Я не помню, был какой-то фильм об одном генерале, который происходил из цыганского табора, затишье перед боем в землянке, и он начинает повествование: когда я вспоминаю свое детство, я вижу нескончаемую длинную дорогу… Так вот, когда я вспоминаю свое детство, то у меня в глазах – нескончаемые перелески, березовые колки, так называются в Сибири, в лесостепной зоне, очаги березы. Помню речушку, которая шла по самой окраине города, а мы жили в последних домах, в бараках, их стояло несколько рядов для переселенцев, которые приехали в Сибирь еще до войны – строить Кемеровскую ГРЭС. Там прошло самое раннее детство.

Родился я 30 мая 1934 года в Западно-Сибирском крае – в селе Листвянка, что в двухстах километрах от Кемерово. Сюда сослали моего деда по материнской линии – Миная Яковлевича. Он был механиком управления паровыми котлами на мельнице Парамонова в Ростове, серьезным человеком, и в 1905 году он участвовал в революционных событиях, и его сослали в Сибирь.

Затем с Донбасса перебрались и родители (отец к тому времени отвоевал войну 1914–1917 годов и гражданскую войну, он был в дивизии латышских стрелков).

Мой отец, Леонов Архип Алексеевич, 1892 года рождения, был с Орловщины, на Донбассе работал шахтером. Мать, Леонова (урожденная Сотникова) Евдокия Минаевна, 1895 года рождения, работала учительницей. А еще у отца было шесть братьев.

Я был восьмым ребенком в семье, а если точно – десятым, двое умерли в младенческом возрасте. У меня было шесть сестер (Шура, Люба, Раиса, Нина, Надя и Антонина), а также брат Петр.

Счастливое детство закончилось в 1936 году, когда посадили отца.

Он отсидел два года – с 1936-го по 1938-й. И ведь посадили его без суда и следствия! Всю жизнь отец трудился не покладая рук. Построил добротный дом, завел крепкое хозяйство, поставил на ноги детей. Когда начали создавать колхозы, привел на центральную усадьбу села Листвянка четырех коров, столько же лошадей, пару свиней, двадцать пять овец… Короче, все, что имел. Верил в лозунги, которые произносились с трибун! Мама ругалась: «Другие порезали скотину и продали мясо на базаре, а ты в чужие руки отдал нажитое. И что ты получил? У девчонок платьев нет, а ты все сдал в колхоз». Но отец иначе не мог.

А потом случился конфликт с председателем колхоза. Отец закончил ветеринарный техникум, хорошо понимал животных, и он вывел жеребчика, которым очень гордился. Специально для климата Сибири. Во всяком случае, он так полагал. В отсутствии отца председатель пустил коня под нож, чтобы угостить приехавшего к нему брата кониной. Отец приехал из командировки (он был в Крапивинском районе, лошадей привозил), а ему сразу выложили:

– Архип, твоего лошака-то Пашка скормил своему брату…

– Как?

– Да, зарезал…

Отец схватил топор, сейчас пойду этого Пашку убью… Реакция в общем-то нормальная… Адекватного человека…

Женщины бросились: «Архип, ты с ума сошел!» Пашке доложили, и тот убежал, спрятался… И тут же состряпали дело: покушение на Советскую власть. Председатель колхоза, парторг и бухгалтер сели втроем и быстренько вынесли приговор. А что тянуть-то? Тогда лозунг был: «Не засорять дороги». Решительнее избавляться от классово чуждого элемента, значит…

Понятно, что ни до какого кровопролития дело не дошло, однако инцидент, порочащий репутацию председателя, произошел на глазах односельчан. Возмездие не заставило себя долго ждать. Вечером пришли в дом и арестовали отца.

Никто и не пытался разбираться. И – все, пошел отец по этапу. Его едва не пристрелили. Якобы при попытке к бегству. Тогда был придуман такой способ расправы с неугодными. Конвоиры подговаривали кого-нибудь из заключенных, и те по дороге на работу или после смены в лагерь силой выталкивали бедолагу из строя в договоренном месте. Не ожидавший подвоха человек оказывался на обочине. А охране хватало и секунды, чтобы открыть огонь на поражение. Подобный фокус хотели проделать с отцом, но добрые люди предупредили, и он был внутренне готов к нападению. Когда сосед по шеренге попытался толкнуть в бок, отец увернулся, и провокатор сам вылетел под красноармейскую пулю. Его и шлепнули…

Мать осталась одна, а у нее семь детей: мне – два года, сестре Антонине – 6 лет, брату Петру – 8 лет, сестре Надежде – 12 лет, сестре Нине – 14 лет, сестре Раисе – 15 лет, сестре Любе – 17 лет. Старшей сестре Шуре было 20 лет, и она уже жила отдельно. А мама еще была в положении (мой младший брат Борис родился в 1937 году).

Глава семьи – «враг народа», а это значило, что отобрали все. Конфискация имущества, хотя суда, повторюсь, никакого не было. Когда в 1936 году отца арестовали, нас выгнали из родного дома, моих старших брата и сестер из школы отчислили. Они в районном центре учились (это сейчас город Тисуль), они домой пришли, не понимая вообще, что происходит. А мама, между прочим, работала учительницей. Ее мигом уволили. Потом соседям позволили разграбить имущество «врагов народа». Вот что творили земляки! Их ведь никто не заставлял, сами инициативу проявляли. С меня, малыша, штаны сняли, в одной рубашке оставили, а на дворе – зима…

А ведь родители мои с соседями хорошо жили: мать учительствовала, отец всем вокруг помогал…

Потом, уже став космонавтом, я приезжал в Листвянку. На встречу собрались люди. Так сказать, посмотреть на московскую знаменитость. А я возьми да спроси: «Бабоньки, признавайтесь, кто с меня тогда портки-то стянул?» Стояли, молчали, глаза вниз опустили…

И бюст, как дважды Герою Советского Союза, потом поставили не на моей малой родине, а в Кемерово, где я в школу пошел. Думаю, это правильно, справедливо.

Конечно, в Листвянке мы жить не остались, уехали в Кемерово. Нас спасли, забрав к себе, старшая сестра Шура и ее муж Антон Платонович Ходанович. Он приехал из Белоруссии, учился в энергетическом техникуме и работал на параконке, возил грузы, самосвалов тогда не было.

Мы выжили благодаря им. Они на строительстве Кемеровской ГРЭС познакомились (Антон приехал из Могилева) и к тому времени два месяца как поженились. Руководство комнату молодым выделило, и зять маме письмо прислал: «Приезжайте! Будем жить вместе. Мы вас не оставим, все обойдется, разберутся, все будет хорошо». До сих пор адрес помню: улица Интернациональная, дом 15. На шестнадцати квадратных метрах в бараке одиннадцать человек разместились. В углу стояла голландская печка, которая занимала метра три квадратных. Кому расскажешь теперь – не верят. У меня штатное место под кроватью было.

Антону тогда 23 года было. На самом деле, это героизм. Простой парень из Могилева, молодая жена, шестнадцатиметровая комната… И вот он нас привез к себе. Я точно могу сказать, я бы так не смог – к себе тещу беременную притащить и еще восемь чужих детей… Настоящий героизм!

В 1939 году отца оправдали. Произошло это так. В Сиблаге начался падеж скота. Отец, поскольку он в этом деле соображал, применил свой способ – мешал селитру, жженный древесный уголь, еще что-то… Короче, спас поголовье скота. Начальство это заметило, затребовало личное дело, и оно попалось на глаза человеку по фамилии Лудзиш. Он служил с отцом в дивизии красных латышских стрелков. Лудзиш увидел приговор и за голову схватился:

– Архип Леонов – враг народа?! Да вы с ума посходили!

Отца освободили и даже предложили должность управляющего хозяйственными делами Сиблага. Вчерашнему зэку! Но отец отказался. Не хотел он больше сотрудничать с этой властью, напрочь отшибло желание, разуверился…

Этот самый Лудзиш был заместителем председателя райисполкома, и это он научил, как написать кассационную жалобу. А отец был зоотехником, окончил все-таки какое-то зоотехническое заведение в Ужуре. Грамотный был человек, но не юрист…

И отец немедленно уехал к нам в Кемерово. Приехал уже реабилитированный. Я потом даже в биографии не писал, что отец был репрессирован, поскольку было все снято. А к тому времени мой младший брат родился. Я помню, как и у старшей сестры тоже в 1937 году девочка родилась. Одновременно практически, разница небольшая, около месяца. И я помню, как лежали эти два ребенка на кровати, дергались, и мне было непонятно, почему у одного такая штука, у другого – другая. Мне было четыре года. И это я хорошо помню.

Помню также, как мы со старшим братом Петром на рыбалку ходили. В глазах до сих пор – песчаная отмель, а рыба в тени… Лежат пескари на песке… Конечно, крючочек, кусочек хлеба…

Вообще, самостоятельность во мне проявилась рано. Барак наш стоял на окраине города. А за городом – перелески березовые, иногда с примесью осины. Долина Кузнецкого Алатау… Река Томь… С одной стороны – горы, с другой – город Кемерово, в низине. Помню мы с отцом идем через колку, и вдруг – раз. Вылетает из зарослей птичка. Не овсянка, но что-то такое… Серенькая. Я подкрался к кустику, откуда она вылетела. А там гнездо и яички – красивые, голубенькие, с рыжими крапинками. Отец очень строго предупредил:

– Не надо, не надо! Не трогай!

А дело уже к вечеру. Я посмотрел вокруг и спрашиваю:

– Папа, а птичка в гнезде ночует?

– Да кто ж ее знает…

И вот когда все легли спать, в двенадцать часов ночи, я встал, снял крючок с двери и вышел из дому. Прошел огороды, речку – по бревну. И дальше – по тропинке надо было километр пройти среди кустов. Они меня цепляли, страшно было. Зашел в ту березовую рощицу. Крадусь, подхожу, и она вылетает. Птичка – из гнезда! После этого – бегом домой. Через кусты… Страшно, мокро, царапает меня все… Прибежал домой – и под одеяло, под фуфайку… И быстро заснул, правда, перед этим долго дрожал.

А на другой день говорю отцу:

– А птичка в гнезде ночует!

Он на меня так посмотрел – молодец. И больше ничего не сказал. Когда у меня воявился внук, я представил: чтобы в полночь пятилетний ребенок вышел в лес – я бы с ума сошел! Но раньше все иначе было. Жизнь такая, она формировала самостоятельное мышление, характер, волю.

Началась у нас жизнь в Кемерово уже с отцом, вышел указ о помощи многодетным семьям. А у меня тогда уже младший брат Борис родился, в 1940 году – еще девочка, нам выдали две комнаты в бараке. Мы объединили две комнаты, дверь прорубили, и в этом промышленном районе мы стали самой богатой семьей. У нас было целых две комнаты! Да, на двенадцать человек, но при этом у нас еще были динамик, репродуктор черный и мясорубка. Когда что-то делали, то приходили соседи – дайте покрутить…

Мясорубка – это целая история. Тогда говорили – сходи к тем, у которых мясорубка. В 1965 году, когда объявили о моем полете в космос, соседи передавали новость: слышали… Ленька? В космос полетел? Какой? Да из тех, у которых мясорубка-то была! Одна мясорубка была на район.

Отец устроился на работу в «Запсибэлектромонтаж», там стал работать экспедитором. Тогда не было никаких машин. Был гужевой транспорт. У отца лошадь была, которую он использовал, возил что-то, получал…

А еще у нас в 1940 году родилась девочка, назвали ее Вера. В шесть месяцев она уже сидела, я помню, как она ко мне ручки тянула всегда, хотя мне было всего шесть лет. И я ее таскал. И вдруг она заболела – дифтерит. Тогда не умели спасать, и девочка умерла… Государство выделило нам помощь, как многодетной семье, и мать была награждена орденом Материнской Славы первой степени. Там какие-то льготы были предусмотрены, но главное – нам одежду какую-то купили, а то ведь ничего же не было. Нет, не это главное… Главное – нам сделали две комнаты по восемнадцать метров! Когда их объединили одной дверью, получилась просто роскошная квартира.

Помню день 22 июня, когда война началась, семья и соседи собрались в нашей комнате, человек двенадцать-пятнадцать… Все сидели, слушали. Тогда еще никого не брали из нашего барака. В нем 22 комнаты было, а в сентябре 1941 года вдруг сразу всех забрали. Всех, кроме отца и Антона Платоновича. Отцу было уже 49 лет. Антон Платонович тогда был специалистом по энергопускам на ГРЭС. Ему было лет тридцать пять примерно, и его не брали на фронт. Бронь была. Мы все сводки слушали. Кто-то говорил, что мы победим, но больше все плакали. И вдруг в один день всех, почти всех, забрали на фронт. И остался дядя Максим Шуканов – был такой могучий дядька, плотник хороший. Остался дядя Максим Бродников. А с войны вернулся только один человек. Коля Дьячков, контуженный, не разговаривал, рука болталась. Он вернулся в 1945 году…

То есть все мужики из барака погибли. Они были в составе сибирских дивизий. Эти дивизии участвовали в разгроме немцев под Москвой – наши соседи по бараку обеспечили победу, да только там и остались.

Муж моей второй сестры Любы ушел сразу, еще даже в Финскую войну. А всего у меня было шесть дядей по линии отца, и все шестеро погибли. Много похоронок семья получила. И муж Любы тоже не вернулся. Он был на Финском фронте, в разведке… Потом показали, когда сестру вызвали в военкомат, фотографии – финны его расстреляли в 1940 году. Подтверждено было, что он героически погиб.

Очень хорошо помню 1943 год, когда под Сталинградом шла битва. Собрали нас в школе, все объяснили. И родителям сказали, расскажите, что немцы попали в кольцо, двадцать две дивизии у них там, и советская армия их громит. Я тогда сделал газету «Советская армия», нарисовал солдата уже в погонах (их вернули как раз в 43-м году).

19-ю школу превратили в госпиталь. Это рядом, километра три-четыре от нас, мы туда ходили, потому что интересно было, как рассказывали эти солдатики. А им интересно было с нами общаться. С поезда разгружали раненых на носилках, мы на все это смотрели. Десятками их несли, а потом везли в эту самую 19-ю школу.

Где-то в 1943 году в Кемерово привезли пленных немцев. Там на реке, севернее города, есть два острова, и на этих островах были бараки для пленных немцев. А мы, мальчишки, в этом месте пасли коров. И вот мы приходили к немцам этим, а они к нам относились, как к детям, ведь у них же тоже были дети. Мы были доброжелательные, даже приходили им крохи хлеба, картошку приносили. Немцев убрали, в 1945 году в это место, а его, собственно, никто и не охранял, поселили японцев. Они жили в бараках на островах после того, как их армия капитулировала. Мы этого ничего не понимали – почему то немцы, то японцы… И к ним мы тоже приходили, и японцы каждый раз делали нам журавликов. Я тогда первый раз увидел эти журавлики, мы приносили японцам кусочки хлеба. Это было так трогательно, они плакали…

Через много лет я находился в Токио и пошел там на знаменитый рыбный рынок, где можно увидеть всякую экзотику. Нигде в мире, пожалуй, такого нет. Идет буйная торговля. Там я видел десятки тунцов весом по двести килограммов… Различные моллюски… И там я увидел возле рынка такие небольшие отнорочки, где готовят рыбу. Ну, мы разговариваем громко на русском языке и вдруг нам тоже на русском языке:

– Эй там, заходи сюда!

Конечно, мы зашли, и задали вопрос японцу: откуда ты так хорошо знаешь русский язык?

– О, я был в плен…

– Где был в плену?

– В России.

– В каком месте?

– Сибирия…

У меня начало шевелиться что-то: а где, в каком месте?

– В Кемерово. На островах мы были, на островах.

– А к вам приходили дети? Русские дети?

– Приходили, приходили, хлеба давали…

– Так вот я тот мальчик, который к вам приходил. Вы мне делали журавликов.

– Делали, делали журавлики. Очень хорошо, вы были хорошие люди, было нечего есть, а вы нам давали последнее… Я никогда не забуду, я рассказываю своим детям, внукам, какие вы, русские дети, хорошие. Садитесь я хочу вас угостить.

И мы сели у него за небольшой столик, он начал для нас готовить свою рыбу. Налил по стопке саке. Очень вкусно было. На вопрос, сколько стоит, ответил:

– Ничего, нисколько не стоит, это ничего не стоит. Потому что вы такие богатые душой, это ничего не стоит.

Вот такая была встреча, которую я постоянно рассказываю, чтобы современные люди понимали суть русской души. Во время войны были пленные немцы, и наши женщины приносили им поесть и при этом говорили: «На тебе, немчик».

Удивительный у нас народ… Удивительный! И он достоин, конечно, хорошей жизни, достоин, чтобы о нем, о его душевных качествах знали и друзья и враги…

Во время войны моя старшая сестра уже работала. Потом еще две сестры пошли работать. Сразу пошли. Сестра Раиса (она умерла в 2008 году) работала на комбинате военпредом – военным представителем. Она работала на приемке. А Люба работала в отделе снабжения комбината, 92-го комбината. А я что? Детство есть детство. Просто мы раньше тогда почувствовали, что твоя жизнь зависит от тебя самого, от того, как ты выживешь. Нам хлеба давали минимум… Сколько на человека? По-моему, 400 г хлеба, рыбная карточка, крупяная, мясная карточка. Это на день. До 1947-го года была карточная система. В магазин приходишь – получаешь хлеб по карточке. А карточки на заводах давали. А чтобы еще раздобыть еды, во время войны мы, мальчишки, выходили группой в пять-шесть человек в тайгу, и мы там жили два-три дня, стреляли из рогаток, копали… Я до сих пор знаю – какая трава, как надо ее есть… Вот медуница, там дальше шкирда, пучка, саранка… Мы это все собирали. На птиц охотились. Например, дрозд – это сто граммов хорошего мяса. Перепелка – еще вкуснее. На заводе делали 10-мм проволоку, мы ее резали и делали пульки. А еще лучше – это использованные шарикоподшипники. Мы их разбирали и брали шарики. Рогатка и такие шарики – это оружие страшное. А мама дома готовила еду на всех. У матери ужин был – такая большая кастрюля ведерная и сковородка чугунная килограммов на пять.

Со школой тогда четко было – только с восьми лет, а мне так хотелось в школу, но жди еще год. Жду. И вот 1943 год, первый класс, меня ведут, а в Сибири так – с 20 августа уже иней на улице, выходишь – все серебром покрыто. Днем +26 °C, а ночью -5 °C.

Тротуары были сделаны из досок, широкие. А доски такие – они, когда сохнут, задираются… У меня полностью пальцы были все сбиты на ногах, ведь я ходил босиком. И вот я 1 сентября, заранее меня мама ведет… Я – босиком… Идем, а мама кого ни встретит, всем говорит:

– Вот, предпоследнего веду. Еще есть, а это предпоследний – в школу хочет идти.

Пришли в школу. Стоим, первоклашки, человек шесть, как я все босиком, Галина Алексеевна (на всю жизнь запомнил, завуч) произносит длинную речь и очень пафосно заканчивает:

– А теперь, дети, давайте скажем спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство.

И мы кричим: «Спасибо, спасибо, спасибо!» И разошлись. А через неделю мне туфли дали, правда девичьи, с петелечкой и с пуговицей розовой, а сами они темно-коричневые, как шоколад. А как пахли! Просто удивительно! До сих пор ощущаю запах этой кожи…

А через неделю – футбол, подошва оторвалась. Я домой боюсь идти. Что делать? Пришел уже ночью. А отец в шесть утра уже уходил на работу, тогда работали по четырнадцать часов в сутки. Утром встаю, а туфель подбит. Думаю: «Ну, слава тебе Господи, мать его уговорила, ты его не наказывай…» Я так переживал, уже и в футбол стал играть босиком, чтобы туфли не порвать.

Первый урок, преподаватель Клавдия Васильевна (она была эвакуированная, и ее сын учился в третьем классе) обращается:

– Ну, дети, вы, наверно, отдыхали. Вот что-нибудь нарисуйте, что вам летом понравилось.

Я взял и нарисовал белый гриб, рядом с ним маленький гриб сбоку и две травинки, от большого гриба тень на маленьком. Она подходит:

– Это ты нарисовал?

Я даже не понял вопрос, а она вдруг схватила этот листик и убежала. Приходит в учительскую: «Посмотрите, ребенку восемь лет, посмотрите, что он сделал, это же законченная композиция!»

Она приходит: «Да ты же у нас художник!» И с третьего класса я уже был редактором школьной газеты, и всю жизнь я потом что-то редактировал, мне даже жена потом досталась редактор.

А школа у нас была начальная, четырехлетка. И все равно своя газета была. И был у нас Дворец культуры, при нем была изостудия, куда я ходил. На первый конкурс, в котором я участвовал, я нарисовал Петра Первого на лошади. Карандашный рисунок. И за это я получил какие-то похвальные слова.

У меня дома где только что ни висело. Я еще читать не умел, сестры мне читали про капитана Немо, и я проиллюстрировал полностью все, как это происходило, и у меня дома на гвоздиках кругом висели картинки. Они снимают, а я рисую опять и вешаю.

Я рисовал везде, много копировал, меня даже стали приглашать расписывать печки. Рисовал цветы: в основном – маки, колокольчики, использовал кусочки акварели. А когда я был в третьем классе, стал рисовать настенные ковры, отец мне помогал натягивать простыни на подрамник. Это были четыре сбитые доски. Я простыню помазком загрунтовывал, брал деревянный клей, немножечко мела, олифы, все это смешивал, и по этому грунту рисовал. То есть это был не настоящий ковер, а нарисованный. Потом я делал петли, чтобы этот ковер на петлях вешать. Дело в том, что тогда стены в бараках красили известью. И чтобы не пачкать кровати, а они всегда стояли у стены, использовались такие вот ковры. Это же только в приличных домах висели настоящие настенные ковры, а у остальных ковров как таковых не было, и их рисовали: вот – барышня с лошадью, а вот тут – лебеди плавают…

Я рисовал пейзажи, горы, оленей, и слава обо мне полетела, начали заказывать. Такой «ковер» стоил две буханки хлеба, и я этот хлеб заработанный домой приносил, а краски отец доставлял с завода в баночках. Хозяйственные, конечно… Там белила были, вместо черной краски «Кузбасслак» был, хозяйственная зеленая, охра… Я все это мешал, делал так, чтобы хоть какая-то цветовая гамма была.

А еще мои таланты оценили дворовые мальчишки, и мне доверили наносить контуры будущих татуировок. Кто хотел наколоть орла, герб или батальную сцену, обращался ко мне – эти рисунки мне особенно удавались. Но в глубине души я относился к татуировке очень брезгливо, на своем теле никаких художеств делать не позволил. Только зачем-то точку на запястье поставил.

Все у меня получалось, учиться, правда, некогда было, а так все нормально. И при этом я еще коров пас. А еще, особенно в 1946 году, когда есть было совсем нечего, мы с матерью ходили по полям и собирали прошлогоднюю картошку, которая там осталась.

1946 год очень голодный был. Из школы прихожу, и мы с матерью идем в поле, собирать прошлогоднюю гнилую картошку. Я заметил одну особенность. Там, где осталась картошка, образуется шишечка. Я подхожу и говорю: «Мам, на счастье рябых кур». Это у меня было такое детское заклинание. Раз, поднимаю – картошка. А мама жалуется, что у нее ничего нет. Я говорю: вот здесь копай и повторяй – «На счастье рябых кур». Раз, и она достает картошку. И так мы набирали целое ведро гнилой картошки. Мама ее мыла, перетирала на мясорубке, добавляла туда хлеба и делала блинчики. Или специальные блинные оладушки. Они назывались «сталинцы». Очень были вкусные. Безумно вкусные!

В школе я пошел заниматься в кружок изобразительных искусств при Дворце пионеров, мне так это нравилось. А недалеко была школа переподготовки летчиков-истребителей, и я видел, как они там «кувыркались». Но не это меня тронуло. Когда я увидел фильм «Истребители», где Марк Бернес исполнял главную роль… Эх! Я несколько раз смотрел этот фильм… Рядом был клуб строителей, я проходил любыми путями, буквально проползал в зал.

А еще, я помню, к нам в барак приехал летчик – френч, портупея, сапоги, брюки-галифе. И я все время за ним следил. Я за ним просто бегал, пока он меня не заметил и не сказал:

– Ты чё, малец?

– Хочу быть таким, как вы…

– Так в чем же дело? Расти. В школе учись. И еще надо умываться.

Когда появилась «Повесть о настоящем человеке», я перечитывал ее много раз, особенно описания воздушных боев, они там так были описаны, что я просто бредил всем этим. У меня было столько моделей сделано! Все самолеты, которые у нас имелись, сделаны были. Они все были из дерева – целый самолетный парк. И танк у меня был, который тарахтел по-настоящему: я прорезал в гусенице отверстие, пробивал пятак насквозь, пришивал все шурупами, и это громыхало, как настоящий танк.

Мама очень уставала. Однажды я делал биплан По-2 – она прилегла днем отдохнуть, а я все колочу. Она просит: «Прекрати сейчас же». А я все продолжал, и тогда она встала, схватила мой По-2 и выбросила в окно. Крылья поломала. Я рыдал, и ушел ночевать в сарай. Отец меня нашел, поддал пинка, но я на всю жизнь запомнил, как мама сломала мой самолет.

А во втором классе пришел учиться к нам эвакуированный мальчик, Лева Попов, у него много вещей интересных было, и он мне показал только что напечатанную книжку «Айвазовский», я уже интересовался этим художником. Мне очень хотелось иметь эту книгу, я стал уговаривать продать мне ее. Он наотрез отказался. Но потом поставил свои условия: отдам за месячную пайку (нам давали на большой перемене 50 граммов хлеба и ложечку сахара). Так мы сговорились. Ничего, жри, подавись этим хлебом, зато у меня теперь Айвазовский!

Он пошел дальше – показывает мне коробочку акварельных красок, их никто не выпускал, довоенные еще. Опять месячную пайку хлеба пришлось отдать за эту коробку использованных наполовину красок. Вот ими-то я и расписывал потом печки.

Еще месяц я ничего не ел, все отдавал ему. Ладно, думаю, последний раз. А он мне показывает значок – это был зеркальный Ленин! И мне так хотелось этот значок иметь, и я опять «залетел» на месячную пайку хлеба.

И носил я всегда значок Ленина на левом лацкане. Потом уже у него резьба стерлась, так я проволочку подсовывал, как-то прикреплял. Уж очень хороший значок был!

В 1946 году моя сестра Люба была направлена с супругом в Калининград (тогда еще Кёнигсберг) – на восстановление вагоностроительного завода. Осмотрелись, обжились в «неметчине». А через два года и всех остальных к себе позвали. Нет, обещанного вербовщиками рая они там не увидели. Тем не менее в чужой Пруссии условия оказались лучше, чем в родных местах. Все-таки в Сибири жестковат климат, да и сразу отдельный домик дали.

Трудно даже представить, что это тогда было. Город весь был разрушен. В 1944 году английская авиация разбомбила город, культурную, историческую части, а оборонные пояса не тронули, оставили – дескать, пусть Советы расхлебывают сами… Ну, мы много там людей потеряли при штурме крепости…

Но город все же сделали, хороший город. Я там продолжил учиться в школе (до войны это была немецкая академия художеств). И друзья у меня там были из непростых семей. В общем, в классе я был один, у которого родители простые. В основном родители были офицеры, инженеры, все с высшим образованием…

Кстати, мне первый раз день рождения отпраздновали, когда я учился в девятом классе в Калининграде. Пригласил своих товарищей школьных, было пять девочек. Мать приготовила холодец, пили морс из клюквенного сока. Никакого вина или шампанского не было – и в голову не приходило.

В Калининграде я, не имея даже паспорта, был послан райкомом комсомола пионервожатым на все лето: у меня было полсотни мальчиков в отряде, начиная от семи лет и кончая… Был такой Женя Квасов, он был старше меня на год. Я был в восьмом, он – в девятом классе. Но это была такая закалка – целое лето один с детьми, воспитательница была тоже моя одноклассница, Соня Граховская, такая серьезная девочка… Два шестнадцатилетних человечка и пятьдесят детей. И надо было все лето жить на берегу моря, это же опасно очень.

А этот Квасов был сыном главного инженера вагоностроительного завода, а мой – энергетиком дежурным. Я физически был хорошо подготовлен. Боксом занимался, был чемпионом области по метанию копья. Устраиваю спортивные соревнования. Начинают маленькие. И бокс. Мои кричат:

– Давай теперь ты!

Я спрашиваю:

– С кем?

– С Женей Квасовым!

А он старше меня. Но я-то знаю, что я посильнее буду. Он мнется. Его отец кричит: «Женька, дай ему!» Он выходит. Смотрю, он уже меня боится. Я его так публично «отвозил». Я тогда уже авторитет имел конкретного человека.

На следующий год я уже себя попробовал в качестве преподавателя физкультуры в пионерлагере. Это место Отрадное, рядом со Светлогорском. Сорок километров, и бывало так, что я вечером на велосипед – и в Калининград, к родителям, а утром вставал в пять утра, на велосипед – и в Отрадное, чтобы на зарядке быть в семь тридцать.

У меня был гоночный велосипед, он легче дорожного. Конечно, опасно было ездить по автостраде, но раз в неделю я себе это позволял, к этому времени я был уже в сборной области по велосипеду.

В восьмом классе заканчивается первая четверть, а у меня три двойки. Стенография, немецкий и еще русский письменный, хотя литература, сочинения отлично. Меня вызывают в райком комсомола. Ты чего? Ты понимаешь? Хорошо, ты чемпион, но главное – учиться? Так вот относились к школьникам.

Нет, ты спорт не бросай, ты нам в районе нужен. Но ты давай учись хорошо. Конечно, у меня какое-то несерьезное было отношение к учебе. Я постоянно на стадионе пропадал, а дома не до меня. Еще младший брат был, отец постоянно на работе. Короче, мать вызвали в школу. Ничего не помогает. Интересный ход придумал директор школы Павел Петрович Шатохин. Вызвал к себе в кабинет на беседу и совершенно серьезно предложил:

– Знаешь, помоги-ка мне в одном деле. Надо подтянуть ребят по математике, по тригонометрии.

– Я же ее ненавижу…

– Ты мне должен помочь.

– Но как?

– Давай, мы с тобой определим день, и я соберу всех восьмиклассников, а ты выйдешь и на доске всем им покажешь, как надо знать тригонометрические функции. Мужской разговор. Я очень прошу тебя это сделать.

А я их сам ни хрена не знал. По геометрии у меня не было вообще проблемы, я любую задачу решал, какую угодно, здесь надо подходить творчески. А вот там, где нужно зазубривать эти формулы душа не лежала…

Директор собрал всех:

– Сейчас нам Леня расскажет про тригонометрические функции.

И я вышел, все отчеканил, всю доску исписал. Он мне потом сказал: «Спасибо, ты сам теперь стал знать». Вот какие у меня были преподаватели…

Кстати, меня тогда все Леней звали. Я был урожденный Алексей, но мне это имя не нравилось. Отец меня звал Лелька. И я сам с первого класса говорил, что меня зовут Леонид. И писал – Леонид. Все друзья меня звали Леней. Не Лехой, а Леней.

В Калининграде у меня были школьные друзья Юрий Михлин и Анатолий Гальперин, после школы остались в Калининграде, закончили Калининградское высшее военно-морское училище, стали настоящими моряками. Еще в школьные годы мы были в одной команде калининградского яхтклуба. Мы с ними до сих пор дружим, регулярно общаемся, а их дети дружат с моей дочерью Оксаной. Я, кстати, сейчас возродил яхт-клуб в Калининграде. Уже несколько лет первенство города на Кубок Леонова проходит. А тогда нам было по четырнадцать лет, однажды мы вышли в Куршский залив. Наш экипаж был от спортивного общества «Искра», нам было задание на выходной покатать две пары – двух мужчин и двух женщин. Мы вышли налегке, у нас даже воды никакой с собой не было. Из залива пили воду. А эти гости сидели, ели, пили, не обращая на нас внимания, даже не предложили нам куска хлеба. Мы их весь день прокатали. Сели на мель при входе в канал Преголя, долго снимались. Пришли обратно часов в двенадцать ночи. В одно из воскресений мы целый день гонялись в заливе, как всегда без воды и провизии. Решили пристать к ближайшему берегу – хлеба взять, молока купить. Оказалось, это польский город Эльблонг. Через три дня нас выловили пограничники. Кто, зачем, какая контрабанда? Первый раз я услышал тогда слово контрабанда. Оказалось, что это поляки. А мы думали, что литовцы, потому что они нам дали молока и хлеба, а денег не взяли, мы протягивали наши деньги, а они не брали. Потом до нас дошло, что это Польша.

В 1953 году (я тогда еще не окончил среднюю школу № 21 города Калининграда), на весенних каникулах, я взял свои рисунки и на попутной машине «маханул» в Ригу. Зачем? Я решил попытаться поступить в Рижскую академию художеств, вернее, разведать условия.

Я был одет в отцовские ботинки на четыре размера больше, а чтобы они не болтались, я надевал вначале тапочки, а на тапочки – ботинки. Также на мне был отцовский костюм, темно-синий, диагональ, с воротником, как у Мао Цзедуна.

Сидеть в кузове машине предстояло шестьсот километров. В открытой машине, и это после 20 марта, когда солнышко греет, а на самом деле – холодно. Как Ломоносов сидел, ежился… В академию на улицу Зиргу я пришел и в приемном холле, как провинциал, слишком громко выражал свой восторг. Девушка-секретарь в темно-вишневом платье вышла из приемной:

– Вы что?

– Да вот, – ответил, – хочу узнать, как тут учиться?

Затем на громкий разговор ректор вышел – точно как Репин, с бородочкой такой:

– Ну что, покорять приехал?

– Да.

– А что там у тебя? – на папочку кивнул, которую я с собой захватил. – Давай.

Ну, я ему показал: у меня и гуашь была, и акварели, и карандашный рисунок – а это же основной их профиль. Он посмотрел:

– А что, интересно. К нам хочешь?

– Я сейчас на весенних каникулах.

– В общем, оканчивай школу – и ты наш студент.

Тут уже я всерьез задумался о том, чтобы художником стать. Мимо студенты пробегали, и я одного остановил:

– Слушай, скажи, пожалуйста, как тут?

– Общежитие с третьего курса, стипендия, если получишь, пятьсот рублей. И комната в Риге – пятьсот рублей.

Ничего себе! У меня отец шестьсот рублей получал, а младший брат – в седьмом классе. И я подумал: «Вот и все, сам Бог велел мне идти туда, куда и собирался, в авиацию». Поэтому, окончив школу, в Кременчугское летное училище «рванул», где кормили, одевали и сразу предоставляли кров.

А что? У меня брат Петр окончил в это время Иркутское техническое училище и летал на транспортных самолетах бортовым механиком. Он мне все рассказывал, и я даже его конспекты по двигателям знал, для меня это была очень интересная тема. Тогда в летном училище конкурс был – 13 человек на место, а, например, в Плехановском институте в то время – где-то 0,3. Сейчас все наоборот: все же спят и видят себя экономистами, юристами.

Итак, я решил, что поеду в город Кременчуг – в летное училище, по комсомольскому набору.

Я прекрасно помню, как мне было четырнадцать лет, и я очень хотел вступить в комсомол. Это без всяких рисовок, мы верили в это, и комсомол – это была правильная организация. Я до сих пор горжусь, что я был не только членом этой великой организации, но и трижды избранным членом центрального комитета.

Только в последний день я сообщил друзьям о своем решении: «Ребята, завтра я уезжаю». Собрались два класса, человек сорок, меня провожать. А тогда, чтобы выйти на перрон, надо было заплатить за каждого рубль. У матери этих денег нет. Она расплакалась – проводить не на что. Ну, ребята, кто там был, купили девчонкам билеты, а сами через забор перелезли.

