Сеньор Антонио не любил новостей. Новости, выплёскиваясь с экрана телевизора, сообщали о самолётах, упавших на землю, и автобусах, рухнувших в пропасть. Они объявляли, что где-то есть люди, недовольные правительством, которые хотят устроить беспорядки, а то и вовсе войну.

Если эти нехорошие люди жили в других странах, то война случалась непременно, но почему-то всегда затрагивала Италию. Зачем нужны другие страны, сеньор Антонио попросту не понимал. Вполне достаточно иностранных туристов, на которых можно зарабатывать, но зачем им собственные страны, да ещё так много?

Кроме того, новости постоянно сообщали о действиях властей, которые непременно оказывались неправильными. Такое положение вещей не нравилось сеньору Антонио, и он перестал смотреть новостные программы.

Не лучше обстояло дело с программами аналитическими. Там пугали глобальным изменением климата, пугали озоновыми дырами и тревожной активностью исландских вулканов. Последнее было особенно неприятно: когда от Везувия тебя отделяет столько же километров, что и жителей Помпей, поведение вулканов поневоле начинает тревожить.

Везувий курился на горизонте. Иногда дым был почти незаметен, порой – вполне ощутим. И сеньор Антонио перестал смотреть аналитические программы.

Всевозможные шоу никогда не привлекали сеньора Антонио. Они были совершенно не итальянскими, казалось, тупой и хамоватый янки выглядывает из двадцать пятого кадра. Глупый закадровый смех юмористических программ заставлял сеньора Антонио вздрагивать и мучительно ёжиться.

В конце концов, внешний мир стал проникать в дом сеньора Антонио только во время трансляции футбольных матчей и ежедневного показа любимого сериала.

Зато сам сеньор Антонио вторгался во внешний мир постоянно. Каждый вечер с тростью в руках он выходил из дома и не торопясь прогуливался по Корсо Италия. Заходил в ресторанчик, заказывал пасту с мидиями, подолгу сидел, поглядывая на экран телевизора, если там показывали футбол, или, отвернувшись, глядел на мирный силуэт Везувия. Кого-то он напоминал в профиль… подробностей сеньор Антонио не помнил.

На Корсо Италия каждый вечер было полно народу, особенно много людей выходило на улицы по воскресеньям. Гуляли семьями: отец, синьора и детишки – двое постарше и непременный бамбино в коляске. А ведущие аналитических программ в ту пору, когда Антонио ещё не потерял к ним интерес, в голос утверждали, что рождаемость падает, и скоро в Италии будет не найти ни одного итальянца, останутся только негры и арабы.

Сеньор Антонио ничего не имел против иностранцев. Он заходил в зеленную лавку, которую содержали китайцы, газеты ему приносил чернокожий парень из Абиссинии. Но, всё-таки, в Италии должны жить итальянцы, и Антонио радовался, что воскресными вечерами так много семей возит в колясочках по Корсо Италия прехорошеньких бамбино.

Приятно, что проклятые аналитики оказались неправы!

У самого сеньора Антонио детей не было.

Когда-то он ухаживал за девушками, а с сеньоритой Джулией дело чуть было не дошло до свадьбы, но всё это было так давно! Нет, и сейчас кое-кто посматривает на сеньора Антонио с интересом, но сам Антонио к подобным призывам глух.

Лучшая песня о Сорренто говорит вовсе не о любви, а о строительстве нового здания почты. Сеньор Антонио, отработавший в почтовом ведомстве почти сорок лет, знал это лучше всех.

По воскресеньям, если в уличном ресторанчике оказывалось мало мест, посетители подсаживались и за столик сеньора Антонио. Сеньор Антонио не возражал, даже когда это были иностранцы или среди случайных соседей оказывалась пожилая синьора. Пожилые синьоры непременно поглядывали на Антонио с интересом. Взгляды эти одновременно льстили и тревожили. Приятно было сознать, что он ещё способен привлекать женские взоры. Взгляды синьор, живших по соседству, котировались куда ниже: не исключено, что они интересовались домом Антонио, его рентой и пенсией. А помыслы незнакомых синьор и сеньорит были свободны от меркантильных размышлений.

И хотя сеньор Антонио был убеждённым холостяком, но при виде незнакомых сеньорит принимался молодецки подкручивать ус, а бамбинам подмигивал и улыбался.

Детям надо подмигивать и улыбаться, это сеньор Антонио знал совершенно точно. И он подмигивал, хотя никакой склонности к ним не испытывал. От малышей никогда не знаешь, чего ожидать. Они могут ни с того ни с сего заплакать или забрызгать соседа соусом, а то – вытащить какую-нибудь отвратительную игрушку, которой место не в детских руках, а в паноптикуме. Последнее время появилось много таких игрушек. Приезжие африканцы продают их на улице, разложив на какой-нибудь тряпке, расстеленной на тротуаре. Однажды расшалившийся малыш кинул такую штуку прямо под нос сеньору Антонио – шарик из какой-то зелёной дряни, который расквасился о стол, подобно комку слизи, и тут же начал собираться в кучку, словно живой. Родители, конечно, извинялись за непристойное поведение отпрыска, и сеньор Антонио извинения принял, но есть уже не мог и ушёл домой голодным.

На этот раз в соседях у сеньора Антонио снова оказалась молодая пара с крошечной дочуркой. Девочка вертелась на высоком стульчике, который принёс официант, и поминутно лезла немытой ручонкой в тарелку то к матери, то к отцу. Выбирала оливки из папиной пиццы и перекладывала их на папину тарелку, а спагетти, которые заказала мама, по большей части раскидывала по столу. Сеньор Антонио сидел настороже, опасаясь, что соус от мидий забрызгает белый костюм.

На голове у девочки смешно покачивались два светящихся шарика на пружинках. Скорей всего, их купили тут же, на углу, где расположились уличные торговцы. А поскольку выбор у лоточников был достаточно разнообразный, то вполне возможно, что в арсенале бамбины имеются ещё какие-то игрушки, не столь безобидные, как мерцающие рожки. И сеньор Антонио поглядывал на милое дитя с опаской.

Довольно скоро опасения оправдались. Вот девочка потянулась за крошечным осьминогом – полиппо – украшавшим мамину тарелку, и на мгновение измазанная ручонка скрылась в рукаве кофточки, а вместо неё высунулось щупальце, точь-в-точь такое же, как и у тушёного полиппо, венчающего порцию спагетти. Фокус этот давно был знаком Антонио, ещё во времена сопливого детства он любил так пугать незнакомых сеньорит. Только он прятал в рукаве настоящее щупальце осьминога, а у нынешней малышни щупалко, скорей всего, из резины. Но аппетита зрелище всё равно не прибавляет.

– Милли, не балуйся, – выговорила дочке синьора.

– Пусть играет, – снисходительно произнёс Антонио. – Все мы были детьми, а уж я-то был изрядным шалопаем и частенько вытворял подобные вещи.

Малышка глядела на Антонио круглыми глазами и зажимала левой рукой запястье правой. Наверное, всё-таки боялась, что усатый сеньор отнимет игрушку, с которой нельзя баловаться во время еды.

Да, конечно, дети – это хорошо, но гораздо лучше, что у самого Антонио детей нет. Прежде человек, оставшийся одиноким, рисковал, что на него обрушится собачья старость, но теперь – иное дело: социальный работник приходит ежедневно, дом всегда прибран, быт налажен. Лишней роскоши нет, но в его возрасте роскошь и не нужна. Единственная жизненно необходимая роскошь – жить в Италии, в самом прекрасном городе, среди самых прекрасных людей.

Сеньор Антонио вымученно улыбнулся бамбине и перевёл взгляд на экран телевизора, вынесенного на улицу. По экрану в молчании бегали футболисты. Мюнхенская «Бавария» играла с мадридским «Реалом». Матч достаточно серьёзный, чтобы включить телевизор, но поскольку обе команды не итальянские – звук им не нужен. Кто не говорит по-итальянски, должен помалкивать. Хотя, когда в ворота «Реала» влетает красивый гол, звук можно и прибавить.

Сеньор Антонио не заметил, подходил ли кто к телевизору или, быть может, пользовался пультом; звук, казалось, сам включился на полную мощность, заставив обернуться не только посетителей кафе, но и прохожих. Но одновременно, как назло, исчезло изображение бушующего стадиона, и на экран выплыла самая дурацкая реклама, какую только можно измыслить. Шишковатая жукоглазая морда уставилась на сеньора Антонио, и мерзкий голос заскрипел во всю мощь взбесившихся динамиков:

– Внимание! Говорит командующий Первым штурмовым флотом империи Цах! Наши разведчики только что открыли вашу планету, и я объявляю её собственностью империи, а жителей планеты – рабами. Аборигены, желающие остаться в живых, должны внимательно выслушать правила, которые будут озвучены сейчас, и следовать им неукоснительно…

– Выключите эту гадость! – возвысил голос сеньор Антонио.

Один из официантов подбежал к телевизору, принялся вручную перещёлкивать программы. На всех каналах красовалась та же скверная харя. Выключить звук также не удавалось, над Корсо Италия по-прежнему разносился скрипучий голос, диктующий правила поведения будущих рабов империи Цах. За любое неповиновение, а также за невосторженный образ мысли полагалась немедленная смерть.

Среди посетителей начались разговоры, кто-то даже высказал предположение, что это и вправду прилетели инопланетяне, которые собираются превратить Землю в свою колонию, а людей – в рабов. Ресторанчик быстро опустел, да и просто гуляющих стало значительно меньше. Сеньор Антонио тоже отправился домой, твёрдо решив, что напишет на телевидение гневное письмо, а быть может, и просто подаст на них в суд за испорченный субботний вечер.

Дома его встретил орущий телевизор, с которого пялилась всё та же шишковатая харя. Выключить взбесившийся ящик не удалось, а пока Антонио возился с ним – поневоле узнал, что его, как и всех пожилых людей, в рабство обращать не будут, а попросту умертвят и переработают в предметы широкого потребления. Шутка, и без того не смешная, стала вовсе безобразной.

Сеньор Антонио решительно схватился за телефон, но и там сквозь короткие гудки прорезался ненавистный жабий голос. Решив, что в таком случае карабинеры и без него всё знают, сеньор Антонио улёгся в постель, накрыв голову подушкой, чтобы заглушить обращение имперских властей к своим будущим рабам и жертвам.

Наутро невыспавшийся и недовольный Антонио отправился в мэрию. Там его успокоили, сказав, что все меры приняты и благополучию мирных граждан ничто не угрожает.

– К сожалению, мы не можем сейчас говорить во всеуслышание, это значило бы предупредить противника, что в нашем распоряжении имеются мощные средства обороны, но вам я скажу, что в течение ближайших суток корабли агрессора будут уничтожены, и в будущем он заречётся пересекать границы Солнечной системы.

– То есть, вы хотите сказать, что на нас действительно напали инопланетяне? – негодованию сеньора Антонио не было предела.

