Осенью 1976 г. британский научно-популярный журнал New Scientist отмечал 20-летний юбилей своего существования. В связи с этим событием я получил из редакции письмо от 28 июля 1976 г., в котором, в частности, говорилось следующее:

Из предложенных мне тем я выбрал последнюю, так как в 1956 г., будучи еще молодым научным работником, я стал принимать участие в той борьбе, которую вели биологи против поддерживаемой сначала Сталиным, а потом и Хрущевым псевдонауки, известной сейчас под названием «лысенкоизм».

Моя статья под названием «Two decades of dissidence» появилась в этом журнале 4 ноября 1976 г. [1], и при изложении событий я упомянул, что одним из важных эпизодов борьбы, объединивших влиятельную группу физиков-атомщиков с преследовавшимися генетиками, оказалась уральская ядерная катастрофа, произошедшая в 1957 или 1958 г. В результате этой катастрофы было загрязнено радиоактивными продуктами – отходами из реакторов – больше тысячи квадратных километров в районе Южного Урала и тысячи людей были эвакуированы и госпитализированы. Обширный район территории в промышленно развитой области оказался опасной зоной на многие десятилетия. Для анализа всех последствий этой катастрофы нужна была генетика, но в СССР в 1958 г. она считалась еще «реакционной», «буржуазной» наукой и подвергалась запретам.

Живя в Англии с 1973 г., я не знал, что экспертам на Западе ничего не известно об уральской катастрофе. Я писал, что эта катастрофа была связана с выбросом в воздух огромного количества радиоактивных отходов, которые хранились под землей в течение многих лет. Как раз в это время в английской прессе обсуждалась проблема захоронения радиоактивных отходов, которые предполагалось ввозить из Японии. В Швеции вопрос об атомных электростанциях и радиоактивных отходах был важным на выборах, приведших к поражению социал-демократического правительства. В Германии, Франции и других странах усилилось движение протеста против использования ядерной энергии и строительства атомных электростанций. Вопрос о будущем энергетического баланса всей планеты приобрел небывалую остроту. В этой обстановке мое краткое описание случившейся 20 лет назад уральской катастрофы вызвало сильную реакцию. Сообщения о нем появились почти во всех основных газетах западного мира и были переданы по телевидению. Британские, американские, французские и многие другие эксперты выступили, однако, с опровержениями и с заявлениями о том, что ничего подобного технически не могло произойти. Наиболее быстро и резко постарался опровергнуть мое сообщение председатель британского Управления атомной энергии (United Kingdom Atomic Energy Authority) Джон Хилл. В интервью для Press Association, опубликованном 8 ноября 1976 г. в газете Times, а впоследствии во многих газетах Европы и США, Джон Хилл свысока заявил, что сообщение Медведева является чепухой. Поскольку именно это недоверие и послужило причиной моих дальнейших исследований, я считаю уместным привести здесь материал с интервью с Джоном Хиллом именно так, как он был напечатан в The Times.

В США с комментариями по поводу моей статьи выступили не только эксперты, но и Центральное разведывательное управление. Однако у ЦРУ была своя версия катастрофы, источники которой, естественно, не сообщались. Появившееся в The Los Angeles Times, The Denver Post и в других газетах 11 ноября сообщение было следующим:

В европейской прессе это же сообщение ЦРУ было напечатано 12 ноября (в International Gerald Tribune, The Guardian и др.).

Имя аналитика из разведки не сообщается, но я думаю, что он не сумел связать это событие с тем фактом, что именно в начале 1958 г. Хрущев неожиданно объявил об одностороннем прекращении Советским Союзом всех испытаний атомного оружия. «Счистка небольшого количества грязи с реактора» в действительности заняла несколько месяцев и являлась восстановлением важного военно-промышленного комплекса, после чего Хрущев, несмотря на протесты ряда советских физиков-ядерщиков, объявил о возобновлении широкой серии испытаний ядерного оружия в атмосфере.

У американской и британской разведывательных служб, безусловно, имеется много различных средств наблюдения за развитием ядерной промышленности в СССР, и именно это дает возможность специалистам и руководителям ядерной индустрии чувствовать уверенность в том, что они «достаточно хорошо знают о том, что происходит в других странах». Недостатком разведывательных служб является, однако, то, что они заняты поисками секретной информации. Далеко не всегда они способны извлекать нужные сведения из общедоступных научных источников. Получая многочисленные данные от информаторов, детективов, служб наблюдения, со спутников, компьютеров и прочих технических средств разведки, современные аналитики зачастую не умеют проводить по-настоящему глубокий поиск в общедоступных средствах информации. В этой книге я хочу дать этим аналитикам и экспертам небольшой урок научной детективной работы. Многочисленные источники, которые я использовал и цитирую здесь, не являются секретными – они опубликованы в обычных научных изданиях. Действительная история уральской ядерной катастрофы написана, однако, не столько по тем данным, которые опубликованы в работах советских авторов, сколько по пропускам, искажениям и фальсификациям, которые в них имеются, и по тем данным, которые приведены в академических статьях без необходимой академической и методической полноты. Исследователю, имеющему достаточный опыт работы с радиоактивными изотопами, не слишком сложно понять и заполнить эти пробелы. В результате моих дальнейших публикаций ЦРУ вынуждено было рассекретить и разрешить для открытой печати некоторые из документов, которые я прокомментировал в этой книге в одной из последних глав.

