросли вокруг, утопленник, короче.

— Кто это?

— Сипатый, судя по роже. Я его только по фотороботу знаю.

— Это уже пятый…

— Да, кто-то их мочит… — Саня хрюкнул, подавившись смешком. — Да, мочит в прямом смысле слова.

— Ладно, в Подстепки поедем.

— А нафиг?

— Гоша, похоже, там. Что с ним — я не знаю, он опять СМС прислал.

Саня замахал руками, подзывая Иваныча. Тот отложил детектив и взялся за руль.

По дороге Саня спросил:

— А как же он может быть в Подстепках? Ты же сказал, что бабушка видела Гошу и Задорина в санатории.

— Да, я сначала тоже не мог понять… как Задорин мог быть в санатории, когда он уже того… И верно, бабка ошиблась. Склероз. Не сегодня она их видела, а вчера. Или даже позавчера. И теперь все сходится. Гоша здесь сегодня не был.

Семен снова взял телефон и набрал: «Гоша, с тобой все в порядке?»

«НЕТ».

«Ты можешь ориентиры дать, где тебя искать?»

«ВОДА».

Попытался позвонить, снова: «аппарат вызываемого абонента выключен».

Машина въехала в поселок. Семен велел Иванычу остановиться там же, где они стояли в прошлый раз. Бабки сидели на своем месте и лузгали семечки.

Саня с Иванычем остался в кабине. Иваныч сразу уткнулся в книгу. А Семен вышел и направился к бабкам.

— Вернулся, сынок? — спросила бабушка Александра.

— Вернулся, бабуля. Расскажи, что ты знаешь.

— А ничего я не знаю, сынок. Страшные дела творятся. Разбудили они его. Снова разбудили.

— Что вообще творится?

— Нехорошее на берегу сотворили эти… кого ты там искал. А он, Мишка-то, не терпел зла. Ну и горячим был, за зло всегда злом платил.

— И что теперь?

— А ничего, ждать только, когда угомонится. Он и живым-то буйным был… А счас тем более.

— А что случилось-то на берегу? — спросил Семен.

Бабушка Александра пожевала губы.

— Я вышла во двор, темно уже. Поздно. И увидела, что машина проехала к обрыву. Людей не видела, но что-то там случилось. Убили кого-то, как пить дать убили. А мне чево туда лезть? Я и не полезла, и деду своему не сказала.

— А дальше?

— Дальше? Уехали. Утром никого там, только следы от машины в траве. Сбросили, наверное, с обрыва да к воде отволокли. А ему же это знак. Как зло на берегу случится, так он просыпается и мстить начинает. За свою жизнь сгубленную мстит, за других мстит. Сначала виноватых, потом невиновных. И так пока не успокоится.

— А как он… мстит?

— Топит их… бывает, и невиновных, кто под горячую руку.

— А где это место, бабуль… ну… где машина стояла?

— А вон, видишь, дерево растет? Рядом с ним. Там и тропинка вниз спускается.

Семен вернулся к «газели», сказал Иванычу, чтоб сидел и ждал, а Саню попросил, чтобы тот шел за ним, но держал дистанцию, а сам двинул к обрыву.

Разглядел тропинку среди камней и начал спускаться. Внезапно пиликнул телефон. Семен остановился на половине дороги, вытащил трубку.

«Я РЯДОМ».

Семен побежал дальше и вскоре оказался на каменистом пляже, узкой полосой протянувшемся вдаль. Снова пиликнула трубка.

«ТЕПЛО».

Семен подошел поближе к воде. Ему показалось, что он разглядел какие-то следы на камнях и вдруг понял, что здесь волокли Гошу к воде. Возможно, он тогда еще был жив. В том, что Гоша мертв, Семен уже не сомневался. Кто шлет эти сообщения, он и догадаться не пытался. Дух Гоши? Дьявол? Воображение? Главное, что эти смски навели его на место гибели сотрудника.

Семен остановился у кромки берега. Вода темная, мутная. Дул сильный ветер и волны бились о камни. Еще раз пиликнул телефон.

«ГОРЯЧО».

Семену вдруг показалось, что из воды на него смотрит Гоша. Он явственно увидел лицо товарища. Бледное, как у… да, как у утопленника.

Семен ощутил резкий запах водорослей, шибанувший в нос. И вдруг понял, что ему не хватает воздуха. В следующее мгновение его легкие стали медленно наполняться речной водой. Он закашлялся, попытался выплюнуть из себя жидкость, но ее было слишком много. Вода вливалась в него, будто кто-то накачивал ее насосом. В глазах потемнело, пальцы заскребли по рубашке, отрывая пуговицы. Ноги подкосились, Семен упал на колени.

«НЕТ! — услышал он голос Гоши. — НЕТ! НЕ ЕГО!!! ОН СВОЙ! ОН НАШ! ЭТО МОЙ ДРУГ!»

Сознание поплыло, но вместе с тем Семен вдруг ощутил, что ему стало легче. То ли он уже умер, то ли просто отключился. В одно мгновение перед глазами вдруг промелькнуло видение — как Гоша борется с кем-то… с человеком или духом, Семен знать не мог. Как не мог знать и того, кто победил в этой схватке.

«Сеня… Сеня… очнись».

Семен открыл глаза. Он лежал на спине, а высоко в синем небе проплывало одинокое облачко. Над ним склонился Саня, а поодаль стояли два врача.

— Ну ты нас напугал, товарищ. Я думал, ты уже того… утонул.

— Да ладно! Говно не тонет. Я ж непотопляемый.

— Я услышал, как ты заорал, и побежал. Чуть шею из-за тебя не свернул. А ты лежишь, весь в водорослях, водой блюешь.

Семен поднялся и сел, прислонившись спиной к камню.

— А эти ребята откуда?

— Да ты ж их сам велел вызвать. Как раз вовремя, я успел позвонить им, завернули сюда. Те жмурики в санатории, им-то что. Они подождут.

— Выходит, я чуть не стал седьмым.

— Шестым, — поправил его опер.

Семен вздохнул:

— Шестой был Гошка… Вернее, Гошка был первым. Они его замочили и в реку скинули.

— Чушь, а откуда он смски слал?

— А я знаю?

Голова ужасно болела. Несмотря на то, что Семен до чертиков нахлебался воды, горло пересохло и хотелось пить.

— Водолазов надо, — прохрипел Семен. — Пусть Гошку ищут.

Саня помог ему подняться. Семен обернулся к воде. На мгновение ему показалось, что из-под воды на него смотрит Гоша.

Почему-то Семен был уверен, что этот чертов обиженный водила успокоился, и больше на городских улицах не будут происходить ДТП с участием утопленников. До тех пор, пока на берегу снова не случится что-нибудь страшное.

13 января 1978 г.

Непривычно было чувствовать себя живой.

Больше всего сбивала с толку собственная неуклюжесть. Расстояния между предметами оказывались то слишком большими, то чересчур маленькими. Вещи внезапно выворачивались из рук, падали и ломались. Она натыкалась на стены, запиналась о ступеньки и то и дело больно ударялась об острые углы мебели. Никто, кроме неё, особенно этому не удивлялся. Неуклюжесть, исцарапанные коленки и разбитые чашки — именно то, чего люди и ожидают от маленьких детей.

Себастьян сказал: это со временем пройдёт.

Как-то ночью ей приснился сон — самый настоящий сон, всё было, как всегда, и в то же время иначе. В этом сне она стояла и смотрела, как мужчина вытаскивает из пролома в стене старого, полуразрушенного здания, тело ребёнка, на вид лет четырёх-пяти. Оборванные лохмотья, спутанные волосы, мотающаяся на тонкой шее голова. Она знала, что девочка мертва.

Себастьян сказал: привыкай. Смотри собственные сны, как все люди.

В своём кабинете Себастьян поставил для неё отдельное кресло у окна. Когда приходили посетители, она забиралась в кресло с ногами и листала какую-нибудь книгу, или просто глядела в окно, не прислушиваясь к разговору. На неё посматривали, с любопытством и недоумением. Случалось, кто-то просил увести из комнаты ребёнка.

Тогда Себастьян отвечал:

— Это мой ассистент. Её зовут Эльвира.

Она поднимала голову, ловила взгляд посетителя и вежливо улыбалась.

Отчего-то никто ни разу не улыбнулся ей в ответ. Себастьян говорил: не обращай внимания.

Мужчина, высокий, чересчур полный и дорого одетый, нервничал. Обычное дело. В кабинете Себастьяна неуютно было всем — кроме тех, кого привозили в креслах-каталках, с остановившимися глазами, глядящих в пустоту или улыбающихся неизвестно чему, или льющих слёзы невесть по кому. За этих, в колясках, нервничали те, кто их сопровождал.

Полный мужчина вошёл сам, уселся на кушетку для посетителей и замер в неудобной позе, крепко сцепив побелевшие пальцы. На Эльвиру он не обращал внимания: смотрел на Себастьяна, жадно и пристально.

— …Ответственность, — сказал Себастьян, — полностью ложится на вас, вы меня понимаете?

Клиент кивнул.

— Вы ведь пробовали обращаться к специалистам?

Мужчина снова кивнул.

— После нашего сеанса вам, вероятно, снова потребуются их услуги.

— Бестолковая трата времени, — голос у посетителя оказался хриплым, сорванным. Словно он долго, очень долго изо всех сил кричал, надсаживая горло.

Эльвира перевернула страницу книги. Себастьян что-то отвечал, она не стала слушать: каждый раз одно и то же. Сюда, в этот кабинет, попадают те, кому не смогли помочь никакие другие специалисты. Последняя попытка. Гарантий не даём, ответственности не несём. Результаты непредсказуемы. Но это не останавливает желающих рискнуть: альтернатива выглядит ещё хуже.

Намного хуже.

— Эльвира, — сказал Себастьян. — Мы начинаем.

Она очнулась. Клиент полулежал на кушетке, глазные яблоки едва заметно вздрагивали под закрытыми веками. Дыхание вырывалось изо рта с хрипами, казалось, чтобы сделать вдох мужчина каждый раз должен приложить огромное усилие.

Эльвира кивнула Себастьяну и откинулась в кресле, закрывая глаза, погружаясь в привычную темноту, ныряя вовнутрь себя, становясь тем существом, которым она привыкла быть.

Становясь собой.

Где-то рядом, на расстоянии пары шагов — для тех, кто знает, как следует шагать — из темноты вырастали ворота, изогнутая арка из тёмного камня. В щелях между булыжниками росла острая серебристая трава, дрожа и покачиваясь под неощутимым ветром.