Я взял с собой альбом, краски, пару белья и поехал в город Кременчуг. У меня был билет в третий вагон, а там места не обозначены. Пока мы провожались, все места уже были заняты. Ну, я залез на третью полку, других мест не было, лежу на спине под самым потолком, слезы на глазах, думаю: «Все, одна жизнь прошла, а как начнется другая жизнь – никто не знает».

Приехали мы в Минск, вечером приехали. Утром поезд идет на Бахмач и дальше. Ночевал в клумбе – не было денег, чтобы в гостинице. Через сутки добрался до Кременчуга.

В училище был большой отсев. Все-таки конкурс – тринадцать человек на место! Как я его проскочил? Было трудно. Помню, сдал последний экзамен и телеграмму матери послал: «Поздравьте, я курсант летного училища!» Это было, конечно, для меня очень важно, вся жизнь началась по-другому…

Это был 1953 год, а училище называлось так: Военно-авиационная школа первоначального обучения летчиков (ВАШПОЛ). 10-я ВАШПОЛ. Это были такие училища, которые определяли профессиональную принадлежность обучаемого, кто он по характеру – транспортник, бомбардировщик, истребитель…

Началась учеба, а я, благодаря брату, уже многое знал, многое умел.

Питались хорошо. Когда летали на поршневых самолетах, была норма – 2900 калорий. Без шоколада, шоколад не давали. Это потом, когда на реактивных самолетах стали летать, уже давали плитку шоколада к этой норме.

Первый раз я полетел (точнее – не сам, а с инструктором) – это был день Рождества Христова, 7 января 1955 года. Снег падал. Вышли на аэродром, самолеты прогрели, самолеты на лыжах были. В унтах, с планшетом… Взлетели, два круга сделали над аэродромом, сели, потом только узнал, что это день Рождества, а так даже в голову не приходило, работали себе и работали.

Да, первый раз я поднялся в воздух в 1955 году, а с 1953 года мы не летали. Изучали теорию. Была только теория, наземная подготовка, работа с двигателем…

Мой первый полет. Взлетаем. Инструктор говорит:

– Видишь на полосе бензозаправщика?

– Не вижу.

– Ну, ладно, не видишь, уходим на второй круг. Смотри, что я делаю. Даю газ, разгоняюсь, носик поднимаю, и мы идем на второй круг.

– Так я бензозаправщика не вижу.

– Я просто предположил, что бензозаправщик. Я тебе показываю, как уходить на второй круг.

Тогда в Казани пассажирский самолет разбился – летчик не знал, как уходить на второй круг. А тут с первого дня я уже знал, как уйти на второй круг.

– О, заходим, выпускаем щиточки, даем газку… Ножки не убираем… Заходим, прибираем газочек… Чик-чик-чик, сели.

Вот так. А это был первый полет.

А дальше начались новые полеты, и все это шло уже до весны. А потом уже был самостоятельный вылет.

В самом начале полетов был такой эпизод. У меня был командир звена, капитан Клементьев, который, как бы помягче выразиться, не очень отличался педагогичностью и тактичностью. Ему ничего не стоило матом выругаться. На кого как это действовало. На меня, например, плохо. Если меня материли не по делу, неадекватно начинал себя вести. И вот однажды во время полета он спрашивает: какая температура головок цилиндра? А я не вижу прибор, нам же самолеты каждый раз меняли. А он опять спрашивает, лезет и еще ногой пинает… Какая температура? А на этом самолете не оказалось этого прибора! Я уже сам себе не верю…

Во время полета он из задней кабины перелезает по пояс в переднюю, меня отодвигает. У тебя нет этого прибора. Вышел, стою угрюмый. А он меня еще воспитывает…

Был и другой человек – замполит эскадрильи майор Петр Соколов. Мы с ним все время были связаны: я газеты делал, боевые листки. Он подошел и слушал разбор, а потом подмигнул Клементьеву и спрашивает меня:

– Ты что такой грустный?

– Да ничего не получается, все плохо…

– Ну-ка, садись, давай слетаем.

Мы с ним сели, взлетели, я весь пилотаж сделал. Сажусь. Он говорит:

– Сиди в машине.

Сижу. Идет полковник Караштин. Ну, думаю, сейчас списывать будут. А он подошел и очень доброжелательно дает мне инструкцию:

– Ну, сынок, ты когда будешь на посадку идти, смелей бери ручку. Не бойся. Сильнее бери.

Вроде бы дружелюбно говорит. Обычно, когда списывали, часто это происходило по летной неуспеваемости. Опять приказ: «Ну, давай, полетим».

Круг сделал, а он говорит:

– Второй делай. Садись. Только, сынок, когда будешь садиться, ручка будет упираться в мой живот, так ты не бойся, бери посильнее, я вытерплю.

Сели. Полковник выходит из самолета.

– Тебе мешок сзади положить вместо себя?

– Зачем мешок?

– Чтобы ты чувствовал.

– Да нет, не надо.

– Ну, хорошо, лети.

И я сам полетел. Вот так это было. У меня словно крылья выросли! Это полковник Караштин был такой хороший педагог. И майор Соколов – настоящий замполит, который подошел, поговорил, и все нормально. Просто надо было в себя поверить.

И я поверил! Я победил! И самолет стал слушаться. Когда я сел, все бросились меня поздравлять, подбрасывать. И там был такой порядок – вылетные папиросы. Надо было после выполнения полета угощать всех «в квадрате». А накануне мне мама прислала, черная коробка типа «Казбека», только оформление другое. И я стал угощать всех папиросами. Раньше все курили, имела место такая глупость. По норме нам давали на день пачку папирос. Правда, потом была замена – кто хотел, вместо папирос мог получить сахар.

А еще принято было делать боевой листок – поздравляем такого-то с первым самостоятельным полетом, отлично выполненным. Я еще летал, а боевой листок уже был выпущен. Я еще не сел, а он уже висит…

Первый раз я полетел на учебно-тренировочном самолете Як-18. А инструктора звали Николай Дмитриевич Пропийсвит. Это украинская фамилия. А вот первый самостоятельный вылет у меня был в мае месяце, 20-го числа 1955 года. С начала мая уже устойчивая была погода, и пошла самостоятельная летная программа.

В 1955 году я окончил ВАШПОЛ в Кременчуге. Но там только присматривались к ребятам, а потом инструкторы определяли, давали рекомендации – кому куда идти. Направляли в определенные места. Меня отправили по разнарядке, как кандидата в летчики-истребители, в Чугуевское училище летчиков-истребителей (потом оно Харьковским высшим военным авиационным училищем стало). Начальником училища был генерал-майор авиации дважды Герой Советского Союза Речкалов.

В 1954 году мне присвоили звание сержанта, мой командир взвода (он заочно учился в Академии) без конца отсутствовал. Поэтому с самого раннего «курсантского детства» я был исполняющим обязанности командира взвода. И меня воспитывали, и я воспитывал. Отсюда у меня выработалась самостоятельность при работе с подчиненными. На полетах я стал старшиной летного звена.

Училище окончил на МиГ-15. А перед этим летал на Як-11, это поршневой истребитель. На нем лучше всего ощущал себя летчиком. И на МиГ-15 ты чувствуешь, что летишь. А на современных реактивных машинах – сел, загерметизировался… и чувства полета нет. Ты изолирован полностью. Вот на планере ты летишь. На поршневом самолете ты пилотируешь: все крутится, завывает… На на МиГ-21 ты в снаряде!

В училище мы уже на воздушный бой ходили с инструктором. В паре летали, вели стрельбу по наземным целям. На выпускном экзамене по боевой подготовке дали двадцать снарядов, и из них пять надо было уложить в цель. Это – «отлично». Я уложил двенадцать снарядов. Сделал угол покруче, коротким очередями, сделал не три захода, а пять заходов. И двенадцать снарядов попали в цель! Это был самый лучший результат из всех выпускников.

Мы были 3-я эскадрилья. Интересно, что из одной нашей эскадрильи вышло два генерала. Там был Анатолий Никандрович Строгов – он стал генерал-лейтенантом авиации, был командиром 61-го гвардейского авиационного корпуса, затем – заместителем командующего ВВС Дальневосточного ВО, командующим 14-й воздушной армией. Он умер в 2010 году, я его сына к себе на работу взял.

А еще у меня в группе был Дидык Алексей Архипович – он стал генерал-майором авиации, был начальником Сызранского училища вертолетной авиации. Он рано ушел из жизни, в 1998 году.

Ну, и я тоже стал генералом. Это редкий случай такой, чтобы из тридцати человек – три генерала.

Отмечу, что у нас только истребители были. Это было чисто истребительное училище, учили воздушному бою, где нас учили стрелять по наземным целям уже боевыми снарядами. Но воздушный бой велся только фотокинопулеметами, то есть мы были готовы к боевому применению, но в простых условиях.

Выполняли по три вылета в день. Длительность полета – максимум 30 минут. Расчетное время – 25–30 минут. По запасу топлива.

Это потом, уже после окончания училища, я прибыл в полк, и там через месяц, в ноябре 1957 года, уже летал ночью и днем в сложных метеоусловиях.

За все время обучения в двух учебных заведениях я получил только одну четверку. А дело было так. Пошли госэкзамены, и вдруг меня вызывает замполит Василий Никанорович Прягин (потом он стал директором гостиницы «Москва» в Киеве). В приказном тоне – надо немедленно оформить Ленинскую комнату к 60-летию маршала Жукова. Он тогда был министром обороны. Я стал возражать:

– Товарищ майор, у меня же госы… Я сдам госы, я к этому пять лет шел, а потом вы меня можете оставить, и я сделаю Ленинскую комнату этому уважаемому человеку, обещаю.

– Нет, вы немедленно должны сделать, срок-то рождения не перенесешь.

Я категорически отказался. Заявил, что не буду это делать. Первый экзамен по марксизму-ленинизму, теория марксизма-ленинизма. Мне профессор сказал – отлично, а потом объявляет – четыре. Я спрашиваю: почему это так?

– Здесь был замполит полка, и он сказал, что вы не знаете марксизма…

Я прихожу к командиру полка с рапортом:

– Товарищ полковник, дайте, я пересдам.

Он удивился:

– А чего ты, действительно знаешь на пять? Да они тебя «засадят», трояк вкатят, а то и двойку. Они уже против тебя и будут отстаивать свои штаны до самого последнего. Начнет каждый выкаблучиваться. Еще младшим лейтенантом выпустят. Не связывайся ты с ними. Запомни раз и навсегда – никогда не связывайся с политработниками, если хочешь нормально служить в армии. Находи любые моменты, чтобы обойти. А я обещаю тебе, что ты будешь первый, кого я приглашу, и кому я предложу направление после учебы. Ты будешь первый.

Ну, хорошо. И так получилось, что я все экзамены сдал на отлично, кроме основ марксизма-ленинизма. Поэтому я и не попал на красную стену, где написано «Золотые выпускники».

Из училища нас выпускали лейтенантами. Я им стал 30 октября 1957 года. Меня пригласил командир полка и объявил решение:

– Вот назначение в Вену. Сейчас поедешь в отпуск, после отпуска все документы будут сделаны…

Пока я был в отпуске, получаю уведомление – вам не в Вену, а в Кременчуг. Дело было так. В день приезда, максимум через три дня, надо было встать на учет в военкомате, а за день перед отездом надо было сняться с учета. Я прихожу сниматься с учета в Калининградском военкомате, а они мне сообщают изменение места службы: «Вам надлежит явиться в город Кременчуг Полтавской области».

Это город, в котором я учился в первом летном училище. Я пребывал в такой надежде, никогда за рубежом не был, в Вену мечтал попасть… И вдруг – Кременчуг. Что-то, думаю, не то. Приезжаю, мне дают пакет документов: ты командир, с тобой группа летчиков направляется в Кременчуг.

А в Вене до 1957 года находилась 10-я Гвардейская авиационно-истребительная дивизия. Она Сталинградской называлась. Наши части там после войны оставались, и их вывели только в 1957 году.

Я спросил:

– Как же так?

– Да вот, пожалуйста, директива…

А 10-я дивизия тогда уже готовилась к перебазированию – в секрете.

Так местом моей службы стала 10-я Гвардейская дивизия, она уже в Кременчуге на аэродроме Большая Кахновка стояла. В результате в этом городе еще два года летчиком-перехватчиком пробыл, в 113-м истребительном авиационном полку. Там и половину вторую нашел – Светлану Павловну, урожденную Доценко.

Кстати, наш аэродром в Австрии находился в десяти километрах от Вены рядом с Баденом. В Бадене жила и Светлана Павловна, училась в гарнизонном школе. Ее отец был военным, и после войны его оставили служить в Австрии. Вот как интересно все переплелось.

Командиром 113-го полка был Забырин Николай Владимирович. Герой Советского Союза. К маю 1945 года на его личном счету 315 боевых вылетов числилось. Командиром эскадрильи был майор Олейников, очень толковый человек.

В Кахновке мы начали летать по-настоящему во всех условиях по программе боевого применения.

После училища в боевом полку я был первым кто начал летать в сложных условиях. Тогда за каждую минуту полета платили. Это было много денег. И я получил 1000 рублей, а выпили потом на 5000, потому что с каждым надо было отметить. Но мне повезло, потому что мои товарищи вылетели в сложных условиях только через год, а меня взял сам командир полка. Те ждали, пока их по методике научат. А я вот. Получилось такое стечение обстоятельств, вылетел на боевом самолете раньше других почти что на год. Но не на МиГ-15, а на МиГ-15бис. Они отличались двигателями разными: на МиГ-15 был РД-45, а на МиГ-15бис – ВК-105-ПФ. Так они назывались. Разные модификации. МиГ-15 был наиболее массовым реактивным боевым самолетом в истории авиации, а на МиГ-15бис при практически тех же габаритах и массе, что и РД-45, двигатель имел на 20 % большую тягу.

То есть получилось так: мы все прибыли в ноябре 1957 года и приступили к полетам. А я уже в декабре вылетел самостоятельно в сложных условиях. Командир полка меня брал все время на разведку погоды. Сложные условия – лети.

Тогда платили два рубля за минуту. Я очень неплохие деньги стал зарабатывать. Николай Владимирович меня хорошо «натаскал». И интересная такая вещь. Чтобы получить 3-й класс, нужно было выполнить полет на перехват – полк на полк. А до этого мы летали без класса. По тревоке мы из Кременчуга вылетели. После воздушного боя мы должны были перелететь всем полком и сесть. Посадка должна быть в Миргороде. После сбора полка легли на курс. Минут через пять в наушниках команда ведущего – на горизонте самолеты. «В атаку! За мной! По звеньям!» Я нажимаю на кнопку и кричу: «Ура!»

Короче, воевали, воевали… Там смотришь, только чтобы не столкнуться. И вот смотрю – я остался один. Ни командира, никого нет. Один! Вот такая штука. Все разлетелись. Захожу на аэродром. Миргород. Сажусь. Дождь только прошел. Влетел на лужу такую, полоса грунтовья. Самолет грязный. Выхожу, техники сразу: бутылка – помоем. Это же всегда. Ладно, будет вам бутылка, пожалуйста. Что там? Три рубля. Это же подумать! Была 2,87 бутылка водки.

Ладно. Собрались. Вечером командир полка делает разбор и с возмущением называет хулиганством выкрик «Ура»:

– Вот что, пусть сам признается… Я знаю кто, но мне хочется, чтобы он сам признался… Кто кричал: «Ура»? Я знаю, кто кричал…

Знаешь, так говори, в чем дело-то.

Он нас стращает:

– Выгоню, если не признается.

Это сейчас всякие системы, могут зафиксировать, по тембру вычислить, а тогда ничего не было. Конечно, я промолчал.

Прошло время. Я благодарен Николаю Владимировичу за то, что он меня сделал летчиком. Приглашаю его к себе домой. Мы тогда уже в Звездном жили. Посидели, повспоминали. А он вдруг говорит:

– Скажи, ты кричал «Ура»?

– Я.

– Я же знал, я же знал!

– Николай Владимирович, – спрашиваю, – зачем вы брали на пушку, что вы знаете? Как вы могли определить, кто? Ведь мы же уже понимали возможности радио, и никакого пеленгатора еще не было. Зачем вы нас брали на пушку?

– Ну, я же знал, я чувствовал, что это ты!

– Извините, но как получилось, мы же дружно в атаку пошли…

Вот такая история. Очень хороший человек был гвардии полковник Забырин Николай Владимирович. В 1975 году он уволился в запас. Жил в Москве, работал начальником управления ЦК ДОСААФ СССР. А в 1981 году он скончался, и его похоронили на Кунцевском кладбище столицы.

Это было осенью 1959 года. Реактивные самолеты МиГ-15бис летали с грунта. Согласно программе боевой подготовки, я должен летать во всех условиях, днем и ночью, в облаках. А это был конец августа месяца, и пшеницу еще не убрали.

Уже на прямой, глиссаде но еще в облаках начал выпускать шасси. Кран на выпуск – шасси не идут. Диагностирую приборы – давление в гидросистеме ноль. Доложил на землю, получил команду выпускать аварийно шасси и позже щитки. Операция не сложная, хотя и в облаках. Все сработало, пробил облачность, высота метров четыреста, вижу полосу. Долодил: иду на посадку, прошел дальнейший привод и вдруг сирена, и загорается лампочка «пожар двигателя». Катапультироваться по высоте было уже нельзя. Закрыл стоп-кран (перекрыл подачу топлива в двигатель). Сгруппировался, понимая, что посадка будет до полосы на пшеничное поле.

Там уже машина. Пожарная машина, медицинская. Как обычно. Но пожара не было. Выяснилось, что лопнула трубка гидросистемы, масло насосалось в диффузор двигателя и показало температуру выше, чем она была. Поэтому пошел ложный сигнал. Но это же потом стало понятно. А там же все решали секунды…

Потом, конечно, был разбор. Каждый день после летного дня идет разбор полета. Его проводил командир полка. И руководитель полета. А руководитель полета, как правило, кто-то из командиров эскадрильи. Летающий летчик, хорошо подготовленный. Но ведет разбор полета командир полка или же, в его отсутствие, заместитель командира полка по летной подготовке. И так разбор идет по каждому летчику.

Если все нормально, то нормально. А вот один мой товарищ, курсант Виталий Владимиров, был такой лейтенант, у него были аварии, и этого человека списали. А что? Ждать, когда он следующий самолет «разложит»? Просто человека убрали с этой работы.

Ну, и о происшествии со мной было доложено, и легла бумага, что лейтенант Леонов, молодой летчик, при полете в сложных условиях справился блестяще, посадил самолет, аварийно выпустил шасси, щитки… Запросили мое личное дело. Его посмотрели. Как я потом понял, Сергей Павлович Королев, когда его спросили, какие ему летчики нужны, сказал, что летчики-истребители, потому что это человек в одном лице и штурман, и пилот, и радист, и механик.

В сентябре 1959 года в полк приехал полковник Карпов – будущий первый начальник центра подготовки космонавтов, меня пригласили на беседу. Беседа такая – не хотел бы я пойти в школу летчиков-испытателей? Конечно же, все хотят, если получится. Хорошо, вы нам подходите. Мы вас вызовем. Но вам придется пройти очень сложную медицинскую и техническую комиссии. А там будет принято решение. Или обратно вернетесь в полк, или же…

Но это все было потом, а пока, когда я в Кременчуг приехал, нас было 35 летчиков. Был ноябрь месяц. Нас поселили в самолетном классе, среди припаркованных самолетов кровати поставили. Ходили мы по городу. Рядом с нашим общежитием – школа. Смотрю однажды – идут девушки-выпускницы. И одна из них такая – в беретике и с большими грустными глазами…

Я еще тогда подумал – кому-то достанется.

А через два года, 30 мая 1959 года, мы отпраздновали мой 25-й день рождения. Я попросил в летной столовой, чтобы испекли пирог, и мы, конечно же, выпили. Меня поздравили, потом мы пошли в город, в Дом офицеров. Хорошее такое время было, вечер. И вот мы идем, не пьяные, но веселые. Идем группой из четырех человек, которые жили в одной комнате, и я им что-то рассказываю. Иду спиной вперед, говорю, и в это время с кем-то столкнулся, поворачиваюсь – та самая девочка, которую я видел два года тому назад. Она уже повзрослела.

Я ей говорю:

– Извините, пожалуйста.

Она:

– Нечего извиняться, надо смотреть…

– Далеко вы, барышня?

– Не ваше дело.

Не очень дружелюбно это все было.

Светлана. Ей тогда было девятнадцать. А когда мы пришли в Дом офицеров, то и Светлана с подругами там оказались. Три подружки – пришли на танцы.

Дом офицеров – это было культовое место. Во-первых, я помню, там был певец армянский, исполнял хорошие песни, а после этого уже были танцы. Тогда уже танцевали вальс, танго и фокстроты – фокстрот «Линда», фокстрот «Гамбургский». Это тоже фокстрот, но там совершенно различные движения… «Линдочка» и «Гамбургский»… Я еще в школе танцевать вальс научился. Без вальса вообще было невозможно тогда представлять ни один вечер. И все это умели делать. Потом появился фокстрот «Рио-Рита»… Ушли эти краковяки и прочие тустепы, которые до этого были самыми распространенными. Уже в десятом классе подростки танцевали танго, фокстрот и вальс. Вальс вообще казался самым-самым красивым танцем. Особенно, если ты можешь и влево, и вправо вести барышню.

И вот в тот вечер я решился. Один раз пригласил, второй, третий. Разумеется, там еще были соперники. Но я просто к ней прицепился, решил, что это – судьба. Потом проводил домой. В общем, узнал, где живет.

На следующий день, уже в красивой летной форме, разыскал Светлану. Потом я четыре раза проводил ее домой.

Однажды я иду, проводив Светлану, через кладбище. И там группа ребят: «Ты чё сюда ходишь?» А у нас был такой район, так называемые Чередняки, где очень много шпаны было. И там ребята свято хранили своих девчат. Мзду требовали, а могли и побить – что ты ходишь на нашу улицу? Я чувствую, там шпана, лет четырнадцать-пятнадцать, пырнет ножом, и все, все разбегутся. Я постарался стать к какой-нибудь оградке поближе, чтобы со спины не зашли.

– Что, хочешь офицерский прием показать?

– Зачем мне вам приемы показывать? Я просто…

– А что ты тогда ходишь?

– Провожал девушку…

– А знаешь, кто она?

– Знаю, хорошая девушка…

И еще что-то такое. А тут как раз в это время произошло, взорвали ядерную бомбу на Новой Земле. В общем кто-то спрашивает:

– Скажи, а чем отличается атомная бомба от ядерной бомбы?

Конечно, сильный заход! В общем, я им начал объяснять, и кончилось все тем, что мы сели на оградки и стали разговаривать. Еще вопросы:

– А как самолет летает?

– Это ты тут летаешь постоянно?

– Конечно, я летаю.

– Так начал бы с этого, что над нами летаешь. А мы думали, кто тут летает…

Короче, кончилось все тем, что они высказали:

– Мы тут никому не позволим… Мы будем ее здесь оберегать… Дай закурить?

– Ребят, не курю я, и вам бы советовал не курить, зачем вам это нужно?

Я, кстати, действительно тогда не курил. А уже потом, в 1965 году, я летал на Кубу, а там настоящий культ сигары. Практически у каждого во рту «гавана». Дым у сигар противный, запах кошачий. Вот тогда я и попробовал сигареты, чтобы хоть как-то забить сигарный дух. И неожиданно пристрастился. Курил после этого два года, да так, что пальцы от табака пожелтели. А в 1967 году у меня родилась дочь. И вот стою на балконе своей квартиры в Звездном городке, рядом Оксана в колясочке лежит. Я затягиваюсь, и дым попадает под капюшон к малышке. Дочка закашлялась, и я тут же дал себе слово, что больше эту гадость в рот не возьму. Выбросил сигарету и с тех пор не сделал ни затяжки. Ни разу! Даже когда из-под обломков вылезал. И такое в моей жизни случалось. По ночам просыпаюсь, если вдруг снится, будто курю. Противно до тошноты. Вот до чего дошло…

Ну а тогда я с этими ребятами из района Чередняки подружился, и они нам потом даже на свадьбу цветы прислали.

Однажды Светлана пригласила меня к себе домой, в гостиной я остолбенел: на столе лежал прекрасный альбом с репродукциями картин из Эрмитажа, о котором я мечтал. Я знал, что он вышел, поскольку собирал это все. Я искал эту книжку и нигде не мог найти. Я же никогда в Эрмитаже не был, и мне так хотелось иметь этот документ. И мгновенно подумал: «Женюсь! Этот экземпляр будет у меня!» Имея в виду книгу, конечно. Весь октябрь я проходил комиссию в Москве в центральном авиационном госпитале. Прошел конкурс успешно. Вернулся в Кременчуг и вдруг директива, я с группой летчиков должен перебазироваться в Германию. У меня только неделя на личные дела. Пришел на работу к Светлане, вызвал и в сквере очень четко обрисовал обстановку. То есть я должен уже на этой неделе улететь в Берлин, но прежде я бы хотел выяснить наши отношения…

– Что, какие отношения?

– Я предлагаю тебе свою руку и сердце, все что угодно. Я тебя прошу не отказывать, у меня нет времени… Говори – да или нет? Мне некогда, Света.

Она – да. Хорошо, тогда поехали. Поехали в гостиницу ко мне. У меня вещи уже были все сложены. Как вещи – летные шмотки. И было уже семь картин, по-моему, чем я купил будущую тещу, она всю жизнь мечтала, чтобы картины были дома. Я приехал к ним:

– Светлана вам все объяснит. А мне надо ехать дальше сдавать дела.

– Что такое?

Ну, она говорит:

– Леша просит, чтобы я вышла за него замуж…

А Любовь Семеновна… Ей тогда нравился совсем другой человек, но когда я привез картины – все, ее любовь была завоевана.

А отцу я тогда сказал:

– Так и так. Но Свете же надо учиться, Павел Демьянович, и я вам обещаю: мне самому еще надо учиться, и она будет учиться. Не беспокойтесь, у нас тут не заржавеет… Она – способная девочка, училась в школе отлично…

Это было 4 ноября, а я сказал – 14-го свадьба. Потому что 15-го я уже улетал. «Но как же так?» – «Я договорюсь». Тогда при подаче заявления был трехмесячный срок. Я пошел в горком партии, принес документ от командира полка. Сказал ему – я улетаю в командировку, и мне нужно оформить дела семейные. Он написал распоряжение – разрешаю. Мы зашли в ЗАГС, подписали все документы.

А вечером мои друзья пришли к ним в домик. Все однополчане. Была свадьба, очень колоритная. Октябрь месяц на Украине – месяц хризантем. Роз тогда не было. Мы посчитали. У нас на свадьбе было три тысячи хризантем. Стояли в ведрах от калитки до дома, в ведрах стояли цветы, хризантемы.

Вся улица готовилась к нашей свадьбе, все соседи кухарили, а потом в назначенное время пришли к нам и принесли на стол свои блюда. И три тысячи хризантем! Очень было красиво! На свадьбе присутствовал командир полка, командир эскадрильи, летчики, с кем я летал. Даже бандиты с той улицы пришли поздравить.

А 15 ноября я уехал в Киев. Пять часов поездом. Но Светлана со мной не поехала, она приехала в Германию лишь в начале марта. Пока же она осталась в Кременчуге ждать вызова, а документы пришли через четыре месяца.

А я оказался в Группе советских войск в Германии, в Альтенбурге. Это такой старый город, рядом с Дрезденом. А там рядом – аэродром «Альтенбург-Нобитц». В апреле 1945 года он был захвачен американской армией, но в июле был передан СССР на основании договора о разделе территорий между союзниками. С тех пор и до 1992 года этот аэродром использовался в качестве базы размещения советских ВВС. Когда я прибыл, там базировался 294-й отдельный разведывательный авиационный полк – ОРАП. 294-й ОРАП.

Я был старшим группы, будучи еще лейтенантом. Мы, когда приехали, на вокзале в Дрездене сложили свои вещи (каждый со своими летными вещами ехал, а это – большой баул, где костюм летный, перегрузочный костюм, шлемофон, унты, планшет). Ну и пошли ждать поезда в буфет. И другие тоже вещи оставили и пошли в буфет. Свисток. Сели в вагон. И каждый спрашивает: «Ты мои вещи положил?» – «Нет». – «Нет?» Короче, у многих летные вещи так и остались на платформе.

Приехали. Нас встречает в Ательнбурге машина. Сели. Говорим – так и так. Да ничего страшного. На другой день немцы сами все привезли. Никто ничего не тронул.

Маршал Иван Игнатьевич Якубовский был тогда главнокомандующим Группы советских войск в Германии, и он нам на встрече дал напутствия:

– Имейте в виду, здесь на каждом углу гаштеты, пиво, водка, корн этот. Соблазн большой, но вы нам здесь нужны как летчики.

Было весело… Жилья нет… Нас поселили тут же по комнатам, а накануне имел место тяжелый случай – из-за неустроенности, что-то там было, муж отдельно жил, жена отдельно жила… Короче, тот ее убил из ревности и сам застрелился. Поэтому командир полка принял решение:

– Пока я каждому из вас не сделаю жилье – 20-метровые комнаты, никто свою барышню сюда не привезет. Живите, как хотите.

Итак, расположились в Альтенбурге. А там рядом – Дрезден, я мечтал Дрезденскую галерею увидеть. За короткое время я дважды посещал галерею. Да и в Альтенбурге была своя замечательная картинная галерея. Но вот что интересно – я там когда был, написал свои впечатления, а когда уже совершил космический полет, спустя шесть лет, настоятельница вспомнила и нашла запись мою, так что не выдуманная это была история.

Кстати, одна моя картина сейчас выставлена в Дрезденской галерее. Есть картины в государственных галереях Узбекистана, Казахстана, Киргизии. Еще когда начинался распад страны, я был в Лас-Вегасе, и Союз художников там на выставке представил порядка десяти моих работ. Страна рассыпалась, Союз художников рассыпался, и картины остались в Лас-Вегасе. А сейчас – неизвестно где. Мне говорят: нанимайте юристов, ищите. Но, как выяснилось, их продали на аукционе, и их уже не вернуть.

Мы в Германии сразу же начали летать. Особенность какая? Самолет этот, МиГ-15, но уже «бис», с фотоаппаратами большими, по шестьсот килограммов. Эти фотоаппараты висят под крыльями, и мы над Восточной Германией летали и снимали территорию. На другую сторону нельзя было. Но мы, конечно, шпионили чуток. Снимки делались по заданию Дунаевской картографической фабрики. Это была уже практически творческая работа.

Пробыл я в Германии недолго. Ноябрь, декабрь, январь, февраль, март – пять месяцев. До марта 1960 года.

В 1960 году я был зачислен в первый отряд советских космонавтов. Эту войсковую часть 26266, которая впоследствии стала известна как Центр подготовки космонавтов, создали 11 января 1960 года.

Как я уже говорил, Светлана приехала ко мне в Германию в начале марта. А мне уже надо было уезжать. Мы только неделю пробыли вместе, и меня вызвали в Москву. А она там одна осталась.

Кстати, в Германию она ехать боялась. Пришла жаловаться к папе. А тот ей резко: «Я тебя замуж не посылал. Это был твой выбор. Поезжай, а там разберешься». И она поехала. Я встретил ее в Дрездене с корзинкой цикламенов. У нее слезы градом – и так всю дорогу в электричке до Альтенбурга. Чего ты плачешь? Не знаю – плачет и все. Наверное, страшно было начинать семейную жизнь – да еще на чужбине. Добрались до гарнизона. Общежитие… Вокруг щебенка, мусор… У меня – комната. Я, когда поехал Светлану встречать, ее привел в порядок. У меня была кровать, подушка, а подушку я накрыл такой вязаной кружевной накидочкой. Тапочки приготовил – с пушком. У меня даже парашютный шкаф был, а в шкафу – уже какая-то одежда.

Я питался в летной столовой. Светлане же, чтобы купить себе продукты, нужно было взять деньги и пойти в магазин. А она думала: «Как же я могу их взять? Это же чужие деньги!» И начала медленно таять. Я увидел, что с женой что-то неладное. А тут еще жена командира звена, женщина уже опытная, меня спрашивает:

– Как она у тебя питается? Мы ее нигде не видим, ни в магазине, ни на общей кухне. А все же знают – летчик, жена приехала, но никто ее не видит. У нее есть кастрюля?

– Нет.

– А сковородка?

– Нет.

Как же так, подумал… Жена командира звена мне чайник дала. Я побежал – купил сковородку. Принес домой электроплитку, кастрюльку – ничего этого в хозяйстве до этого, разумеется, не было – и говорю: «Теперь я знаю, почему ты плачешь, ты же голодная!» Сбегал в магазин, принес банку маринованных огурцов, банку консервированных сосисок и из летной столовой – уже очищенную картошку. Сели есть, а у Светы опять слезы! Оказывается, она очень голодная была… Я уходил на полеты, а она стеснялась деньги брать. Я тогда ей в приказном порядке:

– Бери деньги, ходи в магазин, покупай, что хочешь. И я теперь буду питаться дома – никакой летной столовой!

С тех пор все стало нормально.

Но вместе мы пробыли, как я уже говорил, только неделю. Меня вызвали в Москву под предлогом освоения новой техники. Про космос пока ничего не говорили. Но обследовали так тщательно, что некоторых летчиков по итогам испытаний даже сняли с летной работы: нашли какие-то проблемы со здоровьем.

Я прошел комиссию за неделю, а потом вернулся, забрал Светлану. Точнее, после обследования я вернулся из Москвы в полк и поставил вопрос на обсуждение:

– Это новое дело. Давай подумаем – можем остаться здесь… Но там такие ребята толковые подобрались!

А Светлана мне категорично:

– Нечего думать, собираемся и едем!

Потом она объяснила это так: нельзя мешать человеку, сдерживать его в его стремлениях. Плюс, повторяю, о космосе тогда не было и речи. Говорили о дальних полетах, о сверхновой технике, но все было как-то неконкретно, таинственно, интересно…

На самом деле, с отрядом дело было так. Я в Германии летал и днем, и ночью, во всех условиях, и когда приехали отбирать кандидатов, посмотрели – летает хорошо, выполняет все задачи, вопросов по здоровью никаких нет. Ну, тогда меня пригласили на беседу, и сказали – хочешь быть летчиком-испытателем? Конечно, хочу. Тогда нужно пройти комиссию.

Когда было принято решение о создании первого отряда космонавтов, надо было набрать летный состав летчиков-истребителей не старше тридцати лет, с высшим образованием, летающих во всех условиях, на последних самолетах. С высшим образованием было тяжеловато, потому что еще мы не успели к тому времени закончить академии, но у всех было среднее образование, а Беляев и Комаров – те заканчивали Академию, но они были старше нас на десять лет.

И я их всех быстро узнал. Нас разместили в госпитале в Сокольниках, и я оказался в одной палате с Юрием Гагариным.

Нас было тогда в госпитале 42 человека. А уже были пересмотрены три сотни человек. Значит, была команда по округам. Обследования проходили в окружных госпиталях, и только те, кто прошел там, уже приглашались в Москву. А в Москве из 42 человек осталось восемь.

Расписание у нас было такое. Подъем рано. Замер температуры. Сдача крови на анализ. Кровь, моча на анализ ежедневно шли. Потому что давали нагрузку, и по крови смотрели реакцию на нагрузку. Были виды обследований, которых мы вообще никогда не видели – барокамера, центрифуга, качели Хилова для тренировки вестибулярного аппарата…

В общем, гоняли нас там до седьмого пота, и на этом фоне постоянно снимались температура, кардиограмма, электроэнцефалограмма… И так целый месяц.

Я когда в первый раз зашел в палату, меня предварительно раздели, одежду забрали, надели темно-коричневую пижаму с белым воротником пришитым. Захожу. И вижу – сидит молодой человек, по пояс голый, на спинке стула висит его пижамка. Жарко было, печку сильно топили. Читает. Посмотрел на меня. И этот взгляд я запомнил на всю жизнь. Сверкающие голубые глаза. Большие. Сияют аж зеленым, зелено-голубые такие глаза. Книжку положил, встал:

– Старший лейтенант Гагарин.