Сенсацией я называю событие, о котором под крупными заголовками сообщается на первых страницах всех ведущих газет западного мира. В этом отношении я с трудом могу отнести мою первую статью в New Scientist к категории действительно сенсаций: насколько мне известно, в Англии она попала на первую полосу и под крупный заголовок только в одной хорошо известной газете – в лондонской The Observer от 7 ноября 1976 г. Остальные газеты сообщали об уральской катастрофе где-нибудь на 3-й или 4-й странице. В США это сообщение появилось на первой полосе только в The Washington Post. Чтобы создать элемент сенсации, некоторые газеты начинали высказывать различные предположения о том, что именно побудило Медведева обнародовать только в конце 1976 г. сообщение о катастрофе почти двадцатилетней давности. Дальше всех в этих предположениях зашла газета The Guardian (8 ноября 1976 г.). Научный корреспондент этой газеты Антони Такер (Antony Tucker), не связавшись со мной, написал в своем очерке «Russian reveals nuclear tragedy»:

На следующий день я позвонил в газету и опроверг этот вымысел, сказав им, что британские планы стали известны мне только в связи с шумом, возникшим вокруг моей статьи. Попытки связать мое описание уральской катастрофы с внутренними британскими и европейскими спорами о хранении ядерных отходов были сделаны и другими обозревателями. Это показывало, что никто из них не читал самой статьи в New Scientist, они комментировали лишь искаженные газетные сообщения.

Газетные сенсации не живут слишком долго.

И я, и многие другие читатели ежедневных газет очень скоро стали забывать об уральской катастрофе, тем более что и сам факт произошедшего события был подвергнут авторитетному сомнению. Но неожиданно, через месяц после моей статьи, уральский взрыв стал действительно сенсацией, попав под крупные заголовки на первые полосы почти всех западных газет. В вечернем выпуске Evening Standard от 7 декабря 1976 г. появилось сенсационное сообщение под заголовком «Города, которые погибли на сотни лет» (Towns that died for hundreds of years). В Daily Telegraph на следующее утро на первой странице под заголовком «Беженец видел советское атомное опустошение» («Refugee saw Soviet Atom Devastation») была напечатана даже карта Урала со стрелкой, указывающей место возможной катастрофы. Лондонская Times в этот же день дала на первой полосе более спокойное сообщение под заголовком «Уральская ядерная катастрофа глазами очевидца» (Urals nuclear disaster described by eyewitness).

Все эти сенсационные сообщения шли из Иерусалима, где в газете Jerusalem Post в разделе писем в редакцию было напечатано короткое письмо профессора Льва Тумермана, недавно эмигрировавшего из СССР, который в 1960 г. проезжал загрязненную радиоактивностью зону на небольшом автобусе по дороге между двумя самыми крупными уральскими городами Челябинском и Свердловском.

Профессор Лев Тумерман, эмигрировавший из СССР в 1972 г., стал в Израиле одним из проповедников развития ядерной энергетики, считая, что отсутствие в этой стране собственных энергетических ресурсов делает жизненно необходимым строительство именно атомных электростанций. Обеспокоенный сообщениями американской разведки о том, что уральская катастрофа произошла в результате аварии на реакторе, Тумерман решил сделать упор на том, что, по рассказам всех, с кем ему приходилось разговаривать во время этой поездки, учеными и простыми людьми, катастрофа была вызвана «небрежностью и беспечностью в хранении ядерных отходов». Я привожу здесь исходный текст этого письма, так как многое из того, что в следующие два дня было напечатано в десятках различных газет или передано по радио, содержало дополнительные детали и нередко искажения и вымыслы репортеров, которые непрерывно звонили в Израиль, чтобы получить «специальные» интервью с профессором Тумерманом.

Я послал Л. Тумерману оттиск моей статьи из New Scientist, так как он, судя по всему, ее не видел, а реагировал лишь на газетные сообщения. Через несколько дней я получил от него письмо, в котором он писал, что решил выступить именно для того, чтобы катастрофу на Урале не связывали с ядерными реакторами или атомными электростанциями, необходимыми Израилю.