Одним длинным, плавным движением она переместилась под арку — и запрокинула голову, разглядывая свод ворот. Камни кое-где потрескались и казались закопчёнными от старого пламени.

— Что у нас тут? — спросил Себастьян. Здесь и сейчас он был тонким, гибким силуэтом, на его левом боку висел длинный, свёрнутый кольцами хлыст. Эльвира встала справа.

— Ничего особенного. Замки сорваны. Сторожей, — она прислушалась, — нет с незапамятных времён. Вперёд?

— Пойдём, — согласился Себастьян. Провёл рукой по серебристой траве — теперь, вблизи, стало видно, что её тонкие нити грубо обкромсаны, и трава дрожит в агонии, пытаясь заново вытянуться, сплестись в защитную сеть, закрывающую ворота.

Себастьян двинулся вперёд. Эльвира шагнула следом, мягко упав на четыре лапы, прыгнула, повела носом, вдыхая пряный, густой воздух, вглядываясь в то, что её окружало.

Больше всего это походило на каменный лабиринт. Стены кое-где рухнули, рассыпались обломками. Длинные коридоры изгибались, закручиваясь и меняя структуру, пол казался то мраморным, то гранитным, то тёк тускло-красным песком. Из боковых ответвлений струились запахи. Эльвира жадно принюхивалась.

Страх, острый и приторный. Желудок свело предвкушающей судорогой. Она нырнула в проход, откуда сочился соблазнительный аромат, и, ступая чутко и настороженно, двинулась по направлению к источнику запаха. Ещё немного — и она на месте.

Что-то метнулось от неё: мелкое, намного мельче, чем она сама. Эльвира бросилась, стремительно и не раздумывая, прижала, схватила, впилась зубами. Пойманное существо извивалось и верещало.

Мелкий паразит, питающийся объедками, неспособный, по большому счёту, причинить хозяину серьёзного вреда. Падальщик, копающийся в гниющем клубке дурных воспоминаний. Верх его способностей — больная голова и мрачное настроение из-за растравивших душу мрачных мыслей.

Она сжала челюсти и свирепо тряхнула головой, как кошка, ломающая хребет крысе. Визг и трепыхание оборвались. Тушка обмякла. Охотница разжала зубы, уронив мёртвую тварь: через несколько часов она бесследно растворится, оставив по себе лишь облако миазмов.

Эльвира побежала дальше — ещё осторожнее, ещё внимательнее. Шорох когтей по камню, писк, прыжок — ещё один падальщик забился у неё в зубах. Удаляющийся дробный топоток, короткая погоня, предсмертный визг. Детская забава, развлечение.

Она чересчур увлеклась охотой на зубастую мелочь и едва не пропустила настоящую добычу. Едва не пробежала мимо узкого лаза, откуда исходили волны притягательного запаха: пряная смесь страха, боли и безысходности.

За поворотом ход, куда она еле протиснулась, неожиданно расширился, раздвинулся во все стороны, превратился в зал с теряющимися в темноте стенами. Эльвира встала на ноги. Провела пальцами по губам, стирая кровь. Из пола вырастали каменные колонны, обросшие длинными иглами. Там и тут, наколотые на эти иглы, словно бабочки на булавки, висели люди. Их было много, но у всех у них было одно и то же лицо — лицо полного мужчины, сказавшего хриплым, сорванным голосом «бестолковая трата времени».

— Здесь неплохо, правда?

Из-за колонны выступило существо. Его тело отдалённо напоминало человеческое, но было сплошь покрыто застарелыми шрамами и свежими ранами. На изодранном, располосованном лице угадывалась приветливая улыбка.

Эльвира нежно прикоснулась к одному из шипов на колонне. Шип был остр и холоден. На кончике пальца у неё выступила капелька крови.

— Он так боится боли?

Существо, сотканное из шрамов, кивнуло.

— Присоединяйся ко мне… сестра. Еды здесь с лихвой хватит на двоих.

— Заманчивое предложение, — сказала Эльвира.

Лабиринт колонн, казалось, уходил в бесконечность.

— Так ты останешься?

Эльвира покачала головой:

— К сожалению, нет. Я не задержусь надолго.

Она резко дёрнула запястьем — раз, два, три — ощущая, как от её движения дёргается невидимый поводок.

Существо напротив прекратило улыбаться своим изуродованным ртом и шагнуло к ней, почуяв опасность.

Эльвира прыгнула, изменяясь в прыжке, отращивая клыки и когти. То, что противостояло ей, отяжелело и обленилось от обильной пищи — и не успело увернуться. Глубокая рана прочертила его тело от горла до низа живота. Оно упало на четвереньки, истекая кровью. И встало снова, слишком крупное и сильное для того, чтобы всерьёз ослабеть от единственной, хоть и тяжёлой раны. Эльвира отскочила, снова на четырёх лапах, её противник, вросший в привычный облик, не мог трансформироваться так же быстро, как она, и Эльвира с лёгкостью увернулась от его удара. Но она знала, что время работает против неё, тварь вот-вот придёт в себя от неожиданной атаки и ударит в полную силу. А эта сила как минимум не уступала её собственной.

Свистнул хлыст, обвиваясь вокруг шеи существа в шрамах и ранах. Оно упало снова, забилось в корчах. Нить хлыста пела и пульсировала в такт агонии.

— Отлично, Эли — сказал Себастьян, сворачивая тонкую кожаную ленту. — Чистая работа.

Она не ответила, слишком занятая для того, чтобы говорить, торопливо поглощая добычу.

Пытаясь соскользнуть с кресла после сеанса, Эльвира, как обычно, потеряла равновесие и свалилась на пол, больно ушибив колено.

Клиент, успевший к тому времени проснуться, бросился было её поднимать, но Себастьян удержал его.

— Что ты думаешь? — спросил Себастьян потом, когда клиент ушёл. — Он выберется?

— Выберется, — ответила она. — У него не такая уж сильная фобия, просто не повезло с пожирателем.

— Да, — согласился Себастьян. — Серьёзный был экземпляр.

Эльвира непроизвольно облизнула губы. Себастьян это заметил, она знала, как знала и то, что ему не слишком приятно каждый раз видеть её трапезу в конце удачной охоты.

Ну и пусть. В конце концов, кто сделал её такой?

В сущности, она не имела к Себастьяну претензий. Ей нравилось то, что называется жизнью. Вечные синяки были вполне приемлемой платой за возможность просыпаться каждое утро в светлой и чистой комнате, читать книги, пить какао, а в хорошую погоду гулять после обеда в парке, держась за руку Себастьяна — в основном для того, чтобы не упасть, в очередной раз запнувшись на ровном месте от того, что тропинка не ложится ей под ноги, угадывая малейшее желание.

Но ей было одиноко. Очень одиноко.

Она спрашивала: есть ли другие, такие же? Может быть, я не первая? Куда делись те, что были до меня? Себастьян отвечал: ты — первая и единственная. Ты уникальна. Других таких нет, и вряд ли кому-то ещё удастся повторить мой опыт.

Тогда она стала спрашивать: как? Как он смог сделать то, что сделал. Как сумел сотворить из существа, которым она была, почти настоящего человека. В конце концов, Себастьян привёл её в библиотеку и дал прочесть отрывок из книги. Книга эта, как ни странно, не была ни пособием по психологии, ни магическим трактатом. Это был какой-то грошовый роман, повествующий о морских приключениях.

Абзац, на который указал Себастьян, описывал способ создания существа, называемого крысоволком. Способ был прост: в пустой бочонок бросали десять живых крыс, забивали крышку и оставляли без еды и воды. Спустя пару недель из бочки доставали единственного выжившего зверя — самого крупного, сильного и значительно увеличившегося в размерах за счёт сожранных им соплеменников. В дальнейшем крысиный волк отказывался от любой другой пищи, кроме бывших собратьев. Его запускали в трюм заражённого крысами корабля, чтобы очистить судно от паразитов.

Вот я кто, думала Эльвира, водя пальцами по строчкам. Ты гений, Себастьян, и я даже не могу сказать, что ты был жесток со мной — учитывая, кем я была и что я делала.

— А девочка? — спросила она наконец, после долгого молчания.

— Ей просто не повезло. Её подобрали слишком поздно — одному создателю известно, что с ней случилось, но уж точно ничего хорошего… а она была слишком мала и слишком напугана. Она стала лёгкой добычей для пожирателей. Психофаги сожрали её душу практически целиком.

— А потом ты закрыл нам выход, — сказала Эльвира одними губами. — Запечатал нас внутри её умирающего сознания и стал ждать.

Со стороны они с Себастьяном до странности напоминали отца и дочь: он, как мог, заботился о ней, учил её и — она знала — гордился ею. Кажется, он был к ней довольно-таки привязан, по крайней мере, как мастер привязывается к своему лучшему и любимому творению. А она, вне всяких сомнений, была шедевром — в своём роде.

Женщина по имени Сара приходила каждое утро. Готовила еду, убиралась в доме — от Себастьяна в этом смысле было мало толку, что уж говорить об Эльвире. Иногда после обеда Сара ложилась вздремнуть, если у неё не было срочной работы по дому. Тогда Эльвира — не каждый раз, конечно, но довольно часто — осторожно прокрадывалась вовнутрь и бродила по тайникам её сознания, рассматривая воспоминания, пробуя на вкус эмоции и желания, сомнения и страхи. Порой попадалось что-то интересное, но настоящего вкуса она не чувствовала. Конечно, особых фобий и маний у этой простой, здоровой и уравновешенной женщины не было — но главная причина крылась не в этом.

Причина заключалась в изменившейся Эльвириной природе. Она — крысоволк и больше не может питаться тем, чем питалась раньше. Теперь ей нужна другая пища.

Её бывшие сородичи. Психофаги.

Пожиратели душ.

Посетители, с любопытством глядевшие на шестилетнюю девочку, болтавшую ногами в высоком кресле у окна и читающую книжку с картинками, вздрагивали и отворачивались, если встречались с ней глазами.

Отворачивайтесь, мысленно соглашались с ними Эльвира. Куда вам смотреть мне в глаза? Я видела пауков с головами младенцев, растущими из спин. Женщин с языками огня вместо пальцев, которые гладили этими пальцами горящих заживо мужчин. Деревья с когтистыми кошачьими лапами на кончиках веток, раздирающими на части тех, кто подходил слишком близко. Я видела столько ваших кошмарных снов, сколько вы не в состоянии себе представить.

А по ночам ей снились её собственные кошмарные сны, в которых Себастьян снова и снова выносил из провала в стене тело мёртвого ребёнка: пустой бочонок, в котором метался в поисках несуществующего выхода десяток обезумевших крыс. Эльвира просыпалась со странным, непривычным ощущением, изумлённо моргала, чувствуя, как что-то прохладное и влажное стекает из уголков глаз по щекам.