– Трудно сказать, – уклончиво ответил служащий. – Столичные власти не торопятся делиться с нами информацией. Но воинские части, расквартированные в округе, приведены в боевую готовность и, несомненно, дадут отпор агрессору.

Узнать ничего толком не удалось, но из мэрии сеньор Антонио ушёл успокоенным. Если уж простой клерк исполнен решимости одержать победу, что, в таком случае, говорить об армии? Жестоко просчиталась империя Цах, замыслив нападение на свободную Италию!

По дороге домой Антонио зашёл в знаменитый лимонный сад и долго сидел, созерцая безмятежно-голубое небо. Не верилось, что из мирной голубизны может исходить страшнейшая опасность всему человечеству. Ах, если бы ещё отключился проклятый телеящик, бормочущий угрозы от имени жукоглазого! Ведь ясно, что всё это враки падких до сенсаций журналистов. Чем только ни пугали сеньора Антонио за его долгую жизнь… Экономическим кризисом, энергетическим кризисом, кризисом рождаемости. Если всем верить, то сеньор Антонио должен сейчас сидеть одинёшенек на пустой разграбленной Земле, так что и завоёвывать империи Цах было бы некого. Однако жизнь идёт, как и много лет назад: мирно дымится на горизонте Везувий, по выходным толпы гуляющих заполняют Корсо Италия, и плывут под вечерним небом звуки почтовой песни «Вернись в Сорренто».

Воскресный вечер, да ещё в разгар курортного сезона, на Корсо Италия – самое оживлённое время. Несмотря на бесконечную речь по всем теле–  и радиоканалам, центральную улицу Сорренто заполнила фланирующая толпа. Люди ели мороженое, смеялись, обсуждали что-то, понятное только им, и совершенно не тревожились по поводу угроз, исходящих от империи Цах, чей межзвёздный флот подходил к Земле.

Сеньор Антонио, стуча палкой, прошёлся по оживлённой улице и хотя твёрдо решил в прежний ресторан больше не ходить, но когда официант бросился ему навстречу, чтобы проводить к угловому столику, пошёл следом и уселся на своё привычное место. На этот раз соседей у него не оказалось, хотя вчерашняя пара с маленькой бамбиной тоже была здесь. Они сидели у самого телевизора, который уныло продолжал вещать:

– Рабы великой империи обязаны ходить обнажёнными, за исключением тех случаев, когда защитные одежды требуются для выполнения особо опасных работ. После выполнения задания комбинезоны и иные одеяния должны сдаваться ответственному за хранение. Всякий, уличённый или заподозренный в незаконном изготовлении, хранении или использовании одежды, подлежит наказанию: публичному отрубанию конечностей и последующему умерщвлению…

– Вы слышали? – воскликнул Антонио, обращаясь к официанту. – Они желают, чтобы мы ходили перед ними голышом! Вот уж чего не будет! Уверен, не пройдёт и недели, как наши доблестные карабинеры заставят их заткнуться!

– Полностью с вами согласен, – подхватил официант.

Воодушевлённый сеньор Антонио вместо традиционной пасты с овощами заказал маслины, сыр моцарелла и бутылку белого вина. Поднял бокал и, что есть силы, крикнул дребезжащим голосом:

– За нашу победу!

Посетители уличного ресторанчика и обычные гуляющие откликнулись гулом одобряющих голосов. Только что все делали вид, будто ничего особенного не происходит, а теперь каждый стремился высказать, насколько он уверен в победе и полон энтузиазма и священного гнева.

– Я знаю! – кричал сеньор Антонио. – Я был в мэрии, и мне всё сказали… Армейские части приведены в боевую готовность. Мы встретим их на подступах к Земле, там, где находятся наши орбитальные станции! Враг будет разбит! Аванти, сеньоры!

Толпа подхватила клич, он понёсся, усиливаясь, дробясь в узких улочках, где из окон второго этажа белыми флагами свисало постиранное бельё. Крики почти замирали в парках и садах и с новой силой вспыхивали на площадях перед соборами.

– Вива Италия! Аванти! Мы победим!

Сгущался вечер, последний вечер свободной Земли, если верить жаборылому пришельцу. На небе высыпали звёзды. Сегодня их было неимоверно много. Россыпь знакомых созвездий терялась среди боевых порядков империи Цах. При взгляде на эти армады не слишком верилось, что орбитальные станции сдержат вражескую силу. И тем не менее, навстречу кровавым огням тормозящих броненосцев вылетело несколько крошечных голубых звёздочек, а затем небо расцветилось сияющими облаками раскалённой плазмы, и вражеские дредноуты один за другим начали исчезать с небосклона.

– Как? – квакнул из телевизора жабомордый жукоглаз и навеки сгинул с экрана.

– Вива Италия! – кричал сеньор Антонио, и вместе с ним кричали все, кто вышел в этот день на улицу, чтобы дать отпор агрессору.

Такого салюта город Сорренто ещё не видывал.

– Всё-таки, вояки из империи Цах – редкостные дурни, – заметил вчерашний сосед сеньора Антонио. – Неужели они надеялись, что мы без боя отдадим Землю – прекраснейший курорт во всей Галактике? Смешно, но они собирались выстроить здесь дополнительные верфи для своих драндулетов, которые так легко горят.

– Может быть, они просто не знали, что Земля давно захвачена нами? – спросила синьора, старательно подчищая соус корочкой хлеба.

– Мы не захватывали Землю, – миролюбиво возразил сеньор. – Более того, мы поспели в последнюю минуту, чтобы спасти их культуру. Землянам слишком легко и приятно жилось на их чудесной планете, и они стали лениться. Они забыли, что надо беречь природу, подобной которой нет во вселенной. Они забыли, что надо любить великое искусство, которое оставили в наследство предки. Каких-то двадцать лет назад ты бы не услышала на этих улицах итальянских песен. Петь на улице стало неприлично. Землянам стало лень даже рожать детей! Местных жителей никто не уничтожал, они вымерли сами. А мы поселились в их домах, храним их музеи, слушаем их музыку и наслаждаемся их кухней.

– Но зачем надо делать это, притворяясь землянами? – телепатически спросил двоякодышащий альтианин, замаскированный под прелестную бамбину.

– Прежде всего, потому, что культура эта создана не для нас, а для землян, и только они могут воспринять её во всей полноте. Кроме того, здесь ещё живут последние земляне. Вчера мы сидели за столиком вместе с одним из них, а вы, протянув настоящую конечность вместо муляжа, напугали его.

– И что с того? Достойно ли заботы существо, не сумевшее сберечь свою планету и продлить собственный род? Мне кажется, такие люди ничем не отличаются от солдат империи Цах.

– Возможно, вы правы, но в данном случае речь идёт не об этом старике, прожившем никчемную жизнь. Но он дожил до сегодняшнего дня и в результате стал чрезвычайно нужен всем нам. Поясню на примере… Здесь неподалёку есть мёртвый город – Помпеи. Две тысячи лет назад его засыпало пеплом того самого вулкана, что дымит на горизонте. Потом город был раскопан, ещё самими землянами. Туда можно съездить, поглядеть, попытаться представить, как жили люди, сгоревшие под пеплом. Там всё сохранилось в неприкосновенности, но это мёртвый город. И цена ему – как всякой мёртвой вещи. А город Сорренто – живой и будет жить, пока по его улицам бродит этот старик. Может быть, кто-то из нас за это время станет настоящим землянином, и жизнь в этом райском краю не прекратится. В галактике полно шикарных курортов, но нет места, подобного Земле. Поэтому мы защищали её от империи Цах и будем беречь последнего итальянца, как бы жалко и смешно он ни выглядел.

Сеньор Антонио возвращался домой. Возраст не помеха пешим прогулкам. Главное, что всё идёт хорошо и правильно. Зелёные морды больше не вторгаются скрипучими голосами в дома добрых граждан. Тёплый ветер несёт запах цветущих лимонов, под обрывом расстилается ночное море, лишь светятся огни теплохода, идущего на Капри. И откуда-то издалека звучит песня:

У Габриеля устали крылья. Ника Батхен Малкиель провалился в яму, заполненную бурой жижей, и перепачкал сияющие одежды, чванный Уриель поругался с Иеремиилом и еле-еле тащился, а надутый Иеремиил поджимал капризные губы и от обиды воскрешал то цветок, то бабочку попадающиеся на пути. Глядя на его шалости, Самуэль тихонько качал головой – бедные души-эфемериды обречены на скудную жизнь и одинокую гибель посреди всеобщего запустения. Он был старшим из ангелов, повидал всякое и давно не пытался изменить мир. К тому же конец света уже прошел, и перемен не предвиделось.

Серая лента дороги наконец-то свернула к городу, пустые коттеджи сменились пустыми высотками и стоянками мертвых автомобилей. За считанные дни на домах облупилась краска, проржавели замки и трубы, помутнели и потускнели стекла. Хлопали двери подъездов, заунывно скрипели качели на детских площадках, где-то текла вода. Дом за домом, квартал за кварталом – безрезультатно. Приунывшие ангелы сникли, неуклюжий Малкиель снова споткнулся о бетонный порожек и шепотом помянул черта. Хватит с них…

– Привал, братья!

Оглядевшись по сторонам, Самуэль указал на уютную с виду пятиэтажку – почему-то она сохранилась лучше других зданий. Для порядка стоило обойти все квартиры – вдруг последний человек на Земле забаррикадировался в одной из них. Самуэль лениво махнул крылом. В чудеса он не верил.

Ангелы разделились. Уриель взял себе первый подъезд, с ним никто не стал спорить. Малкиелю достался второй, Иеремиилу третий. Габриель отправился с Самуэлем, путаясь под ногами и норовя присесть на каждом пролете лестницы. Толку от него не было. Но Самуэль наловчился и сам – вскрыть оглохшую дверь знаком «далет», войти в квартиру, разжать ладони – не затрепещет ли вдруг на пальцах тепло – и двинуться дальше, оставив бесхозное жильё пыли. Ничего нового – разворошенные постели, посуда с остатками пищи, флакончики из-под лекарств, сиротливые туфельки и ботинки, жёрдочки и ошейники. Ничего святого – только чьи-то самодельные бусы, полные тихой любви, да резная фигурка божка. Ничего…

В кресле-качалке лицом к окну дремала маленькая старушка в вязаной шали, на укрытых пледом коленях свернулся йоркшир. Спали спицы, спал узорчатый пестрый носок, спало причудливое кольцо с нетускнеющим аметистом и бриллиантовые искры в ушах тоже спали. На мгновение Самуэлю помстилось, что их поиск наконец-то закончен. Но ладони оставались холодными.

– Изыди! – коротко приказал ангел.

Мертвый пес зарычал.

– Изыди, дрянь! – повторил Самуэль, угрожающе расправляя крылья.

Бесенок, мерзко хихикнув, растворился в воздухе. Тотчас запахло серой и тлением. Самуэль недовольно посмотрел на товарища.

– Вызывай труповозку, олух царя небесного.