И за полчаса я уже знал о нем, что он с Заполярья. Он мне все рассказал про всю свою жизнь, и про дочку Леночку, которая родилась 17 апреля 1959 года… А я – с юга. Летаем на одних самолетах. Разведчики. Но что меня особенно поразило – он читал «Старик и море» Хемингуэя, а эта книга только вышла, я слышал по радио, и смотрю – а этот молодой человек уже читает. Подумал – вот это серьезный-то парень какой.

А дальше мы целый месяц там в одной палате находились.

Мы с Юрой хорошо сдружились. Замечательный он был человек, да и как я – охотник!

Он потом у нас был председателем охотколлектива, мы выезжали на утиную охоту всем отрядом. На ее открытие. И обязательно – раз или два – на зверовую охоту. В районе Подмосковья и даже до Калуги. Зверовая охота – она требует доверия, случайных людей там не должно быть. Иногда с нами Николай Петрович Каманин ездил – руководитель подготовки первых советских космонавтов. А так мы с Юрой больше одни забирались в различные угодья.

Эта традиция охоты с Гагариным у меня сразу с 1961 года началась. После одной охоты написал картину «Последняя охота с Гагариным». Это было 22 октября 1967 года. Пасмурное такое утро. Мы были на утиных озерах в Спас-Клепиках. Интересно, что кряковая утка уже собиралась в большие стаи для перелета на юг, она вела себя очень осторожно. У нас с собой был перемет… Такой тип крючковой снасти… Наверное, метров двести-триста. Мы наловили малька, и малька насадили, разбросали этот перемет по озеру. А сами ушли. Села, наверное, тысяча уток. Мы на скорости подъезжаем… Взлетели… Ни одна не попалась. Малька склевали, а на крючок не сели. Очень осторожная и умная птица. Местные браконьеры ловят крякву обычными мышеловками, которые ставят на пеньки. Утка плавает, потом залазит на этот пенек и ловится. Стрелять запрещено – вот они такими вещами и баловались…

А еще были охоты на зайца, когда мы ходили с собакой. Раньше с Ярославской области было достаточно зайцев. Однажды Володя Комаров дуплетом двух зайцев убил… Но сейчас там зайцев нет, глухаря нет, тетерева нет. Потому что начали разводить кабана. Этот зверь видный. За ночь проходит километров пятнадцать и по пути все ест от лягушки до птенцов и зайчат. На зверя загонная охота. Приезжаешь, ставится задача, на что мы охотимся, определяется тактика, ставятся стрелки. Расставлял стрелков руководитель охотхозяйства. Иногда я ставил задачу. Потом предоставлялось слово старшему егерю. А егеря уже идут. Загонная же охота. Как правило, на просеке ставили. Через километр – следующая просека. Выстрел, или сейчас по радио говорят, что пошли. И начинают кричать, кто-то с трещотками, зверя выгоняют…

Был такой случай, когда Попович и еще пара ребят практически всю ночь проиграли в карты. Мы же отдыхать приехали… И ясно, что выпивали. Когда стали садиться в автобус, я у него отобрал карабин.

– Алексей, ты что? Мы же друзья…

– Нет, на охоте друзей не бывает, я тебя предупреждал, что этого не стоит делать. Это опасно.

Возвращаясь к Юрию Гагарину, скажу, что в 1961 году моя Светлана уже ждала первенца, а у нас все подготовка шла. И это все держалось в тайне. А в апреле состоялся первый Гагаринский полет. Мы предполагали, что это где-то в середине апреля будет. И каждый из нас готовился к поездке на какую-то станцию. Центра управления полетами (ЦУПа) тогда не было. И 28 марта мы разъехались по различным станциям слежения. Я оказался на Камчатке, в Елизово.

И вот 12 апреля 1961 года. Первый раз человек летит в космос. Что будет? Как будет? Никто не знал, хотя в технику мы верили просто железно. Вначале появилось телевизионное изображение, и пока смутно было, я не мог точно сказать, кто это – Титов или Гагарин. И только после того, как Гагарин назвал уже оттуда меня по имени (привет Блондину), мы перебросились словами, и он заулыбался, стало ясно, что это Гагарин.

Вел я с ним связь около семи минут, может быть, поменьше. Он запрашивал, какая у него «дорожка», какие параметры. Мы тут же ему сообщили, что все хорошо, ждем встречи…

Это была обычная радиостанция. Мы потом с радиостанциями управлялись и с Николаевым, и с Поповичем… Я, когда летал Николаев и Попович, находился в Екатеринбурге. А вот когда в 1970 году был длительный полет Николаева и Севастьянова, уже центр управления был в Евпатории. ЦУП же начал работать в 1975 году.

Когда Гагарин готовился к полету, мы с ним постоянно пересекались. Мы не были изолированы друг от друга, каждый раз по субботам (тогда по субботам работали) собирались на совещания. Их проводил Гагарин. Он был первым командиром отряда до полета. И это не Королев назначил его на эту должность, это военные назначили, Каманин Николай Петрович по согласованию с Главкомом ВВС.

Рассматривая с разных сторон личность Гагарина, могу сказать – он очень мало прожил, но попал в отряд по удивительным показателям. Все складывалось так, что он просто обязан быть там. Хотя, по идее, откуда? Деревня Клушино. Господи… Сразу пошел в третий класс… И, зная его документы, уверяю – у него кроме оценки «отлично» никогда ничего не было. И потом, как взрослый человек, решает? Семье надо помогать! И он после шестого класса пошел в Люберецкое ремесленное училище. Ну, а семья у него – младший брат еще был, отцу много лет, матери тоже… Училище он окончил с отличием. После училища пошел в индустриальный техникум, продолжал себя формировать как мастер литейного производства. И там учился отлично. И летать начал. Он был спортсменом – при росте 165 сантиметров он был капитаном баскетбольной команды. Очень прыгучий! В волейбол играл в нападении. Это только себе представить! Его мама, Анна Тимофеевна, мудрая русская женщина… Она ему дала понятие нравственности. Он был очень крепким как физически, так и внутри… Как пружина…

Итак, мы целый месяц с Юрой Гагариным в одной палате находились. А потом нас собрали и объявили:

– Вы зачислены, весной мы вас всех соберем, еще раз придется кое-что пройти по последним технологиям исследования, не расслабляйтесь.

Главный конструктор Сергей Павлович Королев после запуска первого спутника 4 октября 1957 года приступил к разработке пилотируемого корабля. Он посчитал, что первые космонавты должны быть обязательно летчиками истребительной авиации. Требования были: не старше 30 лет, отличное здоровье, умение летать во всех условиях на самолетах МиГ-15, МиГ-17, МиГ-19, МиГ-21. Из трех тысяч ребят отобрали двадцать человек. Точнее так: из 3000 отобрали 42 человека, а из сорока двух осталось восемь. Потом еще двенадцать набрали. В результате, в отряд по состоянию на 1960 год, помимо меня, были зачислены: Иван Аникеев, Павел Беляев, Валентин Бондаренко, Валерий Быковский, Валентин Варламов, Борис Волынов, Юрий Гагарин, Виктор Горбатко, Дмитрий Заикин, Анатолий Карташов, Владимир Комаров, Григорий Нелюбов, Андриян Николаев, Павел Попович, Марс Рафиков, Герман Титов, Валентин Филатьев, Евгений Хрунов и Георгий Шонин.

После запуска первого спутника 4 октября 1957 года, я думал, что лет через пятнадцать мы полетим в космос.

Конечно, я читал «С Земли на Луну» Жюля Верна. Чистая фантазия. Он рассказывал о невесомости эмоционально, не понимая физики. Еще помню в учебнике географии за четвертый класс был рисунок путника на краю земли, он заглядывает сквозь небесную твердь, видит там колесницы, молнии – так представляли космос в Средневековье. Вот эти картинки были у меня в голове.

В первый отряд космонавтов самых-самых здоровых в нашей стране отобрали. Это были асы. Но сразу же, на наших глазах, люди стали уходить. И некоторых вообще списывали из авиации. Первым ушел Толик Карташов. Там был такой тест на ломкость сосудов, когда смазывают растительным маслом и ставят колокольчики, создают вакуум. Если нормальные сосуды, кровь даже не собирается в капельки. А тут, смотрю, у Карташова полностью колокольчик кровью заполнился. Это значит, что где-то при каком-то ранении или даже при ушибе произойдет то, что сложно остановить. И парня тут же убрали, а ведь он был отобран в группу из шести космонавтов, готовившихся к первому полету. Его в июле 1960 года направили на дополнительное обследование в ЦВНИАГ, а в начале апреля 1961 года его имени уже не оказалось в списке космонавтов, представленных к сдаче экзаменов.

А до этого очень много ребят на центрифуге «полетело». Очень много. Если даже более семи зубов кариес, пломба там или расточка чего-то, уже не брали.

Главнокомандующий Военно-воздушными силами маршал К. А. Вершинин 4 ноября 1959 года дал нам отеческое напутствие:

– Вы лучшая часть ВВС. Мне жалко вас отдавать, но вы должны дальше нести флаг.

– Вам придется уйти и заниматься другой техникой. Именно вам надо будет не только летать, но и создавать ее. У нас еще нет такой. Я вас сейчас попрошу выйти в коридор, посоветуйтесь, если кто-то откажется, откажитесь здесь. Мы найдем вам работу.

Вышли в коридор. Один у нас отказался, Карпов был такой, а мы остальные зашли, сели. Все в одинаковом положении, плюс Николаев старший и Попович старше на четыре года. Николаев – на пять лет. Вроде бы опытные, молчат. И вдруг встает Юрий Гагарин и так свободно обращается:

– Товарищ главнокомандующий, многоуважаемый Константин Андреевич, мы вам безмерно благодарны за крылья, которые вы нам дали. Вы нас научили летать. Мы хотели бы идти дальше, но знайте, по любой вашей команде мы вернемся в боевые полки. Мы навсегда с вами.

Вот смотрите, уже здесь он проявил себя как человек, который нашел, что нужно в этой обстановке говорить. Мы все сидим, переглядываемся… По званию он – старший лейтенант, а рядом сидят капитан Николаев и капитан Попович, по идее они должны были встать…

Со мной тогда неприятная история получилась. Со мной учился Леонов Александр Алексеевич. И он погиб. И пришла шифровка: лейтенант такой-то в полете в сложных условиях на самолете МиГ-17 погиб. Лейтенант Леонов А. А. Все. А я в то время уже был в другой воздушной армии – меня перевели в 24-ю воздушную армию ГСВГ. А тот Леонов погиб в 69-й армии. Я тогда снова в Германии находился, а всех космонавтов собрали в марте, а прошла шифровка о том, что погиб лейтенант Леонов А. А. И ребята подумали, что это я. И они выпили за меня, помянули.

А я приехал обратно с опозданием. Прихожу на КПП. Стоит какой-то парень. Я спрашиваю:

– Скажи, пожалуйста, здесь из первой особой группы есть кто-то?

Он побежал и докладывает ребятам:

– Слушайте, там какой-то рыжий лейтенант стоит, спрашивает вас.

Гагарин, Горбатко, Быковский оказались рядом. К ним он подошел. Они удивились:

– Кто?

– Да вот такой-то.

– Неужели это Алексей?

И они втроем – Гагарин, Горбатко и Быковский – выскочили на улицу, меня увидели, обняли и повели за собой. Я уже для них был свой человек.

Второй раз выдержал строгую комиссию и получил предписание прибыть в в/ч 26266 – войсковую часть будущего центра подготовки космонавтов.

Из Москвы мне надо было перелететь в Берлин, из Берлина поездом до Дрездена и затем в Альтенбург. Дали всего лишь три дня, чтобы расщитаться, собрать вещи и самолетом в Москву. Тут-то и возникли проблемы. Мой ящик с летным обмундированием не проходил в люк Ил-14. Надо менять билеты и ехать поездом. Денег в обрез, хотя на счету было достаточно, но как получить – конец недели, все закрыто. В Берлине в аэропорту продал часы. Купил билет до Бреста. В Бресте я вышел, думал, получу, а там до шестнадцати часов работали сберкассы. И тут я увидел офицера, который со мной был курсантом – Колю Мирзоева.

– Слушай, – говорю, – дай сто рублей, я тебе сразу же верну, как только прибудем в Москву.

Он мне дал деньги. Мы доехали до Москвы, сутки ничего не ели. На Москву оставалось десять рублей.

Садимся в такси, Белорусский вокзал, и ехать надо к стадиону «Динамо» в институт авиационной и космической медицины. Где конкретно – не знаем. Света в туфельках, и два чемодана у нас. Едем. Я смотрю – десять рублей уже отчет – стоп. Мы вышли, и надо было через парк идти с чемоданами, а Света в этих туфельках – в Германии же было тепло. А тут кругом снег. Зашли на КПП, а она так замерзла, аж плачет. Я снял с нее туфли, надел свои меховые перчатки на ноги.

Позвонил. Приезжает Быковский на автобусе за нами, забирает, и мы едем на центральный аэродром в районе Ходынки – в спортзал. Те, кто приехал раньше, захватили комнаты в бараках, а нам – в спортзал.

В спортзале натянули волейбольную сетку, на нее повесили газеты. С одной стороны Нелюбов с Зиной, с другой стороны – мы. Приехали после шестнадцати часов, все закрыто. Опять приехали поздно, деньги не могу получить. Пришлось обратиться с просьбой к семье Нелюбовых:

– Слушайте, стыдно начинать с этого, деньги есть и денег нет, дайте рублей сто.

Они дали, и уехали мы быстренько на улицу Горького, там где она пересекается с Садовым кольцом. Там магазин колбасы был. Купили мы этой колбасы, хлеба. Господи, наелись…

Так с волейбольной сеткой мы жили где-то полмесяца, наверное. А у нас опять начались занятия – общекосмическая подготовка. Мы занимались в Сокольниках, ходили на лыжах. Занимались там в спортзале. Силовые нагрузки и снятие характеристик с каждого человека. Кто сколько угол держит, кто сколько подтягивается, кто сколько жмет. И обязательно тридцать минут баскетбол, чтобы была разрядка.

Уже ранней весной, мы переехали. Нас расселили по разным местам Москвы. Я жил на Студенческой в общей квартире. У меня комнатка была. А остальные жили на Ленинском проспекте. И в это время в поселке Чкаловский, именовавшемся в открытой печати как поселок Зеленый, для нас строили дом, куда мы в мае месяце переехали. В мае 1960 года. Это в шестнадцати километрах к северо-востоку от Москвы. Параллельно строились два дома в Звездном городке, в двадцати пяти километрах к северо-востоку от Москвы. И эти дома мы заселили только в 1967 году.

Поскольку на космическом корабле космонавт катапультировался на парашюте, отдельно нужно было пройти сложную подготовку по владению парашютом. В мае 1960 года мы все вылетели на парашютную подготовку в город Энгельс. Там большое поле аэродромное, где мы и прыгали. За месяц мы напрыгали порядка пятидесяти прыжков. Это редчайший случай! Получили звание инструкторов парашютно-десантной службы. Уже имея это звание, осенью, когда все отдыхали, мы с Борисом Волыновым поехали работать инструкторами. Беляев, Комаров и Заикин с нами не выполняли программу прыжков, и теперь уже мы их учили.

Весь май мы находились на парашютных прыжках в Энгельсе. Вернулись – переехали все в поселок Чкаловский. Там нам всем дали квартиры. Это поселок, где жили летчики-испытатели.

Нам со Светланой дали однокомнатную квартиру. А вот у Гагарина была двухкомнатная квартира, поскольку он имел уже ребенка. Все, кто с детьми, получили двухкомнатные квартиры. А параллельно строился дом улучшенной комфортности. Там нам дали трехкомнатную квартиру. А Гагарину после полета к двухкомнатной квартире присоединили еще и соседнюю двухкомнатную. У него уже было двое детей.

Так мы пока и жили в Чкаловском и летали на Чкаловском аэродроме. Это совсем рядом. Летали на самолете Ил-14 с хорошим навигационным оборудованием. И ночью занимались вопросами навигации по звездам. Такая практическая работа с секстантом перед иллюминатором. А еще через день ездили в московский планетарий, изучали звездное небо.

За время занятий я с Гагариным еще более плотно сошелся, мы сидели за одной партой. Слушаем лекции, и вот я помню – лекция. Профессор Хлебников читает нам про большой и малый круг кровообращения. А мы сидим и в морской бой играем. Все вроде бы нормально, я это знал со школы. Первое партийное собрание, выборы секретаря, и на этом партийном собрании вдруг выступает Марс Рафиков и произносит партийную речь:

– Все знаете, зачем мы сюда прибыли, и нам не понятно, как такие люди, как Гагарин и Леонов на этих научных лекциях бессовестным образом играют в морской бой.

Ну, думаю, во влипли, во попали, какие все серьезные. Ладно, бросили играть в морской бой. Его выбрали в партком, нас пожурили.

Стали учиться, каждый день утром выходим на зарядку, смотрим – один раз Рафиков через забор перелазит, где-то ночевал, второй раз. Я его подзываю:

– Ну-ка, иди сюда, если ты еще раз это позволишь, я тебе морду набью.

А он отвечает:

– А я тебя из-за угла кирпичом убью.

И вот тут уже все было понятно, что дальше так и пойдет. Так оно и вышло. Один раз, второй, третий раз – и его исключили из отряда космонавтов за нарушение режима (самовольную отлучку из расположения части).

Да меня самого чуть было не отчислили. Это врачи ЦПК настаивали на отчислении. Когда я проходил обследование в военном госпитале, мне в аттестации записали: «повышенная шерстистость». Врачи говорили:

– Посмотрите на себя! Как мы будем клеить на вас датчики?

Я говорю:

– Это же просто – бритва…

Купил пачку лезвий. Вечером пошел в душевую, и там спереди побрил себя, а Юра Гагарин меня сзади побрил. Прошел комиссию, и никаких вопросов не было, а весной мы поехали на прыжки, и ведущий врач смотрит на меня изумленно:

– Слушай, что-то я не пойму, как ты прошел комиссию? С такой шерстистостью мы же не принимали. Да, у нас был такой парень, очень похож на тебя, рыжий такой… И такой шерстистый… Ну и что? Мы его отчислили.

Я ему говорю:

– А вам не жалко?

– А что же мы будем делать, датчики-то не приклеишь? Только, смотрю, у тебя шерстистость больше, чем у того парня. Как же так? Как ты полетишь к дальним мирам?

С этой шерстистостью еще вот что было. Когда я потом готовился к полету, то нам отливали для каждого персональный ложемент. И раздевался человек догола, ложился в корыто, его заливали гипсом, температура 8–10 градусов. Потому что если бы вода была более теплая, гипс очень быстро твердел. Но даже при такой температуре он тоже быстро твердел, и надо было успеть вытащить человека, а то не успел бы выбраться.

Так что накануне я сказал:

– Слушайте, ребята, или давайте жидким мылом все смазывать, или давайте мы наденем легкий комбинезон из нейлона. Что вы дурака валяете? Ложишься, вначале такой холод, что можно воспаление легких схватить.

Это потом стали гипс другого качества применять, который можно было разбавлять водой температурой 20–22 градуса. Противно, но ничего, это вошло в классику. А тогда я все-таки победил, и стали применять нейлоновые комбинезоны. Но такие ограничения были, они зарубили пару мальчишек, которые очень шерстистые были.

А вот когда помещали в барокамеру, перед тобой находился щиток, а на щитке написана таблица, и красные цифры надо считать увеличивающим порядком, а черные – уменьшением: 1 красный, 49 черных, 2 красных, 48 черных и так далее. Потом на этом фоне включались еще музыка и помехи. И человек, а это очень сложно, должен был все это считать. И не сбиваться. Так они еще включали вспышки разрядные, чтобы в глаза били. А ты должен был продолжать: 2, 48; 3, 47… Проверка на интеллект.

Была практически зима. 15 октября выпал снег на полметра. И мороз – 15 градусов. Мы ходили в унтах, валенках, шубы были длинные… До четырех часов вечера шло обследование, а после четырех мы были свободны. На обследовании нас в центрифуге крутили, перегрузка головы – пятерка, шестерка, семерка, восьмерка… На восьмерке потерял сознание – нормально. Дальше – опять барокамера. 5000, 14000… Однажды нас четверых посадили, и мы начали орать песни. И пульс стал выше. Но мы хоть отвлеклись и очень хорошо прошли это исследование.

Большая нагрузка с записью кардиограммы на бегущей дорожке. Энцефалограмма. Электроэнцефалограмма. Определяли, затуманены мозги или не затуманены. Как альфа-ритм. У людей, склонных к эпилепсии, в альфа-ритме появляются другие частоты. Это на фоне общих нагрузок. И центрифуга, какую мы в полку, конечно, никогда не проходили… Короче, постоянные исследования под нагрузкой и сердечно-сосудистой системы, и всего, что только можно было придумать.

А еще – воздействие термокамеры. Плюс были отдельно исследования в камере тишины, где поменяют время, ты даже не знаешь. И смотрят, как человек реагирует. Смотрели компенсаторные возможности, как быстро человек может адаптироваться. И так каждый день – с утра и до шестнадцати часов. Потом – отдых, до ужина мы ходили по парку, рассуждали, спорили, что-то друг другу рассказывали.

Осенью 1960 года, в октябре, имела место встреча с «Главным». С «СП». Его больше никак не называли. Она состоялась в помещении Института авиационной и космической медицины. Это бывшая гостиница «Мавритания», где разворачивались события романа Льва Толстого «Воскресение». Это рядом с «Динамо». Из ресторана был сделан конференц-зал. Собрали нас всех, мы еще в форме были.

Приехал Сергей Павлович на «ЗИС-110». На нем были серое пальто и шляпа. Низко посаженая голова, глаза карие, колючие. Когда он зашел, нас увидел, так лучики доброты пробежали. Видно было, что мы понравились ему.

– Садитесь, орёлики.

Перед ним большой лист, на котором было написано, кто, что, как.

– Я хочу с вами поговорить, познакомиться поближе.

И он начал по порядку – Аникеев, встает Аникеев. Капитан Аникеев Иван Николаевич. Рассказывает про себя. Хорошо, спасибо. Быковский… Волынов… Дальше идет Гагарин. Встал Гагарин. Он на него смотрит. Видно было, что о нем он уже что-то слышал. Аникеев его так не заинтересовал с Быковским, как Гагарин. И у них началась беседа очень заинтересованная: как матушка, как отец, как что… Он с такой добротой, с улыбкой какой-то начал с ним говорить. Сергей Павлович, кажется, даже забыл, что есть еще остальные, а потом вдруг спохватился:

– Ладно, хорошо, садитесь…

И так со всеми. А еще он рассказал, что на следующий год мы начинаем работать. Имейте в виду, сказал, что космический корабль уже испытан, проходит наземные испытания. Вы его скоро увидите. А потом встал и ушел. Мы его проводили на улице. А я подошел к Гагарину и говорю:

– Юр, ты знаешь, по-моему, выбор сделан.

А он рассмеялся:

– Да брось ты, это тебе показалось…

Через день Сергей Павлович проводил так называемое техруководство, и он поделился впечатлениями. Вчера встречался с орёликами, и ему понравились ребята. До чего же толковые! Летают на всех самолетах, в любых условиях, молодые, энергичные… Сказал, что ему самому захотелось быть рядом с нами. Но один мне особенно понравился… Такой вот, с открытым лицом, без хитринки, голубые глаза, улыбающееся лицо…

Так вот, к тому времени у него уже имелись мнения о каждом из нас.

В конце 1960 года, 27 декабря, мы после отпуска возвращались домой. Мы уже ожидали нашего первого ребенка…

Благополучно прилетели из Калининграда во Внуково, а затем на такси «Победа следовали домой до Чкаловска. 26 декабря, был сильный дождь, ночью мороз –5–7 и выпал снег. На Пехре-Покровском поворот, я предупреждаю водителя – слушай, здесь будет поворот. Отвечает: «Я здесь в Чкаловском летал, я здесь все знаю». Ладно. А там поворот под шестьдесят градусов. И он сбивает ограничительный столб, и с высоты метра три мы вылетаем на озеро… А уже был ледок. Хорошо, что машина встала, а не перевернулась. Хорошо, что уже лед был сантиметра два-три… Машина стала с креном, а потом лед проломился. Света сзади сидела. «Леша, где мы?» Я говорю: «В озере». А вода уже заполняет машину…

Вечер. Уже было темно. Я выбил головой стекло, у меня порезы были в нижней части лица, подбородок, шея и рука были порезаны, через лобовое стекло я вылез на капот. Стекло было не триплекс, обычное стекло, и все разлетелось. Вода заливала машину, кто-то открыл заднюю дверь и подал руку Светлане. Она уже была по грудь в воде. Ее цигейковая шуба намокла, сковывала движения, и требовала больших усилий в воде встать на подножку машины. При столкновении со столбом чемоданом, который лежал за спинкой сиденья, Свету ударило по голове. Рассечена была правая надбровная дуга, обильное кровотечение заливало лицо. Моя белая рубашка была залита кровью от порезов. Картина была очень неприглядная. Это хорошо, что у машины горбом крыша – как в мешке, остался воздух. Там неглубоко было, но достаточно, чтобы утонуть. Если бы мы перевернулись, то была бы крышка. Спасать там было некому.

Подъехал заместитель коменданта Чкаловского аэродрома на «УАЗике». Он меня знал.

– Куда?

– До Чкаловской довезите, до госпиталя…

Мы сели в «УАЗик», приехали в госпиталь, и обработали нас перекисью водорода. У меня белая рубашка с галстуком – все в крови, у Светы – ушибы. Перепугалась она тогда очень сильно…

А чемоданы… Я с шестого класса занимался фотографией. И у меня был чемодан фотографий. Все это промокло. Фотографии жалко, слиплось все, а такие документы были… Пришли мы к себе, а ключи оставляли у соседей, у Волыновых. Я постучался, Тамара Волынова открыла верь, увидела и закрыла, испугалась. Я же начал уговаривать:

– Тамара, дай ключи, это мы, Леоновы.

– Что такое?

Пришел Борис, помог, затащили чемоданы. А те пруды потом стали называть Леоновскими прудами. Уже сколько лет прошло, а их все так и называют.

После встречи с Королевым нам спланировали посещение консукторского бюро завода. Указание: быть всем в гражданке. А у нас какая гражданка? Мы же все военные. Но, говорят, нас не пустят в военном на завод. Один день нам дали. Мы стали искать себе гражданскую одежду. Если костюмы еще у кого-то были, то шапок не было ни у кого. Все, конечно, купили пальто. В то время привезли цвета терракота пальто австрийские, красивые такие пальто. Ясно, что мы хапанули. Вышли из автобуса, опять в униформе – все в одинаковых пальто.

Королев еще потом удивлялся – кто вас так одел?

На заводе мы надели халаты и пошли в цех. Там нам показали ракеты, корабли, и началась уже работа на заводе на живых кораблях…

А теперь – еще раз о Гагарине. Я совсем недавно нашел у К. Э. Циолковского очень интересную записочку, о которой мало кто знает. Он писал: «Я свободно представляю первого человека, преодолевшего земное притяжение и полетевшего в межпланетное пространство. И я могу без труда обрисовать его. Он русский, гражданин Советского Союза, по профессии, скорее всего, летчик. У него отвага умная, лишенная духовного безрассудства. Представляю его открытое русское лицо, голубые глаза сокола». Циолковский это написал в 1935 году. За двадцать шесть лет до полета Гагарина! Тогда Юрию и года не было… Точно знаю, что, когда Юрия выбрали, сей документ известен не был. Очень интересное провидение.

Но именно таким был Юрий Гагарин 4 октября 1959 года, когда я его впервые увидел. Наши впечатления с Циолковским очень совпали. Но то, что Циолковский говорил, об этом никто не знал. И что было делать? Надо лететь, но корабль один, тренажер один… Все двадцать человек готовиться не могут. И тогда совершенно гениально Сергей Павлович разделил: в первую группу вошли те, кто ниже 170 сантиметров, а остальных на второй план задвинули. У меня было 174 сантиметра, я из этой игры выскочил, но инструктором на корабле «Восток» вместе с Пашей Беляевым и Володей Комаровым остался – это очень помогло в подготовке. А в первую группу вошли Гагарин, Титов, Николаев, Попович, Быковский… Кто еще? Еще Анатолий Карташов был. Их шестеро было. А мы составили академическую группу. Я был старшим этой группы. То есть первая группа стала заниматься чисто подготовкой к полетам (шесть человек), а вторая, помимо подготовки, еще начала заниматься в академии Жуковского.

Инструкторов не было. Из нас самих их выбрали, мы сами стали инструкторами. Володя Комаров, Паша Беляев, Варламов и я стали инструкторами на корабле «Восток». Для меня это очень важно было, я хорошо знал корабль. Не макет, а уже корабль… Он стоял на заводе космической техники в нынешнем Королеве. А первый тренажер был в Жуковском. Его спроектировали в летно-испытательном Институте министерства авиационной промышленности.

Первым, как я уже говорил, ушел Анатолий Карташов. Многие его сослуживцы полагали, что ему помешали чрезмерно строгие требования к кандидатам – в последующих наборах таких сверхнагрузок уже не было, и Толя вполне мог бы претендовать на космический полет. Но в апреле 1961 года, за несколько дней до полета Гагарина, Карташова отчислили.

После Гагарина стал готовиться к полету Герман Титов. И тут у нас возник первый конфликт в коллективе. Ни с того ни с сего вдруг появился Григорий Нелюбов… По программе идет Титов, дальше – Николаев, Попович… И почему-то возник Нелюбов, хотя он даже не входил в эту первую шестерку.

А Юрий Гагарин тогда был везде приглашенным, и везде он вел себя абсолютно адекватно. Он улыбался, он радовался, он рассказывал обо всем, как что из космоса выглядит. И Нелюбов тогда начал заниматься спекуляциями всякими… Потом, когда я уже стал начальником первого управления, мне попалась в документах записочка, в которой было написано: «Я, Нелюбов Григорий Григорьевич, согласен сотрудничать – заниматься информативной деятельностью». Его подцепили на крючок, и он начал работать, быстро продвигаясь через товарищей. Он уже собирался перешагнуть готовящихся к полету Николаева и Поповича.

Он пошел уже по головам. Когда мы жили на центральном аэродроме, нам дали какие-то квартиры на Ленинском проспекте. У кого дети были – дали однокомнатные квартиры. А поскольку я и он были бездетные, мы жили в спортзале, и нам сказали: вот есть однокомнатная квартира на Ленинском проспекте и еще есть одна на Студенческой улице комната, в коммуналке. Я говорю ему: Гриш, давай потянем жребий, кому что достанется. Хорошо, потянем. Пошли на обед, после обеда я захожу в штаб, а где Нелюбов? А зачем он тебе? Я говорю, надо определиться – кому что… А мы, говорят, уже определились. Как это так? Да он пришел и сказал, что Леонов согласен. Но, простите, я никаких согласий не давал. Поймал его потом:

– Ну, Гриша, иди сюда, ты чего?

– А че? Хочешь жить – умей вертеться.

Я – ему:

– Хорошо, ты довертишься…

После полета Юрия Гагарина мы поехали отдыхать все в Сочи. Без жен, без детей… Как положено в армии. Мы там стоим, играем в бильярд. Нелюбов заходит:

– Дай кий, а то по морде дам.

– Гриш, ты что, с ума сошел что ли?

– Дай!

И мы выбросили его в окно. Он побежал: «Я вам покажу, вы еще узнаете!» Мы смотрим, ноги у него целы, все нормально. Я подхожу к Гагарину, а Юра уже был командиром отряда космонавтов, и рассказал об инцинденте: вот так и так, произошел такой случай, сейчас прибежит жаловаться, что мы его искалечили…

И тогда на собрании отряда постановили отчислить Нелюбова. Но его не отчисляют… Его, наоборот, суют вперед. Я тогда еще подумал, в конце-то концов, в чем же дело? Он, проходя вращение на центрифуге, теряет сознание раз, а его держат… Теряет сознание два, три, а его держат… Но потом стало понятно, почему… Кое-кому он уже был свой человек… Осведомитель…

В 1963 году произошел случай, связанный с нарушением режима. В субботу, после рабочего дня, ребята пошли в буфет на станцию Чкаловская и там засели. Выпили и сцепились с военным комендантом. Комендант не был настроен давать делу ход и готов был уладить конфликт. И комендант пришел, хороший был летчик-испытатель, списанный, награжден боевыми орденами, боевой летчик. Он попросил, зная кто это:

– Ребята, уходите отсюда, сейчас будут идти люди, вам это надо?

А Гриша ему отвечает: да пошел ты отсюда туда-то и туда-то…

– Хорошо, – говорит комендант, – я жду до девяти ваших извинений, а завтра в девять я буду докладывать наверх, в штаб ВВС…

Я был заместителем, а Паша Попович был секретарем партийной организации. Но Паша готовился к полету, а партийной работой я занимался. Я Нелюбову лично говорю:

– Гриша, иди, извинись перед человеком. Это стыдно, ты его оскорбил, а это боевой летчик.

А он:

– Да пошел и ты туда же.

Хорошо, я-то пошел, но комендант доложил наверх, и оттуда пришла шифровка: немедленно отчислить из отряда.

В тот же день мы все собрались в отряде. Собралось собрание не партийное, а просто собрание отряда. И Юрий Гагарин как командир четко обрисовал сложившуюся картину и объявил решение командывания:

– Мы договаривались относительно нашей дисциплины. Вы все знаете, зачем мы сюда пришли. И на такие вещи размениваться не стоит. Кто за то, чтобы Нелюбов, Аникеев и Филатьев были отчислены из отряда?

И еще Рафиков, о котором говорилось выше… Все подняли руки, и они тоже подняли руки. И Каманин не стал церемониться… Нас было двадцать человек, и вот четверо сразу выбыли. Через два дня они уже убыли по своим местам службы.

А позже начались разговоры… Говорили, как все неправильно, как космонавты не по-товарищески отнеслись к своим же… И такая возня была долго, мы пытались Нелюбова устроить летчиком-испытателем, но на него посмотрели и сказали, что не хотят проблем. Он уехал на Дальний Восток. Летал хорошо. И вот после ночных полетов он пришел домой сильно подвыпивший. Зина уложила его спать, а ночные полеты часа в четыре кончались. Сама ушла к подруге ночевать, а утром ушла на работу. А он спустился со второго этажа по простыне. В летной куртке прямо по дорожному полотну пошел в буфет на соседнюю станцию Черниговка. Воротник у куртки поднят. А шел товарняк, вез древесину, и вот из вагона метра на полтора-два торчала доска… Он шел по обочине, и ему этой доской по голове… И он так и остался лежать. Погиб он бесславно. Это произошло 18 февраля 1966 года. А родственники его говорили, что исключение раздавило его морально, что он не выдержал, что сам бросился под поезд…

На самом деле вот такая штука произошла – человек, который имел незаурядные способности, сам себя распылил, сам себя загнал, и он так и остался там похороненным – на Дальнем Востоке, в Приморском крае.

А вот Ваня Аникеев летал и вышел в запас в звании капитана. Он был очень толковый, хорошо перегрузку держал. И учился хорошо. И у него не было тяги к спиртному. Он был награжден орденом Красной Звезды и шестью медалями, совершил 89 прыжков с парашютом.

Валя Филатьев тоже парашютист был отличный и летчик отличный. После отчисления из отряда космонавтов он продолжил службу в ПВО. Иван Аникеев по вечарам часто дом офицеров, конечно, выпивали. Один из товарищей у сонного Ивана взял ключи от автомобиля. Пьяный поехал, сделал наезд, приехал, сунул ключи Ивану в карман. Ивана пьяного подняли и дали ему пять лет. Потом мы уже вмешались, а когда разобрались, что там все было не так, он три года отсидел… Вышел, еще немножко пожил и умер.