— Я слушаю вас, — сказал Себастьян.

Женщина была очень бледна и очень спокойна. Она не теребила платье, не вздрагивала — сидела неподвижно и прямо, сложив руки на коленях. Рассматривала Себастьяна с доброжелательным интересом, казалось, не особенно понимая, зачем она здесь. Заметив Эльвиру в кресле у окна, женщина рассеянно ей кивнула.

— Мне вас рекомендовали, — у женщины был тихий голос, даже слишком тихий. Эльвире пришлось напряжённо вслушиваться, чтобы разобрать слова.

— Какого рода ваши проблемы? — спросил Себастьян.

— Дело в том, что я кричу по ночам, — она говорила с виноватым недоумением — мол, надо же, какая неприятность. — Соседи… жалуются. А я ничего не помню.

— Вы понимаете, что я не могу дать вам никаких гарантий? Возможно, после того, как я с вами поработаю, вы почувствуете себя хуже.

Женщина неуверенно сказала:

— Тогда, наверное, мне стоит уйти?

— Подождите, — Себастьян хмурился, чем-то очень недовольный. — Кто вам меня рекомендовал?

Женщина назвала имя. Эльвира слышала его впервые, но Себастьяну оно явно говорило о многом. Он сплёл и расплёл пальцы. Эльвира с удивлением поняла, что Себастьян выведен из равновесия. Это было забавно: чуть ли не впервые на её памяти в этом кабинете клиент вёл себя спокойнее хозяина.

— Ложитесь на кушетку, — сказал Себастьян, кажется, приняв решение. — Расслабьтесь.

— Вы уверены? Ведь вы сказали, нет гарантий…

— Спите, — сказал Себастьян так уверенно, что даже у Эльвиры отяжелели веки, и она зевнула.

Женщина задышала ровно и глубоко.

Себастьян махнул Эльвире рукой — давай.

Она закрыла глаза.

И открыла их, стоя перед вратами из белого камня и кости. Часть клыков была обломана, пожелтела, некоторые даже почернели. В костяной решётке зиял неопрятный провал.

— Взлом? — спросил Себастьян. — Что скажешь, Эли?

— Не похоже, — ответила она, присмотревшись. — Кости выкрошились сами по себе. Сгнили от старости. Ты знаешь, с возрастом у многих защита слабеет. Но до такой степени…

Она дотронулась до одного из клыков, посыпалась костяная труха.

— Я видела похожее у древних стариков, которые так устали и так измучены болезнями, что сами ждут и желают себе смерти.

Себастьян кивнул задумчиво и сказал:

— Входим.

И шагнул в ветхие, осыпающиеся ворота.

Мгновением позже Эльвира нырнула следом, чувствуя, как запястье охватывает привычный поводок.

Стены здесь напоминали гладкое тёмное стекло. Потолок терялся где-то высоко, в темноте.

И повсюду здесь были бабочки. Они носились в воздухе, садились Эльвире на руки, на плечи, ползали по стенам, сталкивались друг с другом и падали на пол, устилая его шелестящим ковром. Эльвира опустилась на колени, запустила пальцы в шуршащую, лёгкую массу. Большая часть тех, что на полу, была мертва или умирала.

Запахи были слабые, неуверенные. Тусклые.

— Эли, что у тебя? — сапоги Себастьяна хрустели по телам мёртвых бабочек.

— Пусто.

— Она здорова?

— И близко нет. Такое чувство, словно она медленно умирает. Но здесь нет ни паразитов, ни пожирателей. Здесь вообще нечего есть. Она пуста.

Эльвира протянула Себастьяну горсть высохших крылатых тел:

— Как вот это.

— Тогда почему она кричит по ночам?

Эльвира пожала плечами.

Себастьян зашагал по коридору. Эльвира, поколебавшись, пошла за ним, держась чуть позади. Сонм бабочек кружился над ними. И больше никого и ничего. Поворот за поворотом — всё то же самое. Сколько она ни принюхивалась, не могла уловить ни желаний, ни чувств, ни страхов — лишь блеклые, невыразительные отголоски.

— Она ничего не хочет, Себастьян, — сказала Эльвира в конце концов, останавливаясь, не дойдя до очередного поворота. — Ей всё безразлично. Она не хочет жить. И я не могу понять, почему.

— И сама она тоже ничего не понимает, — отозвался Себастьян. Он провёл по стене рукой, потревоженные бабочки разлетались. Некоторые упали на пол и остались там лежать, неподвижные. — Не помнит своих кошмаров… Эли, мы не там ищем.

Он постучал костяшками пальцев по тёмному стеклу. Звук был глухой.

— Где-то здесь должна быть запертая комната. Наглухо запечатанная, не пропускающая наружу ни запахов, ни звуков.

— И как нам её отыскать? — Эльвира в очередной раз попыталась почувствовать хоть что-то, отличное от тусклого, тягостного равнодушия угасания: безнадежно. — Тут нет следа, по которому я могла бы пойти. А случайно наткнуться на запертую, замаскированную дверь… Это невозможно, Себастьян.

— Раз она видит сны, — сказал он медленно, — значит, кое-что всё же должно просачиваться наружу. Должен быть какой-то след. Давай, Эли. Попробуй почуять.

Эльвира побежала вперёд, неуверенно, не особенно понимая, куда смотреть и что искать. Окажись она в подобном сознании в своём прошлом существовании, до преображения, не задержалась бы лишней минуты. Высохшая, едва живая душа — что здесь может заинтересовать пожирателя?

Она кружила по коридорам, распугивая бабочек. Все проходы казались одинаковыми. Тёмное, гладкое, шёлковое стекло, прохладное на ощупь. Ни звука, кроме бесконечного сухого шелеста крыльев. Один поворот, второй, третий. Пыль и увядание. Никаких следов, никаких запахов. Может быть, она уже несколько раз пробежала мимо того места, которое искала, не заметив скрытой двери. Ещё один поворот, и ещё — Эльвира сбилась со счёта. Бессмысленные поиски раздражали, привычная острота чувств притупилась: сказывалось пустое напряжение. Ей всё труднее было сопротивляться сонному оцепенению чужого сознания, она то и дело ловила себя на том, что просто бежит, не глядя по сторонам, не нюхая воздух, ни о чём вообще не думая.

…Она замедлила бег, потому что почувствовала: что-то изменилось. Остановилась, пытаясь понять, что заставило её прервать механическое кружение по коридорам.

Звук её шагов, вот в чём было дело. Сейчас он звучал иначе, отдаваясь гулким эхом. Эльвира опустила глаза — и увидела, что ступает не по ковру из бабочек, а по твёрдой, гладкой поверхности. Под ногами у неё маячило её собственное отражение, расплывчатое и смутное: пол был из того же тёмного стекла, что и стены.

Слой мёртвых и умирающих бабочек ровным полукругом огибал ничем не примечательный с виду участок стены. Ни одно насекомое не пересекало невидимой границы.

Эльвира приблизилась к стене — теперь каждое её движение повторяли два отражения, одно снизу, другое перед ней.

Она прижала ладони к стеклу и почувствовала лёгкую, чуть заметную дрожь.

Звать Себастьяна или погодить?

Эльвира постучала по стене — та вздрогнула сильнее. Эльвира услышала длинный, протяжный отзвук, раскатившийся по коридорам.

За тонким стеклом была пустота.

Тогда она ударила снова, в полную силу, превратив на миг руку в покрытую жёсткой чешуёй лапу.

Стекло с хрустким звоном осыпалось.

Из темноты на Эльвиру пахнуло страданием, горьким до такой степени, что она задохнулась.

Волна едкой боли разлилась вокруг — и вихрь бабочек поднялся в воздух за спиной Эльвиры. Все, что были живы, стремительно разлетались в разные стороны, удаляясь как можно дальше от пролома в стене.

Коридор опустел. Эльвира замерла на пороге. Ничего больше не происходило. Шелест крыльев стих. Блестели на полу осколки стекла.

Она шагнула в пролом: в темноту, тишину и горечь.

Комната была совсем небольшая. На полу — тёмно-синий ковёр с цветочным узором. Посередине комнаты — кровать. Маленькая, детская. Кроме этой кровати, больше ничего здесь не было.

Под тонким голубым одеялом с вышитыми на нём бабочками спал ребёнок.

Эльвира подошла ближе.

Девочка. Светлые волосы, густые ресницы. Плюшевый заяц на подушке.

Девочка открыла глаза и улыбнулась, глядя на Эльвиру.

У неё были очень острые, очень тонкие зубы. Каждый длиной не меньше мизинца.

— Место занято, — проговорило существо, улыбаясь всё шире.

— Конечно, — прошептала Эльвира. — Конечно.

Если не считать этой жуткой улыбки…

Она резко дёрнула за поводок.

Существо кинулось на неё, Эльвира отскочила. Существо упало на пол, перекатилось, легко вскочило на ноги. Засмеялось чистым и звонким детским смехом. Прыгнуло снова. Клацнули, смыкаясь, зубы-иглы. Эльвира ударила в ответ, выпустив когти, целя в незащищённую шею. Обе увернулись, и, невредимые, закружились по комнате, пытаясь дотянуться друг до друга.

Хлыст свистнул совсем рядом, едва не задев Эльвиру — Себастьян промахнулся, небывалое дело.

Тут же Эльвира поняла, что Себастьян просто не может выбрать верную цель из двух девочек, слишком похожих друг на друга, слишком…

Очень острые, очень тонкие зубы впились ей в руку, она закричала, забилась. Тварь не отпускала, невозможным образом продолжая при этом улыбаться.

Снова засвистел, разворачиваясь в воздухе, хлыст.

Светловолосая девочка всё ещё улыбалась, падая на кровать, перерезанная пополам.

Эльвира встала. Себастьян, тяжело дыша, отходил в угол комнаты, хлыст волокся за ним по полу, оставляя тёмную полосу. По голубому покрывалу с бабочками быстро расползалось багровое пятно.

— Пойдём отсюда, — сказала Эльвира, отворачиваясь. Она не чувствовала голода, ни малейшего. Только усталость и отвращение.

И подумала, что, кажется, раньше ни разу не видела на лице Себастьяна настоящего удивления.

— Теперь она вспомнит, — сказала Эльвира.

— Ненадолго, — ответил Себастьян. — Думаю, она быстро поставит новую стену.

В ушах Эльвиры прошелестели крылья мёртвых бабочек.

— Нет, — произнесла она.

— Нет? — переспросил Себастьян.