Пока Габриель играл на дуде, немилосердно (для ангела, конечно) фальшивя, пока товарищи из Легиона споро грузили мумию, гадая, получится ли подлатать её для воскресения во плоти или придется реконструировать, Самуэль пробежался до первого этажа. Всё чисто.

Для привала он выбрал большую квартиру на третьем – со времен службы в хранителях любил запах старой бумаги и тиканье часов, а прежние хозяева держали большую библиотеку и не пожалели денег на резные ходики с боем. Ангелы собрались в гостиной, расселись по диванам и креслам, пустили по кругу фляжку с амброзией – лишь Малкиель, как всегда, опаздывал. Им не было нужды спать, но отдых помогал восстановить силы плоти и безмятежность души.

– Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, – продекламировал Уриель и взглядом испепелил томик. – Сколько сил, сколько хлопот впустую. Собирали весь этот бумажный хлам, старались, переживали – и смысл?

– Уймись. Людские грешки никому больше не навредят, – зевнул Иеремиил. – Скоро сойдет огонь, за ним вода, и твердь земная будет очищена.

– А я слышал – все сохранится, только мусор придется убрать. Можно будет спускаться гулять, читать книги, разглядывать милые вещи, – мечтательно улыбнулся Габриэль и поставил на тумбочку фарфоровую статуэтку пастушки.

– А я слышал, что это не наше дело, – прервал товарищей Самуэль. – Хватит болтать, отдыхаем. Где Малкиель? О, господи…

Смущенный ангел влетел в квартиру через окно. Его белый хитон подозрительно топорщился на груди и тихонько пищал.

– ЗАЧЕМ. ТЕБЕ. КОТ? – очень спокойно произнес Самуэль. Где-то на кухне с треском упала люстра, хрипло зазвонили часы.

– Это кошка, – прошептал Малкиель. – И она хочет есть.

Пока разом поглупевшие ангелы толпились вокруг дымчатого комочка шерсти, чесали ему нежную шейку и лихорадочно искали, что бы превратить в молоко и фарш, Самуэль вышел на балкон и притворил за собой дверь. Нет уж, лучше исповедовать души африканских язычников, чем работать с этой стайкой птенцов.

Луна неспешно поднималась над городом, гулкая тишина накрывала улицы, сухие деревья топорщили голые ветви. Серая лента шоссе тянулась вдаль, словно бы обвивая опустевшие континенты. Если развалины все же сотрут, станет ли Земля прежней, получится ли опять строить замки из синего льда и купаться в потоках пылающей лавы, парить над водами, видеть звезды, сбросить постылый облик и глупую, придуманную одежду. Стать собой…

– Интересно, какой он, последний человек на Земле? Вдруг он младенец, спрятанный матерью, и сейчас надрывается плачем в пещере? Или забытый всеми старик в больнице? Или девушка? Синеглазая, стройная, длинноволосая, с родинкой на щеке, отнимающей сердце? Когда всадники проходили по городу, она затаилась, и Смерть не коснулась её тёплой, молочно-розовой кожи…

– Молоко не бывает розовым, а родинку на щеке выдумали арабы, – вздохнул Самуэль. – Габриель, тебе вредно читать.

– Вредно быть престарелым занудой. И всё же – если это милая девушка, может быть ей не обязательно отправляться на небеса? Малкиель же оставил себе котёнка.

– В ад захотел? – устало спросил Самуэль. – Щербатые котлы по струночке ставить? Видали мы таких романтиков, и ты видел, совсем недавно.

Красивое лицо Габриеля сморщилось в плаксивой гримасе – бой у горы Мегиддо трудно было забыть.

– Отдыхай, утро вечера мудренее, – смягчился Самуэль. – И я тоже посижу поразмыслю.

Помотав кудрявой головой, Габриель легко вскочил на перила, расправил крылья и с места взмыл вверх. Что ж, пока есть надежда, можно и полетать вволю. Удачи, малыш!

К лунному свету удивительно шла арфа. Самуэль достал инструмент, прикрыл глаза и задумчиво тронул струны – поедем на ярмарку в Скарборо, Мэг, исчертим следами сереющий снег, куплю тебе ленты, куплю кружева – другим не жена, а со мной не вдова… Прошлый грех он уже искупил.

Небо уже бледнело, когда ангелы проснулись от торжествующего вопля Габриеля – тот бился о стёкла, словно огромный голубь.

– Нашёл, нашёл! Полетели!

Лигах в пяти от города, на побережье и вправду расползалось пятно живой зелени. Жалкая рощица, виноградник, лужок, бурые скалы, покрытые скудной растительностью. Комары, воробьи, чайки, белый кролик, очень голодный хорёк. Сложенная из непотребного сора хижина, прижатая к скале, рядом грядки, скамья, верёвки с ветхим бельём. Отвернувшись, Самуэль вознес краткую молитву – только бы там и вправду не оказалось прелестной дурочки. Бог услышал старого ангела.

На приступочке хижины восседал мужичок, кряжистый, мускулистый и совершенно седой. Из одежды на нём были лишь подвёрнутые до колен штаны и меховая жилетка. По правую руку мужичка лежал старенький дробовик, по левую приплясывал, повиливая хвостом, толстый щенок. Впереди на треноге красовался котелок, исходящий пряным, аппетитным парком. Мужичок то помешивал варево ложкой, то подсыпал душистую зелень. Где-то в хижине копошилась некрасивая грузная женщина, тяжело ворочая обтянутый платьем живот. Под камнями пищали новорожденные крысята, на камнях под утренним солнцем разлеглась толстая кошка. Ангелов здесь не ждали.

По сигналу Самуэля, Уриель с Малкиелем изо всех сил задули в золотые трубы, Иеремиил забряцал на гуслях, а Габриель задудел в дуду.

– Радуйся, человече! Возвещаем конец света и воскрешение мертвых! Нынче же будешь с нами в раю, ты и жена твоя! Встань и…

– Бах! Ба-ба-бах! – громыхнуло ружьё. Дробь просвистела над головами, сшибая нимбы. Ангелы дружно присели.

…уроды! – сказал последний человек на Земле и закрыл дверь.

ПиДжей должен был вызвать недельную слабость и недомогание. Достаточные, чтобы воины демократии взяли под контроль важнейшие военные и промышленные центры противника. Однако то ли разработчики ПиДжея воспылали внезапной страстью к суициду, то ли они зря носили видовую приставку к родовому имени, но вирус оказался летален для всех мужчин вида Homo Sapiens. Вернее, смертелен на 99,999 процента, что тоже, тоже…

Майор Джон Карсон, раскачиваясь под куполом парашюта над Уссурийской тайгой, не раздумывал о таких вещах. Он гадал, сработал ли пиропатрон контейнера с ПиДжей до того, как русская противоракета врезалась в движок, и молился, чтобы его не заметили на фоне низких туч.

Конечно, он костерил яйцеголовых, но совсем по иной причине. Дорогущий «стеллс» был подбит с первого выстрела. Похоже, для русских он ничем не отличался от любого другого самолёта. Теперь «птичка» догорала на склоне заросшего лесом холма где-то на западе, а он болтался между небом и землёй, страшась, не поджидает ли его внизу взвод автоматчиков или агенты страшного КГБ.

Там оказался низкий перелесок на краю болотца – и ни души вокруг. Спрятав парашют, майор обустроил, как учили, место для ночлега, растянул на ближних елях паутину антенны и стал слушать эфир.

На третий день Карсон надумал застрелиться. Но не стал. Было ли это упрямство деда по отцу, шведа Карсона, или жизнелюбивость материной бабки, француженки, но майор достал парашют, смастерил подобие рюкзака, смотал антенну и отправился в сторону падения «стеллса». На его обломках не полетишь, но Джон рассчитывал сделать из них лопату или топор.

Очень хотелось плакать, и не было слёз. Смириться можно с чем угодно, но не со смертью ребёнка. Мария выровняла свежий, третий холмик на своём закутке обширного кладбища и воткнула в серозём яркую погремушку. Мишенька, её последний сыночек, родился живым, но дышал всего три дня. «Будь проклят Джон Карсон», – думала Мария, обирая сорняки с могилок Женечки и Толечки. Позаросли могилки, пока дохаживала она с Мишей последние недели. Сёстры присматривали, конечно, так ведь и сами на сносях через одну, и у каждой свой детский закуток.

Жили общинницы на окраине довольно большого, по здешним меркам, города. Там, где Мать остановила пятнадцать лет назад толпу испуганных женщин и девочек, бегущих из горящего ада. Мария не запомнила по малости лет, как это было. В памяти остались только клубы едкого дыма вокруг здания железнодорожной станции. Некому было тормозить, и скорый Хабаровск – Владивосток врезался в товарняк с бензином. Вкус этого дыма долго снился Марии, и она просыпалась с колотящимся сердцем и липкими руками.

Домой Мария вернулась в сумерках, и, не заходя в сестринское общежитие, отправилась к Матери.

– Не могу больше! – выкрикнула она с порога. Мать обитала в бывшем директорском кабинете старой школы. Классы были приспособлены под общежития и склады, а в спортзале обретались ясли и детсад.

– И? – сухо осведомилась Мать.

Она была стара. Она была стара уже пятнадцать лет назад, сразу после Катастрофы. Некрасивая и злая, сорвавшая голос, она довела тогда шестилетнюю девочку до истерики. Но через несколько дней Мать стала для Марии самым родным и надёжным человеком на свете.

– Он умер… – испарилась куда-то решимость, Мария села тут же на пол и заплакала. – Они все умирают! Мы тоже все умрём!

Как в детстве, Мать присела рядом и стала гладить Марию по голове.

– Умрём, хорошая. Нельзя жить вечно.

– У нас нет надежды, – всхлипывала Мария.

Мать твёрдо взяла её за плечи и сказала:

– Пока жив Старик, жива надежда. Нам повезло с мужчиной. Пусть он стар и болен, но он есть!

– Но они умирают, наши мальчики!

– Посмотри на меня, – Мать отстранилась. – Посмотри мне в глаза!

Глаза Матери были красные, бессонные, но в них горел огонь. Все эти годы в них пылала яростная вера.

– А если вирус выдохнется? Или поможет Дашин женьшень? Нельзя жить без надежды, Маша! Ведь ты у нас самая сильная, самая здоровая. Сколько прожил твой сын? Целых три дня?

– Да, Мать, – успокаиваясь, ответила девушка. – Но я не пойду больше к старику, я устала.

– Ладно, – Мать встала и начала перебирать древние бумаги на столе. – Отдохни. И сходи-ка ты, – она улыбнулась, – на охоту, развейся. Даша возвратилась из Заповедника, там пахнет дымом. Проверь. Вдруг там люди?

– Хорошо, Мать. Будь проклят Джон Карсон! – Мария вышла.

– Будь проклят, – донеслось вслед.

Проводив Марию, Мать задула лампу и долго стояла, уткнувшись лбом в оконное стекло. Она радовалась, что уже стемнело, что в комнате нет света, и никто не видит её лица.