Трагично закончилась судьба этих всех ребят. Но наиболее трагична судьба Григория Нелюбова. Человек, имевший все шансы стать одним из первых шести космонавтов, погубил свою карьеру сам. Ему мешал характер – чересчур резкий и вспыльчивый. А вот Аникеев и Филатьев пострадали, что называется, за компанию. Что же касается Рафикова, то он развелся с женой. В общем, все у него пошло кувырком, но он где-то летал, уважаемым стал человеком.

А еще у нас Герман Титов, второй советский человек в космосе и самый молодой космонавт в истории, был довольно сложный по характеру. Почему его выбрали вторым после Гагарина? Он действительно был подготовлен хорошо, у него была высокая грамотность, отец – учитель русского языка и литературы… Он у нас единственный был из отряда, кто происходил из интеллигентной семьи, остальные все – рабочие, крестьяне, как у Гагарина, у меня отец на стыке – и шахтер, и крестьянин. В общем, каждый выбивался в своей жизни сам, выбирал, где лучше. Как у меня в дневнике написано, судьба моя – я сам.

Что касается меня, то я закончил все на «пять с плюсом», я был первый запасной, но мне дали возможность командовать академической группой. Мол, у тебя все впереди.

То есть первые шестеро начали летать на «Востоках», а мы с Пашей Беляевым, Володей Комаровым и Валей Варламовым стали инструкторами. Мы не летали, но были подготовленные. Знание техники было высокое.

Зато на следующем корабле «Восход» системы были те же самые, только обеспечение и системы жизнедеятельности совсем другие, другая кабина, под рост 174 сантиметра. Это было уже в 1962 году. Сергей Павлович нас в ОКБ-1 пригласил, мы приехали полным составом. Ходим в цеху все в белых халатах, как положено. Стоят несколько кораблей… Необычный корабль с какой-то трубой, с двумя двигателями…

Пришел Королев и сам ведет рассказ:

– Знакомьтесь, это корабль «Восход-2».

А потом он произнес знаменитые слова, очень простые, но это была, по сути дела, программа:

– Моряк, находящийся на борту океанского лайнера, должен уметь плавать в океане. Точно так же космонавт, находящийся на борту космического изделия, корабля либо станции, должен уметь работать в открытом космосе. Без этого мы дальше и думать не должны, как развивать космическую технику.

При этом он посмотрел на нас всех и обратился ко мне:

– А ты, орёлик, надень скафандр и вместе с Сергеем Николаевичем Анохиным (такой был выдающийся летчик-испытатель) пройди эту трассу из корабля наружу и опять вернись в корабль, а через пару часов на техруководстве наш доклад.

У меня забилось сердце. Сергей Павлович ушел, а Юра ко мне подходит:

– Леш, а выбор-то пал. И тебе придется быть ведущим специалистом.

– Да нет, это тебе показалось, просто показалось…

– Нет, не показалось.

Меня больше всего испугало поручение сделать сообщение о работе. Я этого никогда не делал в своей жизни, тем более перед такими специалистами. Мы поработали, собрали сведения, и я пришел с Анохиным на совещание. Кто будет докладывать? Анохин говорит:

– Пусть докладывает капитан, у него это лучше получается.

Я был произведен в старшие лейтенанты 28 марта 1960 года, а в капитаны совсем недавно – 10 июля 1961 года. Сделал доклад, начал еще что-то говорить о проблемах, и тут вдруг «Главный» меня прервал:

– Подождите, Алексей Архипович…

Это Королев меня так назвал: один раз – Алексей Архипович, а потом – Алеша. Говорит:

– Подожди, Алеша, ты знаешь, поработай еще чуть-чуть, потом мы поговорим о достатках и недостатках.

Мне стыдно стало. Но вскоре меня назначили ведущим корабля. А поскольку я уже был инструктором у Паши Беляева, мы вместе прыгали, я знал его хорошо, я попросил сделать наш с ним экипаж. И мы начали работать вместе. Дублерами у нас были Витя Горбатко и Женя Хрунов.

В 1961 году, когда Юрий Гагарин слетал, он был избран делегатом на съезд ВЛКСМ. На съезд партии вначале, потом – на съезд комсомола, и там Юра познакомился с Сережей Павловым – тогдашним первым секретарем ЦК ВЛКСМ. И у нас завязались – мы же были почти сверстники – отношения… Мы устраивали встречи, играли в хоккей. Я был вратарем. Прошла встреча, мы их обыграли с небольшим счетом. Все-таки мы были физически хорошо подготовлены, и уже где-то года полтора играли, натренировались.

Кстати, сам Валерий Харламов приглашал Юру Гагарина с Германом Титовым на совместные занятия в ЦСКА. Космонавты в хоккей играли мастеровито: профессионалов удивляли и радовали. И это все – благодаря тренировкам на хоккейной коробке в Звездном городке. А ведь мы постигали хоккей с нуля, десятки клюшек сломали, прежде чем нормально попадать по шайбе научились. Ребята-летчики, приехавшие с Украины, даже на коньках держаться толком не могли. Чего уж говорить об умении клюшкой обводить соперников.

Но вскоре ребята бросать научились. Да так мощно! Помню, поймаю шайбу – полпальца синие. Получу в щеку – отправляюсь ремонтировать лицо в больницу. Но самую страшную травму мне Боря Волынов нанес: с трех метров «зарядил» под щиток, точно в колено, раздробил коленную чашечку. Меня с площадки унесли на носилках. Хорошо, смог с травмой в космос полететь. Лет через двадцать пришлось сделать операцию. Ее делал Андрюша Королев, внук Сергея Павловича Королева. Между прочим, профессор, хирург-ортопед, президент Ассоциации спортивных травматологов… И, кстати, последние осколки из сустава достали лишь через полвека после повреждения.

Из-за той моей травмы хоккейную команду закрыли, ведь космонавты – товар штучный. Получишь травму перед запуском и все – дело государственной важности провалено. Я и сам, став начальником, этих жестких мер не отменил.

Между прочим, Юрий Гагарин был капитаном той нашей команды. В хоккей он играл страстно, тонко, как настоящий снайпер. Да что тут говорить, если он был капитаном баскетбольной и волейбольной команд при росте 165 сантиметров.

Потом, когда уже и другие ребята слетали, их сделали председателями федераций разных видов спорта. И вот Сережа Павлов, ставший председателем Спорткомитета СССР, звонит: приеду, надо поговорить. Приехал:

– Знаешь, я тебя очень прошу, помоги мне.

– В чем?

– Мы сейчас решили создать систему – готов к труду и обороне. Я вышел с предложением на коллегии Госкомитета предложить это тебе, я думаю, ты не откажешься. Но имей в виду, если все твои друзья – председатели федераций, они разъезжают и будут разъезжать за рубеж, то ты никуда не поедешь…

Я ему отвечаю:

– Серёж, в чем же дело? Я не рвусь за рубеж, я буду работать.

И вот пятнадцать лет я был председателем Всесоюзного совета ГТО – это очень интересное спортивное движение. В год через эту организацию проходили до сорока миллионов человек. Умели все: прыгать, бегать, плавать, бросать гранату. В стране не было бездельников – была огромная армия, способная в любое мгновение встать на защиту государства. А сейчас – кто нас, Родину будет защищать? Те, кто играет за зеленые бумажки?!

11 января 1964 года я стал майором. Приближалось мое тридцатилетие. Но как все поменялось за последние пять лет. Двадцать пять лет я отмечал в общежитии. А вот тридцатилетие праздновал уже в отряде космонавтов. Юра Гагарин опоздал и пришел с огромным букетом сирени. У нас был закон – опоздавших прямо в одежде окунали в холодную ванну. После этого дали ему полстакана водки, чтобы не простыл.

Хорошо погуляли… В три часа ночи я проводил Юру, и он предложил:

– В семь утра поедем кататься на водных лыжах.

Действительно, к назначенному часу он был готов: сходил в гараж, заправил машину, загрузил ее водой, продуктами и звонит:

– Давай, поднимай Волынова и Горбатко, жду.

Встречаемся, у него – ни в одном глазу. Как будто и не праздновали ничего накануне.

Приехали на водохранилище. У Юры был катер – его ему в 1965 году датчане подарили. Они же подарила ему и водные лыжи, и они стали его любимым видом спорта. Мы ходили на Пирогово на водных лыжах. Для Москвы это было непонятно, в новинку, но это был такой восторг!

А катер Гагарина «Дружба» назывался, но для катера нужна была стоянка. Частных клубов и платных стоянок для водных судов в Советском Союзе не было. И Гагарину, подполковнику ВВС, ничего не оставалось, как позвонить в Центральный спортивный клуб ВМФ и попроситься туда на постой. Причалы ЦСК ВМФ располагались на берегу Химкинского водохранилища, примерно посередине между станциями метро «Речной вокзал» и «Водный стадион».

И, между прочим, именно по инициативе Гагарина при Спортивном комитете СССР была создана Всесоюзная федерация воднолыжного спорта. И это он увлек водными лыжами своих коллег. От должности президента федерации он отказался из-за занятости, зато был председателем технической комиссии и очень переживал, что его любимый вид спорта долго считался «западным пижонством». И, кстати, потом, до 2005 года, летчик-космонавт Геннадий Стрекалов был почетным президентом Федерации.

Ну а тогда прекрасный получился день, фотография осталась – Гагарин за штурвалом, а мы с Борисом Волыновым пьем за капитана. И вообще я не помню, чтобы на мой день рождения дождь шел или холодно было. Кстати, 30 мая еще родился Петр Великий. Вот какой человек в этот день появился на свет, только тремя веками раньше…

Перед полетом, во время которого я должен был выйти в открытый космос, я прекрасно понимал, на что иду. Накануне на орбите взорвался испытательный корабль. Кроме того, у космонавтов есть примета: если по дороге на работу встретишь женщину – день пойдет насмарку. И вот в день старта, 18 марта 1965 года, на космодроме мы с Павлом Беляевым встречаем даму. Откуда она здесь? Выяснилось, что это директор киностудии «Центрнаучфильм», однако ситуацию это не спасало. Мы с Павлом, как положено, поплевали через левое плечо, но приготовились к тому, что в полете будет несладко. И точно – за сутки на корабле случилось несколько аварий.

Кстати, это Сергей Павлович Королев запрещал быть женщинам на космодроме, а мы выходим из дверей, и навстречу нам идет рыжая баба. Она была директором фильма, который снимали. Но она прошла – и все. Я говорю:

– Паш, ты знаешь, нормально все будет, но накувыркаемся мы там с тобой, поверь мне.

Вот именно так я ему и сказал. И как она там образовалась, никто не знает. Более того, экипаж выходит на посадку, а она идет навстречу и не пропускает. Это мы ей дорогу уступили – иди, красотка. А потом, когда начались неприятности, когда у нас отказала система спуска, и все не знали, чем это кончится, она сидела и рыдала: «Это я виновата, это я виновата, из-за меня все».

Павел Иванович Беляев. Есть целая наука – психологическая совместимость. Если построить все экипажи по совместимости, «Восход-2» будет идеальным. Я ни минуты не сомневался в Паше. Ходили слухи о распоряжении Королева, что если с Леоновым что-то случится, если он не войдет обратно в корабль, бросать его и возвращаться. Это все – выдумки журналистов. Такого не было абсолютно. Но Паша мне потом сказал, что скорее бы застрелился, чем вернулся один.

Паша так и сказал: «Я бы один, без тебя, не вернулся». И я ему верю. Мы эту схему несколько раз отработали: я человека, потерявшего сознание, изображал – просто как труп лежал, а он корабль разгерметизировал, в шлюзовую камеру выходил. Поскольку фал у меня был прикреплен по центру, надо было перецепку делать – он за плечи его зацеплял и меня затаскивал. Это, я вам доложу, страшно тяжелая работа: такой на земле ни у шахтера, ни у металлурга – ни у кого нет, но мы с ней справлялись, и я был на сто процентов уверен: если что-то со мной случится, Паша все, что необходимо, сделает…

Когда мы потом в тайге сидели, у нас всякие разговоры были. У нас достаточно времени было, пока к нам пришли: и день, и ночь… Только на третьи сутки это место покинули… Так вот Паша мне тогда сказал: «Знаешь, я про себя думал все время: а вдруг такое? Я сам бы корабль разгерметизировал, все системы открыл и на Землю бы не вернулся – просто не мог бы».

Тут важно понимать, что это был за человек – Паша Беляев. Он родом из деревни в Вологодской области. Эти северные неблагополучные деревни, для жизни непригодные, но по архитектуре очень мощные. Паша вырос молчаливым, собранным, физически сильным. Он пришел в отряд командиром эскадрильи. В войну патрулировал Японское море на истребителях Лавочкина Ла-11.

Однажды у Пашиного самолета «полетел» бензонасос, и нужно было рукой качать бензонасос, двигатель мощностью 1860 лошадиных сил. И вот Паша правой рукой качает насос, левой управляет самолетом, а эскадрилья ушла далеко вперед. Прошло расчетное время, ребята думают: погиб товарищ. Уже сели, налили по кружке – помянуть хорошего человека. И вдруг из-за облаков появляется самолет, бесшумно, с выключенным двигателем, выпустил ножки, мягко сел. Паша месяц потом рукой шевельнуть не мог.

Он – командир эскадрильи. Сформировали экипаж по принципу, как наши психологи говорили, – одного нашли горячего, другого нашли, который бы сдерживал. Именно этот принцип в основу был положен. Я говорил – давай, а Паша говорил – рано. По психологической совместимости – это экипаж № 1 за всю историю космонавтики. Разница у нас практически десять лет (Паша в 1925 году родился). Он уже был опытный, мы были соседи. Мы столько пережили. И самое главное было – когда мы проходили парашютную подготовку. Но это отдельный разговор…

Смотрите, корабль «Восток»… Космонавт катапультировался… И поэтому надо было прыгать с парашютом, но в скафандре это не так просто сделать. Надо было уметь прыгать в воду, в лес, в горы, в пустыню. Такая вот у нас была подготовка. Мы все еще в мае 1960 года начали заниматься прыжками. Выполнили по сорок прыжков. Потом – еще. Я получил документы инструктора парашютно-десантной службы. А осенью мы поехали на новые прыжки. Я – инструктор, а Паша – у меня подчиненный. Он старше меня, а я его должен учить прыгать.

И вот мы с ним попали в ситуацию, когда выпрыгнули нормально, раскрыли парашюты, и дует такой кинжальный ветер – 25 метров в секунду. А у него это был всего десятый прыжок. Я хожу вокруг него, кричу: «Паша, ноги вместе, Паша, ноги вместе». Потом уже самому приземляться… Я ноги горизонтально поставил… Удар об землю… Я в воздухе перевернулся, ударился боком. У меня было такое впечатление, что у меня что-то внутри оборвалось, потеплело. Я начал гасить парашют. Перчатки полностью сняты были. Я встал. Смотрю, а Пашу несет. И к нему уже машина едет. Но издали я вижу – одна ступня у него болтается… Машины подъехали, а он даже не перевернулся – и в стерню лицом.

У него все лицо, как месиво… Все в крови… Господи, жутко! Мы взяли и прямо на месте ему шину наложили. Привезли в госпиталь. Женщина-техник – в испуге видит окровавленное лицо – начинает тубус резко наводить. И вот эти три килограмма срываются – и по раздробленным костям. А Паша: «Можно поосторожнее?»

Его в Москву отправили самолетом. Ну, ясно, что не пустят в полет без прохождения программы. Он лечится, ходит на занятия, но вот наступает 1963 год, и мы поехали в Киржач, что во Владимирской области, на новые прыжки. Мы уже поняли, что прыгать надо не в августе, когда земля твердая, прыгать надо в марте, чтобы был еще снег, и погода чтобы была устойчивая мартовская.

Итак, в Киржаче прыгали. Юра Гагарин взял на себя:

– Я сам с Пашей пойду.

– Ну, давай, иди…

Я отпрыгал свое. Стою на земле и смотрю, как они выпрыгивают. И ветер опять двадцать пять метров. Господи! Несет! Я каждый год потом ездил мимо этих складов. Крыши плоские, дровяные склады. Юра Гагарин приземлился на крышу. А Паша – внутрь. А там бревна лежали. Короче, все… Убился…

Подъезжаем на машине, снимаем Юрия с крыши. Берем лестницу.

– Паша!

– Я здесь…

Ну, думаем, значит, живой. Знаете, удивительно, бревна вот так наложены, как будто какой-то колодец глубиной метров пять. И он там сидит по пояс в снегу. Его за стропы вытащили наверх. Все. Уже у него ни боязни, ничего. Дальше отпрыгал. Экипаж состоялся. Вот как бывает…

Паша. И сколько мы потом с ним вместе ездили за рубеж. Я сейчас вспоминаю, десять лет разницы. Мне тридцать, и немцы устроили соревнования на велосипедах. Я сдуру его обыграл. Зачем я это сделал? Сейчас бы я никогда так не сделал. Ну, подумал бы немножко, он старше меня… Ну, пропустил бы вперед. Так стыдно иногда, такие мелочи были. А он, чуть что: «Ну, Леш, ты даешь». Очень мудрый был человек. Старший товарищ!

Однажды его захотели заменить, а мы с ним уже поработали, а его хотели поменять на Евгения Хрунова. Я поехал с Гагариным к Николаю Петровичу Каманину, начали говорить, что это глупость – то, что делает начальник Центра подготовки космонавтов полковник Карпов. И Каманин согласился. И таким образом я Пашу вытащил. И он это прекрасно понимал. У Карпова один мотив – Хрунов помоложе, дескать, операцию по выходу сложная, давайте мы отправим Хрунова. А потом уже Беляева. Нет! Это мы настояли – я и Юра Гагарин. И это было абсолютно правильно сделано.

В ходе этого полета мне довелось совершить первый в истории космонавтики выход в открытый космос.

В специальном акте о продолжительности моего пребывания вне космического корабля-спутника «Восход-2» от 18 марта 1965 года было сказано:

«Мы, нижеподписавшиеся, спортивные комиссары Федерации авиационного спорта СССР Анохин Сергей Николаевич и Кувшинов Леонид Михайлович и инженер Балаклейцев Владимир Васильевич составили настоящий акт о нижеследующем: на основании рассмотрения результатов обработки телеметрических данных и просмотра всех телевизионных материалов и киноматериалов, фиксирующих весь процесс выхода космонавта из корабля в космическое пространство и возвращение его в корабль, было установлено, что летчик-космонавт Леонов А. А. находился вне кабины корабля в условиях космического пространства 23 мин 41 сек. При этом время пребывания космонавта вне космического корабля (с момента появления космонавта из шлюзовой камеры до его скрытия в ней) составило 12 минут 09 секунд».

Это были двенадцать минут свободного парения, плавания, а всего в глубоком вакууме я находился сорок пять минут.

Меня часто спрашивают, каково это – в открытом космосе быть, Вселенную не в окно иллюминатора увидеть? Никто и предугадать не мог, что человека там ждет, и на последнем инструктаже главный конструктор Сергей Павлович Королев мне сказал:

– Прошу быть предельно внимательным и обо всем, что делаешь, докладывай, как минер, – мы должны знать, где оборвется песня… Если она оборвется.

Вот такой был разговор…

Но я – не подопытный кролик. Нет. Кролик – это тот, кого в неизвестность бросают, и он не знает, что делать, а я-то знал – только информации о том, в какую среду попаду, не имел, и никто не мог точно сказать, что там ждет. Ну, глубокий вакуум, резкий контраст температур… Я в курсе был, что запаса прочности скафандра хватит, чтобы это температурное воздействие выдержать, что запас воздушного питания на тридцать минут у меня будет…

Потом уже свои ощущения я сравнивал с тем, как в научно-фантастической повести «Вне Земли» первый выход человека в открытый космос описывал Циолковский. Какие-то вещи по-другому он называл, а так все совпадает: тесная комната вроде футляра – это шлюзовая камера, балахон – экранно-вакуумная изоляция, цепочка, привязь – фал… И дальше: «Когда открыли наружную дверь, и я увидел себя у порога ракеты, я обмер и сделал судорожное движение, которое и вытолкнуло меня из ракеты. Уж, кажется, привык я висеть без опоры между стенами этой каюты, но когда я увидал, что подо мною бездна, что нигде кругом нет опоры, – со мною сделалось дурно, и я опомнился только тогда, когда вся цепочка уже размоталась и я находился в километре от ракеты; она виднелась по направлению цепочки в виде тонкой белой палочки. Я был закутан в блестящий балахон, который, отражая солнечные лучи почти целиком, не согревал меня. Мне сделалось холодно, и от прохлады я, вероятно, очнулся. Я скорей потянул за цепочку и быстро полетел домой. Понемногу я успокоился, особенно, когда увидал себя вблизи ракеты, увидал прижатые к стеклам носы любопытствующих. Самолюбие мешало показать страх и скрыться поспешно в ракету. Попорхав некоторое время на цепочке между небом и землей, я отвязался и полетел свободно. Когда ракета едва виднелась, пустил в ход взрывную машину и полетел обратно. Все-таки было страшно…»

Там персонаж книги в каком-то непонятном состоянии находился, полностью потеряв ориентацию: звезды были внизу, слева, справа. Светили они здесь ярче, а Земля, как голубой шар, раскручивалась, раскручивалась… Вот абсолютно точная иллюстрация того, что я в открытом космосе наблюдал, а самое поразительное то, что описал это человек, который никогда этого не видел…

Когда я выплыл из шлюзовой камеры, у меня в первую минуту дух захватило: яркое солнце, тишина необыкновенная! В глаза ударил слепящий поток света, прямо как огонь сварки. Пришлось срочно опустить светофильтр. Небо было и черное, и светлое одновременно. Бесконечность – больше ничего вокруг. И где-то далеко-далеко внизу голубая Земля.

Гляжу вверх: надо мной медленно вращается наш корабль-громадина, как будто он больше планеты. Отрываю одну руку от поручня, другую, отплываю. Меня удерживает крепкий пятиметровый фал. Слышу в наушниках голоса наблюдающих за мной при помощи телекамер с Земли: «Смотри-ка, живой…» Внизу под собой вижу Черноморское побережье Кавказа и не менее радостно докладываю:

– В Сочи хорошая погода.

– Без тебя знаем. Выполняй задание, – коротко ответили мне.

Волновались, не хотели отвлекаться.

Земля медленно плыла-вращалась подо мной, как большой и красивый… глобус. Я видел Новороссийск и Цемесскую бухту. Так же медленно проплыли и ушли на закруглениях горизонта огромные черные поля Кубани, серебряная лента Волги, темная зелень тайги, Обь…

Но вот пора возвращаться – а я не могу: из-за гигантской разницы в давлении внутри и снаружи скафандр увеличился в размерах, пальцы «раздулись» так, что я не мог ни держать камеру, ни ухватиться за поручни, чтобы войти в корабль.

Думаю, что самое опасное в космосе – это разгерметизация. Она возможна в результате попадания небесного тела, ведь, например, на орбитальной станции «Салют-7» мы в иллюминаторах каверны диаметром по десять миллиметров находили: еще три миллиметра – и метеорит насквозь прошел бы. А человек, который в открытый космос в скафандре вышел, к площади в два квадратных метра приравнен. Возможность его поражения метеоритом в пять граммов, то есть смертельного поражения, вроде бы невелика – раз в восемьдесят лет, но когда это произойдет, теория вероятности не определяет: может, сейчас, а может, через семьдесят девять лет. В любом случае, я четко знал: если это случится, меня прошьет насквозь.

Ну а самое коварное – это невесомость, хотя раньше мы ее считали панацеей от всех бед. Даже Сергей Павлович Королев говорил, что наступит время, и мы в невесомости клиники по лечению сердечно-сосудистых заболеваний открывать будем…

Но никто не знал, как она на человеческий организм влияет. Мы с такими проявлениями сразу столкнулись, что стало ясно: нам всю жизнь с ее последствиями придется бороться или же систему с использованием искусственной гравитации за счет закрутки тор-конструкций создавать. Еще чешский художник Людек Пешек такие гигантские, по пятьсот метров в диаметре, торовые конструкции изобразил, где люди близкую к земной гравитацию имели.

Первый раз последствия невесомости – после полета «Союза-9» продолжительностью семнадцать с лишним суток – мы увидели. Андриян Николаев и Виталий Севастьянов летали очень легко, в космосе отдыхали, радовались, а когда на Землю вернулись, стоять не могли. Николаев шлемофон снял и не удержал – он у него выпал, начал докладывать: «Товарищ председатель государственной комиссии, готов выполнить новое задание…» – и завалился: его подхватили.

Так понимание пришло, что невесомость – вещь очень сложная. Сразу после выведения на орбиту экипаж постоянно должен сердечно-сосудистую систему и опорно-двигательный аппарат к возвращению готовить, потому что в невесомости гиперкалиемия возникает, а кальций, наоборот, из организма выпаривается.

Помню, Владимир Ляхов и Валерий Рюмин полетели, и ничего не делают. Тогда основоположник космической медицины академик Газенко на связь вышел:

– Ребята, вы что?

– Олег Георгиевич, – отвечают, – еще полгода у нас впереди, наверстаем.

А он:

– А если завтра посадка? Вы, конечно, можете все то, что вам говорят, не учитывать, но тогда вам возвращаться нельзя – погибнете.

Вот такой разговор состоялся, и ребята в тот же день начали, как и положено, заниматься. По часу нагрузки каждый день себе давали.

Это самое неприятное называется «нештатная ситуация». Скафандр, в котором я находился, мягкой конструкции, сверху жесткая оболочка. На Земле мы его испытания проводили, но в барокамере максимум на высоту в 60 000 метров можно «подняться». Этого с головой хватит, чтобы в случае разгерметизации за доли секунды человека убить, но недостаточно, чтобы все жесткие характеристики скафандра проявились.

А нас в космосе от Земли отделяло 495 километров. Нас на такую орбиту, кстати, по ошибке выбросили – это на двести километров выше, чем планировалось, и атмосфера там в миллиардной степени отрицательная. Сегодня ни в одной стране мира камер, где можно было бы такой вакуум испытать, нет. Это теоретически невозможно – год надо воздух откачивать, и все равно ничего не получится, потому что из скафандра газ будет идти. Ну разве что маленькую камеру можно создать и вакуум в ней до миллиардной степени отрицательной довести – допустим, чтобы пленку испытать, работу фотокамеры или часы проверить (не все там работают – в космосе должны быть особые).

Поэтому я лишь в том поначалу удостоверился, что скафандр меня защищает – деформация его на восьмой минуте проявилась. Надо сказать, что шлюзовую камеру я открыл, подлетая к Австралии: люк чуть приотворился, и серп такой образовался – уже полный был вакуум. Смотрю: мы над этим континентом идем, а люк движется, движется вверх. Когда на сороковую, тридцатую параллель над Африкой вышли, он уже полностью был открыт – это глубокий вакуум означало.

Параллельно деформация скафандра шла: внутреннее давление – 760 мм, а снаружи, как я уже сказал, – 10 в минус 9-й степени: вот он и раздулся. Где-то восемь минут отработав, я вдруг почувствовал, что фаланги пальцев у меня из перчаток вышли, а стопы из сапог – я внутри скафандра болтался, а ведь перед этим все затянул так, что со стороны вопросительным знаком выглядел. Однако же внутренняя сила появилась, которая его распрямила, – это было опасно.

Там ни бортжурнал в руки не возьмешь, ни планшет – как говорят японцы, все в голове. Я сразу подумал: хорошо, а ведь мне перед входом фал длиной пять с половиной метров смотать надо. На нем через каждые 50 сантиметров – 25-миллиметровое кольцо, которые на замок нужно надеть. Но как это сделать? Плюс я кинокамеру должен был взять, но и, самое главное, о чем никто не говорит, я ведь в безопорном состоянии находился (зафиксировать себя мог, только упираясь в обрез шлюза ногами и руками держась). Теперь представьте, каково это – одной рукой, да еще когда пальцы из перчаток вышли, фал сматывать, и вот здесь самый критический момент был: в раздутом скафандре в узкий люк шлюза втиснуться мне не удалось, а время поджимало – кислорода-то у меня всего на тридцать минут. Не докладывая, как договаривались, на Землю, я самостоятельное решение принял – сбросить излишнее давление из скафандра. При этом я в зону закипания азота в крови попасть мог.

Если бы это случилось – все: глаза при этом проваливаются, руки и все остальное раздувается… Я между тем прикинул, что уже час на питании кислородом нахожусь и, значит, закипания быть не должно. Где-то по грани прошел, просто по грани…

Снял кинокамеру. Бросить ее невозможно было – результат всей работы. Мне, кстати, за снятое в космосе потом присудили «Пальмовую ветвь» в Каннах по номинации «Документальный фильм». Но я ее не видел. Это был 1966 год, выехать во Францию было сложно. Кто ее получил? Как она выглядит? У кого спрашивать? А у меня две телекамеры было на борту, с фокусами 65 мм. Кинокамера с 93 с пленкой 16 мм с запасом пленки на три минуты. Была еще камера «Аякс», и манипулятор был на бедре. На тренировках я ее доставал, снимал спокойно, а тут скафандр деформировался – не достаю до манипулятора… Что делать? Но вот что-то все-таки удалось снять…

Так вот, одной рукой держась, я попытался втиснуться в люк ногами. Неудачно. Да, когда мы тренировались, все это получалось, но там невесомость двадцать пять секунд длилась, я еще не успевал, как говорится, умориться, а тут пульс 150, пот катит градом, температура тела подскочила… В голове тут же схема сформировалась: надо в шлюз не ногами войти, а головой вперед, что запрещалось инструкцией.

Я к кораблю осторожно спустился (это для меня низ был), камеру втолкнул, двумя руками за внутренние леера (направляющие внутри шлюза) ухватился и внутрь себя протолкнул… Протиснулся кое-как…

Борис Евсеевич Черток потом сказал, что я надел корабль на себя. Да, так это и было. Но оказался я в шлюзе, отдышался, а мне надо еще закрыть внешний люк, мне надо проконтролировать. А перед этим я полностью фал смотал, и у меня, как у ковбоя, сбоку внушительная бухта была прикреплена. Это пять с половиной метров. У меня осталось пять минут до входа в тень, а там лампочки нет, ничего нет. И я представлял, как буду колечки надевать в тени. Они двадцать миллиметров каждое кольцо. Как я буду это делать? Я, делая это, думал, что же будет у меня, если я это сейчас не сделаю…

И тогда я развернулся в шлюзе. Это было так тяжело, я ничего не видел, температура поднялась сразу на 1,8, а если здоровое тело нагреть на два градуса – летальный исход. Я это тоже знал. Я об этом думал… И если люк не закрылся, я должен вручную закрывать люк. Поэтому я и развернулся, потому что ногами надо было войти в корабль. Отдышавшись, когда Паша уже открыл люк, я перешел в корабль. Я не потливый, но пот у меня выедал глаза. Я открыл шлем, даже не закрывая люка еще. Начал протирать перчаткой глаза, а пот снова льется. Как будто на голову кто-то воду льет. Я шесть литров воды за сутки потерял. Шесть литров! Когда мы приземлились, у меня до колена была вода.

Все… Зашел… Сел в корабль… Привет, командир. Привет.

Эксперимент с выходом в открытый космос завершен. И доложили, что «Алмаз один» и «Алмаз два» находятся на корабле, что задание выполнено.

Когда создавали корабль для выхода в открытый космос, приходилось решать множество проблем, одна из которых была связана с размером люка. Чтобы крышка открывалась внутрь полностью, пришлось бы урезать ложемент. Тогда бы я в него не поместился в плечах. И я дал согласие на уменьшение диаметра люка. Таким образом, между скафандром и обрезом люка оставался зазор по двадцать миллиметров с каждого плеча.

На Земле, как я уже говорил, мы проводили испытания в барокамере при вакууме, соответствующем высоте шестьдесят километров. В реальности, когда я вышел в открытый космос, получилось немного по-другому. Такие условия на Земле смоделировать было невозможно. И в космическом вакууме скафандр раздулся. Я, конечно, предполагал, что это случится, но не думал, что настолько сильно. В таком состоянии я, разумеется, не мог втиснуться в люк шлюза. Возникла критическая ситуация, а советоваться с Землей было некогда. Пока бы я им доложил… Пока бы они совещались… И кто бы взял на себя ответственность? Только Паша Беляев это видел, но ничем не мог помочь. И тут я, нарушая все инструкции и не сообщая на Землю, перешел на давление 0,27 атмосфер. Это второй режим работы скафандра. После того, как я перешел на второй режим, все «село» на свои места.

Прошел в шлюз, протиснул себя вперед. Потом, как уже говорил, я закрыл внешний люк и начал разворачиваться, так как входить в корабль все равно нужно ногами. Иначе я бы не смог, ведь крышка, открывающаяся внутрь, съедала 30 % объема кабины. Поэтому мне пришлось разворачиваться (внутренний диаметр шлюза – 1 метр, ширина скафандра в плечах – 68 см). Вот здесь была самая большая нагрузка, у меня пульс дошел до 190. Мне все же удалось перевернуться и войти в корабль ногами, как положено, но у меня был такой тепловой удар, что я, нарушая инструкции и не проверив герметичность, открыл шлем, не закрыв за собой люк.

Единственное, что я не сделал на выходе, – не смог сфотографировать корабль со стороны. У меня была миниатюрная камера «Аякс», способная снимать через пуговицу. Ее нам дали с личного разрешения председателя КГБ. Управлялась эта камера дистанционно тросиком, но из-за деформации скафандра я не смог до него дотянуться. А вот киносъемку я сделал (три минуты камерой С-97), и за мной с корабля постоянно следили две телевизионные камеры, но у них была невысокая разрешающая способность. По этим материалам потом сделали очень интересный фильм.

Но самое страшное было, когда я вернулся в корабль, – начало расти парциальное давление кислорода (в кабине), которое дошло до 460 мм и продолжало расти. Это при норме 160 мм! Но ведь 330 мм – это гремучий газ, ведь Валентин Бондаренко сгорел на этом… Вначале мы в оцепенении сидели. Все понимали, но сделать почти ничего не могли: до конца убрали влажность, убрали температуру (стало 10–12 °C). А давление растет… Малейшая искра – и все превратилось бы в молекулярное состояние, и мы это понимали.

Семь часов в таком состоянии, а потом заснули… Видимо, от стресса. Потом мы разобрались, что я шлангом от скафандра задел тумблер наддува… Что произошло фактически? Поскольку корабль был долгое время стабилизирован относительно Солнца, то, естественно, возникла деформация: ведь с одной стороны было охлаждение до -140 °C, с другой – нагрев до +150 °C… Датчики закрытия люка сработали, но осталась микронная щель. Система регенерации работала штатно, кислород стал расти, мы его не успевали потреблять… Общее давление достигло 920 мм. Эти несколько тонн давления придавили люк, и рост давления прекратился. Давление стало падать на глазах.

А с Валентином Бондаренко вот что произошло. Он погиб 23 марта 1961 года: скончался от ожогового шока за девятнадцать дней до первого космического полета. Согласно расписанию тренировок, он заканчивал десятисуточное пребывание в сурдобарокамере – как и других космонавтов, его испытывали одиночеством и тишиной. Ему сделали атмосферу, как на высоте пять тысяч метров, но парциальное давление кислорода высокое. Я прошел перед этим это исследование на этой высоте. На тринадцатые сутки я почувствовал, что у меня повышенное сердцебиение, и я дал команду. Я на пол ложусь – нормально, встаю – начинает бить. Значит, кислородная установка сдыхает. И вместо пятнадцати суток сделали тринадцать суток – меня выпустили.