«Особенно опасной, – писал Тумерман, – представляется мне антиядерная агитация в нашей стране, которая лишена всяких источников энергии и окружена враждебными государствами, держащими в своих руках почти все ресурсы нефти. Я опасался, что сообщение о ядерной катастрофе может быть использовано как оружие в борьбе против строительства атомных станций в Израиле, и послал письмо в редакцию “Иерусалим Пост”, в котором описал то, что видел, и подчеркнул, что эта катастрофа никак не могла быть связана с деятельностью силовой атомной станции…»

Совершенно неожиданно для меня моя заметка вызвала страшную сенсацию. Мне звонили с Би-би-си (British Broadcasting Corp.), Эн-би-си (National Broadcasting Co.), с французского телевидения и еще бог знает откуда, меня осаждали корреспонденты всех агентств и газет, фотографировали, брали интервью, а под конец шведское телевидение даже прислало сюда свою команду, которая сняла в садах нашего института целое “шоу” с моим участием. Я до сих пор не могу понять, почему мое сообщение вызвало такой интерес, а они все допытывались, почему я не сообщал об этом раньше, и явно не верили, когда я говорил им, что не думал, будто это может быть кому-нибудь интересно…»

Бета-излучение (β-radiation) – потоки бета-частиц, «излучаемых» радиоактивными изотопами. Наиболее распространенные изотопы с бета-излучением – это радиоактивный углерод (C¹⁴), радиоактивный фосфор (P³²), радиоактивный стронций (Sr⁹⁰), радиоактивная сера (S³⁵) и много других. Бета-лучи – это в основном электроны. Энергия бета-частиц не очень высока, и поэтому они не способны проникать через сравнительно тонкие слои защитных материалов. При внешнем облучении живых тканей бета-частицы проникают внутрь ткани на расстояние от нескольких миллиметров до 2–3 см, редко до 5–8 см.

Гамма-излучение (ɤ-radiation) – электромагнитное излучение короткой длины, состоящее из фотонов высокой энергии, испускаемых со скоростью света ядрами определенных радиоактивных изотопов дополнительно к излучению ими бета– или альфа-частиц. В результате большой энергии гамма-облучение живых тканей вызывает глубокие повреждения внутренних органов. Защита от гамма-лучей обеспечивается толстыми слоями бетона, свинца или других материалов. Изотопы, дающие гамма-излучение – это кобальт-60 (Co⁶⁰), йод-130 и 131 (J^{130, 131}), железо-55 и 59 (Fe^{55, 59}), цезий-137 (Cs¹³⁷) и много других.

Доза облучения. – Еще до открытия искусственной радиоактивности доза облучения учитывалась при рентгеновском облучении, и поэтому единица для измерения получила название «рентген». Биологический эквивалент рентгена сокращенно обозначают бэр.

Поглощенная доза измеряется в радах (rad). Разные животные и растения обладают разной чувствительностью к облучению. Смертельной для млекопитающих и человека является доза облучения 500–600 рентген или соответственно 500–600 рад. Однако различные ткани имеют неодинаковую чувствительность, и летальность этой дозы определяется гибелью клеток костного мозга. При локальном облучении других тканей они выдерживают более высокие дозы. Растения и низшие животные выдерживают облучение в несколько тысяч рентген, бактерии и водоросли – в десятки тысяч.

Допустимая доза – количество облучения или концентрация радиоактивных изотопов в среде, которые считаются не вызывающими вредных последствий. Допустимые дозы варьируют в зависимости от типа изотопа, типа облучения, условий облучения, длительности и многих других условий.

Кюри (Сi) – единица радиоактивности, названная в честь Марии Кюри, открывшей радий. Эта единица равна такому количеству любого радиоизотопа, в котором число распадов ядер атомов в секунду составляет 3,7·10¹⁰. Соответственно другие единицы радиоактивности обозначаются так: мегакюри (MCi) – миллион кюри, килокюри (kCi) – 1 000 кюри, милликюри (mCi) – 1/1000 кюри, микрокюри (µCi) – 10^-6 кюри. Микрокюри дает 37 000 распадов в секунду. При экспериментальных работах с радиоизотопами на животных и растениях вносимые количества чаще всего измеряются в микрокюри. Для человека введение внутрь, например, радиоактивного фосфора в количестве 30–40 мкюри может оказаться смертельным. Введение Sr⁹⁰ может быть опасным при попадании в организм 1–2 мкюри, так как стронций не выводится быстро из организма, а прочно фиксируется в костях, вызывая так называемое хроническое облучение.

Период полураспада – время, за которое распадается половина радиоактивного изотопа и соответственно наполовину уменьшается его опасность. Изотопы с коротким периодом полураспада, измеряемым секундами, часами или днями, считаются менее опасными для среды (радиоактивные йод, фосфор, сера и др.). Sr⁹⁰ и Cs¹³⁷ являются наиболее опасными продуктами в отходах ядерных реакторов и при взрывах атомных бомб, так как эти изотопы имеют периоды полураспада около 30 лет. Поэтому при загрязнении среды этими изотопами опасность сохраняется сотни лет. C¹⁴ имеет период полураспада более 5 тысяч лет, но поскольку он выделяется в газообразной форме (углекислый газ), то опасность от радиоактивного углерода считается меньшей.