К охотничьему домику Карсона привели тоскливые собачьи рыдания. Потемневшая от времени избушка стояла на краю небольшой поляны. Рядом, в зарослях лимонника, извивался медленный ручей, завивая космы водяной травы. Между старым кострищем, выложенным вокруг горелыми кирпичами, и кривоватыми досками крыльца сидела мохнатая собака. Задрав морду к небесам, она выводила похоронный гимн. Оплакивала хозяев, надёжный привычный мир и себя, одинокую.

– Что, дружище, – сбросив на землю свёрток с набранными на месте крушения обломками, Джон присел рядом с собакой на сухую траву, – плохо наше дело?

Собака нерешительно вильнула хвостом.

– Давай глянем, что с твоим хозяином.

Дверь была закрыта изнутри на щеколду, которая виднелась сквозь широкую щель между дверью и косяком. Найденным тут же обрезком жести Джон зацепил латунный пруток и аккуратно сдвинул его. Скорее всего, жестянка и служила ключом, а дверь защищала дом только от живности.

Стараясь не дышать, Карсон нырнул в смрад разложения. В комнате за коротким коридорчиком, сенями по-русски, на кроватях лежали двое.

Два тела, два трупа. Чума Карсона, как знал Джон из панических радиопередач, сжигала свои жертвы за часы. Только по одежде можно было понять, что оба мертвеца были мужчинами. Один, одетый в форменный зелёный мундир, служил, похоже, егерем, второй, в пятнистом непромокаемом комбинезоне, был клиентом. В синих пальцах он сжимал паспорт.

Стараясь не глядеть на раздутое лицо, майор забрал документ, растворил окно и выбежал наружу.

– Ian Carpenter, – прочитал он вслух.

Был Ян Карпентер примерно его лет, и даже немного похож лицом. «Пригодится», – решил Карсон, и паспорт лёг в нагрудный карман.

– Вот так, брат, – Джон потрепал пса по загривку и вернулся в дом. В сенях, сразу за дверью, он видел заступ.

Отойдя ярдов на сорок от поляны, Джон выбрал участок повыше и посуше. Рядом, под корнями выворотня, темнела яма, но Карсон подавил соблазн. Это были люди. Он их убил и обязан проявить уважение. Выкопать правильную могилу и прочитать верный псалом.

Густо прошитая корнями земля поддавалась с трудом, затем начался чистый речной песок, и работа пошла веселее. Джон даже замычал в нос легкомысленную песенку. Потом вспомнил, затих и даже покраснел, хотя кого стесняться в пустой тайге?

Вдруг что-то случилось со звуками мира. Собачий плач, спутник последних часов, то набиравший силу, то стихавший, сменился сиплым рычанием.

– Что такое? – разгибая натруженную спину, спросил себя Джон и замер.

Прямо в глаза смотрел ему огромный тигр.

Джон еще не понял, что к чему, а зверь уже прыгнул. Немного неуверенно, будто гигантской кошке что-то мешало, и Карсон успел упасть на дно могилы, выставив перед собой жало лопаты. Потемнело. Лапа с кривыми когтями отмахнулась от лезвия, тигр оскалился, вонь накатила волной. И всё. Не веря, смотрел Джон на зверя.

Тигр был мёртв. Рыжие глаза его быстро прорастали кровавыми прожилками и мутнели.

– Ты тоже, значит, – прошептал Карсон, выбираясь из ямы. – Оставь его, пёс!

Собака жалась к ногам, рычала, давясь и кашляя. Вздыбилась шерсть, хвост спрятался меж задних лап.

– Молодец, – похвалил Карсон пса и продолжил скорбные дела. Похоронил бывших обитателей дома, постоял рядом с берёзовым крестом, помолчал, шевеля губами. Прибрался в жилище и запалил пучок травы – выгнать мертвецкий дух. Принял без описи наследство: два ружья и сотня патронов, полдюжины пакетов с крупами, полотняный куль с мукой, несколько коробков спичек, пара дешёвых зажигалок, нож, топор, еще кое-какой инструмент. На полке у окна лежала стопка книг, среди них засаленный англо-русский словарь.

– Почему бы нет? – пожал плечами Карсон и выложил книгу на стол.

Потом майор достал нож и отправился свежевать тигра.

На Дальнюю Ветку Мария не пошла. Место это, конечно, богато на зверьё, но много ли доблести добыть кабана или косулю, пришедших на солонец? В момент катастрофы на дальней ветке стоял состав с солью. С годами вагонную сталь растащили для всяких надобностей, а соль – осталась. Часть сёстры перетащили в Общину, но далеко не всё. И вот лежали мешки грудами, их трепал ветер, размывали дожди, тревожили клыками любопытные кабаны. Соль ручейками текла сквозь дыры наружу, впитывалась в землю, лежала серыми кучами. Вот разные копытные и навещали в изобилии Дальнюю Ветку.

Ныне не лежала у Марии душа к заготовкам. Охота на Ветке – просто труд. Не охота – иначе названный забой скота. Нет. Душа, взбудораженная смертью сына, жаждала отдыха. Мария подумала – и согласилась с Матерью. Удивительно! Как получалось, что Мать была права – всегда?

Помимо прочего, Мария мечтала добыть Хозяина. В схватке с кем ещё можно почувствовать себя человеком? Где победа над опасным зверем, там и гордость, а где гордость – там надежда.

Рано утром, лишь развиднелось, Мария миновала общинные огороды и делянки и вступила в лес. До Заповедника – день пути скорым шагом, есть время успокоиться и подумать.

Поросший травами, перепутанный лианами лес привычно стелился под ноги. Вот лёжка дикого кота, мох чуть примят, тёмно-кофейного цвета шерстинки повисли на низком брусничнике. Похоже, продираясь без особой опаски через заросли, Мария спугнула зверька. Здесь кормилась косуля, нижние ветки поломаны и обстрижены, на сухой проплешине меж двумя кочками – горошины помёта.

А тут – прошёл Хозяин!

Длинные когти разорвали слежавшуюся прошлогоднюю прель. Присев, Мария внимательно осмотрела звериные отметины, промерила их пальцами, запустила мизинец в неприметную ямку, понюхала и даже лизнула его.

Самка! Она проходила здесь несколько часов назад. Идёт к Заповеднику. Жирная самка с густым тёплым мехом. Могучий зверь с острыми зубами и ножами когтей. Почётная добыча! И много-много пахучего жира, незаменимого при вывихах и ушибах…

Мария подобралась. Хозяин не любит ходить быстро, значит, зверя можно догнать засветло. Пружинистым шагом, изредка нагибаясь и проверяя следы, девушка побежала вперёд.

Пока работали батареи, Карсон слушал радио. Без радости. Это было ненормально, но он стискивал зубы и искал, искал, искал среди эфирных шорохов и тресков женские голоса.

Иногда они жаловались, иногда плакали, иногда устало втолковывали что-то невидимым слушателям. Но чаще всего – пришёл на помощь словарь – они проклинали. Его, майора Джона Карсона. Впрочем, на других языках его проклинали тоже.

В ярости он выключал радио, и в мёртвой ночной тишине начинали звучать голоса мертвецов. Сначала почти неслышные, как шипение пустой кассеты, они возвышались до грохота взлетающих бомбардировщиков и спрашивали только об одном: зачем ты убил нас, Джон Карсон?

Он пытался петь и разговаривать с собакой и собой. Голоса умолкали на время, но возвращались, стоило ему замолчать. Он пытался отвлечься делами, он решил заготовить дров на годы вперёд, он спрятал пилу и взял маленький топорик. Он очень хотел забыться в работе, но мысли оказались сильнее.

– Я. Никого. Не. Убивал! – выбивала после каждого слова щепу сталь. —Я. Просто. Исполнял. Свой. Долг!

Совесть повторяла упрямо: «Ты убил их!»

Джон так и не решил, как быть. Ему следовало идти к людям, к несчастным женщинам, лишившихся отцов, братьев, мужей и сыновей, и будь что будет! Потом он вспоминал рефрен-заклинание «Будь проклят Джон Карсон!» – и застывал в смятении. Тишина первой зимы чуть не раздавила его. Едва сошёл снег, Карсон рванул к обломкам самолёта, и вернулся, нагрузившись всеми аккумуляторами, которые он нашёл и сумел извлечь.

Снова женщины заговорили, растворяя его отчаяние в почти религиозном самоуничижении.

На десятый год одиночества к нему пришёл Ян Карпентер.

Сизый дым от давно нечищеной печи уплотнился – Ян шагнул из пустоты и уселся за стол.

– Оказывается, ты красавчик, – забыв испугаться, сказал Джон.

– Неважно, – Ян взял призрачный стакан из рук своего спутника, безымянного русского егеря, налил водки из бутылки-привидения и сделал длинный глоток. – Не казни себя. Разве ты не Бич Божий? Разве не защитил ты Свободу?

– Я убил…

– Нет! Очистил и спас!

– Я убил и тебя тоже!

– Каждый достоин кары, и думать иначе – гордыня. Я, – Карпентер подмигнул, – изменял жене. А Ваня свою бил! Правда, товарищ?

– Правда, – пробасил тот и ощерился. – Мне всё сходило с рук. Я сексот!

– Помни, – покачал пальцем Карпентер. И они растаяли, оставив на столе початую бутылку.

Карсон выдохнул и прижал низ глаза пальцем. Комната послушно раздвоилась, бутылка осталась в одиночестве. Галлюцинация! Игра подсознания. Но если… Обломки крыльев, антрацитово-чёрные на белом снегу – как шкура вороного коня. Конь чёрный. А он, Джон Карсон – всадник Апокалипсиса!

Джон сглотнул, неумело перекрестился, вспомнил бригадного капеллана.

– Подсознание, конечно, да, – пробормотал ошалело, – но…

Через два дня он прикатил из леса и установил первый камень в основание часовни. Потом ещё и ещё.

Пряный запах Хозяйки щекотал ноздри. Ещё немного, и Мария увидит среди мелкого кустарничка бурую тушу. Медведица кормилась. Мария глубоко задышала носом, успокаиваясь после долгого бега. Руки стиснули ложе арбалета. Зашелестела взводимая пружина.

Вот она!

Хозяйка перестала есть, она готовилась к атаке. Интересно, кто шуршал и ворочался сейчас в кустах, кто рисковал стать её обедом?

– Хоп! – крикнула Мария что было сил.

Медведица повернула башку, сверкнул чёрный глаз, и стрела вошла точно в него. Самка коротко квакнула и рухнула на бок. Лапы судорожно задёргались, разорвали дёрн и замерли.

Не мешкая, первыми ударами охотница отрубила передние лапы – будущий деликатес для дочек, да и Старика подбодрить не мешает, говорят, медвежьи лапы помогают от мужской немощи. Вторым ударом взрезала зверю брюхо. Сизо-красные внутренности вывалились на траву. Нужно отделить от остальной туши желчный пузырь и кишки, иначе мясо стухнет.