В конце одного из медицинских тестов Валя совершил простую и непоправимую ошибку. Он снял закрепленные на теле датчики, протер места их закрепления смоченным в спирте ватным тампоном и неосторожно, не глядя, его выбросил. Вата попала на спираль раскаленной электроплитки и мгновенно вспыхнула. В атмосфере почти чистого кислорода огонь быстро распространился на всю камеру. На нем загорелся шерстяной тренировочный костюм. Быстро открыть сурдобарокамеру было невозможно из-за большого перепада давления. Когда камеру открыли, Бондаренко был еще жив. Его доставили в Боткинскую больницу, где врачи восемь часов боролись за его жизнь…

Эх, Валя… Лейтенант Бондаренко… Самый молодой среди нас был, 1937 года рождения парень… Произошел взрыв или вспышка со скоростью взрыва. Он не успел даже и глаза закрыть. Это меньше 1/25 секунды. А он был одет в темно-синий олимпийский костюм с такой белой полосочкой. Он чисто шерстяной. А шерсть, пропитанная кислородом, – это порох, самый настоящий порох…

Когда страшно обгоревшего Валентина вытащили, он был еще в сознании и все повторял: «Никого не вините, я сам виноват…»

Мне не надо обижаться на Бога. Он меня хранил. Корабль «Восход-2» – семь аварийных ситуаций! Самая страшная: на борту стало резко повышаться давление кислорода. Во время эксперимента на Земле Валя Бондаренко взорвался при давлении 320–330 мм ртутного столба. А у нас гораздо больше было! Малейшая искра, и мы бы превратились в молекулярное состояние.

Мы с Пашей Беляевым семь часов боролись за то, чтобы сбросить лишний кислород. Любая искра и – все, поминай, как звали. Гремучий газ рванул бы так, что за доли секунды вместе с «Союзом» перешли бы в молекулярное состояние…

Вообще аварийных ситуаций у нас за полет было, как я уже говорил, семь. Вот нас «запузырили» вместо одной орбиты на высоту 495 километров. А 500 километров – это первый радиационный слой, там 500 рентген. Это две минуты, и ты закончился. Пять километров всего отделяло. Минимальная солнечная активность. А он дышит, этот слой радиации. Нахватались бы – все, это смертельная доза…

Короче, если бы на Солнце были вспышки, то этот слой опустился бы на пять-десять километров, и тогда меня бы уже не было. Ведь первые скафандры не защищали от радиации.

При посадке – еще одна нештатная ситуация. Когда двигатель отработал, через десять секунд автоматическое отделение приборно-агрегатного отсека от спускаемой капсулы должно произойти, а у нас разделения не вышло…

Полет наш, таким образом, продолжался, а неразделение по двум причинам возможно: или пиропатроны не сработали, или (вдруг!) вместо команды на торможение мы разгонный импульс дали. Корабль умный, понимает, что разделяться, когда ты на разгоне, нельзя… И первая мысль была, что мы ошиблись.

Тихо… Мы смотрим: как ни в чем не бывало в иллюминаторе Земной шар вращается… Я, признаюсь, смалодушничал. «Господи, – подумал, – где-то там дочка сейчас бегает, семья ждет: им невдомек, что тут у нас такая драма». А я-то понимаю, что системы жизнеобеспечения корабля только на три дня рассчитаны, а орбита, на которую его забросили (почти пятьсот километров) – на три года. В 1968 году на Землю вернемся – и нормально… Такая вот идиотская мысль пришла.

Короче, мы получили команду – пора домой. Я все уложил, как положено, включили систему спуска, корабль вздрогнул… Он должен был успокоиться, а он не успокоился… Как-то вращается странно, но включать двигатель нельзя. Я потом каждому объяснял, как ведет себя корабль, когда включается автоматическая система спуска, и если, допустим, за пять минут до включения двигателя корабль неустойчив, смело вырубай программу. Значит – она не пошла. Переходи на обычную систему. Выключай и иди на ручную ориентацию.

Идем. Земля получила ошибочно сигнал, что двигатель сработал. Мы пролетаем над Крымом, и Паша докладывает:

– Где сели? Мы нигде не сели, мы над вами.

– Почему над нами?

– Система не работает. Разрешите нам выполнять ручной режим…

В этой сложной ситуации на связь вышел Юра Гагарин:

– Алмазы (это были наши позывные), я Кедр, вам разрешается ручной спуск…

А мы уже уходили в тень Земли, и дали добро, что мы все поняли. А они нас уже не слышали… Поняли или не поняли?

На земле, еще до полета, я по собственной инициативе на большой физической карте нанес ветки с помощью лекала, на каждой ветке поставил точку включения двигателя и точку посадки. То есть все это уже было сделано. Потом я это все сфотографировал. Вот кто меня заставлял это делать? А я это сделал, сказал, что у нас уже все готово, мы передаем включение двигателя тогда-то, место посадки тогда-то. Они проверили – другого не может быть.

Ну, мы пришли в заданный тридцатый градус, включили двигатель, но мы понимали, что у нас поменялись главные оси корабля… Система ориентации слева… Мы управляем кораблем, а смотрим влево. Это как ехать на машине по гоночной трассе, а смотреть в левое стекло. То есть мы в голове должны на девяносто градусов считать… Что делать? Я вылез из своего кресла, залез в место, где лежала автономная система жизнеобеспечения, там лежу. Паша лег поперек меня и начал управлять кораблем. Я его держу, чтобы он не всплывал…

Я должен был поставить «Глобус» на место посадки после выключения двигателя. Это электронно-механический прибор по определению координат и прочих параметров полета в автоматическом режиме, и его надо было после того, как двигатель отработает, перебросить на место посадки. И выключить. Тогда бы мы точно имели координаты посадки. Я этого не сделал. Приборно-агрегатный отсек отстрелился от пиропатронов, поэтому место посадки было ошибочным на плюс 10 минут. Умно сделано. Если ошибется человек, не туда сориентирует, то корабль не должен отстреливать приборно-агрегатный отсек, чтобы не погибнуть.

Я лежу и думаю, ну где мы? Три дня можем пожить, а корабль через три года вернется… На земле никто ничего не знает… И в то же время смотрим, пылиночки так оседают, оседают, оседают. «Паша! Домой идем!» А уже была мысль, что мы ошиблись в ориентации…

Перегрузка растет, достигает 10 g (то есть с 80 килограммов мой вес до 800 вырос), а мы друг друга по плечу хлопаем: нам это было приятно! Когда уже сели, Беляев мне сказал:

– Ну-ка, навигатор, посмотри, где мы находимся?

Электронно-механическая система «Глобус» через десять минут после разделения сама выключилась, поэтому погрешность оказалась огромной. Я так прикинул:

– Слушай, мы где-то между Обью и Енисеем…

Паша спросил:

– А что это значит?

– Ну, если месяца через три за нами на собаках приедут, здорово будет. Я эти места знаю.

Короче, мы не там приземлились. Но это пустяк… К подобным нештатным ситуациям нас готовили, вероятность отказа автоматики при посадке всегда была высокой, и мы знали, что делать в таких случаях. Другой вопрос, что управление кораблем было смещено на девяносто градусов, мы сидели поперек главной оси.

В результате приземлились мы в непроходимом лесу. Потом оказалось, что «Восход-2» совершил посадку в нерасчетном районе в ста восьмидесяти километрах севернее Перми. В сообщении ТАСС это назвали посадкой в «запасном районе», который на самом деле являлся глухой пермской тайгой.

Потом только, когда мы люк открыли и лес увидели, дошло: «Нет, на какие-то три тысячи километров ошибся». Не удивительно, ведь из-за отказа автоматической системы посадки мы впервые все в ручном режиме делали…

Паша из корабля выскочил и в рыхлый снег провалился по плечи – одна голова торчала. Я за ним. Тишина такая стояла… Антенну быстренько развернули, радиостанцию включили и ключом (тогда еще ключ телеграфный был) я передавать начал: ти-та-та, та-та-та, ти-та-та, та-та-та… На самую большую дальность. Как потом выяснилось, приняли нас Бохумская обсерватория под Дюссельдорфом, Алма-Ата и Петропавловск-Камчатский, а Пермь, Свердловск, Москва – вроде рядом, но не услышали. Так мы вошли в ночь…

Передали свои позывные, а тем временем началась вьюга. Мы вернулись в остывший корабль, чувствуем, что потихоньку замерзаем: снаружи-то градусов двадцать пять мороза.

Пурга, солнца нет. Невозможно определить, в какой точке мы находимся.

К этому времени над нами уже Ан-12 прошел, слышим – мотор гудит.

– Паша, – говорю, – по-моему, все-таки нас засекли.

Это Володя Коваленок летал, тоже впоследствии космонавт. Это он определил, где мы находимся. Потом самолет улетел, а мы остались. Двигаться по рыхлому снегу невозможно было, а перед этим я еще секстант достал, место замерил, где мы находились, но через 20 минут солнце спряталось. Мне бы еще на второе измерение хотя бы минут двадцать, тогда бы наши координаты знал (ну, с ошибкой, может, километров в пятьдесят), а так мог точно сказать только, что мы в Северном полушарии.

Когда пурга началась, мы в корабль вернулись: Беляев с краю лежал, а я внутри. При посадке мы так разогрелись, что я даже перчатки на снегу оставил, а тут продрог до костей.

– Паша, – говорю, – я замерзаю.

Вылезли… За сутки шесть килограммов влаги я потерял, в скафандре воды до колен – слышно было, как она хлюпает. И вот догола мы разделись, белье выжали… Только надевать начали, а на морозе оно смерзлось. Так что теплее от этого не стало.

А мороз – 25 градусов. «Ну, Паша, п…ц космосу!» – сказал я, забыв, что включена рация, и нас может слышать много народа. Позже, на пресс-конференции, один иностранный журналист попытался выяснить значение брошенного мною словечка. Под хохот присутствующих я объяснил, что это означает успешное завершение важного дела…

Ну а мы, чтобы не умереть от холода, распороли оболочку скафандров, спороли экранно-вакуумную изоляцию, жесткую часть скафандра бросили под ноги, еще и стропами обмотались, чтобы удержать тепло. Выглядели, конечно, премиленько. Но в таком виде можно было хотя бы двигаться и собирать сухостой для костра.

Жесткую часть скафандра бросили – она у нас площадкой служила, а остальное на себя надели. И вот сидим в корабле, греемся, а ночью гул слышим. Ил-14 пришел и над нами барражировать начал – летал часа полтора. Как нам потом объяснили, местные жители наговорили поисковикам, что зона мартовских волков в тех местах, и посоветовали их шумом отпугивать. Не знаю, так это или нет, но что людей там никогда не было – это точно.

Из съестного одна туба с кофе у нас оставалась.

– Паша, – говорю, – давай выпьем.

А он в ответ:

– Нет, сначала подогреем.

Сунули ее в костер и задумались: никого еще нет, сколько ждать – неизвестно, а в это время она как шарахнет и, словно ракета, вверх улетела. Мы потом долго друг друга подкалывали: «Ну что, горячего кофейку попил?»

Утром нам с вертолетов (видимо, из Казахастана они подоспели – тут-то соответствующей группировки не было) одежду сбрасывать стали. Меховая куртка и брюки на деревьях зависли. Бутылку коньяка кинули – она разбилась, термос – та же история, но хлеб, сухари, сыр, колбаса попали по назначению… Надо было те сухари из столовой видеть – даже надкушенные попадались (вот как насушили, так и отдали), а колбасы кусок такой и довесочек – строго по норме.

К обеду второго дня ребята на лыжах пришли – их в девяти километрах с «вертушки» высадили. Пока они к нам пробивались, я все время стрелял: в тайге было пасмурно, по солнцу направление не определишь. Потом вертолет зашел, и в люльке к нам Георгий Лыгин из НПО «Энергия» спустился – его уже, к сожалению, нет…

Полет на «Восходе-2», я считаю, короткий был, поэтому перед стартом я продукты из НЗ выбросил, вместо них патроны засыпал, и, как оказалось, правильно сделал. Там еще снасти были – рыбу ловить. Смешно, где я в заснеженной тайге буду рыбачить? А вот патроны нам пригодились, мы все время сигналили.

Когда десант пришел, ребята быстренько небольшой бревенчатый домик нам построили. Бросили туда матрасы, одеяла. С вертолета котел больше метра в диаметре бросили, на костер его поставили, снегу набросали, и там мы потом долго отогревались. Прекрасная картина: среди тайги два человека в котле сидят?

На третьи сутки на лыжах девять километров прошли. А там нас уже вертолет ждал – мелколесье вырубили, площадку сделали, оттуда на Пермский аэродром и на «Байконур» направились.

До вертолета мы добрались 21 марта – по прокатанной лыжне, с помощью сопровождающих…

Получается, эвакуировали нас только на третьи сутки, а в это время советские газеты бодро рапортовали, что экипаж корабля уже давно отдыхает на даче обкома партии…

Прилетели мы на космодром, а там температура +20 °C. И вот мы в унтах, шапках полярных и куртках идем, а все вокруг в рубашках, детишки в галстуках пионерских встречают. Толпа с комиссией шла, шла, а когда нас увидели – остановились.

Мы думали: что делать? Хотели уже опять к самолету своему поворачивать, но потом – а-а-а! – все к нам побежали и начали подбрасывать.

Все, конечно, заранее было расписано: торжественная церемония встречи, парад, как объявлять будут… И вдруг, из-за того, что мы в тайге сидели, парад не состоялся, а кому-то к голову пришло по радио «Реквием» пустить. У нас же всегда так: когда что-то случается, публику готовят – сначала музыка идет…

И наши родители все это слышали! Их предупредили, что передача будет, отец меня увидел, корабль, доволен был: все хорошо, но когда показали, что я в открытый космос вышел, он возмутился: «А вот это уже зря, это его детские дурные привычки – лазить куда не надо». Все же нормальные космонавты на месте сидели, и только его сын вдруг куда-то отправился, от корабля удалился, кувыркается там… Он этого не понял. Потом, конечно, ему объяснили, что в этом-то смысл эксперимента и заключался.

Я после возвращения сделал следующий доклад:

«В соответствии с программой полета космического корабля-спутника «Восход-2» 18 марта 1965 года был выполнен эксперимент по выходу космонавта из корабля в космическое пространство.

Выход из корабля осуществлялся с помощью специальной системы шлюзования. Управление системой производилось из кабины командиром корабля. Специальный скафандр и автономная система обеспечения жизнедеятельности обеспечили безопасное выполнение эксперимента в условиях глубокого вакуума и при свободном плавании в космосе.

Все системы корабля по управлению выходом и автономные системы скафандра в процессе эксперимента работали безотказно. В процессе эксперимента по окончательным уточненным данным я находился в условиях космоса в течение 23 минут 41 секунды, при этом 12 минут 09 секунд в свободном плавании. При выходе в космос и возвращении в корабль непрерывно поддерживал связь с командиром корабля, а также с Землей.

Отход от корабля производился на расстояние до 5,35 метра, на полную длину фала. Свободное плавание в космосе выполнялось в течение нескольких отходов и подходов к кораблю.

В процессе свободного плавания я производил наблюдения и выполнял эксперименты в соответствии с программой полета. Из космоса отлично наблюдается поверхность Земли, горизонт и просматриваются детали корабля. Находящиеся в тени части корабля были достаточно хорошо освещены отраженными от Земли лучами Солнца.

Мое самочувствие при выполнении эксперимента по выходу, при работе в свободном космосе, при возвращении в корабль, а также в процессе дальнейшего полета было отличное. Я был полностью уверен в добротности скафандра, не сомневался в надежности оборудования и систем жизнеобеспечения.

Некоторые выводы:

– выход из корабля в открытый космос вполне возможен и теперь не является для человека чем-то загадочным;

– человек в специальном скафандре с соответствующими автономными системами жизнеобеспечения может в космосе не только существовать, но и выполнять определенные целенаправленные и координированные операции;

– в космосе можно вести работы физического характера, проводить научные наблюдения.

После полета чувствую себя хорошо. Состояние организма осталось таким же, как перед полетом».

Сергей Павлович Королев меня потом сильно ругал. Потому что на старте, перед тем как я сел в корабль, он жестко приказал: «Докладывать обо всем, как минер!» Я этого не сделал, и он страшно разозлился. Только позже, на разборе, я смог объяснить, почему доклада не получилось…

Я же, как уже говорил, решил идти головой вперед, а потом развернуться, чтобы закрыть люк. Это было невероятно тяжело, ведь в скафандре рост 1,9 метра, а шлюз в диаметре всего 1,2. Только представьте, как бы я начал докладывать по открытой связи на весь мир, что у меня такие проблемы. Я не хотел создавать суету и панику. Все равно никто не мог оказать мне помощь. После доклада на Землю меня бы точно спросили: что за проблемы? Да я бы минут пять их описывал. После чего стали бы формировать комиссию, выбирать председателя, устраивать совещание, готовить доклад – и когда бы, наконец, озвучили решение, я бы уже умер. Я-то знал, что у меня полчаса на все про все.

– Правильно? – спрашиваю.

– Правильно. Воздух бы закончился…

– Все равно, – говорю, – комиссия бы приняла решение сбросить давление из скафандра. Другого пути нет. Но ведь я это умею делать, я этому научен. Только я не хотел, чтобы на Земле было бы какое-то, я не знаю, буйное обсуждение…

И вдруг Сергей Павлович говорит:

– А Алеша-то прав!

И все захлопали, хотя ждали, что он меня как следует приложит.

18 марта 1965 года я стал подполковником, а 23 марта (за успешное осуществление полета и проявленные при этом мужество и героизм) нам с Павлом Беляевым были присвоены звания Героев Советского Союза с вручением орденов Ленина и медалей «Золотая Звезда».

После полета мы с Пашей Беляевым были в Монголии, а затем меня послали на конгресс ФАИ в Чили. Я туда полетел, и мне там вручили Золотую медаль ФАИ – одну из высших наград Международной федерации аэронавтики (ФАИ), учрежденной в 1924 году. Она ежегодно присуждается только одному человеку за особо крупный вклад в развитие авиации и космонавтики. Но у них ума не хватило, что мы вдвоем были с Пашей Беляевым, и мне присудили, а ему нет. Зато в Монголии Паше присвоили звание героя Монголии – с вручением Звезды с бриллиантами.

В Чили я встретился с Аугусто Пиночетом. Пиночет был тогда командиром корпуса, дислоцированного в городе Сантьяго-де-Чили. Была еще встреча с президентом страны. Пиночет со своим корпусом вошел в общество дружбы СССР – Чили. Значит, на стадионе корпус был построен, это потом он использовался для других целей. Они коленопреклоненно прочитали заявление, проголосовали и стали членами общества дружбы. Это на меня произвело большое впечатление. Наш посол там был в то время Александр Сергеевич Аникин, бывший волейболист, заслуженный мастер спорта СССР. Он был наш большой друг. По программе мы должны были перелететь в другое место, и там у меня намечалось недельное пребывание в доме у Пабло Неруды – известного коммуниста.

Пабло Неруда – чилийский поэт. Конечно, я его до этого не знал, а здесь у него остановился по личному приглашению. На берегу океана у него дом находился. Еще недостроенный, там ему в это время делали очень большой камин, и я предложил свои услуги – как бы я этот камин видел. Он с моим мнением согласился, хотя у него работала женщина-дизайнер, которая занималась этим камином. Но и она согласились со мной.

Мы каждый день утром выходили на берег океана, а в это время приходили рыбаки с уловом. Там население две с половиной тысячи людей, и кому предназначался этот улов, трудно было сказать. Устрицы – гигантские, сантиметров по пятнадцать и круглые такие. Их надо было ножом разрезать, часть съедалась, а в пустую раковину наливали чилийское красное вино… Я нигде никогда не ощущал такого вкуса, как эти устрицы с чилийским красным вином. Я даже сейчас вижу, как в раковине – красное вино, и как оно перламутром переливается…

В Чили, когда мне вручали медаль, был еще американский летчик-испытатель полковник Роберт Стивенс, который летал на самом последнем самолете. И ему тоже вручили медаль ФАИ такого же типа, но только для авиации. А космическую вручили мне. Ему преподнесли метра по полтора гладиолусы такие красивые. А я про себя подумал, а мне – какие-то гвоздики еще не раскрывшиеся. Думал, ну надо же – американцам вручили шикарные гладиолусы, а мне всего лишь гвоздики… Я это Аникину сказал, а он мне объяснил: ты что, здесь гладиолусы на помойке растут. То есть они, как мальвы на Украине, на бросовых местах произрастают и метра по полтора-два вымахивают. У нас – это культурный такой цветок, а вот у них… С другой стороны, гвоздика – это цветок революции, да тем более не распустившаяся еще. И вот тогда я понял, что есть некая этика и даже политика в том букете, который тебе преподносят.

Очень большая встреча была у нас на стадионе, куда потом Пиночет во время гражданской войны загонял людей и там держал. Это в общем типичная гражданская война была, и слава Богу, что мы туда не влезли. Но при этом Пиночет вытащил Чили на первое место по экономике за семнадцать лет управления. Все было на нем, и был порядок. Это очень спорный вопрос, и об этом трудно судить, но то, что чилийцы стали жить, как люди, это факт. Правда, много людей погибло… Неизвестно сколько… Сотни или тысячи человек… Но я вот всегда думал, что у нас двадцать два миллиона погибло, и до сих пор вспоминают «отца народов» добром. Это очень сложный вопрос…

А Чили из всех южноамериканских стран вышла на первое место по уровню жизни при Пиночете. И это следует признать.

В 1967 году весной я получил приглашение от Шарля де Голля посетить Францию. Де Голль тогда стал основоположником новой политики Франции: это он объявил об отказе использования доллара в международных расчетах и о переходе на единый золотой стандарт. И с этого момента официальная позиция Франции в международной политике стала резко антиамериканской – такая шла игра. Моя командировка была длительная, на три недели. Как мне сказали, я должен был неделю работать на де Голля, неделю – на коммунистов, неделю – на общество дружбы.

У меня была поездка на юг страны в открытой машине, в Марсель. А еще во Франции готовились отмечать 140-летие со дня рождения великого Жюля Верна. Была подготовлена большая выставка в Париже, и журналисты мне задали вопрос: читал ли я Жюля Верна? И я начал перечислять, но некоторые вещи они и сами не знали. Они говорят: а как мы проверим? Я – им: «Очень просто, давайте я буду вам рассказывать». Я рассказал, как я иллюстрировал его произведения, будучи дошкольником.

Жюль Верн, кстати, предсказал полеты в космос, в том числе на Луну, и межпланетные путешествия. В романах «С Земли на Луну прямым путем за 97 часов 20 минут» и «Вокруг Луны» он предвосхитил некоторые моменты будущего освоения космоса: например, использование алюминия в качестве основного металла для постройки вагона-снаряда. Плюс Флориду в качестве места старта лунной экспедиции. У него это был Стоунз-Хилл, а это место очень близко от современного космодрома на мысе Канаверал. А еще и в первом реальном полете на Луну и у Жюля Верна в экипаж входило трое астронавтов, и оба космических аппарата приводнились в одной и той же области Атлантики.

И я рассказал французам, как сам фантазировал, как будет выглядеть лунный корабль, как чертил его…

Была у меня и встреча с Жаком Дюкло. Это был такой руководитель Французской коммунистической партии, сподвижник Мориса Тореза. Он, кстати, в 1969 году был кандидатом в президенты страны и занял третье место, набрав 21 % голосов. В нашем посольстве был прием. Никогда главы государства в посольстве нашем не были, а здесь было сделано исключение – приехал сам Шарль де Голль. Интересно они смотрелись: Шарль де Голль – под два метра, а Жак Дюкло – полтора метра в высоту и полтора метра в ширину. Зашли они в отдельный кабинет, и де Голль говорит:

– Ну, что? Все толстеешь, старина?

А Дюкло ему отвечает:

– А что ты думаешь, я от того толстею, что у меня и авторитет толстеет. А ты все тоньше и тоньше, и авторитет у тебя все тоньше…

Такой разговор был.

А еще, интересно, мы в воскресенье ездили за город и ходили собирать улиток. Мне сказали: «Вы грибы собираете, а мы – улитки по виноградникам». И вот целую сковородку нажарили – ешь. Я тогда первый раз попробовал. С закрытыми глазами – можно… Я тогда еще вспомнил, как Наполеон в свое время сказал нашему царю Александру: вот вы гречку едите, а мы этой гречкой свиней кормим. А царь ему в ответ: вы едите улиток, а у нас улиток даже свиньи не едят…

Когда генерал де Голль приехал в нашу страну в июне 1966 года, на той встрече были Юра Гагарин и я. Он подходит:

– О, вот мы с вами встретились, мне надо с вами поговорить. Я буду завтра в нашем посольстве, там завтра будет обед – приходите.

Был прием – это в двух шагах от Ленинского проспекта… Роскошный особняк, но не очень удобное как посольство помещение. И вот минут через тридцать меня пригласили в одну из комнат. Я зашел в эту комнату, там был наш посол, французский посол и Шарль де Голль. И он обратился ко мне:

– Я следил за вами в вашей трехнедельной поездке. И как отношение французов к вам?

Я начал рассказывать, как все было, как я ездил в открытой машине, какие митинги проходили.

– Я почему спрашиваю, – продолжил де Голль, – мы приняли решение о разрыве с НАТО. Выводим сейчас НАТО из Франции, из Парижа штаб организации переводим в Брюссель. Но вы понимаете, я это открыто говорю, нам не хотелось бы ошибаться. Правильно ли мы делаем?

Я говорю: все правильно. И о симпатии к французскому народу говорю, что она ярко выражена и очень давно, а к американцам симпатий таких нет, к немцам – тем более. Я говорю, я это везде ощущал. Он: спасибо большое. После этого мы пили шампанское и вскоре разошлись.

В конце визита, когда я был в Брюсселе, по улице ехала открытая машина с громкоговорителем и слышалось объявление: жители города, вставайте, по вашим улицам едет «первый пешеход» космоса. И открывались окна, и нам махали руками, а мы на открытой машине катались по улицам. Вот такая была встреча в Брюсселе.

А когда я был во Франции по приглашению Шарля де Голля, в аэропорту нас и посол встречал, и доверенный секретарь президента, и представитель общества дружбы. А еще встречала Надя Леже – наша русская женщина.

Она была замужем за известным художником Фернаном Леже, членом коммунистической партии, который к тому времени уже умер. А она занималась тем, что устраивала встречи известных советских граждан с известными французскими гражданами. Она устроила мне встречу с Пабло Пикассо.

Мы в каком-то ресторане обедали. Ну, они дома-то не обедают: сегодня – здесь, завтра – там… И при мне сотворил Пикассо шедевр. Ясно, что все было уже заготовлено. Он заказал форель так сантиметров двадцать-тридцать… Такая небольшая речная форель… Принесли ему. И вот он сидел, ел и так аккуратненько снимал ткани, что у него получился красивый скелет этой рыбы. Ну, еще что-то сказал, и ему приносят два куска глины, размер кирпича, двадцать пять сантиметров. Он на кресло положил салфетку и положил один этот кирпич. На этот кирпич положил рыбу, этот скелет рыбы засыпал сахарной пудрой, положил вторую половинку на все это. Дальше он положил салфетку сверху и сел на этот кирпич, придавил все, и это унесли.

Мы продолжаем вести светский разговор, а где-то через час, наверное, приносят еще горячие куски глины, и он их раскрывает, а там скелет рыбы превратился в черные сгоревшие кусочки. Он продул это все и на каждой половинке поставил свою подпись. Все! Шедевр готов!

Позже, когда в Барселоне, а там есть музей Пикассо, у меня была встреча со студентами. Ну, они слушают, а я говорю, что у меня была встреча с Пикассо. И я говорю: знаете, вот он создал шедевр, голубя мира, за что получил самую престижную награду нашей страны – Ленинскую премию. Потом я рассказал историю вот того шедевра, как это делалось. Они потом пришли ко мне за автографами, а я говорю:

– Подождите, мы сейчас сделаем все по-другому. Я сейчас сделаю голубя Пикассо. Дайте мне лист бумаги. Дайте фломастер и я за 17 секунд сделал голубя Пикассо. Поставил автограф и распечатал на всех студентов…

Я был у Пикассо в мастерской. У него там пандус, наверное, метров десять, и он брезентовой шторкой завешен. Высота метра два – два с половиной. Он не показал, что там. Только сказал: «Я еще удивлю». Он потом признался, написал, что когда первый раз случайно «выкрутас» сделал – это так всем понравилось, что он понял, что надо идти в этом направлении. Но это же абсурд! Вот у меня есть две его книги. Последние работы Пикассо просто сумасшедшие! Вот он портрет Майи Плисецкой сделал, а она его за это обозвала хулиганом. Он назвал картину «Майя Плисецкая», а на самом деле там сидит женщина, ноги расставила, какая-то кишка торчит… И все в таком же духе. Берет – раз, два, три… Пять минут – и берет потом за это ужасные деньги. И вот я говорю студентам:

– Давайте, засекайте время, я вам сделаю голубя Пикассо…

Засекли, хорошо. И за это – Ленинскую премию?

Конечно, его «Герника» – по-другому войну нельзя изобразить. У Гойи еще страшная война, расстрел, жутко построенные картины, кровавые. А «Герника» призывает к размышлению… По-другому это нельзя сделать, никак нельзя.

В 1967 году, перед самыми событиями 68-го года, проходил советско-чешский фестиваль. Тогда мы с Валей Терешковой и Юрой Гагариным прилетели во Львов. Где начали готовить этот фестиваль дружбы. Из Львова мы переехали в Прагу, там было продолжение фестиваля.

В Чехословакии к нам было очень хорошее отношение, просто необыкновенное. Такие там замечательные проходили мероприятия! Затем мы четыре дня провели в Карпатах, в горном домике.

А потом мы обратно во Львов ехали, поздно уже было, остановились где-то перед Дрогобычем… А с нами еще ехали Сережа Павлов, возглавлявший ВЛКСМ, Александр Камшалов, секретарь ЦК ВЛКСМ по идеологическим вопросам, актриса Майя Коханова… Так вот мы остановились, у дороги стоял стог сена, и мы в нем заночевали. Дальше ехать некуда было, туман стоял страшный… Утром встали, поехали дальше. Вот Валя до сих пор это вспоминает, говорит, что потом целую неделю вытаскивала солому из прически.

В 1968 году, был фестиваль молодежи и студентов в Болгарии. Его готовил Сергей Павлов, но в том же 68-м году его перевели на должность председателя Госкомитета по физической культуре и спорту СССР (потом он станет послом СССР в Монголии). Едем в Болгарию поездом, собрались в одном вагоне, песни, рассказы, на стол поставили у кого что было и вдруг совсем неожиданно произносит речь Петя Лучинский – первый секретарь ЦК ВЛКСМ Молдавии:

– Давайте выпьем за нашего лидера, за Евгения Михайловича Тяжельникова…

Тяжельников только что был назначен первым секретарем ЦК вместо Сергея Павлова.

За столом был кинорежиссер Эдик Кеосаян, и он его перебил:

– Я выпью после того, как мы выпьем за Павлова. Павлов приготовил этот фестиваль. Давайте, мы выпьем за Сережу Павлова, понял Лучинский? А потом мы поддержим тебя, выпьем за Тяжельникова.

Вот такая была интересная сцена.

В 68-м году в Вене была премьера фильма Стэнли Кубрика «Космическая Одиссея 2001 года». И там присутствовал сам Артур Кларк, британский писатель, рассказ которого «Часовой» лег в основу фильма (он был опубликован в 1951 году). Они с Кубриком вместе разработали сценарий фильма, и я считаю, что до сегодняшнего дня на эту тему умнее фильма еще никто не сделал. Нет ему равных и по размаху съемок, по применению самых последних оптических эффектов, по применению звуковых эффектов. Ну тогда же не было современной техники, а все равно необыкновенно все было снято. Глубочайшая философия Кларка! А фильм, что интересно, идет все на фоне вальса Штрауса. «На прекрасном голубом Дунае». Этот вальс сопровождает в фильме демонстрацию космических достижений, под него перед зрителями проплывают летательные аппараты… Там первобытный человек начинает долбить костью, потом бросает кость, она летит, начинается вальс, и потом эта кость превращается в орбитальную станцию…

Ну, а заканчивается все тем, что показывают ребенка, который находится в чреве матери… Силуэтно так… Он еще в чреве, и он смотрит на мир…

Так вот он мне говорит: «Ты на меня в суд не подашь? Мы использовали в фильме записи твоего тяжелого дыхания в открытом космосе…» Нет конечно! И у нас установились теплые отношения. Он еще взял у меня идею космического лифта для другого романа. А за столом он меня посвятил в свою тайну, что пишет еще одну работу. Этот роман вышел в 1982 году.

В том же году он приезжал к нам в страну. Его возили на ВДНХ, ознакомили с экспонатами космических кораблей. После ВДНХ писателя привезли в Звездный городок. Там ему устроили встречу с генералом Береговым – руководителем Центра подготовки космонавтов. Затем в кинотеатре Звездного городка ему показали документальный фильм «Наш Юра». Побывал почетный гость в кабинете Гагарина, а я подарил ему маленький кусочек самолета, на котором погиб первый космонавт мира, а также вручил медаль, выпущенную к 20-летию полета Гагарина.

Затем я повез своего друга к себе в гости, и за обеденным столом знаменитый писатель признался:

– Я написал роман «2010: Одиссея два». Можешь сделать для него предисловие?

Я говорю, могу, но я должен знать, о чем там вообще. Он объяснил, что там действие происходит на космическом корабле… Но нет… Пока это секрет… Потом еще поговорили, мне идея стала понятна, и это должно было печататься в нашем журнале «Техника – молодежи».

Хорошо, написал предисловие, а он и говорит:

– А знаешь, как называется большой корабль, на котором происходят эти все действия?

– Представления не имею.

– Это секрет, но я тебе скажу. Он называется «Алексей Леонов». Что ты об этом думаешь?

– Я постараюсь быть хорошим кораблем…

В этом романе космический корабль «Алексей Леонов» с советско-американским экипажем на борту отправляется на Юпитер, чтобы разгадать тайну оставленного на орбите Юпитера «Дискавери». Артур Кларк там командиром экипажа сделал некую Орлову, а для членов экипажа взял фамилии наших диссидентов: Сахаров, Марченко и т. д. Первый русский перевод начал печататься в журнале «Техника – молодежи» в 1984 году. И вдруг все прекращается… Вызывают меня в ЦК партии и начинают: как ты посмел? спятил что ли? Вот вы напечатали такое, что экипаж – диссиденты. А я отвечаю: знать ничего не знаю. Орлова? Я полностью был уверен, что Орлова – это наша известная русская актриса Любовь Орлова. Они говорят: ты записался в компанию к Сахарову? Я говорю: я знаю, что есть такой великий ученый, которому мы обязаны тем, что у нас вовремя появилось самое страшное оружие – ядерная бомба. Это что – плохая компания? Они говорят: вот читайте, читайте, здесь написано, что роман посвящается двум великим русским людям: Алексею Леонову – космонавту и художнику и академику Сахарову. А я – им: да вы вообще представление имеете, кто такой Артур Кларк? Это сегодня самый выдающийся писатель-фантаст. Это человек большой науки, признанный во всем мире. А вы такое говорите…

Короче говоря, после выхода двух номеров с главами из романа главный редактор журнала Василий Захарченко был снят, его заместителю был объявлен строгий выговор, а публикация продолжения была прекращена. И лишь после прихода Горбачева все эти политработники ушли в небытие, и роман продолжили печатать.

Что же касается фильма, то это получился настоящий фильм – умный, без страха, очень объективный. Блестящая игра американских актеров, необыкновенно совершенно, как они невесомость имитировали – все на высочайшем уровне.

Артур Кларк потом в Шри-Ланку уехал. Там он и умер в 2008 году. Ему было 90 лет. Я на юбилей полетел специально к нему в Шри-Ланку, где вместе с президентом Шри-Ланки поздравлял. Я ему вручил медаль Федерации космонавтики России со словами:

– Поздравляю моего старого и все же очень молодого друга.

Он в Шри-Ланке был очень уважаемым человеком. Они его Мистер Кларк называли. А этот Мистер Кларк разозлился на Англию в свое время, уехал оттуда, уединился, занимался подъемом затонувших кораблей, поиском морских кладов. Он передал очень много ценностей народу своей новой родины.