— Ты же видел, — сказала Эльвира. — Она умрёт, если оставить, как есть. Или запах горя почует новый пожиратель, и тогда она всё равно умрёт.

— Чего ты от меня хочешь? Я сделал, что мог.

— Ты — да, — согласилась Эльвира.

— Мне не нравится эта идея, — проговорил Себастьян после паузы.

Женщина на кушетке вздрогнула. Не открывая глаз, глубоко вздохнула и сказала:

— Эли…

— Да, — ответила Эльвира, наклонившись над кушеткой. — Да, мама.

23 декабря 1991 г.

Лето стояло жаркое, сухое. В небе парил орел — большой и жестокий.

— Орел злая птица, — сказала мне сестра. — Он убивает слабых, питается их кровью. Вот и шулма как орел: тоже убивает слабых. Убийство ей в удовольствие. Человек не должен быть таким. Ты понимаешь, Санджи?

— Понимаю, — сказал я. — Но мне всё равно.

К словам сестры я прислушивался крайне редко. Такой уж был у меня воз-Раст. Я подхватил мешок с кизяком, и мы с сестрой пошли обратно в хотон. Топлива на сегодня мы собрали достаточно.

А где-то далеко в степи табунщик Салакин проводил взглядом орла и вздохнул. Он был хорошим охотником, наверное, лучшим в хотоне, однако, и ему летом не везло на добычу. Салакин подумывал даже подстрелить орла. Мясо несъедобное, конечно, но хоть какое-то удовольствие от охоты.

Салакин поднес ладонь к глазам и стал смотреть на солнце, почти не щурясь. Внезапно вдалеке мелькнула тень. Салакин насторожился. Он быстрым, мягким шагом подобрался к добыче. Ею оказался журавль — но журавль необычный: легкий, воздушный, почти что призрачный, с черно-золотым оперением и венчиком пуха на голове, напоминающим корону.

Салакин хищно улыбнулся.

Он наложил стрелу на тетиву и вдруг остановился, задумавшись. Жалко было убивать столь красивого журавля. Да и боязно: мало ли что, вдруг это не журавль, а шулма, страшна я степная ведьма в обличье птицы. Но азарт оказался сильнее. Салакин спустил тетиву.

Журавль тонко вскрикнул, как ребенок, забил крыльями, пытаясь оторваться от земли. Стрела попала ему в основание шеи. Кровь испятнала блестящее оперение. Салакин выстрелил еще раз, и журавль упал.

«Жалко», — подумал Салакин.

Когда он принес тушку в хотон, то первым делом показал ее старому Цедену. Тот был нашим мудрецом. В свободное время Цеден пил водку-араку, а свободен он был всегда.

Увидев мертвого журавля (Салакин отрубил тушке голени и голову, чтобы нести было легче), Цеден вдруг разволновался:

— Три тысячи обитаемых миров, это Журавлиная Дева!

— Это хорошо? — испугался Салакин.

— Да, вполне! — хихикнул Цеден. — Кто съест ее мяса, тот станет бессмертным. По крайней мере, так говорится в легенде.

Поднялся шум.

— Салакин, друг! — воскликнул загорелый Эрдени.

— Салакин! — влез табунщик Баатр.

— Дружище Салакин! Салакин! Возлюбленный мой Салакин! Салакин! Салакин!

Жена Салакина, Элистина, схватила мужа за локоть и оттащила в сторону.

— Слушай сюда, — сказала она. — Мяса в журавле не так уж и много. Со всеми делиться будем, сами в пролете окажемся. Давай так: две трети нам с тобой, нашим детям, ему, — она коснулась своего изрядно отяжелевшего живота, — потом одну шестую папе в Тяминский хотон, и уж только потом раздадим оставшееся. Все понятно?

— Да подожди ты, — отмахнул Салакин. — Цеден, а сколько нужно мяса съесть, чтобы стать бессмертным?

— Немного. Кусочек размером с человеческий глаз, — старик широко улыбнулся. — Надеюсь, мне достанется? Ведь это я опознал журавля. Без меня бы никто бессмертным не стал.

— Ага. Никто, кроме нашей семьи, — кисло произнесла Элистина.

Но никто ее не слушал.

Стали делить. Делили шумно, всем хотоном. Салакину пришлось за этот день выслушать немало хорошего — и табунщик он замечательный, и воин прекрасный, и сказки рассказывает великолепно, и даже суп из барана готовит отменный. Супом, который готовил Салакин, можно было спокойно травить шкуры — но об этом как-то забыли.

Я же стоял в сторонке и изнывал от собственного бессилия. Наша мать Шавдал, целительница, женщина в хотоне известная и уважаемая, как назло, сегодня уехала к брату в соседний хотон. Сестре, как незамужней девушке, неприлично было принимать участие в подобных сборищах. Младшему брату Манджи было всего три года, и вопросы бессмертия его трогали мало. Я же — кривоногий, коротко стриженный мальчишка — крутился сначала среди делителей, ныл и канючил; потом, получив весомый тычок от табунщика Баатра, отошел в сторону.

«Вот несправедливость!» — думал я при этом.

Разочаровавшись, я вернулся в нашу кибитку, сел в угол и стал грызть засохшую лепешку. Было жарко, и на меня садились мухи. Я отгонял их лепешкой, злился и мысленно взывал к матери.

«Приезжай скорей, ну!» — думал я.

А затем полог раздвинулся, и в кибитку вошла сестра. Выражением лица у нее было непроницаемым. Сестра села на связку одеял, взяла связку бараньих позвонков и стала молча перебирать их.

— Что случилось? — не выдержал я.

— Я попросила мяса для Манджи, — с тем же непроницаемым видом произнесла сестра. — Мне отказали. Сказали, что девушке лучше не открывать рта. Что лучше не позориться. Сказали, что я дура!

С неожиданной яростью она запустила связкой позвонков в полог, после чего прижала руки к лицу и расплакалась.

— Вот негодяи! — закричал я. — Цагана, не плачь! Не плачь, дура, я их сейчас проучу!

Я выскочил на улицу, нашел табунщика Баатра и без лишних слов набросился на него. Баатр стукнул меня раз, другой, затем пнул меня, упавшего, и рассмеялся:

— Полежи, остынь.

Мать вернулась только под вечер. Узнав от мрачной сестры, что произошло, она зло произнесла:

— Всем дали, а моих детей обделили. И это Салакин, у которого вся скотина бы передохла, если бы не я! Салакин, чьих детей я сама принимала! Что за день-то за такой! Зачем я вообще к брату поехала? Ох, это шулма меня на такой поступок подбила, не иначе. Пойдемте, — велела она нам. — Будем от Салакина справедливости требовать.

Мы пошли все вчетвером: рассерженная донельзя мать, рядом сестра, потом я, и я держал за руку Манджи, которому было все равно, куда мы идем и зачем.

«Интересно, а как мать будет с Салакином разговаривать? — беспокоился я. — Вдруг ее дурой обзовут, как сестру? Что мне тогда делать? Дать в морду Салакину? Но тогда матери мяса точно не дадут… Как поступить?»

Я не знал и потому больно дергал Манджи за руку всякий раз, когда он останавливался, чтобы поковыряться в очередном куске кизяка.

Салакин нам не обрадовался.

— Шавдал, журавля давно уже нет. Съели его, съели. Раньше надо было приходить, — сказал он. — Ты уж извини.

— Салакин, — сказала мать.

— Мне очень жаль. Раньше надо было. Извини.

— Салакин.

— Мне правда жаль!

— Салакин.

— Тебе же говорят, что всё! Ты что, с первого раза не понимаешь?! — вмешалась Элистина.

— Салакин, — повторила мать.

В этом было нечто жуткое. Салакин, Салакин… Мать произносила имя табунщика с таким отстраненным, равнодушным видом, словно не женщина говорила, не моя мать, мама, а какое-то неведомое чудовище.

Иллюстрация к рассказу Макса Олина

10 октября 1970 г.

Евстигнеев лежал на спине, глядя в стерильно-белый потолок крошечной каюты. Это было неправильно. Сейчас он должен был находиться на посту, одетый в форму Артели, подтянутый, улыбающийся и всем довольный.

До утреннего гимна оставалось пять минут.

Через пять минут все динамики укладчика дрогнут первыми обманчиво тихими нотами. До-ми-соль. Вкрадчивый шепот флейт — молчок. После секундной паузы вялую дремоту корабля вскроет дробь армейских барабанов. Тра-та-та-та-та! А потом и-раз, и-два, и-три, и-четыре — «Libertate! Vita sine libertate, nihil» — вступит откуда-то с самых небес чистое детское сопрано…

Liberta-a-a-a-a-te…

Евстигнеев, кряхтя, поднялся, побрёл в гальюн. Там скрутил из пипифакса жгуты и затолкал их в уши. Он давно мог бы заклеить все динамики акустическим скотчем, но клей плохо счищался, и следы могли заметить сменщики, что никак не входило в евстигнеевские жизненные планы. Сменщики наверняка бы слили Евстигнеева начальству — кляузничество в Артели поощрялось. А поскольку отказ от прослушивания гимна считался одним из самых жестких проколов, Евстигнееву могло светить увольнение с лишением всех страховых и пенсионных накоплений. Оно ему надо?

«Libertate» — глухо зашелестело где-то снаружи, побудка началась. Сопрано десятилетнего сына Председателя Совета Директоров уверенно продиралось через самодельные беруши и ввинчивалось в мозг. Евстигнеев подошел к стене и врубил смотровую панель. Ввёл доступ, выбрал «шлюзовой отсек»… и правильно сделал — шлюзовка мигала датчиками, сообщая о только что прибывших гостях. Черт! Евстигнеев выругался. Он не следил за графиком, полагаясь в мелочах на Софи. Но она либо забыла, либо не захотела предупредить, что вахта заканчивается, и на укладчик вот-вот прибудет смена. Стерва! Какая же она стерва!

«Чтоб ты сдохла!» — в сердцах прошипел Евстигнеев и тут же усмехнулся, вспомнив, как Софи вчера вечером билась в закрытую дверь его каюты, истошно вопя: «Чтоб ты сдох, психопат чокнутый!»

«Стерва…» — Евстигнеев натянул униформу прямо поверх пижамы и бегом бросился в лабу — именно там ему и полагалось сейчас находиться: точно перед вопящим динамиком, болтать в экстазе головой и ронять слёзы восторга и умиления. И выглядеть полным идиотом, как выглядит сейчас Софи, застывшая по стойке смирно на капитанском мостике, сменщики, зафиксированные ремнями внутри транспортной капсулы, и еще два миллиона девятьсот девяноста девять тысяч девятьсот девяноста шесть человек, работающих на Артель.