Ядерные отходы (nuclear waste). – В ядерных реакторах происходит контролируемый распад ядерного горючего (главным образом, урана), который сопровождается накоплением многочисленных радиоактивных изотопов. При этом распаде выделяется большое количество тепла, которое используется в так называемых энергетических реакторах для производства электроэнергии. После окончания процесса распада (продолжающегося много месяцев) блоки израсходованного ядерного горючего содержат много миллионов кюри различных изотопов. Для изготовления ядерного оружия имеют значение изотопы уран-235 и плутоний. Плутоний – это искусственный элемент, который легче выделить из смеси изотопов, и поэтому именно плутоний используется для военной атомной промышленности. В период до начала широкого строительства атомных электростанций военная атомная промышленность в основном была занята выделением плутония из продуктов распада в реакторах. Остальные радиоактивные изотопы составляли так называемые ядерные отходы. Для выделения плутония содержимое реактора после окончания цикла распада (время цикла варьируется от температуры «разогрева» реактора, то есть от скорости процессов) необходимо сначала растворить в крепкой кислоте. Процесс выделения плутония осуществляется на особых радиохимических заводах (reprocessing plants). Одновременно могут выделяться для использования в научных исследованиях и в медицине и другие радиоактивные изотопы (кобальта, йода, фосфора, цезия и т. д.). Но потребность в этих изотопах невелика, и основная масса радиоактивных отходов подлежит захоронению в условиях, при которых они не могут оказать вредного воздействия на среду и людей в течение столетий. Если нужна только тепловая энергия реакторов, то процесс захоронения отходов упрощается, так как подлежит захоронению материал в форме блоков. Если ядерные отходы получены после выделения плутония, то проблема усложняется тем, что захоронению подлежат жидкие отходы с разной концентрацией радиоактивных изотопов (отходы с высокой, средней и низкой концентрацией) в количествах, измеряемых миллионами литров радиоактивных растворов.

Захоронение радиоактивных отходов реакторов. – Существуют многочисленные способы захоронения радиоактивных отходов. Трудности, связанные с захоронением жидких отходов с низкой концентрацией радиоизотопов (low level waste), состоят в огромных объемах этих растворов. При отходах с высокой концентрацией изотопов (high level waste) главная проблема состоит в том, что продолжающийся радиоактивный распад выделяет такое количество тепла, которое нагревает воду выше температуры кипения. Поэтому контейнеры с концентрированными жидкими отходами подлежат постоянному охлаждению. После года-двух такого хранения с охлаждением короткоживущие изотопы распадаются и отходы, содержащие в основном долгоживущие изотопы (главным «остатком» являются Sr⁹⁰ и Cs¹³⁷), могут подвергаться той же обработке, которая применима к отходам со средней концентрацией изотопов. В связи с тем, что и реакторы, и контейнеры с высококонцентрированными отходами требуют постоянного охлаждения (обычно циркулирующей водой), центры атомной промышленности располагаются вблизи рек или больших озер в малонаселенных местах. Вода рек и озер используется для охлаждения ядерных установок. Контейнеры для концентрированных отходов могут быть надземными или подземными. Отходы средней концентрации обычно хранят под землей, иногда на большой глубине. Отходы с низкой концентрацией изотопов часто просто сбрасывают в реки и обширные водоемы. В Англии разрешен сброс низкоконцентрированных отходов в море, так как завод по переработке отходов реакторов расположен прямо на берегу. В результате этого концентрация радиоизотопов в Ирландском море в несколько раз выше, чем в океане. В СССР в непроточном Каспийском море концентрация радиоизотопов в настоящее время в 20 раз выше, чем в океане, но пока еще не выше так называемых допустимых доз загрязнения.

Я уже писал во второй статье, опубликованной в New Scientist в 1977 г. [2], что впервые узнал о ядерной катастрофе в Челябинской области от профессора Всеволода Маврикиевича Клечковского, заведовавшего кафедрой агрохимии и биохимии в Московской сельскохозяйственной академии им. К. А. Тимирязева. В тот период я работал на этой кафедре старшим научным сотрудником лаборатории биохимии. В. М. Клечковский был в СССР ведущим специалистом по применению радиоактивных изотопов и излучений в сельском хозяйстве и в исследованиях с растениями и почвами. Он был консультантом Государственного комитета по атомной энергии при Совете Министров СССР, участвовал во многих других правительственных комиссиях и советах по атомной энергии. В 1958 г. именно ему поручили организовать в Челябинской области экспериментальную станцию для изучения действия радиоактивных загрязнений на растения и животных. С В. М. Клечковским у меня были дружеские отношения, незадолго до этого он рекомендовал мою научную работу по избирательной радиоавтографии для доклада на конференции ЮНЕСКО по применению радиоактивных изотопов в научных исследованиях, которая состоялась в сентябре 1957 г. в Париже. В составе делегации был и В. М. Клечковский, и мы с ним жили около двух недель в одном номере гостиницы на набережной Сены. Для меня это была первая поездка за границу и последняя до 1973 г. В 1973 г. я получил разрешение на поездку в Лондон и во время пребывания в Лондоне был лишен советского гражданства и возможности вернуться домой.