После первого полета я снова в космос стал рваться и через два года приступил к подготовке по программе «Луна» – руководителем лунной программы и командиром первого лунного экипажа являлся. Бортинженером у меня был Олег Макаров, а второй экипаж – Валера Быковский и бортинженер Коля Рукавишников: мы должны были Луну облететь. Шесть кораблей Л1 или «Зонд», как мы их называли, без экипажа летали, и все вернулись, и каждый раз вопрос стоял: ну, давайте! Нет, отвечали нам, нужен еще один старт, контрольный.

Сергея Павловича Королева уже не было (он умер 14 января 1966 года), и на место главного пришел его заместитель Василий Павлович Мишин.

Риска все боялись всегда, но без него идти вперед невозможно. Уже после того, как мы с Пашей Беляевым на Землю вернулись, Сергей Павлович признался: «Знаете, ребята, когда вас запустили, я на стартовом столе остался, и меня вопрос мучил: куда я мальчишек послал? Страшно переживал, а еще больше себя бичевал, когда у вас отказ автоматической системы управления посадкой случился. Думал: «А если единственным шансом они не воспользуются?» – и сам себе отвечал: «Если у них не получится, жизнь моя кончится». Вот такие у него рассуждения были…

Полет пилотируемого корабля «Зонд-7» был предварительно назначен на 8 декабря 1968 года. Я входил в состав первого экипажа. Но полет был отменен, несмотря на то, что экипажи написали заявление в Политбюро ЦК КПСС с просьбой разрешить немедленно лететь к Луне. Это же понятно – для обеспечения приоритета СССР, ведь американцы планировали аналогичный пилотируемый полет на 21–27 декабря 1968 года. Дело в том, что предыдущие беспилотные полеты кораблей «Зонд» оказались полностью или частично неудачными из-за недостатков самого корабля, и приоритет остался за США – их «Аполлон-8» совершил пилотируемый облет Луны в запланированные сроки.

А я еще был главным из двух кандидатов (командиром главного экипажа) на то, чтобы стать в сентябре 1968 года первым человеком, которому предстояло побывать на поверхности Луны. Но эта программа также была отменена ввиду проигрыша СССР в «лунной гонке» после успешной высадки американцев на Луну на «Аполлоне-11» в июле 1969 года.

В результате я потратил три года на подготовку полета на Луну с Олегом Макаровым. За эти три года я отработал систему управления лунным кораблем со второй космической скоростью при перегрузках до 14 g. При этом перегрузка, соответствующая пределу физиологических возможностей человека, составляет 8-10 g.

Все варианты моделировались на центрифуге, в реальных условиях. У меня было 196 вращений на центрифуге. Су-27 при 12 g разрушается, а у меня 14 g. Это было, конечно, страшное насилие над организмом, особая нагрузка ложилась на позвоночник. Но зато была отработана система посадки.

Надо было хорошо знать звезды, потому что предусматривали варианты ручной коррекции в случае отказа автоматики. Дальше. Единственный тренажер, который позволял отработать посадку на Луну, это был вертолет Ми-4. Я закончил школу летчиков-испытателей по классу вертолета. Инструктор у меня был Гарнаев, который потом погиб во Франции при тушении пожара. Я отрабатывал с ним посадку с выключенным двигателем на вертолете. Девять посадок таких, с высоты 110 метров. Опасно, но надо было.

Да, это была опасная и, конечно, тяжелейшая работа. Шесть кораблей мы пустили без экипажа, шесть кораблей облетели Луну, а в Политбюро все опасались. Эх, не было на них Сергея Павловича… Был бы Королев, он бы принял решение, надо лететь. Риски имелись, конечно, но игра стоила свеч. А новый главный конструктор Мишин – он блестящий исполнитель, но он не организатор, и он не человек, который мог принимать рискованные решения. А тут надо было принимать на себя все риски.

Так мы, имея возможность облететь Луну на полгода раньше Америки, этого так и не сделали. Якобы носитель был не надежен. Вы простите, причем тут носитель? Ведь шесть кораблей облетели! И почему там не оказалось человека? Хотя бы на пятом или шестом? Ведь мы-то были готовы… Ну, понятно, риски…

Я практически пять лет отдал Луне. Ведь в 1962 году вышло постановление, подписанное лично Никитой Сергеевичем Хрущевым, о создании космического корабля для облета Луны и применения для этого запуска ракеты-носителя «Протон» с разгонным блоком. В 1964 году Хрущев подписал программу о том, чтобы СССР осуществил в 1967 году облет, а в 1968 году – высадку на Луну и возвращение на Землю. В 1966 году было постановление о формировании лунных экипажей – была сразу набрана группа для посадки на Луну.

Первый этап облета спутника Земли должен был быть осуществлен с помощью выведения лунного модуля Л-1 ракетой-носителем «Протон», а второй этап (посадка и возвращение обратно) – на гигантской и мощнейшей ракете Н-1, оснащенной тридцатью двигателями общей тягой 4500 тонн при весе самой ракеты около 2000 тонн. Однако даже после четырех пробных пусков эта сверхтяжелая ракета так и не полетела штатно, поэтому от нее пришлось в конечном итоге отказаться.

Были и другие варианты, например, с использованием 600-тонного двигателя разработки Валентина Петровича Глушко, однако Сергей Павлович Королев от него отказался, так как он работал на высокотоксичном гептиле. Хотя, на мой взгляд, не в этом была причина – просто два лидера, Королев и Глушко – не могли и не хотели работать вместе. В их отношениях были свои проблемы сугубо личного характера…

По мне, так это Глушко все разрушил. Решение так и не приняли, программу завалили. А когда пришел Глушко, он вообще все закрыл.

Глушко долгое время сотрудничали с Королевым, но на последней разработке Королева – ракете Н1 – их пути разошлись. Не получив своего, казалось бы, «законного» места в престижном проекте Н1, Глушко пытался все-таки принять участие в разработке «лунной ракеты» УР-700, создание которой было инициировано рядом главных конструкторов ракетной отрасли. Однако эти работы были прекращены после высадки американских астронавтов на Луне. И Глушко так и не удалось создать двигатели для лунной ракеты. При этом и работы по Н1 были сначала заморожены, а после смены в мае 1974 года главного конструктора (вместо В. П. Мишина назначили В. П. Глушко) и вовсе прекращены. В первый же день новый руководитель королевского КБ объявил Н1 ошибкой, сказал, что он пришел «не с пустым портфелем», и предложил новую концепцию, которая через десять с лишним лет привела к созданию системы «Энергия-Буран». Ну, не испытывал он к Н1 и подобия теплых чувств, он ведь и изначально был против этого проекта. А «дотягивать» чужую машину – на этом славу не заработаешь.

Короче, вот так Глушко поступил со всем наследием Королева. И вот еще: сегодня есть копия заключительного обвинительного листа, где черным по белому написано, кто свидетельствовал против Королева. Там стоят три фамилии: Лангемак, Клейменов и Глушко. В результате, Королев получил десять лет каторги. Так вот: Королев знал, что Глушко в свое время написал на него донос, в результате которого он был осужден. Выйдя на свободу, он об этом узнал, а вот Глушко не знал, что он об этом знает…

Но Сергей Павлович – великий гражданин. Великий. У него злобы не было. И он с Глушко продолжал работать. Но, как он нам сам сказал, параллельно. А потом, после смерти «Главного», с приходом Глушко и даже немножко раньше, началась склока.

И еще вот что Глушко сделал. Лежало на столе у министра обороны представление на меня, на начальника Центра подготовки космонавтов после утверждения на военном совете ВВС и административном отделе ЦК КПСС, но принесли и письмо от Глушко, где он вместе с Береговым просил оградить космонавтов от влияния Леонова.

Получается – донос на Королева. И на меня донос. Я его спрашивал, Валентин Петрович, зачем вы это сделали? «Чтобы ты за ВВС жопу не драл», – так он мне сказал.

Был такой возвращаемый аппарат на три-пять человек. Это «аппарат Челомея». А у Глушко с академиком Челомеем плохие отношения были. И он от меня требовал, чтобы я подписал акт, что этот корабль не надо пускать. А я не подписал.

Я пытаюсь понять, что руководило Глушко. Я понимаю, что это зависть безумная. Я тут прочитал, что после того, как Королева похоронили, Глушко сказал: «Я готов завтра умереть, если такие же похороны будут». Потому что зависть была бешеная.

В общем, все это интересно. И никто об этом не рассказывает.

В результате с Луной американцы нас действительно опередили. И всерьез верить в то, что они не были на Луне, могут только абсолютно невежественные люди. И, к сожалению, вся эта нелепая эпопея о якобы сфабрикованных в Голливуде кадрах, началась именно с самих американцев. Кстати, первый человек, который начал распространять эти слухи, был посажен в тюрьму за клевету.

А началось все с того, что на праздновании 80-летия знаменитого американского кинорежиссера Стенли Кубрика, создавшего по книге фантаста Артура Кларка блестящий фильм «Одиссея 2001 года», журналисты, встретившиеся с женой Кубрика, попросили рассказать о работе мужа над фильмом в студиях Голливуда. И она честно сообщила, что на Земле есть всего два реальных лунных модуля – один в музее, где никогда никаких съемок не велось и даже запрещено ходить с фотоаппаратом, а другой находится в Голливуде, где для развития логики происходящего на экране и производились досъемки высадки американцев на Луну.

А зачем применялась студийная досъемка? Для того, чтобы зритель смог увидеть на киноэкране развитие происходящего от начала до конца. В любом кино применяются элементы досъемки. Ну нельзя же, например, было снять реальное открытие Нилом Армстронгом люка спускаемого корабля на Луне – с поверхности это же просто некому было снять! По той же причине нельзя было снять и спуск Армстронга на Луну по лесенке из корабля. Вот эти моменты, действительно доснятые Кубриком в студиях Голливуда, и положили начало многочисленным сплетням о том, что вся высадка якобы была смоделирована на съемочной площадке.

Реальная съемка началась, когда Армстронг, впервые ступивший на Луну, немного освоился и установил остронаправленную антенну, через которую осуществлялась трансляция на Землю. Его напарник Базз Олдрин тогда уже тоже вышел из корабля на поверхность и начал снимать Армстронга, а тот, в свою очередь, снимал его перемещение по поверхности Луны.

Вот, например, приводят аргумент, что вот американский флаг на Луне развевался, а не должен бы. Флаг действительно не должен развеваться – ткань применялась с довольно жесткой армированной сеткой, полотнище было скручено в трубочку и заправлено в чехол. Астронавты взяли с собой гнездо, которое сначала вставили в лунные грунт, а затем воткнули в него древко флага, и уже потом сняли чехол. И вот когда сняли чехол, полотнище флага в условиях пониженной гравитации стало разворачиваться, а остаточная деформация пружинистой армированной сетки создала впечатление, что флаг полощется, как на ветру. Вот и все объяснение этого «феномена».

Рассуждать же о том, что весь фильм был снят на Земле – просто нелепо и смешно. В США имелись все необходимые системы, которые отслеживали сам старт ракеты-носителя, разгон, коррекцию орбиты полета, облет Луны спускаемой капсулой и ее приземление.

Мое мнение: «Лунная гонка» – это самое лучшее соревнование в космосе, которое когда-либо осуществляло человечество. «Лунная гонка» между СССР и США – достижение высочайших вершин науки и техники.

После полета Юрия Гагарина президент США Джон Кеннеди, выступая в Конгрессе, заявил, что американцы просто поздно подумали о том, какого триумфа можно достигнуть, запустив человека в космос, и поэтому якобы русские триумфально стали первыми. В послании Кеннеди было четко обозначено: в течение десяти лет высадить человека на Луну и благополучно вернуть его обратно на Землю.

Это был очень верный шаг великого политика – он объединил и сплотил для достижения этой цели американскую нацию. Были задействованы также огромные по тем временам средства – 25 миллиардов долларов. На сегодняшний день это, пожалуй, все пятьдесят миллиардов. Программа предусматривала облет Луны, затем полет Тома Стаффорда до точки зависания и выбора площадки под посадку на «Аполлоне-10». Отправка «Аполлона-11» предусматривала уже непосредственную посадку Армстронга и Олдрина на Луну. Майкл Коллинз при этом оставался на орбите и ждал возвращения товарищей.

Было сделано 18 кораблей типа «Аполлон» для подготовки высадки на Луну. И вся программа была реализована великолепно, кроме «Аполлона-13» – с точки зрения инженерной ничего особенного там не произошло, просто вышел из строя, а точнее, взорвался один из топливных элементов, энергетика ослабла, и поэтому было принято решение не садиться на поверхность, а облететь Луну и вернуться на Землю.

В памяти американцев остались лишь первый облет Луны Фрэнком Борманом, затем посадка Армстронга и Олдрина на Луну и история с «Аполлоном-13». Эти достижения сплотили американскую нацию и заставили каждого человека сопереживать, ходить со «скрещенными пальцами» и молиться за своих героев. Последний полет серии «Аполлон» также был чрезвычайно интересен: американские астронавты уже не просто ходили по Луне, а ездили по ее поверхности на специальном луномобиле, делали интересные съемки.

На самом деле это был пик холодной войны, и в этой обстановке американцы после успеха Юрия Гагарина просто обязаны были выиграть «Лунную гонку». У СССР была тогда и своя лунная программа, и мы ее тоже, как я уже говорил, реализовывали. К 1968 году она уже два года существовала, и были даже сформированы экипажи наших космонавтов для полета к Луне.

У нас были очень большие возможности. Облететь Луну мы могли на целых полгода раньше, чем это сделал Фрэнк Борман. И американцы это знали и боялись, Богу молились, чтобы мы не стартовали. А мы упустили этот момент…

Запуски американцев в рамках лунной программы транслировались по телевидению, и только две страны в мире – СССР и коммунистический Китай – не стали передавать в эфир эти исторические кадры. Я и тогда считал, и теперь считаю – зря… Мы просто обворовали свой народ, полет на Луну – достояние и достижение всего человечества. Американцы же смотрели старт Гагарина, выход в космос Леонова – почему советский народ не мог это видеть?!

Только ограниченная группа советских космических специалистов эти запуски смотрели по закрытому каналу. У нас на Комсомольском проспекте была воинская часть 32103, которая обеспечивала космическую трансляцию, так как ЦУПа в Королеве тогда еще не было. Видели мы, в отличие от всех остальных людей в СССР, и высадку Армстронга и Олдрина на Луну, транслировавшуюся США на весь мир. Американцы выставили на поверхности Луны телевизионную антенну, и все, что они там делали, передавали через телекамеру на Землю. Было также сделано несколько повторов этих телеэфиров. Когда Армстронг встал на поверхность Луны, и все в США захлопали, мы здесь, в СССР, советские космонавты, тоже скрестили пальцы на удачу, и искренне желали ребятам успеха. И, кстати, американцы не преследовали тогда никаких исследовательских задач, цель была проста: совершить посадку на спутнике Земли и успешно вернуться.

Когда-то мы готовились по лунной программе. Сейчас главным космическим приоритетом опять называют полет на Луну. Мы все равно никуда от этого не денемся.

На Луне полно гелия-3 – нового источника энергии, одна тонна которого может заменить сто шестьдесят миллионов тонн нефти. У России сохранился замечательный корабль «Союз», теперь уже модернизированный. Он хоть сейчас готов лететь. От нашей лунной программы осталась ракета-носитель «Протон», до сих пор надежно работающая. Кстати, тренажеры для лунного спускаемого аппарата создавались в Киеве. И, что очень важно, у нас есть опыт длительного проживания на космических станциях – сто суток, год… На Луне, между прочим, жить легче, чем на станции, там есть гравитация… Она, правда, в шесть раз меньше, чем на Земле, но все равно: большое дело, когда не надо плавать в невесомости. А по Луне можно ходить, прыгать.

Однако в наше время, чтобы решить программу Луны, вышло постановление правительства, подписанное Никитой Сергеевичем Хрущевым. Там все было четко расписано: когда, кто, что и как делает. А сегодня – это пока лишь разговоры…

Вот у американцев в 2015 году произошла авария ракеты с грузовым кораблем «Драгон». Кстати, я не знаю, корабль погиб или нет. То есть ракета взорвалась, а корабль-то мог приземлиться… А для чего тогда делаются системы спасения? У нас в 1975 году при старте не включилась вторая ступень ракеты «Союз» с пилотируемым кораблем. Но спускаемый аппарат с космонавтами Макаровым и Лазаревым отстрелила автоматика. Они перенесли огромные перегрузки, однако остались живы.

Так вот если вернуться к «Драгону». Этот корабль уже является частью американской лунной программы, марсианской. Мы сейчас делаем новый пилотируемый корабль. Он должен быть возвращаемым. Но не все знают, что еще в 1977 году у нас уже был такой корабль. Его сделали в КБ Владимира Николаевича Челомея. И один и тот же корабль летал дважды: его дополняли, что-то меняли и запускали. Мы проводили его испытания. Я лично за ним летал. В 1984 году Челомей умер, и эту программу, как и многие другие, свернули.

Мы теперь должны возвращаться к тому, что когда-то уже было. Получается так. Нужен корабль, который можно задействовать не только на околоземных орбитах, но и при полете на Луну, к Марсу. Но без решения на уровне государства ничего не будет. Вообще если говорить о перспективах, то мое мнение следующее: нам надо идти по пути создания космических объектов, независимо от орбитального комплекса. Типа «Хаббла», который как предприятие выведен на орбиту.

Объясню. Для того, чтобы получать медикаменты, кристаллы, металлы совершенно новых качеств, нужна постоянная невесомость и идеальные условия. А что на орбитальной станции? Там шесть человек находятся, постоянно вибрация. Где-то часа три получается чистого времени на невесомость. Этого недостаточно.

МКС можно использовать как гостиницу. А рядом, на расстоянии перелета – у нас разработаны космические мотоциклы – расположить такие производства. И к ним только летать, забирать продукцию или, если что-тосломалось, отремонтировать. В настоящее время об этом надо думать.

А что же Луна? Про Луну мы знаем все, или почти все. Если лететь туда, то сразу надо создавать какие-то помещения, удобные для жизни человека. Я в 1965 году был научным руководителем на фирме Владимира Павловича Бармина по разработке советской лунной базы – знаменитого «барминграда». Пятьдесят лет прошло, а мы ничего не сделали в этом плане. Ничего!

Моя жена Светлана старшие классы заканчивала в Кременчуге. Потом, выйдя за меня замуж, переехала в Москву. Она сразу не стала терять время, а поступила в медицинский техникум. Задача для семьи – получить образование. И она получила это образование. Но это же не так просто. Она – молодец. В 1960 году поступила в техникум и три года там училась – и сразу после этого поступила в Педагогический институт имени Ленина. Она получила очень хорошее и филологическое, и медицинское образование.

К сожалению, родственников у Светланы в Кременчуге уже давно нет.

В доме на бывшей улице Колхозной, а ныне Леонова, где я когда-то провел короткое время, разместилась аптека. А вот семья Павла Демьяновича Доценко, отца Светланы, смогла сменить дом в частном секторе на окраине города на благоустроенную квартиру в центре.

Сейчас родители жены уже ушли от нас, но город, где они похоронены, где училище мое находится, мы по-прежнему навещаем. Хоть это теперь и другая страна. В 2012 году, например, годовщину училища отмечали – 60 лет. Я тоже там был – интереснейшая, скажу вам, получилась встреча. Ребята где-то человек 350 пригласили, предоставленный нам зал ДК мостового завода (ныне КрАЗа) 450 вмещает, а приехали 1200. И мы немедленно столы притащили, на улице около здания раздвинули.

Светлана свой пединститут окончила в 1967 году, а у нас в тот год, 15 июня, родилась вторая дочь Оксана.

А я в 1967 году был председателем совета учредителей Агентства печати «Новости». Знаменитая такая у нас была создана организация, которая распространяла свою продукцию на весь мир, при этом государство не отвечало за АПН. А АПН могло что угодно печатать. Я был председателем совета учредителей. И мы совет учредителей собрали, чтобы утвердить проспект книги маршала Жукова «Размышления и воспоминания», которая вышла вскоре – мы должны были дать добро на печать.

Как раз 15 июня было это заседание, и в тот же день Светлана Павловна находилась в Институте акушерства и гинекологии, мы ждали нашего гениального ребенка. Я ждал, конечно, мальчика. И каждый перерыв я бегал звонить в институт.

И вдруг Георгий Константинович спрашивает:

– Ты куда все время бегаешь?

Мы сидели рядом. Он уже не был министром обороны. Я говорю:

– Георгий Константинович, да вот супруга в роддоме находится, и я жду, что вот-вот уже должно…

А он – мне:

– Небось, сына ждешь?

Я отвечаю:

– Конечно.

– Ну-ну, давай.

И вот – очередной перерыв. Он долго сидел, и ему надоело. Говорит:

– Пошли вместе.

Я набираю номер, а там говорят: «Ой, поздравляем, такая девочка замечательная… Такая девочка…»

Я трубку кладу на рычаги, надавил – трубка сломалась. А он смеется:

– Ну что, сын Наташка?

Я головой киваю.

– Ты знаешь, – говорит маршал, – это хорошо. У меня их три. Домой прихожу – одна снимает сапоги, вторая – китель, третья приносит чай, жена сзади по головке гладит… Ты знаешь, это так здорово! Так что ты не переживай.

У меня на работе висит очень большая фотография, где я с Жуковым. Он смеется, и я на него смотрю… И он смотрит на меня и смеется. А больше я уже не встречался с Георгием Константиновичем Жуковым.

Кстати, а Светлана моя 14 июня сдала последний госэкзамен. То есть Оксана родилась на следующий день. И жена при этом еще нашим бытом занималась. Нужно же было все устраивать по полной программе. Понятно, что у меня времени ни на что не оставалось… Грубо говоря, как женщины жалуются – гвоздя некогда забить.

Моя супруга потом много лет работала редактором редакционно-издательского отдела Центра подготовки космонавтов. А Оксана у нас получила образование военного переводчика, и она подарила мне внуков – Дэна и Карину.

Кстати, Оксана очень хорошо английский язык знает. Во время визита, Шимон Перес, президент Израиля, захотел со мной встретиться. Протокольная встреча должна была быть – пятнадцать минут. А я его знал только по прессе. Пришел с Оксаной, а там работает своя переводчица. И постоянно что-то не то говорит. Оксана ее поправила. Опять не то. Второй раз уже я ее поправил. А на английском идет беседа. И тогда Шимон Перес говорит:

– Пусть эта девушка переводит.

И Оксана начала синхронно переводить. Я только тогда понял, какая она синхронистка. В результате, мы беседовали час! И он такой интересный собеседник оказался… Такие задавал вопросы…

Потом мы встречались с председателем Парламента. Тоже час! Там уже Оксана сразу переводила. Затем мы были на израильской военно-воздушной базе, но там уже все на русском говорили.

К сожалению, наша старшая дочь Виктория умерла в 1996 году. Ей было всего тридцать пять лет…

Вика окончила экономический факультет МГУ, работала в сфере Оборонэкспорта. В 1996 году она вернулась из командировки в Америку. И захворала. Жена моя поехала к ней Москву из Звездного городка. Отвезли в больницу, к лучшим врачам… Оказалась какая-то очень тяжелая форма гепатита, осложненная пневмонией… Экзотический гепатит.

Но вообще – это удивительно, что наша во многом случайная женитьба превратилась в счастливую семейную жизнь. Светлана в свое время согласилась выйти замуж за человека, которого видела до свадьбы всего несколько раз, и она никогда не жалела об этом. Я – тоже. На дне рождения Светланы я всегда произношу один и тот же тост: «Пусть вам везет с женой так же, как повезло мне».

В 1968 году окончил Военно-воздушную инженерную академию имени Н. Е. Жуковского. Инженерный факультет.

К тому времени мы уже стали взрослые люди, и Юрий Гагарин был заместителем начальника центра. В самом начале, когда мы беседовали с маршалом Вершининым, он говорил: вам надо получать образование. А мы не могли, по возрасту не могли. Надо было в полку пролетать два-три года, а потом идти в академию, но туда раньше тридцати не принимали, а нам всем было по двадцать пять.

И вот нас зачислили в академию Жуковского. У нас достаточно командиров, а вот инженеров-испытателей нет, и вы будете первыми инженерами, испытателями космических систем.

Страшно тяжело было работать и учиться. Как никогда, тяжело было с математическим анализом, с методами дифференциального и интегрального исчисления, но вот сопромат давался хорошо и особенно – начертательная геометрия, чертежи машиностроения… Я даже досрочно пошел сдавать курсовые чертежи. Их у меня принимают и говорят: ну, давай поговорим по теории. Я удивляюсь: по какой теории? Ну как? Что ты читал? Оказывается, такой учебник был «Чертежи машиностроения», а я его и не видел даже. А как же ты чертил? Ну, чертил… Я знаю, как сделать сечение, как сделать графику, как подписывать…

– Я тебе, – говорит преподаватель, – сейчас «трояк» закатаю…

Видит, что я-то в этом соображаю, а ему обидно, что я не знаю его науки. Я все забрал. Через неделю прихожу – вот я, примите, пожалуйста.

– Ну, давай поговорим, что читал?

– «Чертежи машиностроения», ваш учебник.

– И что ты там прочитал?

– ГОСТы прочитал, сечение прочитал…

– Ну, ладно, только не хочется тебе ставить «четыре».

Я говорю:

– Да мне все равно.

– Как это – все равно? Посмотри, какие чертежи ты мне подал, это же чертежи конструктора.

– Но я же не могу выпрашивать…

– Ладно, «пять» поставлю.

Вот и хорошо. Но с математикой так было тяжело, до сих пор вспоминаю. Был у нас такой преподаватель Петр Иванович Швейкин – жестокий… Как он нас мордовал! А химию преподавал профессор, генерал, ученик Менделеева… Там химическая лаборатория, а в ней перегородка, а за ней лаборанты все приготавливают. Мы зашли в лабораторию, а Жора Шонин громко так говорит: хороший старикан, что-то нам говорит, говорит, а мы ни в зуб ногой. И вдруг он выходит:

– Молодые люди, нам надо выяснить отношения. Так не пойдет. Я сегодня обращаюсь к начальнику академии и буду просить увеличения курса вам, чтобы каждый день я имел право на беглые опрос, на пятнадцать минут.

Все… Дочирикались…

– Да, а сейчас, пожалуйста, закон кратных отношений Дальтона…

И началось! Шонин… Садись двойка… Хрунов… Садись двойка… Капитан Леонов… Я выхожу… А я прочитал и помню закон кратных отношений… Если два элемента образуют друг с другом более одного соединения… Я пишу – один, два, три… Ну, и что? Вот такое мучение… А профессор говорит: стирай единицу. Стер. Стирай тройку. Стер. Вот это твоя оценка. Двойка. Стыдно, страшно. И он начал каждый день каждую лекцию с того, что вызывал нас к доске, делил доску на три части, и мы что-то писали там.

Страшно было, просто страшно… А тут еще очень много времени уходило на космическую подготовку, мне вообще не до академии было. Уже после полета я вернулся в академию, и меня встретил Сергей Михайлович Белоцерковский – доктор наук, профессор, начальник кафедры аэродинамики. Я у него слыл очень хорошим студентом и графиком хорошим. Он был у меня научным руководителем и у Юры Гагарина тоже был научным руководителем. И он меня определил в женскую группу, и я стал с ними заниматься, ведь ребята ушли далеко вперед. Я с ними позанимался полгода, а потом взмолил:

– Не хочу я с ними, Сергей Михайлович, что хотите делайте… Я брошу академию, но не буду с ними учиться…

По материаловедению мне «четыре» поставили. А все получили «пятерки», то есть я – отстающий. Потом мне за курсовую работу поставили «пять» за анализ, я там точно угадал, сколько процентов углерода… И я говорю: дайте мне возможность пользоваться лабораторией, я буду один приходить. И я так разогнался… Последний экзамен по электронике и радиотехнике… Профессор Овчинников… Я выучил, иду на экзамен. А до этого сидел всю ночь, пил кофе, чтобы не заснуть. Приехал в академию. Комиссия – семь человек. Взял билет. Сижу… Ничего не могу в таком состоянии… Не могу сосредоточиться, у меня руки дрожат, столько кофе никогда не пил… И я говорю:

– Николай Иванович, я учил по вашему учебнику вот это.

– Ну, давай…

И начинает… Теория тока… вынужденные колебания… Четыре с половиной часа! В сосаве комиссии была начальник лаборатории, женщина, и она взмолилась:

– Николай Иванович, да хватит уже!

А он:

– Ну вот, давай еще вот один вопрос, и я тебе заслуженно ставлю пять, а сейчас пока четыре.

Я говорю:

– Николай Иванович, не надо мне пять, не надо.

Хорошо, поставили мне «четверку». Еду довольный по Большому каменном мосту, смотрю, стоит троллейбус, а у троллейбуса оторванный бампер, а перед троллейбусом стоит «Волга», а в ней Николай Овчинников, профессор. Я подхожу в форме:

– Здравствуйте. В чем дело?

Очень строго, а поэтому убедительно:

– Разрешите, это мой подчиненный. Давайте, я его заберу.

Водитель троллейбуса кричит:

– Что такое? Он мне бампер оторвал.

– Сколько это стоит?

– Двадцать пять рублей!

А уже права отобрали. Я достаю двадцать пять рублей. На тебе деньги… Не надо…

Я думаю: какие ребята вы мелкие, жутко. Я говорю: отпустите, я – командир, под мое поручительство, это последний раз, он будет правильно обгонять троллейбусы. Отпустили. Николай Иванович: спасибо. А я думаю: наверное, вот сейчас «пятерку» бы поставил…

В 1968 году я защитил диплом. В январе месяце. Юрию Гагарину предложили должность начальника Центра подготовки космонавтов. Люди поняли, что он созрел, а он поставил условие – я должен окончить академию, и я должен восстановить летные навыки. После этого я буду командовать людьми летающими. Хорошо. Это все стало выполняться. Юра защитил диплом с отличием. Зачислили его в адъюнктуру. Меня тоже зачислили в адъюнктуру.

А в последний семестр мы готовили дипломный проект. Это был коллективный дипломный проект – космический корабль многоразового использования. Прототип «Шаттла», «Бурана», но за десять лет до того, как они появились. Научным руководителем был Сергей Михайлович Белоцерковский. В результате было двенадцать томов исследования, были конкретные предложения. И мы, мальчишки, писали в Политбюро письма, мол, считаем необходимым приступить к отработке новой системы, крылатой машины, которая сочетала бы функции космического корабля и самолета. Графика, идеи разгона, посадки – все было сделано.

Тогда был министр обороны Гречко Андрей Антонович, он наложил резолюцию – фантазия. Таким образом это все попало в корзину. Но остались документы, остались дипломные работы, целые исследования… И вот наступил момент, когда американцы запустили что-то. Тогда вызывают нас: простите, а как же такое получилось? А мы отвечаем: ну как же, мы вон еще когда провели серьезные исследования, вышли с предложением, и что мы получили?

Помню, Леонид Ильич Брежнев тогда высказал сое мнение:

– Гречко… Кто он такой? Он же кавалерист, что он в этом соображал? И этот кавалерист зарубил проект…

Когда американцы засуетились, мы тоже засуетились со своим «Бураном».

В 1975 году, 15–21 июля, совместно с Валерием Кубасовым, я совершил второй полет в космос в качестве командира космического корабля «Союз-19» по программе «ЭПАС» (программа «Союз – Аполлон»).

Эта программа была утверждена 24 мая 1972 года Соглашением между СССР и США о сотрудничестве в исследовании и использовании космического пространства в мирных целях. Основными целями программы были: испытание элементов совместимой системы сближения на орбите; испытание активно-пассивного стыковочного агрегата; проверка техники и оборудования для обеспечения перехода космонавтов из корабля в корабль; накопление опыта в проведении совместных полетов космических кораблей СССР и США.

Программа «Союз – Аполлон» уже началась, а я все «Салютом» занимался. А там был Витя Горбатко, у которого просто ничего не получилось с английским языком. Витя раньше меня начал программу «Союз – Аполлон», но с языком не пошло. Горбатко – хороший космонавт, хорошо математику знал, но заколдованный был в языке абсолютно. Все поняли, что это не туда, тут другой должен быть человек. И его отстранили. Потом он летал с вьетнамцем, так того русский заставили учить.

В результате вызвали меня наверх. Почему меня? Этот вопрос не мне надо адресовать, а тем, кто принимал решение… Сложно ответить, какие именно аргументы учитывались, но наверняка бралось в расчет, что к тому времени я через многое прошел. Говорят – вам надо возглавить эту программу, быть командиром «Союз – Аполлон». Я отвечаю, я же ведь не знаю языка, я технику освою, а язык – это ведь… Ничего, освоишь. Я сказал, ну ладно. Давайте – одно мое условие. Бортинженером дайте мне Кубасова. Мы с ним хлебнули уже всего, мы прошли уже всю подготовку.

И провели мы два года общекосмической подготовки и каждый день по два часа учили английский индивидуально. Господи, это было мучительно… Каждый день! А дальше – экзамен по английскому.

За эти два года мы прошли всю программу «Союз – Аполлон». Сдали мы всю технику, корабль «Союз» (мы его прекрасно знали), американский корабль, были в Америке, там сдавали экзамены… В Америке – их специалистам. Получили высочайшие оценки как специалисты. За программу – отлично. И тут Валентин Петрович Глушко говорит – простите, а где у вас оценка за язык? Мы же подписали межгосударственный документ, по которому мы должны знать английский язык, а американцы – русский. С американцами будем разбираться. Давайте экзамен.

Когда? Это был разговор, наверное, в час дня, когда мы сдали все общие экзамены. Я говорю – сегодня. Нахал, как сегодня? Я говорю, вы понимаете, что мы за неделю его не выучим, какие мы есть – такие и есть. Так что давайте, назначайте комиссию на шестнадцать часов. Пошел в наступление, как руководитель проекта…

Хорошо. Комиссия – преподаватели из военного языкового института, преподаватель английского языка из МГУ, преподаватели из институтов Мориса Тореза и Патриса Лумумбы. Семь человек. Начальник кафедры еще. И нас семь человек. Ровно в 16.00 начался экзамен. В общем, экзамен кончился тем, что они говорят – если бы студенты так знали язык… Ну, мы их еще поймали на чем, у нас свой, профессиональный язык, и мы начали их специальными терминами грузить. Пошли на них в атаку. Они сидят, сами ничего не понимают. Да там никто не поймет…

Все мы получили по «четыре», а Юра Романенко получил «пять». Но он в школе учил английский язык. Он моложе нас на 10 лет, и их уже в училищах начали учить языку. Мы-то раньше закончили. А он попал в эту полосу. У него был блестящий английский язык с американским рыканьем.

Итак, мы все получили положительные оценки. И на радостях так хорошо отпраздновали, что Валера, после застолья у меня дома, лег на диван и заявил: «It’s enough». Типа все, хватит, не могу больше…

С английским языком у меня связано несколько смешных историй. Например, в 1975 году, 9 мая, на День Победы, подошел ко мне американский атташе. При всяком случае они сразу на английском начинали говорить, и вот он говорит:

– Привет. Это что?

А у меня орден сирийский. Подвеска и еще звезда.

– Моше Даян?

А это был такой израильский военный и государственный деятель. Министр обороны Израиля. Он во время войны в бинокль смотрел, а тот был разбит французской пулей, и он потерял левый глаз.

А рядом со мной стоял мой земляк, командующий тылом ВВС. Острейший человек – Василий Самсонович Логинов. Американский атташе говорит:

– Между прочим, если бы все генералы были похожи на Моше Даяна, то неизвестно, как бы Египетская компания прошла.

А Василий Самсонович ему в ответ:

– В чем же дело? Выбейте своему министру обороны глаз, и все дела…

А еще был случай, когда хохотал уже весь зал.