«Libertaaa…» — глухо надрывался будущий вице— или даже президент, пока Евстигнеев лихорадочно расставлял по лаборатории флажки, гербы и портреты членов Совета. Он успел нацепить на лацкан бейдж, поменять на дисплеях заставки и уже под заключительную ноту сообразил выдернуть из ушей туалетную бумагу и пихнуть ее в шредер. После чего уже спокойно запустил оборудование, в последний за эти полгода раз оставил «пальчики» под строкой «артельщик Евстигнеев» и стал ждать сменщика для церемонии передачи поста. С каким бы удовольствием он опустил эту часть регламента: «товарищ Такой-то вахту сдал — товарищ Сякой-то вахту принял», но работой своей Евстигнеев дорожил.

Спроси кто-нибудь, что хорошего он, когда-то подававший определенные надежды учёный и почти гений, находит в однообразных вахтах на древнем паутиноукладчике, чем его привлекает бесконечное сидение в крошечной, похожей на больничный бокс лаборатории, почему он изо дня в день выполняет тупые, механические действия, на которые способен даже самый низкоквалифицированный технарь — Евстигнеев не затруднился бы ответить.

Вероятно, он бы вспомнил, как пять с лишним лет назад мыкался голодный, безработный и злой, и должность техника в экипаже из двух человек тогда оказалась спасительной. Вероятно, он бы перебрал еще ряд аргументов, в числе которых счастливая возможность целых полгода находиться вдали от человечества, которое Евстигнеев, мягко говоря, недолюбливал. Может быть, и даже наверняка, Евстигнеев сообщил бы о глубоких чувствах к жене, а также рассказал бы о величии Артели, о единстве, братстве, жертвенности и прочем, благо для этого достаточно вспомнить любую статью из корпоративного еженедельника и изложить её в свободной форме. Но всё это оказалось бы ложью. На самом деле Евстигнеев был влюблён.

Влюблённость свою Евстигнеев скрывал даже от себя самого. Но Софи — второй член экипажа, его командир, пилот-навигатор, а также евстигнеевская законная супруга — заявляла со свойственной ей бесцеремонностью: «Ты псих, Евстигнеев. Думаешь, я не вижу, как ты к ней относишься?» Евстигнеев злился. Бледнел и пытался скрыться от жены в лабе, а она тащилась за ним вслед и приговаривала: «Извращенец, псих… Чтоб ты сдох! Вот возьму и напишу докладную в Артель, пусть все знают, что ты из себя представляешь. Пусть знают, что ты даже бейджик не носишь, а только целыми днями сидишь в лабе или лазишь, как последний извращенец, в шлюз, в эту свою пряху».

Под «этой своей пряхой» имелась ввиду Арахна — встроенная в хвост корабля биосистема, которая, собственно, и выполняла основную производственную задачу — генерировать и выбрасывать в космос мононуклеарную транспортную нить. Безостановочно… Каждую долю каждой секунды. В течение десяти, ста, тысячи лет. Всё время, пока паутиноукладчик идёт по бесконечному маршруту, оставляя позади неосвоенные ещё звёздные системы, свободные пока планеты и невидимый невесомый след. След, по которому, привлеченные сжатым в короткий, короче старинного SOS, зовом «самки», устремятся «распалённые страстью самцы». Самцами считались транспортные биокапсулы, так называемые «пули». Самками — Арахны.

Арахн существовало не так уж много — тысяч пять, может быть шесть. Делились Арахны на «мам» и «прядильщиц». Многочисленными «мамами» обустраивались космические станции. «Прядильщиц» же устанавливали на паутиноукладчиках. Арахна Евстигнеева вполне могла претендовать на звание почётной прядильщицы галактики и требовать улучшенных условий труда, поскольку была в своём роде пионеркой. Паутиноукладчик под номером 0004 вышел в рейс триста с небольшим лет назад, неся на своём борту девственную Арахну. Корабль с тех пор был несколько раз отремонтирован, пережил замену навигационной системы и основного двигателя, а Арахна так и осталась прежней. Разве что потеряла всякую невинность, раз в полгода распахивая створки шлюзовой эпигины вахтовым капсулам.

Арахна… Созданный три столетия назад биостанок по производству мононуклеарной нити функционировал без перебоев. Неутомимая, неуничтожаемая, наделенная лишь одним инстинктом — инстинктом размножения — Арахна отличалась от своего природного прототипа, как силиконовая вагина на вечных батарейках отличается от живой женщины. Сравнение это, при всей его неприглядности, казалось Евстигнееву единственно точным. В отличие от мужской «пули», представляющей собой самостоятельную биосистему с прочным экзоскелетом, с пусть управляемой извне, но полноценной нервной системой, Арахна была всего лишь набором органов. Ровно тех органов, которых хватало для производства паутины, выдачи феромонального кода, привлекающего «самцов» — и всё. Арахна — гигантское лоно и прядильная железа размером с двухэтажный дом. У нее даже не имелось собственного скелета. Лишенная хитина опистосома крепилась к стенам шлюзового помещения сверхпрочными рёбрами, соединёнными между собой не менее прочными поперечинами. Эта «сбруя» удерживала Арахну от полноценного спазмирования. Иначе, ощутив «самца» внутри, «самка» расплющила бы собой и саму «пулю», и её пассажиров.

Точно старая дева, алчущая недозволенного совокупления и сублимирующая похоть в бесконечном рукоделии, Арахна-прядильщица трепетала от неудовлетворения и выдавливала из себя в космос тончайшую паутину.

Вот в этот кусок искусственно созданной плоти и был влюблён техник Евстигнеев.

— Товарищ Стан вахту приняла, — сменщица отсалютовала Евстигнееву, и он едва заметно скривился в ответ.

— Товарищ Евстигнеев вахту сдал.

— Куда в отпуск? — сменщица шлёпнулась в кресло перед монитором, развернула панель и налепила прямо на идеально чистую (у Евстигнеева имелась специальная ветошка) поверхность «живую картинку». На картинке кривлялся ребёнок неопределённого пола и возраста, наряженный в оранжевую униформу артели. Женщина поймала взгляд Евстигнеева и сочла необходимым пояснить:

— Дочка. Будущий техник. В прошлом году приняли в наш… корпоративный лицей. А у вас детей нет?

— Детей нет. В отпуск не поеду.

— Да? А мы вот уже планируем… Смена закончится, и на корпоративном круизнике по солнечной. Романтика…

— Не знаю, не видел, — Евстигнеев с сожалением оглядел лабораторию, остановился взглядом на той части панели, куда транслировались данные с обожаемой Арахны. Громко выдохнул.

— Пора.

— Уже? — сменщица (Евстигнеев видел ее четвертый или уже пятый раз, но никак не мог запомнить имени) всполошилась, взглянула на время. — Ой! И правда. Быстрой вам «пули», товарищ.

Евстигнеев не ответил. Поспешил к входу в шлюз.

Софи опаздывала. Евстигнеев воспользовался ее отсутствием, прильнул ухом к перегородке и неожиданно для себя растрогался, ощутив едва заметные колебания. Арахна трепетала, пыталась прорваться сквозь металлические рёбра, обхватить собой капсулу, сдавить ее со всей силой страсти. Через несколько минут Евстигнеев сменит ответный код «пули», и арахна равнодушно обмякнет. Это сейчас «возлюбленные» абсолютно совместимы за счет совпадения сигнала, но стоит лишь перенастроить феромональный код — и прядильщица продолжит безразлично генерировать паутину, а пуля устремится в Солнечную, на страстный зов своей новой любви — станционной мамы. «Инстинкт… Безупречная любовь, — прошептал Евстигнеев и погладил ладонью переборку. — Непостижимо! Недоступно».

— Тьфу! Чтоб ты сдох, извращенец! — Софи вывалилась из-за поворота. Встала — руки в боки. — Всё-таки напишу докладную. Поглядим, как ты тогда завертишься.

Евстигнеев пожал плечами. Знал, что Софи не станет рисковать гражданством Артели ради того, чтобы досадить мужу. Будет, как все эти пять лет, беситься, топать ногами, грозить, ненавидеть… и молчать. Иногда ему казалось, что они похожи: оба истово преданы чему-то великому, абстрактному и равнодушному. И оба вынуждены сосуществовать рядом друг с другом ради того, чтобы не лишиться главного. Бессмысленной своей любви.

В шлюзе Евстигнеев не удержался, шагнул к стене и коснулся пальцами напряженной гиподермы, облепляющей стены, пол и потолок. Софи фыркнула. Вихляя задом и насвистывая что-то бравурное, направилась к капсуле. Евстигнееву показалось, что Софи слишком грубо вдавливает подошвы в тело Арахны. Удержавшись от окрика, Евстигнеев вскрыл «пулю» и полез внутрь первым. Софи втиснулась следом. Евстигнеев тяжело молчал, набирал по памяти код. До старта оставалась одна минута сорок секунд.

— Не майся ты так, Евстигнеев. За полгода ничего с твоей пряшкой не случится. Станы эти — отличный марьяж, — Софи зевнула так, что Евстигнееву показалось: еще секунда, и у нее отвалится челюсть. — Что товарищ капитан, что товарищ техник.

— Экипаж, — поправил Евстигнеев. Подумав, поправил еще. — Пилот и биотехник. Арахна.

— Ты меня еще править будешь? В артели ТАК говорят! — Софи сцепила зубы. Сквозь зубы повторила: — Марьяж. Товарищ. Пряха.

— Заткнись, Софи… три, два, один. Пуск!

Ничего не произошло. То есть и обычно «ничего» не происходило, но на этот раз «ничего» было другим. Пугающим. Пустым и абсолютно беззвучным. Евстигнеев замер.

— Всё? — голос Софи сорвался. Она, видимо, тоже почувствовала неладное. — С прибытием? Мы на станции? Выходим?

— Сиди, где сидишь, — оборвал ее Евстигнеев.

Он еще раз перепроверил код. Верный. Сейчас капсула должна была уже находиться на «маме», в одной из многочисленных принимающих ячеек орбитальной станции. Теперь Евстигнееву полагалось вернуть пульт на место, откинуть люк и выйти в шлюзовой отсек «мамы». А там уже ждет шаттл до Земли. Дальше, как всегда: Софи в оплаченный Артелью круиз по Солнечной, а он в свою нору с зашторенными окнами и бумажной библиотекой. Но что-то пошло не так. Подумав еще с полсекунды, Евстигнеев выбрался наружу.