Поскольку в 1958 г. у меня уже был достаточно большой опыт работы с радиоактивными изотопами, то при подборе сотрудников для станции В. М. Клечковский предложил мне весьма привлекательную должность руководителя одной из проектируемых лабораторий. Работа на станции не требовала обязательного переезда в Челябинскую область, на зиму можно было возвращаться в Москву. Однако все, что касалось исследований в этом районе, уже относилось к первой категории секретности. Это означало, что я не мог публиковать никакие результаты, должен был дать подписку об отказе от встреч и переписки с иностранцами, от выездов за границу и т. д. Даже мои контакты с гражданами собственной страны подлежали контролю спецотделов, то есть КГБ. Такая перспектива не показалась мне заманчивой, и я отказался.

Однако несколько молодых научных сотрудников кафедры согласились на различные должности в Челябинской области. В. М. Клечковский, сохраняя в Москве кафедру и ряд других постов, принял на себя общее научное руководство работой станции и был связан с ее деятельностью до своей смерти в 1972 г.

От В. М. Клечковского в 1958 г. я и узнал некоторые подробности уральской катастрофы. Точной датой я тогда не интересовался, но профессиональные детали мне стали известны. Главная из них состояла в том, что это был взрыв хранилища концентрированных отходов от военных реакторов, которые закапывали где-то под землей. Радиоактивные продукты, накопившиеся за много лет, были выброшены на поверхность и разнесены ветром (или снежной метелью) на десятки километров. Экспериментальную станцию предполагалось разместить где-то на границе загрязненной зоны, но и там уровень радиоактивности был еще в несколько раз выше нормального. В основной зоне загрязнения не было крупных городов, но в ней оказались деревни и рабочие поселки. В связи с неожиданностью взрыва и разноса радиоактивности определение уровней загрязнения в разных местах провели с опозданием. Секретность, окружавшая все работы, замедлила принятие срочных мер. Первую масштабную эвакуацию начали через несколько дней, и только из ближайших к месту взрыва поселков. В последующем признаки лучевой болезни начали проявляться в более отдаленных местностях. Необходимые меры лечения не были тогда еще достаточно хорошо разработаны. Эвакуация затронула несколько тысяч, а может быть, и десятки тысяч человек, но число погибших от лучевой болезни оставалось неизвестным. Установить количество человеческих жертв в подобных случаях весьма сложно, так как лучевое поражение, особенно связанное с поглощением радиоактивных стронция и цезия, может проявляться в форме лучевой болезни и различных патологий спустя много месяцев, лет или даже десятков лет. Серьезно страдает и следующее поколение, которое появляется на свет от родителей с повышенным «грузом» Sr⁹⁰ в костях и радиационных повреждений репродуктивных клеток.

В последующие годы, уже после отъезда из Москвы и работы в Институте медицинской радиологии в Обнинске – городе, расположенном в 100 км к югу от Москвы, мне много раз приходилось слышать рассказы об уральской катастрофе и встречать людей, работавших в этой зоне. Еще задолго до заявлений профессора Л. Тумермана я знал, что на дорогах между Челябинском и Свердловском выставлены знаки радиоактивной опасности, рекомендуется проезд на максимальной скорости и запрещен выход из автомобилей. Знаки опасности выставлены вокруг всей зоны в лесах, на открытых местах и внутри самой зоны. Дома в поселках и деревнях были разрушены не взрывом (в этом случае пострадали бы и деревья), а сожжены в запретной зоне, чтобы не допустить возвращения жителей за загрязненными радиоактивностью вещами.

Несмотря на трагичность катастрофы, наличие столь обширного загрязнения среды радиоактивными продуктами в разной концентрации представляло уникальные возможности для научных исследований в области радиоэкологии, радиационной генетики, радиобиологии, радиотоксикологии и во многих других областях. В связи с общими проблемами военного и мирного использования радиоизотопов и излучений в СССР в 1958–1960 гг. существовало очень много исследовательских лабораторий, институтов и разнообразных центров, которые ставили опыты на небольших участках, в больших деревянных ящиках, в стеклянных сосудах, в маленьких отдаленных прудах, изучая в различных строго экспериментальных модельных условиях распределение радиоактивных изотопов в среде, перенос их от растений к животным, поглощение различных изотопов водорослями в прудах и многие другие вопросы радиобиологии, радиационной экологии и радиационной токсикологии. Неожиданное появление обширной естественной загрязненной радиоактивностью территории создавало для тысяч научных сотрудников совершенно новые возможности, уникальные перспективы, которых не было еще ни в одной стране.