С астронавтами Слейтоном, Конрадом и Купером я впервые встретился в 1965 году – на конгрессе в Афинах, не зная ни слова на языке друг друга. Так вот, под виски с коньяком мы проговорили часа три и расстались, как близкие люди. В 1973 году, отправляясь на первые тренировки в Хьюстон, я знал по-английски уже слов восемьдесят. А на заключительном банкете, когда мы закончили всю программу, я даже отважился произнести короткий спич, заготовив фразу: «I want to wish you a successful life» – «Я желаю вам всяческих удач в жизни». Но от волнения оговорился и произнес: «I want to wish you a sex full life», что в переводе звучит так: «Желаю вам жизни, полной секса». Поднялся такой хохот! Американцы говорили, что им никто еще подобного с трибуны не желал.

Прошло десять лет. Мы праздновали юбилей полета. И директор НАСА Джеймс Флетчер вдруг говорит:

– Алексей, пожалуйста, тебе слово. И знаешь что, ошибись еще раз!

За пять минут до старта на «Союзе-19» сломалась телевизионная система. Переполох был большой. На борту пять телекамер и один коммутатор, через который с Земли могли подавать команду на любую камеру. И ничего не работает. Глушко, который уже был вместо Королева, задергался и побежал звонить, чтобы отставить старт. Представляете, если бы все отложилось? Ситуация приобретала уже политический акцент.

Это понимал министр тяжелого и транспортного машиностроения Сергей Александрович Афанасьев. Он и дал команду на «необратимые процессы». После чего программу можно было перебить только аварийно. Пока мы стартовали, на Земле разобрались с телевидением: оказалось, отказал коммутатор. Но беда в том, что находился он в орбитальном отсеке. То есть под дюралевой обшивкой панели. Стали вскрывать, а из инструментов – только ножницы, отвертка и пассатижи. Не знаю, как мы эту панель сумели вырвать, загнуть. Добрались до коммутатора. Начали снимать. А он на четырех болтах, и все эпоксидной смолой залито. Один болт сняли, второй, третий… Четвертый начали – пассатижи сломались. Все! Нечем снять! И здесь осеняет: есть же охотничий нож с отверткой! Я купил его буквально перед стартом. Помню, заплатил 5 рублей 50 копеек. Мне его разрешили взять в космос. Дело в том, что у штатного ножа сталь оказалась очень хрупкой. Когда я сказал, что он не годится, специалисты не поверили: не может быть! Я беру и на их глазах отламываю лезвие. Они промолчали, а я положил свой нож в укладку. Вот он нам с Валерой Кубасовым и помог.

Вытащили коммутатор, размонтировали, концы от всех камер соединили. Телевизионный кабель сделали из контровочной проволоки: ее выпрямили чуть ли не зубами и лейкопластырем обмотали… Если честно, я даже не верил, что что-то получится. Нахожусь в спускаемом аппарате, смотрю: загорелась зеленая лампочка. Закричал от радости:

– Валера, схема работает!

Кстати, и у американцев полет начался с ремонта. У них заклинило люк в стыковочном отсеке. Пришлось снимать, разбирать. Они тоже всю ночь не спали. Но к заданному времени все были готовы. И они, и мы.

Но мы эти неприятности не скрывали друг от друга. Когда Том Стаффорд (а он высокий, всякий раз ноги не знал куда деть) «приплыл» к нам в отсек, сразу их в эту дыру сунул. Смеется: «Ой, как вы удобно сделали!»

Об одном таком секрете я не рассказывал долгие годы. Это был научный эксперимент, связанный с облетом корабля «Аполлон» кораблем «Союз», которым я управлял. Была жесткая инструкция: расстояние между кораблями – минимум 150 метров. Специалисты считали: чем больше, тем безопаснее. Но из практики полетов авиации и мне, и Тому Стаффорду, командиру «Аполлона», было ясно: такое расстояние неприемлемо из-за повышенного расхода топлива. Парные полеты лучше всего выполнять на удалении сорок метров.

И вот бурно обсуждается этот вопрос. Том доказывает: надо летать на расстоянии 35–40 метров. Стоит насмерть. Специалисты – тоже. Обстановка накалена до предела. Меня срочно вызывают с тренажера. Сообразив в чем дело, я занял позицию руководства, чем вызвал гнев Тома. Позиция Стаффорда может только навредить. Вытащил его с заседания в коридор. Говорю:

– Успокойся. Мы ведь будем в космосе одни. Сделаем так, как нужно.

И сделали! Я проходил в сорока метрах от «Аполлона». Прекрасно видел в иллюминаторе лицо пилота Вэнса Бранда. И потом никому даже в голову не пришло узнать, а как же мы летали? На каком расстоянии?

Я как-то выступал на космическом саммите в Хьюстоне. Там присутствовал и технический директор проекта от НАСА Гленн Ланни. Признание сделал:

– Я вам открою тайну: извините, мы нарушили все инструкции. Но зато блестяще выполнили эксперимент.

Надо иногда совершать такие действия, которые невозможно описать инструкциями. Которые рождаются только в процессе эксплуатации.

Или вот еще – были изготовлены сразу три корабля «Союз». Зачем? На первом проверили все новые системы: жизнеобеспечения, радийные, телеметрические. Плюс все, что связано с кораблем «Аполлон»: у нас же были разные системы сближения, атмосферы. Этот «Союз» стартовал за полгода до нашего, летали Толя Филипченко и Коля Рукавишников. Второй корабль – чисто запасной. И третий, который я вел с нуля, был уже для работы по программе.

Скафандры для выведения и спуска были обычные. Но костюмы, в которых мы работали на орбите, сделали из нового термостойкого полимера. Он не горел даже при температуре шестьсот градусов. Это было важно. На «Аполлоне» астронавты дышали чистым кислородом. А шерсть, пропитанная кислородом, я уже говорил, – как порох. Костюм же из спецткани я пробовал поджигать зажигалкой. Хоть бы хны. Не прожег. Но он был тяжелый. Не меньше двенадцати килограммов – там же специальная нитка.

Когда мы начали готовиться к совместному полету, в основу нашей программы положили отработку средств спасения и в первую очередь – создание периферийного андрогинного стыковочного узла, его испытания. Основную часть программы мы выполнили. Мы испытали стыковочный узел, он у нас работал хорошо и держал крепко.

17 июля 1975 года во время переговоров с пресс-центром я сказал:

– Доброе утро, уважаемые телезрители! Уже трое суток космический корабль «Союз», на борту которого мы находимся, продолжает полет по орбите искусственного спутника земли. Вчерашний день был особенным на нашем борту. Мы были хозяевами нашего гостеприимного дома – устраивали первый в мире космический прием. Американские астронавты Том Стаффорд и Дик Слейтон ровно в назначенное время открыли люк, и мы имели возможность первыми пожать им руки на границе между обрезами кораблей «Союз» и «Аполлон». Этому предшествовала очень длительная, большая работа по подготовке на Земле и завершающая подготовка в космосе. Мы очень долго сближались, а самый последний момент стыковки произошел мгновенно. Может быть, потому, что мы были заняты работой, это оказалось так быстро. В одно мгновение корабли сошлись, мягкое касание, и вот уже мы в жестком сцеплении.

Мы выполнили начальную часть нашей первой совместной работы.

Наши коллеги принесли сюда свое оборудование, разместили и организовали первую телепередачу. Она была короткой, но достаточной, чтобы познакомить вас, дорогие телезрители, с тем, что здесь происходило. Конечно, это было волнующее событие – и для нас, и для американских астронавтов.

Дальше события развивались так: мы обменялись научным оборудованием, обменялись сувенирами. Но дело есть дело, начали выполнять программу совместной работы. Наша первая встреча затянулась дольше, чем предполагалось – таков уж наш гостеприимный корабль «Союз».

Продолжительность полета составила 5 суток 22 часа 30 минут и 51 секунду. Тогда впервые в мире была проведена стыковка кораблей двух разных стран.

1975 год – это было не самое простое время в истории отношений между СССР и США. Вообще все очень сложно было. Но нашлись умные люди, поняли: с холодной войной пора заканчивать. И первое слово осталось за американцами. Президент Никсон вместе с главой НАСА Джеймсом Флетчером вышли на председателя советского правительства Алексея Николаевича Косыгина. Смысл обращения сводился к тому, что наши страны оказались на грани вооруженного противостояния, и одной зажженной спички может хватить для начала необратимого процесса. Надо сообща искать выход из положения. Так и родилась идея отправить в космос два экипажа, чтобы планета увидела советско-американское рукопожатие на орбите. Мол, этим парням скорее поверят, чем политикам. Красивая история, согласитесь.

Программа полета была утверждена в мае 1972 года, после чего началась трехлетняя подготовка.

Как задумывалось, так и получилось. 15 июля 1975 года в 15 часов 20 минут с космодрома Байконур стартовал «Союз-19», а ближе к полуночи с мыса Канаверал запустили «Аполлон». 17 июля около семи часов вечера осуществилась стыковка кораблей. Двое суток мы провели вместе с астронавтами. Когда пролетали над территорией США, я вышел в прямой эфир телепрограммы «Good morning, America!». Вообразите картину… Американские граждане собираются утром на работу, пьют кофе с сэндвичами, и вдруг по телевизору к ним обращается русский полковник! Я рассказывал, что выглядываю в иллюминатор и вижу, как на желтых автобусах развозят детей в школы, как выходят комбайны на поля… А потом «Союз» с «Аполлоном» пролетали над СССР, и уже Том Стаффорд говорил схожие слова советским телезрителям. О том, что долго наблюдает из космоса за нашей страной и везде – работающие люди.

Понимаете? Шесть миллиардов землян словно взглянули на планету глазами пятерых космонавтов и осознали, до чего же она маленькая и хрупкая. Никакие дипломаты не смогли бы это сделать! Мы произносили простые истины, честно, от души. А после полета было принято совместное обращение правительств СССР и США к народам мира, и это стало финальным аккордом.

Кстати, «Союз» и «Аполлон» дважды расстыковывались и состыковывались. Почему? Проводили эксперимент. Один раз они с активным стыковочным узлом, другой раз – мы.

При повторном касании Слейтон что-то сделал не так: «Аполлон» закачался. Это было на грани аварии. В принципе, Слейтон не должен был стыковаться – это делал Стаффорд. Но Дональд (Дик) попросил, хотя, наверное, у него навыков таких не было. И дошло до раскачки: корабли начали «ходить». Могли сломать стыковочный узел. Но обошлось.

Это было 17 июля. На тридцать четвертом витке мы установили с «Аполлоном» прямую радиосвязь – корабли в это время находились над Атлантическим океаном, и нас разделяло всего 430 километров.

– «Союз»! – раздался в наушниках голос Томаса Стаффорда, говорившего по-русски. – Добрый день, как слышите меня?

– Слышу хорошо, привет всем! – ответил я ему по-английски.

Мы четко выдерживали монтажную орбиту. «Аполлон» все еще шел ниже нас. Я развернул «Союз» на шестьдесят градусов вокруг продольной оси: в момент стыковки антенны «Аполлона» должны были быть направлены на американский спутник связи, «зависший» над Кенией, а уже через спутник должна была идти радио– и телевизионная передача на Землю.

А Земля волновалась. Валерий держал устойчивую связь с Москвой, а я работал с «Аполлоном» и Хьюстоном.

– Вам, Валерий, по русскому обычаю, «ни пуха, ни пера», – передают из нашего Центра. – А американским парням передайте – мы держим пальцы крестом.

Расстояние между «Союзом» и «Аполлоном» сокращалось. У меня была установлена двусторонняя радиосвязь с Томом.

– Слышу тебя хорошо, Алексей, – говорит Том.

– Красивая картинка, – отвечаю ему. – Корабль точно в центре.

Разворот вокруг своей продольной оси «Союз» начал в 19 часов 04 минуты и 47 секунд – Валерий точно зафиксировал это время.

И вот – легкий толчок и сигнал на приборной доске: «Сцепка». Жесткий захват. Стыковка выполнена! Вэнс Бранд передал, что включил механизм стягивания. «Союз» и «Аполлон» образовали новый прочный «космический дом». Время – 19 часов 9 минут.

Можно сказать, что «Союз-Аполлон» стал прообразом будущих международных орбитальных станций.

Баллистики до секунд рассчитали полет, чтобы рукопожатие в космосе состоялось над Москвой. Но получилось так, что все произошло над Эльбой. До сих пор не могу понять, как это получилось… Я следил за временем. Как произошел сдвиг на эти тридцать минут?.. Но получился, конечно, удивительный эффект: в 1945 году наши отцы встретились на Эльбе, в 1975-м – сыновья встретились над Эльбой. Когда пролетали над Москвой, с Земли поступила команда: «Открывайте люки!» А мы ответили:

– Мы уже сидим за столом.

Кстати, мне тогда очень понравилась американская космическая пища – и приготовлением, и свежестью. Но, как говорят философы, самое главное не то, что вы едите, а с кем. А я ведь сидел за столом с моими друзьями – Стаффордом и его коллегами.

С командиром экипажа «Аполлона» Томом Стаффордом у нас сложились очень хорошие отношения. Я бы даже сказал – нежные. Он, кстати, когда я в Германии находился, тоже там был – только с другой стороны. С другой стороны границы. Он там служил. И часто мы поднимались, и они поднимались. И шли по границе по воздушной.

Томас Стаффорд – рослый, подтянутый. На открытом спокойном лице глубоко посаженные глаза, всегда немного грустные. Удивительно выдержан, никогда не повышает голоса и даже когда сердится – внешне не заметно. С самого начала нашей работы мы непроизвольно стали звать его «дед Том», хотя он и старше нас был лет на пять, не более. Наверное, здесь сыграли свою роль его рассудительность, степенность. Английский язык Тома Стаффорда оказался для меня особенно трудным; у него оклахомский выговор, и космонавты по этому поводу не раз шутили. Подчас невозможно было уловить начала и конца в его фразах. Даже его собственная жена, как она признавалась, не всегда понимает его.

Уже после полета миссис Фэй Стаффорд как-то спросила меня:

– Как вы его понимаете. Я прожила с ним двадцать лет, а иногда не понимаю, о чем он говорит.

– Миссис Фэй, – шутливо ответил я, – если бы вы провели с ним столько дней на комплексном тренажере, то, уверен, стали бы лучше понимать своего мужа.

Как Том утверждает, мы с ним имеем общих детей. Это я помог ему усыновить двух русских мальчиков. У него были две дочери от первого брака с Фэй Шумейкер, два внука. Одного назвали в честь меня – Алекси. То есть Алексеем. Кстати, а мою внучку зовут Кариной – в честь дочки Стаффорда. Но Том очень хотел, чтобы у него внуки носили фамилию Стаффорд, а их родитель был пуэрториканец, и он – ни за что. У них будет моя фамилия! И тогда Том принял решение и обратился ко мне, что хочет усыновить русского ребенка, чтобы тот носил его фамилию. Мы поехали в хороший детский дом в подмосковном Фряново, и Стаффорду там понравился мальчик. Познакомились. Чай сели попить. Мальчишка спрашивает:

– А можно я своего друга приглашу?

– Ну, давай друга, – отвечаем.

Одному тогда было восемь лет, другому – десять. Стаффорд пригласил ребят на Рождество в Оклахому. Возвращается с детьми и выдает новую просьбу: «Я не могу их разделить». Решил усыновить обоих. Он тогда уже во втором браке был с Линдой Энн Дишман. Ребят зовут Майкл Томас и Станислав. Младший вырос, стал ростом 196 сантиметров, в Вест-Пойнтскую академию поступил учиться.

В доме Стаффорда есть комната, на двери которой написано «А. Леонов». Когда прилетаю в Америку, обязательно добираюсь до Тома, останавливаюсь у него. У них с женой дом в Оклахоме, вилла в Майами и домик в Вашингтоне. Большой новый «Форд», «Ягуар» и старенький «Шевроле», с которым Том никак не может расстаться – очень его любит. Дочери Тома от первого брака давно выросли, у них свои дети, и дедушка Том на них полностью свою пенсию переписал.

Еще в полете я карандашом нарисовал портрет Стаффорда. Он у него сохранился. Сейчас он в музее Тома Стаффорда. Музей, кстати, очень большой: самолеты, корабли «Меркурий», «Джемени», «Аполлон», материалы и документы, связанные с полетом. Все сделано с огромной симпатией к нашей стране.

Стаффорд – молодец. Когда полет выполнил, мы сели в Казахстане, а американцы сели в океане. И у них при вскрытии парашютных систем азот попал в кабину, и Том Стаффорд надел на себя маску, а потом надел маски на Слейтона и на Бранда, которые потеряли сознание. Фактически, он их спас. Они сели, а дальше их увезли на Гавайи. Там у них военный госпиталь был, где Дику сделали операцию на легких.

Жаль, что из нашей пятерки сегодня только трое остались в строю: Вэнс Бранд, Томас Стаффорд и я. Первым в июле 1993 года ушел Дональд «Дик» Слейтон, ему было 69 лет. Он умер от опухоли головного мозга. А 19 февраля 2014 года умер Валерий Николаевич Кубасов. Немного не дотянул до восьмидесятилетнего юбилея…

В первый день на орбите, я здорово разыграл американцев с водкой. Об этом в ЦУПе не знали, никто не знал. Это была чисто моя идея. Еще перед полетом достал этикетки: «Столичная», «Русская», «Старка» и «Московская». Положил их в бортовой журнал, а скотч у меня был. И после того, как мы вышли на орбиту, я наклеил водочные этикетки на тюбики с борщом. А еще написал лозунг из Шекспира: «О, дивный новый мир, что имеет таких людей». И на каждого дружеские карикатуры сделал.

Когда после стыковки сели за стол, мы с Кубасовым достали тюбики с «водкой». Объясняем американцам: «Ребята, русский обычай мы должны и в космосе чтить. А по традиции перед обедом мы должны выпить». Том Стаффорд отнекиваться стал:

– Impossible… I can not… (Невозможно… Я не могу…)

Типа – нельзя, нарушение. И на телекамеры показывает. А я ему говорю:

– Я сейчас выключу, чтобы никто не видел.

И выключил. А с Земли кричат:

– Включай!

Дал я каждому по тюбику, все на этикетки посмотрели и говорят:

– Слушай, за это нам попадет.

– Ничего…

Открывают: чин-чин! А там… борщ…

– Никогда, – кричат, – этого тебе не простим: мы на такой риск пошли, а ты нас надул!

Потом видел – было снято крупным планом лицо Дональда Слейтона, когда он говорит: «Слушай, зачем ты обманул? Лучше бы была водка!» Но никто не верит, что мы не пили водку. Никто.

А у нас реально ни грамма спиртного не было. Хотя академик Олег Георгиевич Газенко, основатель космической медицины, был убежден: немного коньячку на орбите не помешают.

Был такой момент. Когда летали Лебедев и Березовой, им обоим исполнялось в полете по сорок лет. На грузовом корабле я решил тайком отправить им коньяк: в булке хлеба вырезал середину и спрятал туда фляжку.

Так потом Валя Лебедев написал «Теорию употребления коньяка в космосе»: надо взять бутылку в рот, сделать резкий кивок головой – будет ровно тридцать граммов. И это напечатал в научном журнале!

Идет коллегия министерства. Министр Афанасьев чернее тучи. Показывает журнал:

– Кто это сделал?

Я встал и говорю:

– Сергей Александрович, это я сделал. Они так долго уже летают, им по сорок лет, бутылка коньяку на целых полгода…

А из зала кричат:

– Мало! Мало!

Встает генеральный, Юрий Павлович Семенов, и говорит:

– Алексей со мной это обсуждал. Я согласился, и мы отправили эту бутылку коньяку.

Выручил.

А, кстати, категорический запрет на спиртное в космосе был связан с системой регенерации воздуха. Если без технических подробностей: большое количество спирта может привести даже к пожару. Поэтому космонавтам на борт доставляют элеутерококк. Это чистое лекарство.

С участием Центра подготовки космонавтов был создан бальзам «Алексей Леонов». Там – оригинальная композиция, с ароматом трав и настоем целебных растений.

Я участвовал в разработке этикетки. И, кстати, этот бальзам получил высокую оценку космонавтов, полярников, подводников, да и вообще ценителей оригинальных напитков.

Этот «космический» напиток, уникальный по своему составу, давал энергию в полете и после посадки.

Перед началом пресс-конференции мы со Стаффордом выступили с заявлениями.

Том Стаффорд сказал:

– Мы счастливы работать сегодня в космосе по программе ЭПАС. Успех полета, который сейчас наблюдают Америка, СССР и весь остальной мир, есть результат воли, сотрудничества и усилий правительств наших стран, руководителей этой программы, а также инженерно-технических работников и других специалистов. Вчера, когда я первый раз открыл люк и сказал «хэллоу» Алексею и Валерию, я подумал, что, открывая люки в космосе, мы открываем новую эру в истории человечества. Как будет дальше развиваться эта эра, будет зависеть от воли, усилий и веры народов обеих стран, народов всего мира. Я уверен, что у этой веры хорошее будущее. Для меня истинное удовольствие участвовать в этом полете, работать с советскими космонавтами.

Мой ответ был такой:

– Мы, представители двух стран, участвуем в этом совместном полете благодаря тому, что наши народы и правительства хотят работать вместе в духе сотрудничества. Многие специалисты в США и в СССР вложили огромные усилия, чтобы мог состояться этот полет. Он станет важным шагом на бесконечном пути исследования космического пространства объединенными усилиями всего человечества.

Потом, уже отвечая на вопросы журналистов, я сказал:

– Я сегодня шесть часов пробыл на космическом корабле «Аполлон». А до этого очень много раз бывал на нем на тренировках. Как летчику и как космонавту мне очень нравится этот корабль. «Аполлон» уже показал себя. Это надежный корабль, позволяющий решать много различных задач, в том числе и сложную задачу, связанную с облетом Луны и посадкой на ее поверхность. Сегодня я увидел его в космическом полете. Мне нравятся его возможности по проведению наблюдений – у него много иллюминаторов для наблюдения Земли, его оборудование.

Потом нас спросили, в какого рода космических полетах мы хотели бы еще участвовать? Я ответил так:

– Я глубоко уверен, что сейчас все – и те, кто летает на космических кораблях, и те, кто не летает, а смотрит на нас, слышит нас, – являются участниками лишь начала большого человеческого пути в космическое пространство. Мне, конечно, хотелось бы еще побывать на каком-нибудь космическом корабле, который мог бы летать длительное время вокруг земного шара, чтобы глазами художника посмотреть на многообразный лик нашей Земли, на ее разнообразные краски, запечатлеть это в своей памяти, донести до людей. Хотелось бы побывать на высотах больших, чем те, на которых мы сейчас летаем. Оттуда Земля выглядит совсем по-другому. Я думаю, что у нас есть еще запас сил и возраста, и мы все-таки поучаствуем в дальнейших космических полетах.

Ответ Стаффорда:

– Конечно, всегда хочется летать на более современной технике, участвовать в новых полетах. У нас не так много времени осталось до начала программы «Спейс Шаттл», и, конечно, я хотел бы участвовать в этой программе. Я надеюсь, у Алексея будет космический корабль, разработанный к тому времени для нового совместного полета. Я хочу этого. Человечество идет по пути прогресса. Будет новая космическая техника. Надеюсь, что для совместных полетов будут применяться новые, более совершенные космические средства, которые принесут больше пользы для всех нас на Земле.

А я его дополнил:

– Я согласен с Томасом и хочу сказать, что одно дело корабль, а другое – с кем ты летаешь. Так вот я бы хотел всегда летать в космос с друзьями, которым очень доверяешь, которые доверяют тебе и с которыми просто не скучно работать.

Никто не поверит, в какую сумму были оценены наши и американцев заслуги. Абсолютно до копеечки отвечаю: мне и Валере по 15 000 рублей заплатили, плюс государство по автомобилю ГАЗ-24 «Волга» нам подарило… Себестоимость ее 2200 рублей была. Вот такое было наше вознаграждение…

Ну конечно, еще по одной звезде Героя Советского Союза дали и по ордену Ленина в придачу. Американцам же, согласно контракту, по 150 000 долларов выплатили. Далее… Они эксперименты по заказу ряда компаний проводили: концентрацию атомарного кислорода и атомарного азота в космосе измеряли, солнечную корону фотографировали – совместный эксперимент был, влияние условий невесомости на образование кристаллов изучали, – и каждая фирма по контракту эту работу им оплатила.

Тут и сравнивать нечего. С другой стороны, мы ведь не ради денег летали. Никто и не думал заикаться об этом. И к славе не стремились. Амбиции заключались в ином. Мы мечтали быть первыми, хотели сделать то, что не по силам другим.

Наши политики никакой награды американским космонавтам не дали. Вообще. Хотя мы говорили, как же так, они же летали вместе с нами на нашем корабле… Это потом всех иностранцев, которые с нами летали, награждали звездой Героя Советского Союза. А мы после этого были в Америке, и они, конечно, сделали ответный шаг – никому никакой награды. Какая-то жуткая тупость этих идеологов…

Впрочем, мы все-таки сломали эту холодную войну. Мы после полета поехали в Америку. С нами была Катя Кубасова, мои дочери – Оксана и Вика. Принимал нас в Белом Доме президент Джеральд Форд. Он, кстати, подарил Оксане огромного оранжевого льва – тогда это была такая редкость. Очень было дружелюбное отношение.

Были встреча с Киссинджером, с Рейганом. Рейган был тогда губернатором Калифорнии, мы приехали в Лос-Анджелес, остановились на Лонг-Бич в гостинице. У каждого в номере лежали джинсы, куртка джинсовая и большая шляпа. Не сомбреро, а именно техасская шляпа, она где-то у меня есть до сих пор. Всех вечером он пригласил к себе на ужин в губернаторской дом, мы все там были в костюмах. Да, там же встречались с Фрэнком Синатрой, и он нам персонально пел. Я с ним потом много раз встречался, и он мне подарил свою золотую пластинку. Тогда всякие разговоры о нем годили, что он с мафией связан, но у нас отношения были дружеские. Он приходил к нам на ужин в ресторане и для нас только пел. Наши в ответ тоже очень хорошо сделали, привезли всех в Самарканд и угостили пловом. Было очень жарко, а они мастера плов делать. Ну, американцы плов никогда не ели, а у них привычка – все запивать холодной водой. Что было! Это кошмар – что было… Их там американское представительство даже вызвало своего врача. Их потом древесным углем кормили…

Когда мы вернулись из полета, в порядок пришли, надо было успех отпраздновать. Для всех, кто в этом проекте участвовал, был устроен прием, и у нас сразу на это дело по восемь тысяч рублей вычли. Абсолютно серьезно! Шестнадцать тысяч мы заплатили, чтобы хвалебные речи в свой адрес послушать и узнать, как хорошо мы работали. Таков у летного состава обычай… Все-таки никто до нас столько не получал, вот и решили: делитесь! Мы очень большой прием в Зеркальном зале Звездного городка устроили – с приглашением друзей, сотрудников смежных организаций. А наши начальники пригласили им угодных людей, которых мы и не звали, а оплачивать стол пришлось нам…

А, кстати, скафандр, в котором я летал на «Союзе-19», был продан с аукциона в Нью-Йорке. Я об этом даже не знал, это же не моя собственность. Это собственность государства. Меня и не спрашивали. Скафандр, в котором я выходил в открытый космос, находится на «Звезде», где делают скафандры. Там же хранятся скафандры Терешковой и Гагарина. А скафандры некоторых других космонавтов были проданы частным лицам на аукционах. Тогда же было время, когда людям зарплату нечем было платить. И на предприятии пошли на вынужденный шаг. Их никто не осуждал.

Весь экипаж «Союз-Аполлона» – пять человек – был на приеме у Леонида Ильича Брежнева. На приеме присутствовал Алексей Николаевич Косыгин. Был и президент Академии наук СССР Мстислав Всеволодович Келдыш. Брежнев нам подарил часы «Полет». С обратной стороны с монограммой «Брежнев». В ответ Том Стаффорд вручил ему часы «Омега», с которыми мы летали. Это единственные часы, которые используются без защиты даже во время выхода в открытый космос.

Том сказал:

– Позвольте от экипажа вручить вам наши часы…

А я сижу рядом с Леонидом Ильичем, идет прямая трансляция. Он обращается ко мне:

– Леша, а часы-то хорошие?

Я стучу пальцем по своим:

– Очень хорошие!

Он кивает головой. «Спасибо». И тут передача прекращается. С утра был прямой эфир. А вечером показали это же все: Брежнев что-то говорит, я ему показываю на часы, он кивает головой, и передача кончилась…

А дальше все раскручивается, как в анекдоте. Кто-то из партаппаратчиков увидел телесюжет – «картинку», но без слов. Это передали в программе «Время». Но там был лишь закадровый комментарий корреспондента. И вот на экране: Брежнев наклоняется ко мне и что-то говорит, а я демонстративно стучу по циферблату. На этом репортаж прекращается. Что тут началось! Моментально созвали партийное собрание, чтобы обсудить хамское поведение коммуниста Леонова, который на полуслове оборвал дорогого и любимого Леонида Ильича, показав тому, что пора закругляться.

Последовала команда – разобраться. И наказать, вплоть до исключения из партии. Дурдом!

Меня вызывает главком ВВС СССР Кутахов: почему позволяешь себе такие вещи?!

Я говорю:

– Павел Степанович, ведь не было ничего. Неудачный монтаж телережиссера.

А он кричит:

– Я все видел! И министр обороны тоже! Андрей Антонович Гречко возмущен!

Ну, чувствую, заваривается каша. Звоню свидетелю Келдышу: Мстислав Всеволодович, так, мол, и так, хотят из-за чьей-то глупости попереть из КПСС, уже саблю над головой занесли.

– Мстислав Всеволодович, вы там были. От беззакония спасите: вот что эти угодники делают…

– Они что, сумасшедшие, что ли?

– Я вас попрошу, ведь трудно объяснить…

– Какая глупость! – говорит Мстислав Всеволодович и тут же набирает министра обороны Гречко:

– Я в Кремле был, все видел и слышал. Все было не так.

Погасил бурю. А ведь из-за копеечной ерунды могли запросто жизнь сломать…

А вообще в общении Леонид Ильич нормальный руководитель был. Особенно в шестидесятые годы, понятно, не когда он уже был старый и до инсульта.

Еще во время полета на «Восходе-2» я получил напутствие от Брежнева. Пока его не разрушила болезнь, он был удивительным человеком, чутким, контактным. Меня невероятно тронуло, когда на орбите услышал в наушниках его голос: «Алексей, возвращайся скорей на Землю».

Награждения проходили в Кремле. Часто экипажи на награды я представлял: по протоколу он заходил – мы вставали. Брежнев говорил: «Садитесь», и пока он, пожилой человек, речь читал, мы, здоровые мужики, сидели. Выглядело это некрасиво, и я своим ребятам сказал:

– Слушайте, что-то не то мы делаем. Повторяйте за мной.

И вот входит Брежнев – мы стоим. Просит всех сесть – мы стоим, словно вкопанные. Устав упрашивать, он повернулся ко мне и сурово так говорит:

– Ну, Леонов, берегись, я тебя на гауптвахту отправлю!..

– Я буду своим внукам рассказывать, как вы меня посадили на гауптвахту, – мгновенно сориентировался я.

– Ладно, стойте! – махнул рукой Брежнев.

С тех пор так и пошло: когда читают указ о награждении – космонавты стоят. Это касается и всех награждаемых.

22 июля 1975 года я стал генерал-майором авиации. В 1981 году я окончил адъюнктуру при Военно-воздушной инженерной академии имени Н. Е. Жуковского. Стал кандидатом технических наук. А в 1970–1991 гг. я был заместителем начальника Центра подготовки космонавтов. Он тогда уже носил имя Ю. А. Гагарина, а я с 1982 года был назначен первым заместителем начальника по летной и космической подготовке.

Не буду подробно говорить о работе Центра, ограничусь лишь тем, что отмечу, что только по программе Международной космической станции (этого уникального постоянно обитаемого комплекса на околоземной орбите) к сентябрю 2016 года Центр подготовил к полету 49 основных экипажей и 18 экспедиций посещения. Всего за 55 лет деятельности Центра в нем проходило подготовку около 400 отечественных космонавтов, из них слетали в космос 120 человек. А еще около 90 зарубежных космонавтов и астронавтов из 28 стран прошли тут подготовку и выполнили совместные космические полеты с советскими и российскими космонавтами.

Это тоже очень интересная и важная работа. И понятное дело, всякое бывало до казусов…

Например, когда Валерий Быковский стартовал, старт был задержан. Он сидит, ждет. Два часа просидел… Три… Шесть часов просидел дальше терпеть не мог: «Мне надо в туалет?» А это значит, что ему надо расшнуроваться полностью и зашнуроваться, и неизвестно, что и как будет. Ему была дана команда: «Дуй в скафандр». А что делать?

А потом стали делать так. За пятьсот метров до старта автобус останавливался, космонавты выходили, лили на колесо, заходили обратно… Человек освобождался от того, что у него накопилось. И мы избежали многих проблем. С тех пор так и пошло – уже много лет останавливаемся на одном и том же месте. И на колесо…

Много еще всяких обычаев сложилось. В частности, я всегда посылал на станцию малосольные огурцы… Об этом до сих пор помнят. Накануне, перед стартом, в любое время года, я брал трехлитровую банку, огурцы покупал. Они и зимой, и летом, всегда есть, слава Богу. Делал рассол. Рассол – это перец черный, чеснок… Если летом, то смородиновые листья туда запихивал. И кипятком 100-градусным все это заливал. С вечера заливал. Закрывал. Утром они уже готовые – малосольные. И они хрупкие такие же, как свежие. А дальше – у нас есть пакеты, где мы чай делаем. Открываешь этот пакет, там уже чай насыпан, мы туда заливаем горячую воду, болтаем и пьем чай. Так вот, я из этих специально приготовленных пакетов чай вытряхивал и туда, как патроны, укладывал огурцы. Я так делал с 1975 года, когда стал возглавлять эту бригаду. Когда стали летать на станцию.

Космонавты, которые уже двадцать лет, тридцать лет назад летали, они про программы забыли, а про мои огурцы, про их запах – это все помнят. А ведь это не положено было…

Но это все шутки, понятное дело. Но были и обязательные традиции. Когда бы мы отрядом не собирались у нас всегда был обязательный тост за тех кого уже нет с нами.

Пришли новые ребята, новый командир отряда – новое отношеие к работе и традициям. Зашел в штаб отряда. Командиром был Валерий Корзун – космонавт отличный. А что у вас с Новым годом? Ну что вы, Алексей Архипович, мы уже все взрослые… Собираться? У всех же семьи… Я: «Да вы с семьями целый год!» – вот мы каждый раз собирались в семье того, кто летает. Это хорошая традиция. То есть он в полете, а мы все собирались у него в квартире. А до этого, до станции, сразу после старта собирались. Дальше: экипаж возвратился, наградили, и тут же – традиционный обмыв. Помимо этого – дни рождения. Правда, и у нас не все праздновали дни рождения. У нас были люди, которые ухитрялись этого не делать ни разу. Это Шонин, Титов, Попович, Хрунов. Они ни разу за годы в отряде не пригласили к себе домой.

А вот больше всего собиралось людей у Юрия Гагарина. До 1968 года… А после этого все сборы были у меня, как у командира отряда.

Я долгое время был председателем межгосударственной комиссии по определению готовности экипажа к полету. Оценка экипажа по работе на транспортном корабле, на борту станции и отдельный экзамен по сближению и стыковке. От сближения и стыковки зависила программа работы на станции. Я постоянно думал как этот процесс сделать более надежным и как это сделать, если станция потеряет управление. Первый способ: научиться работать с большими угловыми скоростями по всем осям. Вначале сам отработал, а затем научил Юру Романенко, Володю Джанибекова, Петра Климука. У Анатолия Березового это никак не получалось, он даже вместе с инструктором на меня написал рапорт о ненужности этого режима.