Шлюз, в котором они сейчас находились, был не «мамин» — с надписью «welcome back», оранжево струящейся под потолком, но знакомый, маленький, облепленный изнутри молочным желе опистосомы, притянутой к стенам металлической решеткой.

— Мы что, еще в нашей пряхе, что ли? — Софи вылезла вслед за Евстигнеевым. Округлила глаза и рот. — Ты код, что ли, не тот ввёл? А? Что молчишь?

Евстигнеев думал. Он думал всё время, пока Софи требовала забраться обратно в капсулу и попробовать еще раз. И потом, когда после пятнадцати попыток ничего не изменилось, и капсула не тронулась с места. И тогда, когда Софи слишком быстро шагала по коридору в кают-компанию, а Евстигнеев тащился за ней. Он думал даже тогда, когда Софи, сбиваясь, докладывала сменщикам о происшедшем, а сменщики пытались задавать какие-то никчемные вопросы, вроде «как себя вела Арахна, товарищ техник?» и «в порядке ли пульт-кодер, товарищ техник?».

— Ну? Что молчишь, Евстигнеев? — Софи, красная и некрасивая, маячила прямо перед его лицом. — Это обрыв? Да?

Евстигнеев дёрнулся, когда Софи вцепилась пальцами в его плечо. Впервые заметил, что кают-компания слишком мала для четверых, и что у одной из ламп над столом сломалось крепление, и теперь она висит чуть ниже и кривее остальных.

Евстигнеев посмотрел на Софи, обнаружил прыщ на мочке её левого уха, перевел взгляд на сменщиков. Им было страшно — Евстигнеев это почувствовал по напряжённым лицам, неуютным позам и нарочито спокойным голосам. Но они улыбались друг другу, Софи и ему — Евстигнееву. И повторяли как болванчики: «Товарищи в Артели разберутся, надо ждать». Бесило! Даже больше чем Софи, которая вдруг вытаращила глаза и затянула дребезжащим голосом «Либерта-а-ате». Сменщики подхватили. Евстигнеев поднялся и демонстративно вышел вон.

Проходя через рубку, он едва удержался, чтобы не вырубить гравитацию. Но вовремя представил, как униженно станет щебетать Софи, поясняя, что произошла досадная случайность, или еще хуже — задрожит нижней губой и голосом и начнёт оправдывать нелюдимого мужа, выдумает какую-нибудь идиотскую историю, которая, на её взгляд, заставит сменщиков сострадать и самому Евстигнееву и его «несчастной» супруге. А потом будет старательно раскладывать на столе благодарности, грамоты и вырезки из еженедельника с упоминанием марьяжа Евстигнеевых, чтобы сменщики, не дай бог, не подумали чего неладного.

Артель давно уже следовало переименовать в корпорацию. Лет триста назад отцы-основатели вывели первую сотню паутиноукладчиков в космос, не представляя толком ни сложностей, ни грядущих масштабов своего тогда еще никакого не бизнеса, но смелого эксперимента. Тогда отцы-основатели не то поскромничали, не то решили сэкономить на налогах и заявились в реестре, как артель по укладке транспортных биосетей. До первой «пули», прошедшей от точки А до точки Б за время, несопоставимое даже с понятием «моментально», Артель никого не интересовала. Более того, в научных и научно-популярных кругах деятельность Артели вызывала насмешки, а теория пара-сингулярностей Нгобо, положенная в основу идеи транспортной паутины — гомерический хохот.

Зато на следующее утро, после того как информация об успешном испытании сверхнового вида транспорта попала к медийщикам, а вчерашние шутники, бледнея щеками, заявили о «революции в транспортных технологиях», началась публичная истерия. Биржи лихорадило, акции межзвездных перевозчиков за сутки превратились в пипифакс, владельцы контрольных пакетов требовали возмещения ущерба, и, не получив ничего, шагали с крыш небоскрёбов. Артель же из никому не известной группы мечтателей превратилась в самую преуспевающую компанию галактики. За неделю лица отцов-основателей Артели стали известны всякому зрячему и неравнодушному, а слегка заикающийся фальцет главного биотехнолога артели — Збышека Стойцева (тогда еще неженатого) был выбран самым сексуальным голосом вселенной. Кстати, аудио-версию его диплома «Таксономическое разнообразие полифагов» скачали около трех миллиардов раз, и это без учета пиратских версий. Также был зафиксирован внезапный всплеск интереса к арахнологии и двухмерному фильму-артефакту «Человек-паук».

Через полгода общественность успокоилась, а Артель, предусмотрительно и по номиналу передав двадцать процентов акций членам земного правительства, продолжила триумфальный захват космоса.

К концу первого столетия своего существования Артель запустила несколько сотен укладчиков и установила первые «мамы», после чего обзавелась собственной, небольшой, но весьма профессиональной армией. Странно, что это никого не насторожило. Лишь тогда, когда Артель ультимативно потребовала присвоения статуса независимого анклава, налоговых льгот и законодательной неприкосновенности всем своим служащим, а также недвусмысленно пригрозила Земле отключением от «паутины», наверху по-настоящему заволновались. Волновались, впрочем, недолго. Еще двадцать процентов акций чиновникам свели проблему к небольшим бюрократическим процедурам. И три миллиона работников Артели получили новые паспорта с улыбающимся пауком на оранжевых корочках.

Еще лет пять назад всей этой предыстории Евстигнеев знать не знал. Кроме, разве что, работы «Таксономическое разнообразие полифагов», которую изучал на первом семестре магистратуры. На втором семестре он был отчислен за регулярное непосещение занятий, хотя понятно, что вовсе не это, но скандал с деканом и оскорбительные доводы, которыми Евстигнеев продемонстрировал свое интеллектуальное превосходство над профессором, послужили главным поводом для отчисления. Евстигнеев попытался восстановиться, потом попробовал перевестись в менее престижный университет, но сплетни (особенно в научной среде) распространяются быстрее «пули». Ему отказали. Тщедушный, некрасиво-конопатый, слабый здоровьем, но непримиримый Евстигнеев написал статью, в которой желчно обличал слабоумие и протекционизм, процветающие среди его бывших коллег. В статье он несколько раз употребил слова «коррупция», «маразм» и «искоренить». Ему обещали публикацию сразу в нескольких крупных изданиях, если он сделает текст чуть более скандальным и, помимо уже упомянутых имён, упомянет те, что ему порекомендуют. Евстигнеев согласился с первой частью предложения, но напрочь отказался от второй. В результате статья так и не вышла, зато его немедленно и под благовидным поводом уволили из младших лаборантов небольшого биопроизводства, где он служил на полставки.

Иллюстрация к рассказу Макса Олина

После полугода мытарств, двух десятков немотивированных отказов и одного интервью с кадровичкой богом забытого НИИ, которая честно призналась, что имя Евстигнеева занимает в черном списке позицию номер два («Под номером один у нас налоговый мошенник, но он сейчас отбывает,» — покраснела она и закашлялась) он наконец-то понял, что проиграл. Именно тогда Евстигнеев сперва подхватил ветрянку и спустил всю оставшуюся медстраховку на лечение, а затем зарегистрировался на бирже труда. Там, страдая от жары, переминаясь с ноги на ногу в бесконечной очереди к окошку, где пергидрольная мулатка старательно делала вид, что ей не наплевать на всех этих бездельников, он познакомился с Софи.

В тот день ему исполнилось двадцать девять.

— Ой, да у тебя праздник, — стоящая сзади женщина почти положила подбородок на евстигнеевское острое плечико. Она жарко дышала клубничной жвачкой, и дыхание ее казалось отвратительно липким. — Надо же! У меня тоже.

— Может быть, — Евстигнеев отодвинулся.

— Положено отметить.

Евстигнеев скрипнул зубами от раздражения, но промолчал. Женщина не унималась.

— Тут в кафетерии можно по талонам взять пива. У меня накопилось жетонов на пару кружек.

Если бы Евстигнеев в то утро позавтракал, если бы поужинал днем раньше… Да что там! Если бы не два предыдущих дня на чае без чая и сахара, он бы вышел из очереди и побежал бы прочь и от клубничного дыхания, и от приторной смеси дезодоранта и подмышек, и от несвежих волос… Но он был смертельно голоден.

Евстигнеев не любил женщин. Не в том смысле, что женщинам он предпочитал мужчин. А в том, что если мужчины его кое-как устраивали в качестве объектов коммуникации, то женщины воспринимались как существа нерациональные, нелогичные и вообще неприятные. Не чувствуя ни эмоциональной, ни физиологической потребности в женщинах, Евстигнеев старался держаться от них как можно дальше. Дальше! Еще дальше! Но не тогда, когда вопрос его, Евстигнеева, выживания можно было решить за их счет.

Задыхаясь и едва сдерживаясь, чтобы не зажать нос пальцами, Евстигнеев кивнул.

— Согласен. Пойдемте.

— Софи Зайковская-Смит, — она втиснула пухлое запястье под локоть Евстигнеева и поволокла куда-то в сторону.

— Евстигнеев. Сергей… — он послушно поволокся вслед.

Софи безостановочно болтала и макала толстые губы в пену. Евстигнеев жевал гамбургер и размышлял о возможности использования маутнеровских нейронов рыб для испытания паукообразных с целью поиска новых нейротоксинов. Он так увлёкся, что довольно поздно сообразил, что его спутница уже с полминуты молчит… как рыба.

Евстигнеев поежился. Очевидно, был задан вопрос, на который требовалось немедленно ответить. Он побаивался женских вопросов. Все женщины, что он встречал на жизненном пути, отличались бесцеремонностью и обожали выяснять детали евстигнеевского быта. Поэтому Евстигнеев не без опаски переспросил:

— Что? Не расслышал…

— Профессия у тебя какая?

Поскольку вопрос прозвучал за столиком кафе при бирже труда, а задавала его такая же, как сам Евстигнеев, безработная, он посчитал возможным ответить.

— Биотехнолог. Специализация — арахноконструкции, а если подробнее, то…

— Ого! — перебила Софи и округлила глаза. Потом ткнулась лицом в кружку и с полсекунды громко втягивала в себя пиво. — Так, выходит, что мы с тобой идеальный марьяж. Я — кэп, ты — техник.

— Не понял, — нахмурился Евстигнеев.

— Про Артель слыхал?

— Мало… — Евстигнеев почти не лукавил.