Но секретность обстоятельств взрыва лишала всякой надежды на использование таких возможностей и перспектив. Еще с 1951 г., когда я начал экспериментальные исследования с радиоактивными изотопами (сначала по простым схемам распределения изотопов в растениях и анализируя активность синтеза белков и нуклеиновых кислот в тканях растений), стало ясно, что публикация результатов представляет огромные трудности даже при проведении работ, не имеющих никакого отношения к секретности. По обязательным для всех правилам любая статья, подготовленная к печати, должна была до отправки в журнал пройти «комиссию». В институтах или университетах и в других научных центрах существовали особые комиссии, которые составляли акт о том, что данная статья не содержит сведений секретного характера. Без такого акта никакое издательство, никакой журнал или сборник не могли принять статью для опубликования. Цензура (Главлит) общалась только с ответственными работниками издательств и с главными редакторами журналов – в цензуру статьи могли сдаваться только с актами о несекретности. Без разрешения цензуры рукопись не могла быть сдана в набор ни в одну типографию. Однако в тот период все, что касалось радиоактивных изотопов и излучений, считалось заведомо секретным. Институтские комиссии не были полномочны решать вопрос о секретности, если в научной статье были такие слова, как «облучение», «радиоактивность», «радиоактивные изотопы» и т. д. В каком контексте встречались эти термины, не имело значения. Все статьи такого рода необходимо было направлять на дополнительную проверку в какую-то особую цензуру Государственного комитета по атомной энергии. В этом комитете каждая статья подвергалась дополнительной, часто очень долгой экспертизе.

Все это относилось к научным работам, выполнявшимся в несекретных, открытых учреждениях. Секретные лаборатории, типа экспериментальной станции, созданной в зоне уральского загрязнения, не имели и таких возможностей для публикации каких-либо результатов.

В конце 1964 г., после отстранения Хрущева, эра Лысенко в биологии тоже закончилась. В 1965 г. за короткий срок были созданы десятки новых центров и лабораторий для изучения генетики, радиационной генетики, популяционной генетики, радиобиологии, биофизики и многих других теоретических направлений в биологии. Для всех этих новых центров требовалась экспериментальная база. В Свердловске был создан Институт экологии Академии наук СССР – это уже совсем рядом с радиоактивной зоной Челябинской области. В тот же период была произведена реорганизация Государственного комитета по атомной энергии, его председателя Василия Емельянова отправили на пенсию. Был изменен и порядок публикации научных статей по несекретным исследованиям, связанным с изотопами и излучениями, – их уже не требовалось отправлять в комитет, а достаточно было решения местных комиссий, сокращенных с шести до трех человек.

Для научного работника публикация результатов исследований – это принципиально важный вопрос. Только опубликованная работа создает чувство удовлетворенности. Нельзя недооценивать стремление ученых к приоритету, к известности, к определенному престижу в ученом мире, что достигается наличием опубликованных научных трудов. В новых условиях было неизбежно, что и без всяких особых решений правительства появятся возможности сотрудничества между учеными, работающими в секретной научной зоне уральской катастрофы (кроме экспериментальной станции, руководимой В. М. Клечковским, там возникло много других лабораторий и станций), и специалистами в области экологии, радиобиологии, генетики, радиотоксикологии, работающими в открытых учреждениях Уральского и Сибирского филиалов АН СССР, Московского, Новосибирского, Свердловского университетов и во многих других. Их совместные усилия обеспечили появление результатов исследований в научной прессе. Это объясняется тем, что в комиссии, решавшие судьбу публикаций в открытых научных учреждениях (в Институте общей генетики, Институте эволюционной морфологии животных, Институте леса, Институте почвоведения, на биологическом факультете Московского университета, в Институте цитологии и генетики Сибирского отделения Академии наук и др.) часто входили те ученые, которые хотели видеть свои собственные статьи и статьи своих коллег напечатанными. В список соавторов при этом включались и сотрудники секретных станций, но публикация, как правило, шла под грифом открытого академического института, а названия станций не упоминались. Требования обязательной для всех цензуры можно было удовлетворить (либо снизить бдительность цензоров) тем, что при описании методов не допустимые с точки зрения цензуры детали просто не упоминались. Например, место проведения работ, причины и общая площадь радиоактивного загрязнения и некоторые другие. В научных исследованиях существуют определенные стандарты, обязательные особенно при описании методов. Эти стандарты неуклонно соблюдаются в работах по радиоэкологии, публикуемых в США, Англии и других странах. Эти же стандарты можно видеть и в тех советских исследованиях по радиоэкологии, которые проводились на действительно экспериментально созданных модельных участках. Соблюдать эти же стандарты при описании исследований, выполненных в зоне уральской катастрофы, было невозможно – это мы увидим в следующих разделах.