Он никуда не торопился, однако камень за камнем занимал своё место в стене часовни. Здание получалось тесное, неказистое, но Джон очень хотел, чтобы после него осталось что-то кроме смерти. Пусть никто не узнает про это, пусть никто не свяжет строение с проклятым именем, пусть даже никто не сможет сделать этого, но пусть оно будет.

Теперь у майора был карьер. Русло высохшего ручья в миле от дома. Когда-то давно, при отступлении ледника, на его месте была бурная речка, притащившая сюда множество каменных осколков. Сейчас майор тащил волокушу с очередным булыжником и повторял про себя ужасные русские глаголы. Русский оказался лучшим средством против голосов.

Громкий звук прервал урок. Он был забыт, невозможен, непривычен! Человеческий крик! Джон поверил в него, лишь увидев человека, сидящего невдалеке на корточках возле буро-красной туши, от которой остро несло зверем.

Женщина! Волосы собраны в хвост на затылке, в холщёвых штанах и широкой рубахе, в вырезе которой колышется тяжёлая грудь. Босая, в руках длинный нож, к поясу приторочен ворох свежих шкурок.

– Гхм, – вытолкнул он пересохшим горлом, и она услышала. Рука её метнулась вбок, и вот уже наконечник стрелы направлен ему прямо в грудь. Привычное, машинальное действие, застыло тревожно лицо… Спустя секунду мозг осознал увиденное, и женщина осела в траву, лицо разгладилось, и она зарыдала!

– Как ты плачешь? – медленно спросил Джон, подбирая слова.

– Как? – женщина улыбнулась, и Карсон увидел, что она совсем молода.

– Э… зачем?

– От радости. Ой! – она показала на тушу. – Хозяйка, нужно торопиться!

Они разделали зверя, погрузили мясо на волокушу, и пошли рядом.

– Меня зовут Мария, – сказала девушка чуть погодя.

– Ян, – ответил Карсон. – Идти ко мне, рядом дом.

Мария промолчала.

У егерского дома Ян быстро разжёг очаг, и Мария пекла на углях требуху, а Ян наладил коптильню. За заботами быстро стемнело. При свете костра они ели горячую, истекающую соком печень, и Мария внезапно захохотала.

– Как, зачем ты смеёшься?

– Почему. Хозяйка охотилась на тебя, хотела съесть, а теперь её едим мы!

Яну стало неуютно, ведь без этой девушки он был бы уже мёртв, съеденный настоящим русским медведем. Но не подал вида, и тоже засмеялся, а потом погладил кошачьи шкурки, висевшие на её поясе:

– Хочешь видеть настоящий тигровый шкура?

Взял Марию за руку и увёл в дом.

Мария сидела на берегу ручья. За её спиной стоял ветхий домик, а в нём спал сильный мужчина. Как хотелось родить ему пять, а лучше десять сыновей! Разделить с другими женщинами, но знать, что он всегда вернётся к ней и детям!

Зачем он сохранил эту карточку с надписью на чужом языке? Зачем она прочитала её и поняла? Ян изменился, но это он – Джон Карсон. Казнить убийцу рода человеческого – её долг?

Карточка вспыхнула легко и сгорела быстро. Нож так удобно лежит в руке… Её долг.

Потом пришёл Ян и молча сел рядом.

Семенов не хотел быть рыбой. Юлия Зонис Не хотел и не хотел. Не то чтобы он имел что-то против рыб. В доводную-то эпоху, до приплыва Добрых Братьев по Жабрам, рыб Семенов любил. Особенно жирного леща, да под пивасик. Был такой вот пивасик, в больших граненых кружках. Стоишь себе у ларька, пену сдуваешь, тут же и лещик. Можно и водочки под это дело тяпнуть. Карпа Семенов не любил, что правда, то правда.

Карп – рыба костистая, коварная. Недоглядишь, так кость в нёбо так и вопьется. Карпа готовила жена Семенова. Запекала в духовке, набив всякой зеленью. Зелень Семенов не любил и карпа не любил, да и жену-то… Впрочем, с женой особый вопрос. Жену Добрые Братья по Жабрам увели в первые же месяцы, и булькнуть Семенов не успел. Тогда еще телевизор работал, и круглый день ролики крутили: вот, мол, сейчас вы ходите по земле, дышите грязным воздухом, скученные все, в городах сидите, природы не видите, кожа у вас в морщинах и угрях, голова лысеет, и дети больные родятся. А если пойдете к Добрым Братьям, так кожа вмиг разгладится, волосы заблестят, как шелковые, воздух сквозь жабры чистый пойдет, сплошная радость, и икра будет здоровая, прям как у лосося какого-нибудь.

Жену в последний раз Семенов видел года два назад. Обругала она супруга за несъеденного карпа, сковородками, по обыкновению, пошвырялась и прочь вышла, дверью хлопнула. А то, что сидело на скале и чесало золотую гриву, и пело зазывным голосом, и хвостом потряхивало – хвост крупный, в перламутровой чешуе навроде пуговиц, жена у Семенова и раньше в теле была – так то не жена. Наваждение одно. Вроде рекламных роликов от Добрых Братьев.

Сосед, Петрович, пока еще сам в воду не ушел, очень на эту новую жену заглядывался. Бывало, выйдет на бережок, где раньше причал был деревянный и пацаны рыбу удили – теперь-то ни-ни, ни причала, ни пацанов, а о рыбалке-то при Братьях и вовсе подумать негуманно – так вот, выйдет, присядет в камышах и на жену Семенова любуется. А та на скале сидит, вихры золотые чешет. Семенов-то не дурак был и понимал, что это все иллюзия и сплошной обман зрения, потому что откуда в их бывшем пруду скала? Пусть пруд сейчас и разросся до размеров Мирового Океана. И совсем бы всю землю покрыл, да затыка приключилась в Семенове. Ну и отчасти в Братьях. Братья – они гуманные, хотя и ни разу не гуманоиды. «Семенов, – говорят, то есть щелкают по своему эхолото-радару, – мы тебя насильно в воду не гоним. Живи на суше. Только глупый ты человек, Семенов. Посмотри: и жена твоя в воду ушла, вон у нее бока теперь какие и сиськи торчком стоят. И Петрович в воду ушел, хвостом бьет, с женой твоей крутит, молоки копит. И Москва в воду ушла. И Статуя Свободы. И даже Эльбрус и Казбек в воду ушли, Семенов, только ты, как дохлый карп, на берегу торчишь и жабрами щелкаешь».

Семенов был не очень ученый и не понимал, как это Эльбрус и Казбек в воду ушли, а село Одинцы Рязанской области – нет, но факт остается фактом. Потому что Братья. Они добрые. И разумные. И гуманные. И терраформируют. То есть акваформируют. Но зато чистота и свежий воздух в каждой паре жабр. И водичка голубая такая – спускаешься с крыльца по старой памяти, в огород чтобы выйти по малому делу, потому что до нужника бежать лень – и сразу в нее плюх! Это уже после ухода соседа, Петровича, вода к самому крыльцу подступила. Нужник тоже затопила и огород. Раньше бы жена орать начала – ах, картошка, ах, малина. А теперь ничего, сидит и кудри чешет. Потому что не жена, наваждение одно. Прелесть, как говорит батюшка Федор. То есть раньше говорил и народ мутил, на сходку в церковь созывал, а теперь ничего – смирно плавает, жабрами шевелит, булькает что-то. Только ему эхолото-радара не дали, не понять Семенову, что он там булькает, голым телом светясь сквозь водную толщу.

В общем, с ними ведь и боролись. Что да, то да. Семенов каждый день телевизор смотрел, поневоле, потому что жена включала. Сам-то он больше по футболу был. А жена поначалу очень политически активной заделалась, кричала, мол, сама автомат возьму на белую грудь и пойду стрелять в проклятых захватчиков. И много таких было. И в правительстве даже. И неправда, что они контракт с Братьями заключили на аренду Земли на сто пятьдесят тысяч лет. Во-первых, не проверишь. Во-вторых, что такое сто пятьдесят тысяч лет? Разве ж такие контракты заключают? Икринки их икринок к тому времени не останется. И враки все, что им обещали бессмертие и пятьдесят гектаров цветущих яблоневых садов на Марсе. Не умели Братья яблони-то растить. Вообще деревья не умели, потому что какие под водой деревья? Слизь плавучая одна.

А у Семенова в саду яблонька была. Да не яблонька, старая яблоня, корявая. Он под ней в жару любил сидеть, пиво пить с лещом. Яблоки на ней водились редкие, зато крупные, белые, наливные. И червяк их не точил, и град не побивал. Стол там был такой, деревянный, в зеленый цвет крашеный. Скамья длинная, колченогая скамья, но своя, привычная. Теперь той яблоньки не осталось. А семечко Семенов сберег. Как доел последнее яблоко, так огрызок за батарею спрятал. Батарея все равно не работала – Братья тепло сделали, чтобы по всей земле, чтобы вода хорошо прогревалась. На глубину-то никто особо не рвался, черно там и страшно. Петрович, к примеру, боялся глубины. В камышах за женой Семенова подглядывать не боялся, а глубины боялся. «Сяду, – говорил Петрович, – в лодку и поплыву, куда глаза глядят. Как Ной в ковчеге. Голубя поймаю, отпущу. Глядишь, приведет меня к новому Арарату». Ничего, поплыл, да только не голубем в небесах. Семенов сам видел, как ему Агрегат во двор вкатывали. А на следующее утро – бац, и нет Петровича, и на месте его дома вода плещется.

Повсюду вокруг избы Семенова теперь плескалась вода. Сидел он, бывало, на крыльце, смотрел, как солнце багряное в воды Мирового Океана опускалось, медленно и величаво. Тут же и жена-русалка на скале пряди золотые чесала, Семенову подмигивала, а под скалой Петрович крутился, увивался, как истинный карп.

У самого Семенова тоже Агрегат стоял. В рамках программы братской гуманитарной помощи. Один ему, один жене. Жена своим Агрегатом давно вон воспользовалась. А Семенов медлил. Думал. Примерялся. Прикидывал. Недаром он зоотехником-то в совхозе работал. Это значит, и в зоо, и в технике не дурак был. У Агрегата окошко есть. В окошко надо вставлять две фиговины – одну братскую, с их рыбьей кровью, а одну с кровью Семенова. Потом ложись в Агрегат и расслабляйся. Жди. Сны водные видь. А как Агрегат распадется, набирай воды полные жабры и плыви себе, куда боковая линия подскажет.

Семенов помудрил с Агрегатом немного. Фиговину с братской кровью выкинул. Вместо нее вложил яблочное семечко. Потом руку иголкой ткнул, все как в ролике рекламном учили, и накапал своей крови во вторую фиговину. И в Агрегат поместил.

Ложась в Агрегат, Семенов думал так: «Братская кровь плюс моя – это, значит, пожалуйте в рыбы. А я в рыбы не хочу. Хотя против них ничего не имею, ну, кроме карпов. Лучше я деревом стану. Яблоней. Корни глубоко пущу, глубенько, так что земля подо мной расползаться не посмеет. А Братья – они же гуманные. Хотя и не гуманоиды. Не будут дерево-человека затапливать, не в ихней это братской манере. Авось, и позволят чуток порасти».