— Ну, ты даешь! Артель — шикарная контора, в которую мечтает пристроиться всякий чел, если у него, конечно, есть мозги. Это почти невозможно — там все места на тысячу лет вперёд расписаны. Но тебе нереально повезло! — она подняла жирный палец и поводила им перед евстигнеевским носом. — У Артели есть паутиноукладчики. Столетние жестянки, которые прокладывают сетку в дальнем. Работа, буду честна, собачья, но платят отлично! Так вот, на укладчики берут только парные экипажи, но чтоб официально муж и жена, потому как вахты долгие и традиция такая… Ну, и чтобы один обязательно пилот, а второй с биосистемами мог возиться. А теперь внимание: я кто, по-твоему? Я — пилот! Не веришь? Хочешь, лицензию покажу? По-моему, это судьба. Ничего личного, только здравый смысл. Как тебе?

Она говорила долго. Слишком долго, чтобы Евстигнееву хотелось всё это выслушивать. Но главное он понял на самой первой минуте рассказа — у него будет работа. И лаборатория. И шесть месяцев абсолютного покоя. Существовал лишь один минус — женитьба, но Евстигнеев предпочёл об этом пока не думать, тем более что Софи сама оговорила фиктивность брака.

— Если почешемся и успеем на собеседование к следующему вторнику, то через месяц будем уже на вахте. Ну что, товарищ техник… За крепкий марьяж? Кстати, мне сегодня тридцать.

Софи солгала. В тот день ей стукнуло не тридцать и даже не тридцать пять. Она родилась на десять лет раньше Евстигнеева и даже не в один с ним день. Евстигнеев узнал об этом в момент регистрации брака, когда его взгляд случайно упал на ее паспорт с гербом Артели на корочках. Позже Софи призналась, что специально таскалась по биржам — подыскивала неженатого биотеха. Дело было в том, что Софи уже больше года стояла в «черном списке» Артели и могла вот-вот лишиться гражданства, поскольку к тридцати девяти годам оставалась бездетной, что Артелью не поощрялось.

Проболтавшись на паутиноукладчиках в марьяже со своим бывшим, Софи растеряла квалификацию и после развода оказалась невостребованной. С ней беседовал лично вице-президент. Долго извинялся и поил кофе из высокой оранжевой кружки. «Простите, милая Софи, но мы вряд ли сможем…» Артель не любила расставаться со своими людьми, но содержать балласт она не любила еще больше.

Софи была в отчаянии. Дочь артельщиков, рожденная и воспитанная в анклаве, она не представляла, как можно жить иначе. Как можно просыпаться не под привычные флейты «Либертате» и встречать Рождество где-то, кроме предоставленного для рождественского бала дворца, украшенного оранжевыми лентами и розетками с изображением улыбающегося паука в центре.

— Если бы ты не попался, я бы в тот день наверное, решилась бы… Понимаешь? — разоткровенничалась Софи уже после успешно пройденного Евстигнеевым собеседования. — Смысла жить никакого — ни детей, ни друзей… Сбережения есть, но зачем они, если я не там. Не со своими. Понимаешь?

— Наверное, — Евстигнеев вздыхал. Он хорошо помнил, как еще не так давно по утрам собирался и выбегал из дома, чтобы на полпути вспомнить, что его «альма матер» уже даже не мачеха, а так… комплекс зданий и сооружений.

— Знаешь, Артель — это такое место! Неартелыцик даже представить не в состоянии… Все вместе, все друг другу помогают, любят друг друга, как братья. Артель — это семья. И, кстати, Евстигнеев, про семью… Ты мне, в целом, нравишься, как мужчина. Понимаешь?

Вот этого Евстигнеев совершенно понимать не желал.

Ночью, в королевском номере роскошного отеля, снятом Артелью для молодоженов в качестве свадебного подарка, Софи, изрядно нахлебавшись шампанского полезла целоваться. Евстигнеев сухо напомнил, что договоренности их не предусматривают никаких отношений, кроме рабочих. Софи поприставала еще с полчаса, потом пьяно захныкала.

— Обижаешь, Евстигнеев… Я всё-таки еще молодая и красивая женщина.

— Возможно, — Евстигнеев смотрел в пол, стараясь не поднимать глаз. — Но мне это не интересно.

— Ты что, импотент? Голубой? Или, может, девственник? — расхохоталась Софи громко. Чтобы спрятать за смехом женскую нехорошую обиду.

— Угу, — Евстигнеев нехотя кивнул. — Я — девственник. И не намерен ничего менять.

— Ладно. Я тогда как-нибудь сама. Всё-таки первая брачная ночь…

Евстигнеев спал на диване возле бара, изредка просыпаясь и слушая, как стонет, кряхтит, а потом храпит новобрачная.

Через несколько недель чета Евстигнеевых направилась на паутиноукладчик номер 0004 и приняла вахту у пожилой милой пары. Первые месяцы Евстигнеев привыкал к кораблю, изучал лабораторное оборудование, читал мануалы. Спускаться и проверять шлюзовую эпигину лично он не собирался. Зачем? Информации с датчиков и камер ему вполне хватало. К тому же, сразу по прибытии, едва выбравшись из капсулы на стянутую металлической решеткой поверхность шлюза, Евстигнеев взял соскоб. «Отличная… Великолепная конструкция. Безупречно!» — повторял он восхищенным полушепотом, разглядывая на экране многократно увеличенную плоть Арахны. Если бы не Софи, Евстигнеев был бы почти счастлив. Она слишком часто заходила в лабораторию, не обращая внимания на молчаливое сопротивление мужа, клала ладонь на его плечо, дышала на ухо клубничными парами и возбужденно рассказывала об Артели. Еще Софи требовала от Евстигнеева в обязательном порядке носить оранжевую униформу и не манкировать утренним прослушиванием гимна.

— Это важно, Евстигнеев. Лишь так ты сможешь стать настоящим артельщиком, — она сперва с терпеливой, какой-то чересчур уж ангельской улыбкой, а потом уже нервно отдирала скотч с динамиков и подсовывала стопку прошлогодних еженедельников под дверь евстигнеевской каюты (к счастью, на укладчике имелось несколько отдельных спальных помещений).

Евстигнеев терпел и даже цеплял к лацкану паучий бейжд, ровно до той самой ночи, когда Софи ввела капитанский код доступа в лок-панель евстигнеевской каюты и объявилась перед напуганным мужем совершенно без одежды, зато с накрашенными губами и щеками. Тщедушный, худенький Евстигнеев оказался неожиданно юрким и быстроногим. Сперва он ловко скатился с ложемента, потом поднырнул под локоть Софи, а затем, преследуемый женой, ворвался в шлюз, подперев вход прихваченным по пути осветительным блоком.

— Я — твоя жена, Евстигнеев! — кричала Софи и стучала кулаком в обшивку, наплевав на всякую гордость. — И я требую, чтобы ты ко мне относился как к женщине, а не торчал всё время в лаборатории, разглядывая паучьи внутренности! У меня, между прочим, гормоны, Евстигнеев, и я могу из-за этого напутать с навигацией! Мне нужен мужчина, слышишь, ты, псих!

Евстигнеев молчал. Софи не успокаивалась.

— Кстати, если в Артели узнают, что ты со мной не спишь — вылетишь к чертям собачьим! С голоду сдохнешь! Кому ты сдался, бездарь!

— А сама? — Голос Евстигнеева прозвучал зло и глумливо. — Сама-то ты кому нужна? Артели своей? Брехня! Не будет меня — и тебя не будет. Вышвырнут тебя к четям собачьим!

— Да чтоб ты сдох!

Софи пошла прочь, размазывая по лицу не то слёзы, не то румяна, и смешно шаркая босыми ногами по пластиковой обшивке пола. А Евстигнеев долго еще прислушивался, затаившись внутри Арахны. Устав стоять, он сперва сел, а потом и лёг на пол шлюза. И, ощутив всем телом нежную и живую ткань опистосомы, неожиданно расчувствовался. Он лежал сперва на спине, потом на животе, гладя, трогая и нюхая Арахну, и ему казалось, что от его прикосновений она слегка вздрагивает и волнуется. «Прекрасная, безупречная, идеальная…» — шептал Евстигнеев, не замечая, как по его щекам текут слёзы.

Утром Евстигнеев прокрался к себе, снял ненавистные оранжевые кальсоны и наконец-то переоделся в обычные джинсы и футболку. Потом прошел к Софи на мостик и заявил, что больше не собирается ни петь по утрам гимны, ни терпеть совместные ужины с зачитыванием вслух прошлогодних «новостей Артели». «И никакого секса… Я же сказал, что мне это не интересно!» — топнул ногой Евстигнеев и покраснел, вспомнив прошлую ночь.

Софи сначала кривилась, но в конце концов приняла новый формат супружеских отношений. И всё-таки раз в месяц с неумолимой настойчивостью океанского прилива билась к Евстигнееву в каюту и, не получив ответа, желала ему немедленной и страшной смерти.

Теперь Евстигнееву уж точно было не до секса, и не до Софи. Он изучал смотровой экран шлюза, перемещая камеру по периметру шлюзовой эпигины. Арахна вибрировала. Рвалась к равнодушно-застывшей «пуле». «Интересно, как долго защитная решетка выдержит?» — бесцветно подумал Евстигнеев. Вряд ли проектировщики рассчитывали на долгое пребывание капсулы внутри шлюза. Регламентом определено полчаса. Расчет прочности, наверняка, делался с аварийным допуском… Сколько? Час? Два? Когда мышцы Арахны сомнут сбрую, дотянутся до «пули» и раздавят её?

— Стопроцентно произошел обрыв на паутине, — в лабу вошла сменщица. Ни «здрасте, товарищ», ни «как дела, товарищ». Видимо, сделала для себя выводы на предмет евстигнеевской лояльности. — Вероятность подобного обрыва, согласно теореме Нгобо…

— Ничтожна, но существует, — согласно кивнул Евстигнеев, хотя его никто и не спрашивал.

— Товарищи из Артели сделают всё возможное, однако, нам необходимо отработать прочие версии.

— Версии? Какие? — голос Евстигнеева зазвучал неожиданно язвительно. — На паутине обрыв, и мы знаем, что на ее восстановление потребуется лет сто. Но нам-то от этого что? Легче?

— Не сметь! — Сменщица покраснела. — Не сметь паниковать!

— Да кто паникует, товарищ? — ухмыльнулся Евстигнеев. — Мы застряли, а ваша расчудесная Артель, даже если захочет нас вытащить, не сможет прежде, чем все мы умрем. Я не паникую, но и не вижу смысла изображать из себя героя.

— В чем дело? — капитан сменщиков ворвался в лабораторию, и Евстигнееву показалось что стены как-то разом сдвинулись, превращая и без того крошечное помещение в склеп.

— Товарищ биотехник тут… — сменщица повернулась к мужу. — Считает, что мы в безвыходной ситуации. Паникует.