Если бы мне нужно было просматривать все советские работы, связанные с радиоэкологией, радиобиологией или радиационной генетикой, то я, безусловно, запутался бы в тысячах разнообразных исследований. Мое положение было несколько проще по той причине, что я знал несколько имен ученых, которые вместе с В. М. Клечковским начали работать в Челябинской области с 1958–1959 гг. Имена этих молодых научных работников, активно печатавшихся до 1958 г. (с одним из них я опубликовал совместно две статьи в 1956–1957 гг.), после 1958 г. исчезли из научной прессы. Не удалось их найти ни в авторских индексах международных реферативных журналов типа Biological Abstracts, ни в индексах советской «Летописи журнальных статей» – основного универсального библиографического справочника советской научной литературы. Я не мог обнаружить имен моих коллег в 1959–1965 гг. – все, что они делали в своих лабораториях, хранилось, очевидно, в виде рукописных отчетов, сдаваемых в спецчасть. И вдруг с 1966–1967 гг. их имена снова стали появляться в научных журналах, но всегда в коллективе авторов, представлявших другие научные учреждения. И это только облегчило мои поиски – новые имена означали новые направления исследований. Эти новые имена в последующие годы можно было встретить в других коллективах авторов, но тематика была та же. Вот так по списку контрольных имен и можно было отсеять из массы разнообразной «радиоактивной» литературы именно то, что относилось к уральской катастрофе.

Когда на Южном Урале сразу после успешного испытания первого экспериментального реактора стали строиться большие реакторы для производства плутония (первый такой реактор был введен в действие в 1948 г. [3]), то недалеко от индустриального комплекса в Челябинской области был создан и радиобиологический центр. По обычаям тех, еще сталинских, времен этот секретный центр не был организован как нормальное научное учреждение, а возник в недрах Министерства государственной безопасности (МГБ). Это был «специальный лагерь», где работали в основном заключенные научные работники и вывезенные из Германии специалисты. Конечно, были там и вольные сотрудники, но они трудились по особым договорам, не дававшим им права на свободное передвижение по всей стране или на смену места работы. Возглавлял исследования по радиобиологии и генетике в этом спеццентре Н. В. Тимофеев-Ресовский – один из создателей радиобиологии как науки и всемирно известный ученый. В 1926 г. он уехал из СССР в командировку в Германию на несколько лет и не вернулся. С 1926 г. работал там недалеко от Берлина. С 1926 по 1945 г. опубликовал более ста научных работ по радиационной генетике и биофизике и несколько книг, ставших классическими. После поражения Германии в войне Тимофеев-Ресовский был арестован и отправлен в СССР. Затем он исчез, и многие его европейские и американские коллеги и друзья не могли получить никаких сведений о его судьбе.

Но в уральский научный центр Тимофеев-Ресовский попал не сразу. В 1946 г. он был осужден как немецкий шпион и отправлен в обычный концлагерь в Казахстане. Когда в 1947 г. стали собирать по лагерям и тюрьмам всех, кто имел какое-нибудь отношение к физике и радиации, Тимофеев-Ресовский находился уже в больнице – он вряд ли смог бы прожить еще один или два месяца, хотя ему было тогда всего 47 лет. Поэтому его сначала привезли в Москву и только после нескольких месяцев лечения отправили на Урал, куда к этому времени привезли из Германии и его жену, также радиобиолога. Здесь он начал создавать первый в СССР серьезный исследовательский центр по радиобиологии и радиационной генетике, собрав в нем нескольких своих прежних сотрудников, тоже ранее арестованных и вывезенных из Германии (С. Царапкин и его сын Л. Царапкин, К. Г. Циммер и др.), и некоторых других научных работников, биофизиков и радиобиологов, которых можно было найти в разных лагерях и тюрьмах (Н. В. Лучник, который сейчас возглавляет отдел биофизики в Институте медицинской радиологии в Обнинске, был в 1947 г. направлен к Тимофееву-Ресовскому из тюремного лагеря в Закавказье).

Но в 1949 г. запрет на исследования по классической генетике дошел и до системы тюремных институтов. Поэтому группа Тимофеева-Ресовского переключилась на работу в области радиационной экологии. В короткий срок они разработали новые методы исследований по распределению разных радиоизотопов по лесным, полевым и другим биоценозам, по компонентам водоемов и создали теоретические основы радиационной биогеоценологии.

Общее руководство работой радиобиологического и радиологического центра осуществлял заместитель министра здравоохранения А. И. Бурназян, который одновременно имел и военное звание генерал-лейтенанта.

Когда радиобиологический центр переключился с генетики на радиоэкологию, возникла необходимость завербовать в него несколько молодых специалистов в области агрохимии и почвоведения. В 1949 г. я был студентом 4-го курса на факультете агрохимии и почвоведения Сельскохозяйственной академии в Москве, и у меня было много друзей среди выпускников – студентов, кончавших в мае 1949 г. последний, 5-й курс обучения. В СССР выпускники вузов подлежали так называемому распределению на место работы, где они обязаны были отработать три года после получения диплома. Разумеется, выпускникам факультета агрохимии и почвоведения предлагали в первую очередь потрудиться в области сельского хозяйства. В 1949 г. при распределении случилась сенсация, значение которой я понял лишь много лет спустя. В списке предложений оказалось шесть таинственных должностей в какое-то секретное учреждение на Урале, обозначенное как почтовый ящик № …. Три места из этих шести выделило Министерство здравоохранения и два Министерство внутренних дел. На эти вакансии были приняты лучшие выпускники, и эти люди исчезли из поля зрения на много лет. Только в 1964 г. я встретил некоторых из них в группе Н. В. Тимофеева-Ресовского, когда он переехал со своими сотрудниками в обнинский Институт медицинской радиологии.