И у меня скандал с Береговым, который в 1972–1987 гг. был начальником Центра подготовки космонавтов. Тот – зачем ты занимаешься этими режимами? Этого не может быть. Ответ был готов:

– Георгий Тимофеевич, я отвечаю за это, и позвольте мне считать, будет или не будет.

И где-то прошло около месяца. Вдруг «полетела» система управления орбитальной станции «Союз-7». Станция перешла в полностью неуправляемый полет. Что делать? Приезжает генеральный конструктор Глушко.

– Я слышал, что ты имеешь методику, что ты умеешь это делать.

– Я-то умею, я могу научить.

– А ты гарантируешь? Ты понимаешь, мы же рискуем ракетой, рискуем кораблем…

Я предлагаю схему:

– Хорошо, давайте мы сделаем по-другому. Вначале определим два экипажа, затем определим пределы скорости экипажа. Если экипаж в этих пределах будет работать, мы принимаем решение на посылку его, чтобы спасти станцию.

Самолетом доставили на космодром тренажер стыковки. Определили два экипажа, основной и дублирующий. Я с ними улетел на месяц раньше. И каждый день по четыре часа с каждым экипажем мы отрабатывали вот эти режимы. Потом собрали комиссию, задали эти режимы… У них все получилось, подписали акт, что они готовы.

Мы все сделали как я предложил. Подготовили Володю Джанибекова и Витю Савиных. И они на модифицированном под эти цели корабле «Союз Т-13» состыковались. В чем дело? Станция обычная смотрит носом на сближающийся с ней корабль. А здесь она болтается, и экипаж должен подходить к ней. Очень сложный маневр! Стоимость – шесть миллиардов долларов! Но состыковались, и такую станцию спасли Вспоминая это время, я задаю себе вопрос – почему без всяких причин я взялся за разработку этих режимов. Наверное, наработанный опыт и появившееся чутье. Смешно, я даже благодарности тогда не удостоился.

Спустя десять лет я прихожу в Центр. Какая-то съемка была. А мне инструктор и говорит:

– А помните, как мы разрабатывали программу? Нас даже всех наградили…

– Кого наградили?

– Ну, меня наградили, начальника инженерного управления…

Получил орден и Береговой, который возражал – зачем ты это делаешь?

Получили награды люди из штаба. А я даже не знал, что их наградили. Скрыли от меня это все. Такая вот подлость…

Меня постоянно спрашивают, видел ли я в космосе НЛО? Во время работы в Центре подготовки космонавтов я возглавлял комиссию по НЛО и должен был собирать все сведения. Вынужден всех огорчить: нет ни одного факта, который не вызывал бы сомнений.

Это когда слушаешь одну уважаемую летчицу, на старости лет заделавшуюся уфологом, можно подумать, что вокруг нас летают тарелки и ходят гуманоиды с красными фонарями и сиренами. Однажды эта женщина в час ночи подняла нас с женой и дочерью: ребята, над лесом НЛО! Мы вышли на балкон. Действительно, видим свечение, которое при большом желании можно принять за тарелку.

– Послушай, – говорю, – мы там строим новый корпус, работает кран высотой в двадцать два этажа. Ночью на нем прожектор включают. При низкой облачности луч упирается в облака, образуя светящийся круг, похожий на НЛО…

Дама убедилась, что это кран. А через месяц в Петербурге состоялся съезд уфологов, на котором она выступила с новым сообщением. И вскоре я читаю в журнале: такого-то числа, там-то и там-то наблюдался НЛО. Вся семья видела, плюс пригласили семью Леоновых, которые тоже видели и подтвердили. Встречаю нашу знакомую:

– Зачем? Ведь неправда?

– Да, – соглашается, – неправда. Зато интересно!

Простим ее…

Также полный бред те документы об НЛО, которые были рассекречены ЦРУ. Таким документам не следует верить, потому что официальных подтверждений встреч с НЛО нет. Это все бред прессы. Да и какая ЦРУ серьезная организация? Она делает то, что выгодно. ЦРУ – это организация, выполняющая любой заказ.

Опубликованный архив ЦРУ якобы состоит из тринадцати миллионов страниц документов за пятьдесят лет работы организации, в которых, в частности, представлены данные о появлениях НЛО и секретном военном проекте «Звездные врата», в рамках которого американцы проводили исследования сверхъестественных человеческих способностей… Но я общался с ними на протяжении многих лет, работал в Хьюстоне, сам бывал в космосе, и я этого не видел. И мой товарищ Том Стаффорд, и генеральный директор базы «Эдвардс» (туда в 1947 году якобы доставили останки инопланетян с разбившегося в Розуэлле корабля) тоже этого не знает. Это болтовня, ничего этого не было…

Подобным «документам» верить не надо, потому что официальных подтверждений встреч американских военных с НЛО нет.

Единственное, о чем можно говорить, – это образование абсолютно правильных геометрических форм на полях Ставрополья и Кубани, когда за одну ночь появляются гигантские картинки, и никто не может сказать, что это.

На Земле существует множество артефактов, которые якобы говорят о том, что планету кто-то посещал. Но это было так давно. Ведь письменность на земле существует не более четырех тысяч лет. А до этого все передавалось словами, и каждый что-то добавлял. В моем понимании, религия, независимо от того, кто кому поклоняется, имеет общую основу – это просветительство, вознесение. Что бы мы ни взяли, индуизм или православие, увидим: «пришел», «прилетел», «рассказал», «выучил учеников и апостолов», «вознесся в грохоте и с молниями». Напрашивается вывод, что четыре-пять тысяч лет назад кто-то здесь был. В письменности и этого не сохранилось. Но остались явления и свидетельства, которые заставляют сомневаться, были ли или не были разумные существа на Земле. Скорее всего были. Однако пока мы их не видим.

Всем землянам очень хочется, чтобы кто-то был, кроме нас, но, увы, в пределах Солнечной системы разумной жизни нет, заявляю это ответственно. Все замечаемые с Земли необычные объекты в небе, как правило, связаны либо с особыми метеорологическими явлениями, либо с запусками космических ракет, выхлопы которых порой принимают в верхних слоях атмосферы крайне причудливые формы.

В любом случае, до сих пор нигде в мире не сделано ни одной четкой фотографии, взглянув на которую, можно было бы однозначно утверждать – да, это НЛО. А почему нет таких снимков сейчас, когда почти у каждого в мобильном телефоне есть фотокамера?

Повторю еще раз: я уверен, что в пределах нашей Солнечной системы разумной жизни нет, кроме как на Земле. Она может иметь низшие формы, но в нашем понимании разумной жизни нет. Есть только различные свидетельства, но научно они не подтверждены.

Человек – вершина того, что создал Творец. И, конечно, наша планета…

В 1984 году я был на зимних Олимпийских играх в Сараево. Когда Олимпиада уже закрывалась, накануне, я пошел в город. Надо было кое-что купить. Оксана уже была школьница, и я подобрал всякие там гольфики, штанишки красные с лампасами, еще что-то… А когда мне все посчитали, оказалось, что денег не хватает. Ничего, говорит хозяин магазинчика, так забирайте.

Я не знаю сербского языка, но как-то говорю:

– Это не можно, у меня нет денег.

А я был в олимпийском костюме, в такой красной куртке с гербом. И он снова за свое:

– Не надо денег.

Я взял эти вещи. Пришел в гостиницу, надел военную форму, взял бутылку водки. У меня тогда уже альбом вышел – взял альбом. И пришел к этому товарищу. Он удивился:

– Это вы были? Это вы космонавт?

И он тут же начал звонить своим друзьям, и минут через десять пришли человек десять-пятнадцать соседей. Столы сдвинули… Короче, я ушел только утром. Такая вот была удивительная встреча, на всю жизнь запомнил.

Потом у меня было очень много таких встреч в Белграде. Я был председателем международной организации «Славяне». И как-то на одном большом митинге я им говорю:

– Вы же славяне, вы братья, но так получилось, что у вас разъединилась жизнь по религиозному признаку: одни стали мусульмане, другие – католики, третьи – православные. Отбросьте вы все эти разногласия! Вы для нас – один народ! И поверьте мне, если так продолжится, вашей страны не будет, она разрушится.

Но они продолжили, и теперь вместо единой большой Югославии есть Македония, Словения, Черногория, Сербия, Хорватия, Косово… А большой страны не существует.

Я встречался с Иосипом Броз Тито. В 1970 году я прилетел в составе делегации в Югославию. А в 1964 году наша делегация, руководителем которой был начальник Генерального штаба маршал Сергей Семенович Бирюзов, погибла в авиакатастрофе под Белградом по причине плохих метеоусловий.

И вот – годовщина гибели. Мы готовили визит Брежнева. Прилетает Леонид Ильич. Мы построились. Солнечно. Идет Брежнев вместе с Иосипом Броз Тито. Подходят ко мне, и тут Брежнев говорит:

– О, и ты здесь! Что ты тут делаешь?

– Погоду (накануне был облажной дождь и даже стоял вопрос о переносе визита)…

А Тито вдруг так серьезно:

– Да, они у вас делают погоду!

Затем был большой праздник. На нем Тито был со своей женой Иованкой. Она была молодая, красивая… Он в 1945 году на ней женился, когда ей было восемнадцать. Она служила медсестрой в его отряде, потом стала подполковником Югославской народной армии…

Позднее уже президент Тито приехал к нам в 1970 году, в июне. Мы с ним много разговаривали, он рассказывал про свой дом, где он вырос. Говорил: «Посмотри, там живут настоящие югославы, настоящие партизаны». Потом, где-то в 2002 или 2003 году, я был в Черногории, там у него была резиденция, мне в ней разрешали отдыхать, и я отдыхал. Там у него апартаменты были, спортзал, зал заседаний, бассейн пятидесятиметровый… Интересно, ванная у него вся из бирюзы сделана была – голубая. И все стены были из бирюзы, зал заседаний, очень добротная мебель… Все функционально, без никеля, зеркал и позолоты.

В 1991 году меня отправили на пенсию. А произошло это так. Накануне ГКЧП вызвали меня к себе министр обороны маршал Дмитрий Тимофеевич Язов и первый заместитель председателя Совета обороны, член ЦК КПСС Олег Дмитриевич Бакланов. Сообщили: быть вам новым начальником Центра подготовки космонавтов. Однако затем в стране случилось… Сами знаете что… И меня не начальником сделали, а уволили. Вот так всю жизнь отдать делу, потом бац – и не нужен…

Это было за пять лет до выхода моего срока службы. И сделали это за то, что у меня в программе кандидата в депутаты было создание Коммунистической партии России, создание Академии наук России, Академии художеств, программа доступного жилья вокруг Москвы.

9 марта 1992 года я был уволен с действительной военной службы в запас по возрасту. Исключили из списков части 23 марта 1992 года.

Меня убрали с окладом летчика-испытателя в 450 рублей. А тогда бутылка водки так стоила. А у меня семья, дети…

Скажу прямо – не я ушел на пенсию, меня «ушли». Я был кандидатом в депутаты, и моя программа вызывала раздражение. Последним решением ЦК КПСС меня и уволили в запас. Было мне всего 58 лет. Надо было как-то жить…

Первая группа космонавтов была самая здоровая. Покидали отряд только в двух случаях: либо погибали, либо выбывали по возрасту. Весь второй отряд ушел по болезням – тогда уже снизили требования при отборе кандидатов. В первый отряд не попали очень толковые ребята из-за строгости отбора. Несколько пломб в зубах, зрение 0,9 – путь в отряд закрыт. Потом приняли глупое решение: военных летчиков не брать в отряд космонавтов. Думали, что и так все бросятся – нет, не бросились… Опасно и деньги небольшие. А кто приходит? Кому в голову взбредет! При проверке же оказывается, что не годен ни по интеллекту, ни по здоровью.

Теперь летчик, чтобы стать космонавтом, должен демобилизоваться. А если не пройдет комиссию? Окажется выброшенным из профессиональной жизни… Бред какой-то. Две выдающиеся академии разогнали – имени Гагарина (в Монино) и имени Жуковского…

То есть сначала, в 2008 году, было принято решение об их объединении, и академию Жуковского перенесли в подмосковный поселок Монино. На перебазирование отвели три года. Это было не очень серьезное решение. Наверху просто поставили задачу упростить схему, сократить расходы на содержание двух академий. Однако власти не решили ряд серьезных проблем: например, не обеспечили жильем в Монино преподавателей, чтобы те не тратили несколько часов на поездки из Москвы и обратно. А сложное оборудование и специальные лаборатории… Взять хотя бы уникальную аэродинамическую трубу, которую годами создавали в столице для испытания моделей самолетов. Ее не стали перевозить… Ее просто разобрали…

Люди пытались противостоять переезду, писали письма министру обороны, чтобы остановить развал академии. И в этот период кто-то раскопал письмо Кудрина, где он писал о том, что помещение, которое занимала академия Жуковского, надо передать Министерству финансов для основания там казначейской службы. Вот, получается, откуда ноги росли. Выходит, это был сговор с целью забрать здание академии для Минфина…

А в 2011 году, когда слияние академий подходило в концу, Минобороны приказало передать подготовку обучающихся в Военный авиационный инженерный университет в Воронеже. После этого уже всем специалистам было понятно: на подготовке авиаинженеров и летчиков в России поставлен крест, обучать кого-либо в таких условиях невозможно. Кроме того, большинство преподавателей переезжать в Воронеж отказались, и было уволено более полутора тысяч человек. Только семнадцать педагогов согласились на переезд – в основном молодые люди, не имеющие своего жилья. А ведь им еще самим надо было расти как педагогам… Но каким образом? Как это сделать без должной базы? Непонятно.

С Центром подготовки космонавтов тоже – катастрофа. Его в ходе «реформы» из воинской части сделали гражданским заведением. Там практически не осталось уникальных тренажеров, которые обеспечивают подготовку будущих космонавтов.

Ситуация с кадрами в российской космонавтике также оставляет желать лучшего. Роскосмос объявил открытый набор космонавтов. Получил всего 304 заявления от желающих. Примерно в одно время с Роскосмосом такой же набор проводили в НАСА, куда заявки подали шесть тысяч человек. Выходит, в США профессия космонавта теперь более популярна, чем у нас.

На сегодня в Центре подготовки космонавтов в постоянной готовности находится 31 космонавт, из них шестеро – командиры экипажей с опытом космических полетов, Герои России. У всех по два-три ребенка, по десять-пятнадцать лет воинской службы за спиной, и у большинства нет собственного жилья. Случись что со здоровьем, необходимостью прервать работу – они что, потеряют служебные квартиры и останутся на улице?

Да и летчиков среди тех, кто сейчас пытается стать космонавтами, раз-два и обчелся. И их будет все меньше и меньше. Зато приходили гуманитарии, психологи, были даже бомжи…

При этом пилотируемая космонавтика будет востребована еще очень долго. Все-таки никакой робот не в состоянии заменить человеческий мозг. Вот, к примеру, пропала в морях сельдь иваси. Нам ставят задачу: найдите, вам же сверху видно все. Ни один спутник не даст этой информации, как и о том, есть нефть в заданном районе или нет. Космонавты передают первичную информацию о масштабах ее залегания геологам… И вообще – задач для пилотируемой космонавтики много. Зачем же было разрушать систему подготовки?

А наши власти еще и два высших училища, которые готовили летчиков транспортной авиации, расформировали. При этом теперь говорят о недостатке летчиков в авиации и требуют разрешить гастарбайтерам работать пилотами. Да у нас одному «Аэрофлоту» ежегодно требуется 200–250 пилотов. И что мы, словно в каком-нибудь африканском государстве, должны нанимать их в других странах?

В свое время я двадцать лет был заместителем начальника Центра подготовки космонавтов. И я первым поднял вопрос о том, что космонавты стали бездомные, что на космонавтику не выделяется денег. С тех пор ничего не сделано. Несколько лет назад забрали у ЦПК единственный в мире самолет-лабораторию, на котором продублировано оборудование космической станции. Тогдашний министр обороны Сердюков стал летать на нем в Сочи. Где он теперь, я не знаю. Куда делось уникальное оборудование, тоже неизвестно. Самолеты-истребители, на которых отрабатывались системы стыковки, тоже разобрали на части. Ничего нет.

В июле 2012 года письмо об этих вопиющих фактах, подписанное мною и другими ответственными лицами, было направлено президенту. Этим начала заниматься Генпрокуратура. Хочется надеяться, что будет проведено глубокое расследование. И каждый получит по заслугам…

Но почему все так? А очень просто… Раз вы стираете из памяти имена героев – получайте Табуреткина, который обворовал Родину, уничтожил понятие чести. Честь сегодня заслонили деньги. Хотя наш человек во всем мире всегда был образцом именно чести. Когда в 1812 году к нам пришел Наполеон, он сжег Москву, а в святом для каждого русского человека Успенском соборе Кремля устроил конюшню. Спустя два года уже русские входили в Париж. И ни один дом не был поврежден. Париж оказался под протекторатом России, там был оставлен наместник Михаил Семенович Воронцов. Тысячи русских офицеров заходили в кафе и рестораны. Но не воспользовались правом на пир победителей. Воронцов распорядился, чтобы все счета из французских кафе доставляли ему лично. И когда наша армия возвратилась в Россию, сумма, которая набежала за застолья, исчислялась миллионами. Казны, отпущенной на содержание войск, просто не хватило. И Воронцов заложил свое имение и расплатился личными средствами. Где еще можно встретить таких победителей, которые оплачивали все до последнего франка? А когда уже в XX веке мы входили в Берлин, наши солдаты отдавали хлеб немецким детям. Вот наша история. Вот масштабы личностей – не чета тем, кто скупил на наворованные деньги бриллианты и украшения…

Мы просто забыли, что в нашей истории были примеры истинного служения Отчизне. Это как в старом анекдоте: «Иван, что бы ты сделал, если бы стал царем?» – «Я бы взял сто рублей и сбег!» Вот они берут и бегут.

Тут во многом виновато наше телевидение. Ну что они показывают? События недели… Полчаса говорят о том, как какая-то «звезда» увеличила себе грудь, потом – полчаса про какого-то американского шпиона… Рядовой обычный случай… А в это время вернулся из космоса экипаж, который пролетал шесть месяцев! На другой день произошел старт экипажа на смену. Это не событие? Американское телевидение это освещает, Европа освещает. Понятно же, командир экипажа – русский, а в составе экипажа канадец и американец. Орбитальная станция весом в четыреста тонн, имеет солнечные батареи площадью полтора гектара, двенадцать модулей… Это же самый дорогой объект за всю историю человечества, и наши ребята им управляют. И это на виду у всего мира! И наш командир! А для нашего телевидения это не событие… Как можно не гордиться этим?

Вот Никита Сергеевич Хрущев это понимал, и он поднял это дело на очень большую высоту. Неординарный он был человек. Понял – вот оно то, что искали. Национальная идея! Старт социализма – стартовая площадка человека в космос. После спасения челюскинцев ничего подобного не было… Космос – это была победа нашей страны! А ведь это действительно так.

В 1992–1993 гг. я работал одним из руководителей международной акционерной компании «Четек», был там директором космических программ. И вдруг звонок с приглашением возглавить организацию при «Альфа-Банке». Но я – не экономист, я – технарь. Однако мне указали, что я такими миллионными программами управлял, что обязательно справлюсь.

Главное, у тебя такие связи, ты общался с ВПК, был членом Госкомиссии, знаком со всей страной. Действительно, я общался со всеми. Может быть, было всего пять-десять секретарей обкомов, которых я не знал.

Меня пригласили для создания сети «Альфа-Банка» по стране. Мне пришлось общаться с первыми лицами, рассчитывать риски, разрабатывать программы в целом – могу рассказать о банках в любом городе. Пришлось много поездить, чтобы получилось так, как нужно. У нас первых появились кредитные карты… До 2008 года мы были на 22–23 месте, а потом вошли в тройку первых. Когда другие банки прятали деньги, мы ждали и приглашали вкладчиков.

Я долгое время был вице-президентом «Альфа-Банка». У нас семьдесят филиалов по стране и семь за рубежом. Их надо было создавать, и я этим занимался. Поскольку хорошо знаю регионы, экономическое состояние практически всех регионов, целесообразность расположения банка, прогноз денежных потоков. Вот этим всем я занимался раньше. Ну а сейчас возникают в процессе работы разные вещи, связанные, допустим, с анализом предприятий, в частности, когда вопрос касается кредитов. Когда с людьми пообщаешься, посмотришь состояние дел, руководство – получаешь представление, давать кредит или нет. Вообще у меня плотный график, часто летаю.

В настоящее время (а мне, между прочим, 82 года) я – советник первого заместителя председателя Совета директоров «Альфа-Банка». Действующий – каждый день хожу на работу.

А еще я – вице-президент инвестиционной компании «Бэринг Восток Капитал». Это независимая фирма, занимающаяся прямыми инвестициями в Россию и другие страны бывшего СССР. Она была основана в 1994 году. Я – вице-президент с российской стороны, а с американской – мой друг и брат Томас Стаффорд.

Занимаюсь я и общественной работой. С момента гибели Юрия Гагарина я ежегодно провожу «Гагаринские чтения», которые проходят 9–10 марта в городе Гагарин Смоленской области. «Гагаринские чтения» собирают космонавтов, студентов и ученых. Все обычно начинается с торжественного митинга на главной площади города, идет возложение цветов к памятнику Юрия Алексеевича и к памятнику матери первого космонавта А. Т. Гагариной. Потом, уже на секциях, обсуждаются актуальные вопросы космонавтики, космической техники, а также некоторые философские вопросы.

Работаю я и в Ассоциации участников космических полетов (АУКП). Эта ассоциация активно функционирует и объединяет всех космонавтов, астронавтов и тайконавтов. Их сейчас в мире около пятисот. Это граждане нашей планеты, которые уже побывали на орбите. Долгие годы я был сопрезидентом этой ассоциации. Ежегодно мы проводим конференции, оказываем поддержку по продвижению космических исследований, предоставляем возможности для общения между космическими специалистами на международном уровне, стремимся вызвать интерес к науке, технологии, инженерии и математике. АУКП предоставляет своим членам возможность сообщить о своей уникальной точке зрения о Земле, чтобы способствовать развитию чувства ответственности за нашу планету.

А еще я являюсь основоположником ежегодного фестиваля «Starmus». Там у нас собралась, на первый взгляд, странная компания: рок-музыкант, ученый и космонавт. Гитарист легендарной группы «Queen», культовый физик Стивен Хокинг и я. Кстати, мало кто знает, но Брайан Мэй – ученый-астрофизик. Он окончил школу Хэмптон-скул и престижный факультет физики и математики лондонского Имперского колледжа. Он даже подготовил диссертацию на соискание степени доктора наук по астрономическим исследованиям в инфракрасном диапазоне и имел две научных публикации по астрономии… Лишь успех группы «Queen» заставил его прервать научную карьеру.

Но это же интересно! В космосе Солнце поет, и каждая планета имеет свои звуковые характеристики. А там огромный диапазон. Его много раз пытались адаптировать под возможности человеческого уха. В этом еще много всего неразгаданного, но вот, например, космонавт Юра Романенко за свои три полета провел в космосе 430 суток, это очень долго, так он вдруг во время пребывания на орбите начал писать песни и исполнять их под гитару…

Ну а главной целью и миссией фестиваля «Starmus» является популяризация науки. Он был задуман для того, чтобы распространять знания, чтобы делать их доступными для понимания даже малограмотным людям, чтобы сделать науку такой же популярной, как музыка… Чтобы подростки вешали над столом плакат с изображением какого-нибудь ученого или космонавта, а не футболиста Руни. Чтобы на научные лекции билеты покупали, как на рок-концерты…

Мы организовали первый «Starmus» на Тенерифе и посвятили 50-летию полета Юрия Гагарина. Нам удалось собрать на нем целое созвездие ученых и астронавтов. У нас были и Нил Армстронг, и Базз Олдрин, и Джеймс Ловелл («Апполон-13»). У нас были многие Нобелевские лауреаты…

На фестивале «Starmus» я познакомился с легендарным физиком Стивеном Хокингом. Я сделал его портрет, и он повесил его у себя дома. Кроме того, Хокинг и ученый совет нашего фестиваля решили, что именно это изображение должно украсить титульную сторону единственной в своем роде медали по популяризации науки – медали Стивена Хокинга. На обратной ее стороне – гитара Брайана Мэя и мой первый выход в открытый космос.

Мы стараемся сделать все, чтобы наука и образование стали основными ценностями нашего общества, а «Starmus» стал одним из самых престижных международных научных фестивалей.

Меня назвали Алексеем Архиповичем в честь отца – Архипа, деда – Алексея и Святого Алексея. Ведь когда я родился в 1934 году, был праздник Алексея – божьего человека. Тогда церковные праздники давно не отмечали, все уже были безбожниками. В сельской церкви устроили клуб и танцы. Но мама сказала: «Алексей – божий человек, и это имя сыну больше всего подойдет. Сердцем чувствую».

Если бы любовь к небу и космосу не переборола во мне любовь к рисованию, я точно стал бы художником. Помню, маленький был – рисовал постоянно, а сестра Раиса меня поддерживала и защищала: «Пусть рисует, у Лени – дар божий».

Не знаю про божий дар, но зов неба я, мальчишка с сердцем художника и мечтами о путешествиях, почувствовал еще в родной Листвянке. Потом в моей жизни много лет был космос. И в творчестве был только космос.

Мои космические работы сделаны по замерам приборов, которые я сам сконструировал и сделал. Только одну работу «Здесь родилось человечество» я сделал несколько утрированно. У меня в альбоме есть описание, как я снимал цветовые характеристики, каким прибором что я делал. Достоверность цветов – порядка 70–75 процентов. Никогда никакой фотоаппарат этого не сделает: хочешь получить звезды – Земли не будет. Землю снимаешь – горизонта нет. К тому же меняется там все настолько быстро – восемь километров в секунду. Я четко классифицировал цветовые характеристики вокруг Земли. Вокруг нашей планеты мной был описан голубой пояс – продукт деятельности человека. Через него просматриваются только красные звезды. Потому что проходят только длинные волны. А дальше звезды голубые, белые… Мы на Земле с хорошим зрением видим звезды только 4-й величины, а в космосе это ограничение снимается, и человек видит звезды 6-й величины. И там звездное небо совершенно другое.

Я цвет определял по цветовому треугольнику с соответствующей фиксацией времени и координат пролета точки. Потом, уже на Земле, я все расшифровывал. У меня была идея создания карты по истинным цветовым характеристикам, так как все цвета у нас придуманные. Она должна была стать основой моей докторской диссертации. Но я мало сделал замеров, поскольку полеты были непродолжительными, а нужны были сотни измерений. Я отдал это своим младшим товарищам, но они не потянули. Просто у них нет такого отношения к восприятию цвета, как у меня. А я увидел, когда вышел в космос, полную цветовую гармонию. По цветам я четко разделил всё на колеры Рокуэлла Кента и Николая Рериха. Когда двигаешься с Солнца на ночь, то есть переходишь со света в тень – это Кент, а в обратную сторону – Рерих и его гималайский цикл.

В полетах я черпал вдохновение, воссоздавая столь непохожие на земные цвета космоса. Эти космические цвета захватили мое воображение. Когда я уже был в отряде космонавтов, у меня появилось желание создать цикл картин о космосе и завоевании его человеком. На борт «Восхода-2» я взял с собой цветные карандаши, и мне удалось выкроить несколько минут, чтобы зарисовать виды, которые произвели на меня наибольшее впечатление. При этом меня вдохновляло сознание того, что в этой области живописи я был первым. Я рисовал Солнце и Землю, и когда это делал в полете, во мне рождалось такое чувство, будто я – космический Микеланджело!.. И думал, как бы он это все сделал. Он на земле неповторим, а в космосе нашел бы то, что мы никто никогда не найдем.

Во время своих космических полетов я нередко вспоминал произведения Куинджи, Василия Верещагина…

Это же потрясающе! Мне первому из землян удалось увидеть наш Земной шар не через иллюминатор, а в свободном парении с высоты пятьсот километров. Никакая, даже самая совершенная аппаратура не может точно передать увиденное в космосе. Только человеческий глаз и кисть художника способны донести до людей красоту нашей Земли, открывающуюся с космической высоты. Я выполнил много измерений цветовых и световых явлений, их угловые размеры, кривизну горизонта и толщину атмосферы, наблюдал и зарисовал солнечную корону. Все это я потом использовал в своих картинах, поэтому изображенное там высоко достоверно.

Более тридцати лет, наряду с основной работой, я трудился над живописным космосом: иногда то, что получалось, нравилось, но чаще я не был удовлетворен – уж очень неподатлив оригинал и беспределен в формах и цветоощущениях. Но все же я ближе к истине, чем другие художники, потому что я видел в натуре то, что потом изображал.

Вообще я считаю себя не любителем-дилетантом, а настоящим профессиональным художником, хотя и не имею диплома об окончании художественного учебного заведения. Ведь можно иметь соответствующий диплом и вместе с тем не быть в своем художественном творчестве профессионалом.

В 1966–2000 гг. у меня прошли персональные выставки в Москве, Белграде, Париже, Вене, Лас-Вегасе… В настоящее время мои картины находятся в музеях и частных коллекциях Германии, США, Чили, Киргизии, Казахстана, Узбекистана, а также в Калининграде, Астрахани, Владимире, Гагарине и других городах России.

Сейчас, когда я на пенсии, для меня предпочтительнее всего профессия художника, хотя, по правде говоря, мне до сих пор ночами то и дело снится, будто летаю – то на самолете, то на космическом корабле.

Вот я и живу такой «двойной» жизнью: одна ее половина принадлежит небу, космонавтике, а другая – земле, живописи. Всего я написал около двухсот картин. В 1965 году меня приняли в Союз художников СССР, а с 2004 года я – почетный член Российской академии художеств. В содружестве с художником-фантастом Андреем Соколовым мы создали ряд почтовых марок на космическую тему.

Интересно, что в 1965 году при приеме в Союз художников СССР председатель этого союза Екатерина Федоровна Белашова назвала меня лучшим космонавтом-художником и лучшим художником-космонавтом.

Космические пейзажи очень красивы, но все равно земные – гораздо более многообразные. Пусть в космосе каждую секунду что-то меняется, на Земле все-таки лучше. Постепенно я начал рисовать не только ракеты, но и корабли, просто пейзажи. Я много копировал Айвазовского, Шишкина, других художников. Очень люблю Айвазовского, его морские бездны, корабли, терпящие бедствие, прибрежные пейзажи… У него на картинах запечатлены корабли, и, рассматривая именно его живописные полотна, начинаешь понимать, как много значит в искусстве точное знание предмета.

У меня теперь тоже много сделано работ на морскую тематику. Однажды я совершенно случайно оказался в городе Хеда, расположенном на берегу океана, недалеко от Токио. Туда в 1854 году пришел из Кронштадта фрегат «Диана» с первым нашим послом, адмиралом Путятиным. И на рейде корабль был разрушен цунами. Остались там наши моряки. Из обломков они стали строить новый корабль, построили хорошую двухмачтовую шхуну водоизмещением порядка ста тонн. Интересно, что конструктором был Александр Федорович Можайский, тогда капитан 3-го ранга, который потом сделал первый российский самолет. Вместе с японскими рабочими они сделали шхуну, назвали ее «Хеда», и вот оставшаяся команда, шестьдесят человек, ушла во Владивосток.

Я вырос в Калининграде, я видел парусники многих стран, собрал много литературы, а история с Дианой меня поразила. Я нашел чертежи фрегата «Диана», восстановил полностью такелаж на чертежах и сделал картины: «Диана в Балтийском море», «Шторм в Северном море», «Диана в Тихом океане», «Диана в Индийском океане»… Дальше – «Разрушение Дианы» и как на «Хеде» моряки российские возвращаются во Владивосток. Получилась целая серия картин – вот у меня откуда такое отношение к парусу.

Я всю жизнь занимаюсь исследованиями и знаю много замечательных кораблей. И «Седов», и бриг «Товарищ», и «Крузенштерн», это чудо крылатое – корабли, которые сейчас мы уже не построим. Сейчас у нас утеряно все, что делали раньше. «Меркурий» во Владивостоке, «Седов» и «Крузенштерн» – вот там ребят чему-то учат. Но ведь это суда не наши – постройки Германии, переданы нам по репарациям. А мы не строим… Восстановили, по-моему, «Орел» в Санкт-Петербурге – хорошую сделали копию, но ведь это один корабль на всю страну! По технологии парусник построить гораздо сложнее, чем сделать железный корабль. Даже на «Крузенштерне» железные мачты и двигатели помимо парусов, а это уже совсем другой настрой экипажа. Он понимает, что в случае чего можно паруса смайнать и пойти под двигателями.

У меня есть картина, на которой изображен корабль «Космонавт Юрий Гагарин». Таких кораблей – водоизмещением в 45 000 тонн – в мире не было. Он больше, чем «Титаник» или «Куин Мэри». Но «Куин Мэри» сейчас стоит в Лос-Анджелесе, а наш корабль друзья из Украины отогнали в Индию и распилили на металлолом по цене в 120 долларов за тонну. Это был уникальный корабль. Я долго над ним работал по чертежам. Я хочу, чтобы люди знали, что у нас было, и что мы по дури потеряли. Много на этом честные люди не заработали. Заработали те, кто запачкал, как говорят на Украине, свои руки салом. Это очень обидно, но люди должны знать этот корабль, и я его изобразил на своей картине.

Наверное, как бы ни была прекрасна Земля из космоса, какие-то подробности нашей жизни на планете трогают сердце острее, чем самые величественные виды. Одна из моих картин называется «Отчий дом». На обороте этого холста я сделал приписку: «Был построен дедом и отцом в 1926 году, отобран в 1936 советской властью». Эту картину я написал, когда в очередной раз, в середине 2000-х, приезжал на Родину. Есть у меня картины «Река детства», «Дом детства»… В них вроде бы ничего такого нет, но они пережиты душой. Я их писал по-другому, и мне хотелось бы, чтобы люди увидели лирику ребенка. От них становится печально и радостно…

Я, когда ушел из армии, получил участок земли, и в 1992 году начал строить дом рядом со Звездным городком. Построил. Там, в мастерской и кабинете, провожу все свободное время. Его у меня не так много. Одним нравится теннис, другим – вальс или шахматы. Я же трачу практически все мое свободное время на рисование. Вот и сейчас у меня в работе две картины. А еще у меня дома есть картина, которая называется «Беловежская пуща». Я хочу изобразить то, что произошло в 1991 году. У меня изображен глухой лес, подгрызенный стог сена заваливается на бок и три зубра. Эти зубры соответствуют трем людям. Я уже много лет пишу картину. Хочется, чтобы она была настораживающей и не страшной, и чтобы зубры походили один на Кравчука, другой на Ельцина, а третий на белорусского лидера. Я все равно картину доделаю…

Теперь я больше не рисую космос… Свои впечатления о космосе я уже передал. В последние годы больше пишу природу – душе приятнее. Живопись всегда была для меня зоной отдыха. Я приходил и включал себе другой мир. Хотя мне не нравится то, что я сделал, и считаю, что можно сделать лучше. Сначала нравится, потом нет. Такая вот жизнь творческого человека.

У меня есть внук и внучка – Дэн и Карина. Дэн учится в Англии, на юридическом факультете в одном из ведущих университетов. Ему двадцать лет. Кариночка постарше, и она живет в Голландии, вышла замуж за голландца. В свое время она окончила Московский международный университет, экономический факультет. Сейчас она воспитывает двух маленьких детишек – это мои любимейшие правнуки. Мальчику два с половиной года, и его зовут Эксел Алексий. Девочке три с половиной, и ее зовут Ария Алексия. Я при любой возможности прилетаю в Голландию, с удовольствием провожу с ними время. Я очень люблю детей, но вот правнуки – это вообще какое-то необычное чувство. Они же очень маленькие, это самые беззащитные существа, а посему люди должны думать о них больше, чем о детях и о внуках.