— Глупости! Мы не погибнем. Артель не оставляет своих! — взрокотал капитан, надвигаясь на Евстигнеева.

— Евстигнеев! — следом за капитаном сменщиков в лабораторию втиснулась Софи, заполнила собой всё оставшееся пространство так, что, кажется, даже не осталось места для воздуха. — Прекрати! Товарищи, он просто нервничает… Извините его, товарищи. Он совсем недавно в Артели.

Евстигнееву стало совсем гадостно. Все эти ужимки, прыжки, все эти игры в сильных людей, в героев дальнего космоса, в отчаянных первопроходцев. Никакой целесообразности, никакой честности — сплошной героический комикс. К чему пафос, когда есть простая и очевидная правда — четыре человека застряли на старом паутиноукладчике вдали от обжитого космоса, без всякой возможности вернуться назад. Застряли до самой смерти… Естественной, между прочим. Кислород, пищевые водоросли, вода, медикаменты — всего этого вполне хватает, хоть и без избытка, разумеется. Правда, чтобы выжить, следует избавиться от основного потребителя ресурса — от Арахны. Словно подслушав его мысли, техник Стан повернулась к своему капитану и мужу, и отчеканила.

— Товарищ капитан, в целях оптимизации расходов кислорода, потребуется немедленно скинуть пряху.

— Нет… Погодите! — Евстигнеев внезапно побледнел. Он попытался убедить себя, что это от духоты и от нежелания до конца своих дней делить крошечное пространство с чужими людьми, но дело было совсем не в этом. Арахна! Безупречная, идеальная… Живая. Любимая. Евстигнеев собрался с силами и спокойно, уверенно проговорил, — Погодите. Дайте мне еще с полчаса подумать. Мы не имеем права разбрасываться имуществом Артели, не отработав все возможные версии. Я попробую найти выход. Я… Я справлюсь. Я хочу доказать всем, что я настоящий артельщик! Либерта-а-ате-е-е…

— У вас есть полчаса, товарищ. Уважаю ваш порыв, — капитан похлопал Евстигнеева по плечу. — Ждем вас в кают-компании. Пойдемте, товарищи. Не будем мешать.

Софи, конечно же, догадалась. Сообразила, что дело вовсе не в Артели. Прошипела: «Чтоб ты сдох, псих!» и вышла, больно толкнув Евстигнеева плечом. Он даже не заметил.

Наверное, Евстигнеев полюбил Арахну еще тогда, когда часами любовался на экране волокнистой структурой опистосомы. А в ночь, когда он впервые ощутил всем своим тщедушным телом ее молочную нежность, Евстигнеев понял, что грезил об этом всю жизнь. В чувстве Евстигнеева не было ничего стыдного и ненормального, как бы ни издевалась Софи. Просто ему, как никому другому, оказалась доступна простая формула любви, заложенная в генетический код Арахны. Его разум сумел оценить красоту примитивного уравнения: А + А = любовь. И больше ничего лишнего… Никакой эмоциональной шелухи. Ни сомнений, ни ревности, ни ненависти, ни страданий. Чистый безупречный инстинкт. Еще Евстигнееву было по-своему жаль Арахну, за триста лет так и не получившую удовлетворения. Но, увы, с этим он поделать ничего не мог. «Прости меня, что я не паук. Если б я мог… если б я только мог,» — шептал он в порыве нежности. Арахна молчала.

Теперь же Арахне грозила смерть. И ради чего? Ради того, чтобы трое фанатиков и один когда-то подававший надежды учёный еще пятьдесят, а то и больше лет, толкались по утрам в кают-компании, слушая идиотский гимн?

Евстигнеев думал, глядя в монитор на несчастную свою возлюбленную.

— Есть выход… — Он отсалютовал сидящим в кают-компании. — Это позволит сохранить ценный корабль для следующих поколений артельщиков, но, возможно, придётся пожертвовать собой. Артель не забудет наш великий подвиг. Наши дети станут гордиться нами, а наши имена встанут в один ряд с… — Евстигнеев впервые был благодарен Софи за оставленную когда-то в лабе стопку «Еженедельника». Сам бы он в жизни столько чепухи не придумал.

— Мы готовы на любые жертвы ради Артели, товарищ, — капитан сменщиков побледнел, задвигал желваками и уставился в стол тяжелым героическим взглядом.

— Разумеется, товарищ, — Евстигнеев махнул рукой. Продолжил быстро, но отчетливо, словно выступал перед большой аудиторией где-нибудь в университетской библиотеке, в Москве или Сорбонне. — Из-за обрыва в паутине мы не можем ничего сделать с «пулей», но никто не мешает нам поменять настройки самой Арахны. Нашей м-м-м… пряшки. Она должна сгенерировать, как бы это поточнее выразиться, феромональный антикод!

— То есть? Что за чушь? — сменщица вцепилась пальцами в ладонь мужа. Кажется, она боялась. Евстигнеев удержал злорадный смешок и пояснил:

— Я о том, что наша пряха должна перестать хотеть пулю. Более того, она должна ее возненавидеть. Выплюнуть ее из себя к чертям! Тогда «самец», отвергнутый «самкой» с той же нулевой скоростью пройдет по нити и вылетит в точку обрыва. А там достаточно будет поставить кодер на общий поиск, и первый уловленный сигнал заставит капсулу встать на паутину и пойти к ближайшей станции.

— А если… — капитан замешкался, — если капсулу вышвырнет где-нибудь поблизости отсюда, где нет никакой паутины. Только пустота. Или если мы не поймаем код? Или…

— Слишком много «или», товарищ! — Евстигнеев вытянулся, подобрал живот и вскричал с интонациями, достойными великих политиков прошлого. — Тогда смерть! Героическая смерть! Но зато наши имена встанут в один ряд с именами тех артельщиков, чьи жизни стали платой за независимость.

— Он прав, — до этого хранившая молчание Софи с восторгом глядела на мужа. Конечно, сквозь прорехи обожания проглядывала женская ревность, но уже это не имело значения.

— Конечно, дорогая моя. Я всегда прав. И советую торопиться, потому что еще час-другой, и пряха снесет решётку ко всем чертям, раздавит капсулу, и тогда всё…

Они бежали в шлюз. Впереди капитан сменщиков, потом его жена, Софи и сам Евстигнеев.

— Евстигнеев, ты гений, псих, и это не мое дело, но… — Софи резко затормозила. Евстигнеев едва не ткнулся носом в ее спину. — Перенастраивать пряшку ты как собираешься?

— Арахну, — машинально поправил Евстигнеев. — Полагаю, она вытолкнет из себя лишнюю «самку», оберегая свою территорию и своего самца. Ревнуя его, то есть меня, к сопернице. Для чего сначала мне потребуется… м-м-м… соперница. В общем, придется вступить в интимную связь. Ты ведь мне поможешь? Ты ведь все еще находишь меня привлекательным? — выдавил Евстигнеев. И покраснел.

— Ох ты ж, чертов псих!

Шлюзовая камера дыбилась стенами, полом и потолком. Арахна пульсировала так отчаянно, что воздух в камере не просто дрожал — сотрясался. Евстигнеев, абсолютно голый, беззащитный, стоял, прислонившись спиной к хитиновому покрытию «пули». Выглядели они презабавно: изящная матово-черная «пуля» и нелепый бледный человечек, прикрывающий ладонями живот. Софи сидела на вибрирующем полу, раскинув полные ноги. Сменщики находились внутри капсулы уже минут десять, и Евстигнеев предполагал, что они минимум в третий раз допевают «Libertate».

— Может не надо, Евстигнеев? — Софи старалась не глядеть по сторонам, чтобы не видеть, как напряжены ребра защитной решетки.

— Надо! Мы же артельщики! Один за всех, все за одного! И учти, ты должна немедленно! Повторяю! Немедленно! Прыгать в капсулу! Сразу после того как… — Евстигнеев жалко закашлялся…

— Я всё поняла, — Софи посмотрела на Евстигнеева с уважением и даже любовью. — Ты гений! И извращенец! Чтоб ты сдох…

— Думаю, что за это Артель даст тебе хорошую премию. Может быть даже, наградит значком почетного артельщика и вечным гражданством. Представляешь?

— Заткнись… И давай уже! Возьми меня! — Софи зажмурилась и потянулась к мужу толстыми потными руками.

Евстигнееву было трудно. Нестерпимо. Но он справился. Сделал это ради своей любимой Арахны. И когда Софи жарко задышала клубникой ему в лицо и сочно, неприятно застонала, он нашел в себе силы не останавливаться. О чем он думал? Может быть о безупречной любви, а может о том, что надо было десять лет назад не изображать героя, но написать ту статью на заказ.

— Евстигнеев… Прощай! — выдохнула Софи. Вскочила и метнулась к капсуле. — Прости.

Евстигнеев заставил успокоиться обезумевшее сердце, быстро снял с капсулы педиальпу, очистил ее от хитина и аккуратно (он вообще был человеком очень аккуратным) натянул ее на себя, как чулок. Евстигнеев немного боялся, что задохнется, но искусственная дерма замечательно пропускала кислород. Плотная, чуть скользкая биомасса обхватила его тело ласково и настойчиво. Евстигнееву вдруг показалось, что он стал огромным… или, по крайней мере сильным, словно человек-паук из старинного комикса и двухмерного фильма-артефакта.

И когда обновленный Евстигнеев прижался своим новым паучьим телом к стене шлюза, когда услышал, как неистово трепещет Арахна, получая ответ на свой неутолимый зов, как тянется к нему, Евстигнееву-пауку, каждой клеткой своего тела, он затрепетал.

— Инстинкт! Безупречная любовь! — выдохнул Евстигнеев и даже не услышал, как лопаются сверхпрочные ребра и поперечины. Арахна, две сотни лет ждущая безупречной любви, наконец-то дождалась. Евстигнееву хотелось думать, что это его страсть вызвала такой взрыв.

Впрочем, думать ему пришлось недолго. Его сжало, стиснуло, сдавило… и разверзлось небо. Евстигнееву чудилось, что он, надев оранжевый скафандр, парит в черном-пречерном космосе, а вокруг, добрые и неопасные, сияют звёзды. Захлебываясь восторгом, болью и счастьем, Евстигнеев не успел заметить исчезновение капсулы — ревнивая паучиха не потерпела внутри себя соперницы. Лучший биотехник Артели Евстигнеев оказался прав.

Он оказался прав и в том, что Артель выдала Софи премию и наградила ее пожизненным гражданством. Через год Софи вышла удачно вышла замуж и вскоре родила двойню. Она никогда больше не интересовалась космосом, и так и не узнала, что паутиноукладчик 0004 так и не удалось отыскать.