Хайс уронил корабль на планетку, и антрацитовый куб эмпузского крейсера вонзился в прибрежный песок так, что скромный атолловый островок скорчился и чуть не затонул в океане.

Команду тряхнуло. Врезаться в поверхность на скорости – занятие рискованное. Толстобрюхий штурман-ветеран Секер прикусил перистый усик, а стажёра Ши, гонявшего паразитов в трюме, завалило ящиками и прищемило левую хватательную ногу. Едва откопали мальчишку.

Но никто не роптал. Капитану Хайсу лучше знать, как сажать крейсер на незнакомую планету: не зря его хитиновые надкрылья украшены пятью орденскими татуировками! Быть может, он хотел показать, насколько серьёзны намерения эмпузов, а может, просто заскучал. В любом случае лучше вытерпеть жёсткую посадку, чем прослыть слюнтяем и отправиться домой, в брачную команду.

Мало кто из эмпузов-отцов сумел пережить сезон любви. Большинство потеряли головы.

Как предписано уставом, Хайс ступил на планету первым. Прогулялся взад-вперёд по мягкому тёплому песку, оглядел пышную стену местной растительности, забрёл в океан по брюшко. Приборы крейсера уже обследовали находку, и капитан знал, что планета не просто хороша – она идеальна для экспансии. Но личное впечатление ничем не заменить. Результаты анализов, физико-химические показатели и выводы по биологической активности? Прекрасно! Пусть они летят сжатым гип-пакетом на далёкую родину. А ему нужно ощутить дыхание нового дома: посмаковать ветер кончиками усиков, насладиться закатом, перебрать запахи…

Вокруг была жизнь. Слишком много жизни, если сравнивать с планетами эмпузов. Под ногами сновали мелкие рачки, потешно грозя миниатюрными клешнями. Целые клубки водорослей колыхались в мелкой волне. Ракушки усеяли влажный песок, а над головой с пронзительными криками носились наглые птицы, примеряясь к гостю. «Ну-ну, – щелкнул челюстями Хайс, – попробуйте! Хорошая разминка – что может быть приятнее после долгого полёта?»

– Капитан! – окликнул молодой биолог Чакаур, спускаясь на песок. – На этой планетке видов больше, чем во всех наших зоопарках. Классификация уже пошла на миллионы. А сколько получится завтра, через неделю?

– Разумные?

– Ничего, кроме брошенных городов. Похоже, что цивилизация погибла давным-давно.

– Славная новость! Не нужно плясать вокруг аборигенских прав на планету. Дайте заявку в Галактопатруль: эмпузы забирают мирок себе!

– Не торопитесь, решительные мои…

Тихий голос раздался сверху, из крон местной растительности. Чакаур вскинул хватательные ноги, готовясь к обороне, но опытный Хайс лишь вздохнул. К ним, переваливаясь на коротких пушистых лапках, спускался по стволу пузатый ленивец в голубом полу скафандре, с шевронами обер-сержанта на рукавах.

– Галактопатруль прибыл, – отдуваясь, пробормотал он.

– Приветствую тебя, Шиншиопай Третий! – сказал Хайс, вежливо приподнимая усики. – Давно не виделись, со времён Искаулового конфликта. Не знал, что тебя перевели в Бюро находок.

– Да вот, тружусь местным резидентом. И у меня две новости. Во-первых, гризи и пти-ок-беи заявились сюда раньше…

– Вонючие медведи и безмозглые птахи!

– Да-да, они вас тоже обожают, любезные богомолы, – обер-сержант хихикнул. – Во-вторых, планета заселена. Только не нужно скрипеть хитином! Аборигенов мало – вернее, остался всего один – и Галактопатруль присмотрит за соблюдением закона: «Друг друга убиваем, планеты – покупаем!» Мелкие стычки не в счёт, но глобальный геноцид и уничтожение ресурсов мне здесь не нужны. Так что удачной сделки: кто первым сторгуется с аборигеном, тот и заселит планету. Гризи и пти-ок-беи пока не преуспели.

Торопливый Чакаур проскрипел с издёвкой:

– Глупцы не сумели подкупить местного? Примитивы!

Хайс с тихим вздохом покосился на биолога. Чакаур несдержан. Трещит раньше, чем думает. Он молод и глуп, а глупость рождает дерзость, а та, как известно, приводит в брачную команду. Или на стол в кают-компанию, потому что горячее блюдо трещать не умеет. Хотя капитан Хайс кушать подчинённых не любил, считал такой исход педагогической ошибкой.

– Проблема в другом, – резидент Патруля улыбнулся биологу ласково, как неразумной личинке. – Никто не обнаружил аборигена. Гризи делали ставку на панд; пти-ок-беи подсунули мне договор со страусами. Обе расы впустую растратили время. Думайте, эмпузы: включаетесь в гонку или улетаете?

Хайс развернулся и зашагал к кораблю. Сбежать с такой чудесной планеты? Ха! Формуляр на заявку он подпишет позже, а сейчас – искать не теряя ни секунды!

Догнавший его биолог прошелестел:

– Капитан, может, того… избавимся от конкурентов, съедим пушистого…

– Я всё слышу! – раздалось из ветвей.

Хайс прищёлкнул ногой в раздражении: «Глупец! Не отыщет аборигена – скормлю команде!»

На крейсере начался аврал. Биологи засели за классификатор – тасовать неимоверное многообразие местной жизни на виды и группы, отсеивать потенциально разумных. Ксенологи захватили шлюпы и улетели к руинам. Инженеры разослали сотни зондов, накрыв всевидящей сетью планету, от горных вершин до глубочайших подводных кратеров. Суперкарго разложил в трюме бусы-смехуны, пятимерные калейдоскопы и прочую бижутерию, прикидывая, на что выменять планету. Десант отрабатывал варианты столкновений с медведями и птахами. Кок точил ножи и пролистывал экзотические рецепты в ожидании пленных.

Капитан обосновался в рубке, с аналитиками.

Первыми объявились ксенологи.

– Капитан, мы обнаружили музей современного искусства. Много картин впередильщиков и подвальников, что бы это ни значило. Судя по названиям, местные обожали рисовать себя. Бросаем в корабельную сеть полный каталог.

Хайс удивился: так просто? Картины загрузятся в классификатор, умная машина сопоставит их с местной фауной, вычислит совпадение – и готово, можно подписывать договор!

Почему гризи с пти-ок-беями не отработали этот вариант?

Впередильщики и подвальники… странные термины.

– Хорошо потрудились, парни, но порыскайте ещё: подсказки нам не помешают.

Аналитики вывели картины на основной экран. По стенам рубки поплыли изображения странных существ. Квадратноголовый урод разглядывал эмпузов двумя хитрыми глазами; отчего-то один расположился над другим, чего не встречалось в известной вселенной. Самка, собранная из выдвижных ящиков, держала на руках такую же личинку. Наборы пирамид и кубов, по-видимому, рассказывали о неких кристаллических созданиях. Встречались стоногие экземпляры и совершенно без конечностей, с внешними органами чувств и с геометрическими узорами вместо лиц, с покровами зелёными, синими, алыми, лиловыми, серыми, жёлтыми…

– Изначальный богомол! Сколько рас обитало на этой планетке?!

Аналитики, почуяв загадку, ринулись в бой, но Хайс вдруг понял: тупик. Опыт или интуиция – неважно, что шептало ему, но капитан отмахнулся от картин и вызвал инженеров:

– Докладывайте!

– Зонды накрыли поверхность планеты, эхолоты сканируют вглубь до семнадцати километров. Зафиксировано шестнадцать тысяч триста семь случаев использования примитивных орудий – палок и камней – но ничего более сложного. Нынешние обитатели городов – случайные жильцы, паразиты. Общий вывод по планете: полное отсутствие интеллектуальной жизнедеятельности.

– Принял, – Хайс вздохнул: а никто не обещал, что будет просто! – Увеличить количество зондов, просвечивать до сорока километров вглубь. Исполняйте!

Следующая неделя результатов не дала. Планету осмотрели, просветили, обнюхали, пощупали и излазили так, как собственный крейсер не изучали. Биологи требовали разрешить сбор трофеев, но Хайс отказал: не хватает случайно убить последнего аборигена! Галактопатруль повесит на них истребление разумной расы, и тогда уже самим эмпузам придётся выживать. Глупый риск, не ради одной-единственной планетки, какой бы симпатичной она ни выглядела.

Местные библиотеки оказались пусты. В городах попадались статуи, изображавшие что угодно, только не живых существ. Полуразрушенные дома стояли пустыми, без мебели и бытовой утвари. И никакой техники! Ни одной штуковины, по конструкции которой можно было бы догадаться о строении аборигенов!

Словно планетку нарочно вычистили перед прилётом гостей.

Зато картинных галерей хватало – с теми самыми впередильщиками и подвальниками. Ксенологи, обнаружив очередные аляпистые шедевры, в ярости скрежетали надкрыльями, а штурман-ветеран Секер – проверенный боец! – однажды не выдержал и швырнул термогранату в музейный подвал.

Инженеры умудрились настроить приборы крейсера на считывание информации с древних магнитных лент, обнаруженных на планете. Команда набилась в кают-компанию; гул стоял такой, что переборки резонировали и дрожали. По знаку капитана включили воспроизведение и… кто-то за спиной Хайса прошелестел с ужасом: «Опять впередильщики! Они ещё и двигаются!»

Магнитные ленты уничтожили с особым наслаждением.

Классификатор закончил работу. Горделивый Чакаур ввёл алгоритм поиска существа, обитающего на планете в единственном экземпляре.

– Проще простого, – биолог вышагивал по рубке, воздев усики к потолку и снисходительно пощёлкивая хватательными ногами. – Глупо искать признаки разума, пока мы не узнаем о его проявлениях. Зато вычислить местного, для которого на осталось пары – элементарно. Ни птички, ни медведи никогда не додумаются до такого гениального решения!

Через сутки классификатор признал, что на планете нет уникальных существ. Для всякой твари нашлись родственные виды, более-менее совпадающие по параметрам. Для углублённого анализа требовалось перейти к препарированию отловленных образцов.

Вечером Чакаура подали в агар-агаровом студне.

Команда была в полушаге от бунта. Зонды-шпики передавали, что копошившиеся на соседних континентах гризи с пти-ок-беями тоже дошли до предела. Обидно знать, что тебе крутят усики, но когда рядом соперник, когда ежеминутно ждёшь, что он преуспеет там, где ты провалился… невыносимо!

Поэтому Хайс даже не удивился, когда к исходу второго дня по крейсеру разнёсся вой сирен и металлический голос заскрежетал:

– Тревога! Боевое столкновение!

Капитан не может ввязываться в стычки, но иногда устоять невозможно.

Хайс лично возглавил десант.

Они ворвались в город, когда подлые гризи добивали исследовательскую группу. Свистела шрапнель, рыжими плевками летала плазма, по улицам ползли угольные щупальца гари. От половины домов остались груды мелкого щебня. Мирные ксенологи эмпузов дорого отдавали свои жизни.

Десант рассредоточился. Бойцы скользнули в задымлённые переулки, и через секунду то тут, то там послышались вопли умирающих гризи.

На Хайса выскочил здоровенный самец.

Его серая в подпалинах шерсть стояла дыбом, чудовищный огнемёт, зажатый в мощных лапах, беспрестанно зашвыривал сгустки плазмы в окна и дверные проёмы. Медведь был взбешён. Он слышал крики товарищей и теперь метался в поисках врага.

Хайс замер. Он знал, что хитиновый покров уже мимикрировал под развалины, и, если не выдать себя неловким движением, гризи проскочит мимо. Даже знаменитые орденские татуировки не привлекут его внимания.

Едва медведь отворачивался, капитан делал шажок вдоль стены и снова замирал. Он подкрадывался. Что за прекрасный миг! Что за упоительное ощущенье! Азарт, смертельная дуэль, предчувствие удачной охоты!

В доме напротив мелькнул эмпуз. Гризи взревел и застрочил очередями, выжигая и каменные стены, и сам воздух.

Хайс прыгнул.

Медведь заметил движение и отмахнулся огнемётом.

Капитан пригнулся. Оружие свистнуло над головой. Враг крутанулся.

Хайс вскинул хватательные ноги и одним ударом перерубил лапы громадного гризи.

Глядя на умирающего врага, капитан ощутил, насколько он был взвинчен в последние дни. Насколько тяжело переживал бесплодные поиски, насколько не готов был смириться с провалом. Но какой прекрасный отдых: сразиться с тем, кто вдвое превосходит тебя и ростом, и силой!

Бой закончился. Эмпузы потеряли семерых, убитых гризи оказалось втрое больше.

– Возвращаемся! – скомандовал Хайс бойцам. – И не забудьте прихватить медвежатины.

На следующий день гризи убрались с планеты.

Впрочем, это была единственная радость.

Проклятый абориген так и не объявился.

– Обер-сержант Шиншиопай Третий, – проскрежетал Хайс в ярости, когда на закате ленивец позвал его на пляж. – Галактопатруль морочит мои фасеты! Здесь нет аборигена – ни последнего, ни предпоследнего. Будь эта тварь на планете – мы бы давно обнаружили её.

Пушистый негодяй хихикнул.

– Вовсе нет, если хозяин не желает показываться гостям. Согласись, мой воинственный друг: кто покажется вам на глаза после вчерашнего? Куча трупов, город разнесён в пыль, а победители сожрали побеждённых. Разве так ведут себя в чужом доме?

– Медведи начали первыми, – сказал Хайс, отворачиваясь. – Но факт остаётся: на планете нет разумной деятельности, а значит, нет разума. Мои инженеры даже вариант с нематериальностью аборигена отработали. Мы исследовали все энергетические потоки планеты, и я могу гарантировать: местный, если он существует, не бестелесен.

Шиншиопай Третий, сидя под деревом, кивал пушистой головой и улыбался. Он вроде соглашался с Хайсом, но в прищуренных глазёнках светилась хитреца тайного знания. Он вытащил из-за пазухи булку и швырнул на песок.

– Присаживайся, мой мудрый капитан, подождём.

Через минуту на пляж спикировала птица с серыми крыльями и белой головой. Она схватила угощение и хотела взлететь, но булка оказалась с секретом. Сколько ни билась воровка, хлеб даже не шелохнулся. Тогда птица уселась сверху и стала выклёвывать маленькие кусочки еды.

Вскоре к ней подлетела вторая птица, затем третья, четвёртая. Они садились на песок и бочком-бочком подскакивали к угощению. Но всякий раз первая встопорщивала перья и с гневным клёкотом отгоняла товарок. Другие птицы смотрели, как исчезает хлеб, и сипло орали на обидчицу. Наконец они не выдержали: поднявшись на крыло, стая принялась выписывать круги над пляжем. Всякий раз, оказываясь над жадиной, птицы бомбардировали её помётом; уже через минуту и песок, и булка утонули под вонючими серыми комьями.

Первая птица заорала, но поздно: еда пропала. Тогда она расправила крылья и улетела прочь.

Хайс вздохнул.

– Ладно, я понимаю твою аллегорию. Планета не достанется никому, если мы будем ссориться и драться. Разумеется, легче лёгкого забросать друг друга помётом, как бестолковые птицы. Я всё понимаю. Но это не означает, что абориген существует.

– На самом деле, – усмехнулся ленивец, – я хотел намекнуть на другое. Смотри, как интересно получается. Я бросил хлеб, который выращен и приготовлен по рецептам моей родины, из семян, выросших на моей родине. А местная птичка его с удовольствием скушала.

Или, скажем, вчерашний инцидент. Победители-богомолы отужинали побеждёнными гризи и остались довольны. А ведь вы из разных миров. С разной микрофлорой, с разным метаболизмом. Так почему же вы, эмпузы, не умерли в страшных муках от инопланетного медвежьего яда? Почему готовы восполнить припасы мясом пти-ок-беев? А твой милый биолог: кажется, он собирался отужинать мною?

– Подумаешь… эмпузы всегда ели врагов, да и гризи не прочь.

– Именно! Так не бывает, но так есть. Почему? Думаю, ты найдёшь ответ, если полюбуешься на местных пингвинов.

Ленивец сомкнул веки и, прикинувшись спящим, оборвал разговор. Хайсу ничего не оставалось, как возвращаться на крейсер.

Он запросил информацию по пингвинам. Аналитик удивился:

– Капитан, этот вид бесперспективен, – но вывел данные на экран.

Если не считать мелких отличий, перед Хайсом предстал типичный – только голый – пти-ок-бей.

– Забавное совпадение, правда? – весело скрежетнул аналитик.

Капитан затаил дыхание. Кажется, он догадался, к чему клонил Шиншиопай Третий.

Вскоре он отыскал картинки с гималайскими медведями, точь-в-точь похожими на гризи. Чуть позже обнаружились осьминоги-аргонавты – вылитые октапузы из Шестого Сектора; своего приятеля из Патруля он узнал в бурогорлом ленивце.

Хайс выгнал всех из рубки, запер двери и дрожащей ногой ткнул в раздел «богомолы»…

– Спятить можно, да? – улыбался Шиншиопай Третий, распушившись под лучами закатного солнца. – Все галактические расы зародились на одной планете. Здесь наш всеобщий инкубатор.

– Невозможно! – стонал Хайс. – Я отказываюсь быть твоим сопланетником или сопланетником медведей, птиц, осьминогов… лучше я запишусь в брачную команду, чем терпеть такое!

Обер-сержант пожал плечами.

– Как пожелаешь. Но кошмар не в том, что в нас много общего. Кошмар в том, что наши расы не родились – нас сделали. Видимо, тот самый последний абориген, которого ты, мой воинственный друг, так и не отыскал. Других объяснений я не вижу. Между прочим, пти-ок-беи спешно покинули планету; кажется, они тоже догадались.

Патрульный умолк, катая песок в трёхпалой лапе, а Хайс, набравши воздуха, с отчаянием засвистел ему в ухо:

– Кому нужна эта правда? Подобное знание взорвёт Галактику! Сколько народов почувствуют себя обманутыми? Сколько цивилизаций рухнет? Сколько миров окутает пламя религиозных войн? Так может, умнее случайно забыть на этой проклятой планете десяток взведённых кварковых бомб? Чтоб наверняка…

Обер-сержант вздохнул.

– Капитан, вы собираетесь взорвать своего Создателя? – прошептал ленивец. – Своего Бога?

– А если его здесь нет?

– Когда и кто знал точно? – патрульный помотал головой. – Не выйдет, дружище. Не с нашими возможностями и не с его умениями. Пушистый астероид! Три расы не сумели его найти! Что уж мечтать о физическом воздействии?

– Но если его нет?! – заорал Хайс.

– Плевать! Хуже будет, если он есть.

Хайс молча поднялся. Не оборачиваясь, побрёл к крейсеру.

Через минуту антрацитовый куб, тяжело оторвавшись от поверхности, растворился в небе.

– Бедолаги! – пробормотал обер-сержант Шиншиопай Третий, взглядом проводив корабль. – После такого фиаско угодят на брачные игры всей командой. Старину Хайса жалко. Душевный парень, особенно для богомола.

Резидент Галактопатруля поднял пушистые лапки к небу и взмолился:

– Господь всемогущий и Создатель сущего! Ответь мне, дай знак: я правильно поступил, оттолкнув друга и послав его на верную смерть?

Шиншиопай Третий очень хотел верить, что где-то там, на другой стороне этой чудесной планетки, некто ненайденный и непознанный приоткроет заспанные глаза и усмехнётся.

Пусть промолчит, пусть не станет вмешиваться – как обычно – но хотя бы приоткроет глаза.

Если он, конечно, разумен.

Малыш мотался за ней хвостиком, порывался подхватить тяжелое ведро с кормом, лез под руки. Его «Давай, помогу» давно навязло в зубах. Гиены, понятное дело, мальчишку не замечали, а вот раздражение Магды стаю беспокоило. Старшие отвлекались, косились на кормилицу, поднимали носы кверху, вынюхивая опасность, а молодой и наглый Ги-61, оставшись без внимания, пролез к мясу без очереди, оттеснив авторитетную Ену-13. Та цапнула нахала за круп, визг юнца добавил суматохи…

Магде захотелось окриком навести порядок, но она давно дала себе слово не вмешиваться. Иерархия должна устанавливаться изнутри, без участия человека. Она отошла и, чтобы отвлечься, прикрикнула на Малыша.

– Не суйся под руку! – тут же раскаявшись, добавила мягче: – Пойди лучше, посмотри, как Ги-72 проходит лабиринт. Потом мне расскажешь.

– Расскажу! – обрадовался парнишка. – Я все-все расскажу, я приметливый!

Он запылил босыми ногами к лабораторному вольеру.

Тощий какой, – вздохнула про себя Магда. – Не кормит его мать, что ли?

Мелькнула мысль напечь вечерком плюшек с корицей – для себя одной скучно, а угостить мальчишку – самое то. И компания будет.

А если сказать ему, чтобы и маму позвал? – усмехнулась она про себя. Матери Малыша Магда ни разу не видела. Если примет приглашение – это будет первое новое знакомство за пять месяцев. Давно, давно на биостанции не появлялись новые люди. А гиены – не слишком приятная компания.

Она вздохнула. Двадцать лет ушло на гепардов. Потерянные годы. Теперь можно себе признаться – она обманывала себя, забыв об их индивидуализме, избирательности в пище и о малой скорости воспроизводства – просто потому что хотелось создать что-то не только разумное, но и прекрасное. Бурые гиены напрашивались с самого начала: разнообразная система питания, сложная социальная жизнь, межгрупповое спаривание, сравнительно короткая беременность и все это при удивительно низкой для хищника агрессии. После того, как приматы вымерли вместе с…

Она оборвала мысль, как туго натянутую струну. Словом, она бы с самого начала взяла гиен – не будь они такими вонючими уродами.

Магда обернулась к стае. Порядок давно восстановлен, звери жадно доглатывают куски мяса. Сейчас щенные уйдут кормить детенышей, а остальные подойдут «благодарить» – будут тыкаться измазанными в крови мордами, тереться о колени жесткими пыльными боками.

Капитан подошел неслышно, приобнял за плечи.

– Страдаешь, мученица науки?

Давно же он не объявлялся! Впрочем, Магда привыкла и принимала как должное и долгие отлучки, и внезапное возвращение.

Она пожала плечами, вывернулась, посмотрела ему прямо в глаза – голубые на загорелом дочерна, выдубленном лице. Да, это зрелище много приятней кровавой трапезы. Удивительно, капитан рос вместе с ней, а выглядит моложе лет на десять. Может, это потому, что не насилует себя, не тянет унылую лямку. Дальние плаванья, а теперь скачки по пустыне с почтой – ему в радость. И все же он вернулся к ней, к пятидесятилетней некрасивой женщине.

От этой мысли на душе полегчало. И когда альфа-пара подвела клан на благодарственную церемонию, Магда, стараясь дышать ртом, сумела даже почесать острые уши молодняка, снисходительно похлопать по спине наказанного Ги-61. Заодно проверила – ни следа зубов, Ена снисходительна к молодым. Ей бы такую снисходительность.

Капитан терпеливо ждал, а когда стая отправилась восвояси, вздохнул восхищено:

– Цирцея! Как ты их приручила!

Магда покосилась на льстеца. Давно же его не было, бродяги. Что ж, можно и похвастаться.

– Да, позволяют даже брать щенков из логова, обследовать. Теперь обхожусь без отравленного мяса – маленькая инъекция для безнадежных, и щенок тихо умирает спустя неделю – никаких подозрений. А подающим надежду такая же инъекция – с прививками. Каждому свое.

В последних словах почему-то прорвалась досада. Она встревожено покосилась на капитана – не примет ли на свой счет. Но тот снова полез обниматься.

– Моя суровая справедливость с курносым носиком. Дай, поцелую.

Он чмокнул ее в нос – как чмокал когда-то конопатую девчонку. И покраснела она, как девчонка – ткнулась лбом ему в плечо, зашептала:

– Ты бы остался на подольше. Задержись, а? Мне без тебя плохо.

Он кивнул.

– Задержусь. До сезона дождей – точно. Так и сказал в поселке – скоро меня не ждите. Парнишка мой подрос, пока без меня с почтой справится.

Магда потерлась носом о его шею – у самого края широкого ворота белой рубахи. Вот его она век бы нюхала – запах степной травы, горячей кожи, ночного костра… Она вспомнила, что три дня не меняла одежду, и поспешно отстранилась. Вода в бочке есть, вечером вымоюсь, переоденусь, красоту наведу… а пока…

Капитан словно подслушал ее мысли.

– Ну, похвастайся еще успехами, эволюция моя глазастая.

Его манера выражаться заковыристо всегда смущала и чуточку злила Магду. Не поймешь, всерьез или издевается. Выручил Малыш – заорал издалека:

– Магда, ты видела? Видела?

– Пойдем, – кивнула она Питеру, – посмотрим, что у него там.

Торопиться не хотелось – давно она не ходила так, бок о бок с ним. Взять бы под руку, прижаться плечом – но она снова вспомнила, как давно не мылась. А Малыш уже приплясывал рядом.

– Они разговаривали, разговаривали! Семь-один влез на крышу вольера и смотрел сверху, ему лабиринт виден был. А Семь-два как дойдет до развилки, остановится и голову поднимет, а Семь-один ему…

Магда грустно усмехнулось. Выдумываешь, мальчуган. Торопишь события. Маловато будет четырнадцати поколений для таких чудес. Сколько ни подкармливай мутагенами, сколько ни отбирай самых толковых и социабельных. Правнуки малыша могли бы увидеть результат – если бы…

Еще одна оборванная струна загудела в голове. Что-то часто в голову лезут лишние мысли. Займись делом, подруга, посмотри записи, камера не Малыш, пылким воображением не отличается.

Вечером она напекла плюшек – для Малыша и для капитана. Мужчины уплетали за обе щеки, даже похвалить не успевали. И она за компанию наелась до отвала – к тому времени, как блюдо опустело, тяжело отдувалась. Даже не стала прибирать посуду – села на диван, еще раз запустила дневную запись. В вольере два щенка-подростка из одного помета – Ги-71 и 72. Один проходит новый лабиринт, второй смотрит сверху, взволнованно поскуливает. Брат тянется к нему снизу, из узкого высокого коридора. Да, чтобы увидеть в этом «разговор», нужна большая фантазия. И все же Магда оставила щенков в вольере до завтра – посмотреть своими глазами. Кормить не стала – за сутки не сдохнут, а завтра с большим рвением будут выполнять задание, поторопятся к кормушке. Пожалуй, в лабиринт надо будет запустить другого – сравнить реакции…

Из-за окна слышался тихий скулеж – щенки скучали. Малыш не вытерпел, конечно:

– Можно, я пока с ними поиграю?

Магда довольно кивнула.

– Иди, Малыш, поиграй немножко. А потом – мама-то, наверно, заждалась?

– Да, я поиграю – и домой, – понятливо закивал мальчишка.

Когда он выскочил за дверь, женщина повернулась к своему мужчине.

– Ну, вот…

Капитан грустно смотрел на нее.

– Послушай, зачем ты возишься с этим зверьем? Ты же их терпеть не можешь. Поедем со мной, ты же знаешь, в Саванне у меня дом. Грустно возвращаться, когда дома не ждет хозяйка.

Она вздохнула.

– Ты не понимаешь. Пробудить новый разум – дело моей жизни. Даже если я никогда не увижу результата.

– Зачем, Магда? Разумная гиена? Разве тебе мало нас, людей?

…Звон оборванной струны.

Она заткнула ему рот поцелуем.

Стая пестрых гиен пришла перед рассветом. Магда не строила прочного вольера – изгородь просто обозначала границу для подопытных щенков – убегать они не пытались. Для пятнистых убийц это была вовсе не преграда.

Она выгнала двух Ги за калитку со стороны дома – крикнула, без надежды, что поймут:

– Бегите к своим!

Она расстреляла обойму – времени перезарядить ей не дали – потом отбивалась палкой.

Пятнистых осталась мало, но страшные челюсти, способные перекусить ногу антилопе, рванули ее несколько раз. А потом появились ее бурые вонючки, и потрепанная стая пятнистых ушла – это была не их территория.

Она умирала под оградой вольера. Над ней таяли призраки – капитан, малыш, безликая мама малыша, молоденький помощник почтальона, седобородый старейшина соседней деревни и помогавшие ей по хозяйству женщины…

В самом нижнем ящике стола, не читанное десятки лет, дотлевало письмо:

Когда рассвело, к дому вернулась стая бурых гиен.

Они затащили тело в открытую дверь и ушли. А потом пришли снова, и каждая несла в пасти обглоданную дочиста кость, большую речную ракушку или опавший плод.

Они подходили к дверям одна за другой, в порядке, установленном для кормления, и оставляли кости, ракушки и плоды у двери. И, оставляя, тихо скулили. А потом ушли и больше никогда не возвращались на это место.

Ту полянку Юржик приметил давно. Ещё когда на северном склоне Курай-горы отрыли норы прошмыги. Из-за них, чтобы добраться до Чумной свалки, пришлось закладывать крюк к самой границе Стеклянных полей, которые дышали жаром, будто Плимп после «кислой» батареи. Там, на границе, было полно всяких оврагов, ложбинок и осыпавшихся воронок с того времени, как боги воевали на земле. Скользнув тогда в одну из них, антрацитово-черную и в одном месте иззубренную, как Туолев протез, Юржик по пути и наткнулся на усеянный золотистыми стеблями пятачок, удачно прикрытый сдвинувшейся набекрень каменной плитой. Стебли покачивались, словно от невидимого ветра, а на двух или трёх алыми камешками горели бутоны.

Это была такая красота, что Юржик сел и сидел, пока не запищала сигналка на разряд основных аккумуляторов.

На всякий случай, вдобавок к плите, он растянул над пятачком несколько метров отражающей ткани, пряча его от всевидящих небесных глаз, и потом ещё несколько раз наведывался, проверяя, не погибли ли цветы.

Юржик думал подарить эту красоту Сирне на день рождения.

Он знал, Сирна обрадуется. Он даже хотел после этого предложить ей жить вместе. А что? Плимп с Дичкой живут, Гельм с Колой сошлись в прошлом месяце. Сам Юржик не последний старатель в этих местах, и бур у него есть, пусть и барахлящий, и спектрограф имеется. Батарей, слава падающим богам, он на сезон вперёд набрал.

В общем, полянка была основным подарком.

По мелочи Юржик ещё схемами да электронными чипами нагрузился. Взял и две «кислых» батареи – отпраздновать.

К полудню Жизнь уже пощипала холмы – в инфра-диапазоне было видно, как жарко алеют, засвечивая фильтры, развалины на вершинах. Поэтому Юржик пошёл прямиком под магистральной трубой в крошащемся бетонном кожухе – раз Жизнь отстрелялась, то безопасно.

Ему думалось – вот он скажет Сирне: «Давай жить вместе», а Сирна ответит: «Давай». И улыбнётся. И так станет тепло на душе, что можно испугаться сбоя в температурном режиме атомного сердца.

Сирна, Сирна!

Юржик сразу выделил её, едва она появилась у них в Посёлке. Во-первых, у неё очень мило жужжал привод правого колена. Во-вторых, дом себе она выкопала сама, используя съёмный набор землеройных клешней, сама же замаскировала и поставила защитные кожухи. А в-третьих, в ней было немного органики.

В Юржике органики не было.

Нет, он был стопроцентный человек, но как бывает – эволюция да война потихоньку вытеснили из людей всякий скоропорт. Даже мозг, и тот у Юржика был синтетический. Каркас полимерный, манипуляторы – углеродистая сталь и сверхпрочный пластик. Таких уже не делают. Собственно, и людей уже, наверное, не делают. Кончились люди.

А боги всё воюют между собой в небе.

Туоль говорил как-то, что мы же богов и создали. Но Юржик не понимал, как это возможно. Туоль старый, он может и путать.

В Сирне из органики были: полоска кожи на щеке, палец-мизинец на руке и один глаз. Несмотря на обожженную роговицу, глаз был необыкновенно-синий и смотрел всегда строго на собеседника. Менять его Сирна не хотела ни в какую, хотя Юржик и нашёл ей как-то вполне сносный объектив с подходящим разъёмом.

Фух! Юржик свернул от трубы налево и через пятьдесят метров остановился у небольшого холмика серо-коричневой земли. Сканер-опознаватель, камень камнем, лежал как бы и ни при чём. Юржик…