В 1956 г., после секретного доклада Хрущева о преступлениях Сталина, тюремно-лагерный научный центр, возглавляемый Тимофеевым-Ресовским, перешел на положение открытой лаборатории и под названием «Лаборатория биофизики» вошел в состав Уральского филиала Академии наук СССР. Лабораторная база находилась в Свердловске, экспериментальная – в г. Миассе Челябинской области, у озера Большое Миассово в Ильменском заповеднике. С 1956 г. сотрудники лаборатории опубликовали несколько десятков статей и сборников по исследованиям в радиационной экологии.

После уральской ядерной катастрофы было бы естественно именно этому большому и опытному коллективу начать работы по изучению радиоэкологии на загрязненной территории. Однако научный центр с персоналом из бывших заключенных, из коих не все были формально реабилитированы, не подходил для строго секретных исследований. Поэтому и была создана дополнительная, параллельная, секретная научная база по соседству – там же на Урале. Открытая Лаборатория биофизики Уральского филиала Академии наук в период с 1958-го по 1966 г. публиковала свои работы в обычных научных изданиях, другая, закрытая научная организация готовила только секретные отчеты.

Я пишу здесь о параллельном существовании этих двух научных коллективов для того, чтобы отметить существенную разницу в методических основах их работы. Когда в 1966–1967 гг. сотрудники секретных станций стали частично публиковать свои результаты, то оказалось, что они ставили перед собой те же научные проблемы. Но если сотрудники Тимофеева-Ресовского всегда точнейшим образом описывали все основные условия экспериментов, дозы радиоактивности, сроки, способы постановки экспериментов, место их проведения, климатические и прочие условия, то работникам секретных лабораторий в своих публикациях приходилось многое скрывать, о многом умалчивать, а некоторые детали искажать. Кроме того, те задачи, которые Лаборатория биофизики решала на реальных моделях (искусственные водоемы создавались в больших стеклянных сосудах, искусственные системы типа «почва – растения» – в больших ящиках), секретная группа решала совсем в иных по масштабам условиях. Группа Тимофеева-Ресовского тоже использовала естественные условия и небольшие пруды, но всегда точно указывала сроки, количество и состав вносимых в них изотопов и полный баланс радиоактивности в конце опыта. В 1958–1963 гг. лаборатория Н. В. Тимофеева-Ресовского уже изучала в биоценозах судьбу семнадцати различных радиоактивных изотопов, коротко– и долгоживущих продуктов распада урана. Материалы, которые стали публиковаться позже секретными лабораториями, были связаны с распределением в биоценозах лишь Sr⁹⁰ и Cs¹³⁷ – изотопов, поведение которых в различных системах было к 1967 г. уже достаточно хорошо изучено в зарубежных и советских экспериментальных исследованиях.

В 1964 г., после отставки Хрущева, генетика обрела наконец в СССР легальный статус. Нужно было срочно создавать генетические центры и лаборатории. Т. Д. Лысенко потерял всякое влияние. В этих условиях было естественным для Н. В. Тимофеева-Ресовского возобновить свою работу в области радиационной и эволюционной генетики. В 1964–1965 гг. он с наиболее близкими сотрудниками переехал из «уральской ссылки» в Обнинский научный городок, где возглавил отдел генетики в недавно созданном Институте медицинской радиологии. Я переехал в Обнинск в конце 1962 г. для создания в этом же институте Лаборатории молекулярной радиобиологии. Моя лаборатория была в 1965 г. включена в отдел генетики и радиобиологии, главой которого стал Н. В. Тимофеев-Ресовский.

В период секретности исследований в области атомной энергии обычные для научного языка термины даже в секретных отчетах было принято заменять кодовыми словами. Эта практика возникла из недоверия к секретарям-машинисткам, курьерам и тем, кто с чисто технической или финансовой стороны может быть вовлечен в те или иные исследования. Секретный жаргон Тимофеев-Ресовский сохранил и в разговорах об уральской катастрофе. Взрыв, загрязнивший обширные территории Челябинской области, он называл «плевком», а хранилище отходов «юшкой». Слово «юшка» на уральском русском диалекте (см. Словарь русского языка В. И. Даля) означает густой навар при приготовлении ухи. Поскольку уху обычно варят в металлических котелках, то под словом «юшка» Тимофеев-Ресовский подразумевал котел с густым, концентрированным и горячим раствором радиоизотопов.

В 1965 г. проблемы экологии и хранения радиоактивных отходов меня мало интересовали. Я был занят в основном вопросами о механизмах дифференцировки и старения у животных и проявлением в этих процессах радиационных соматических мутаций.

Об исследованиях Тимофеева-Ресовского в области радиационной экологии на Урале до 1958 г. я хотел упомянуть здесь еще и потому, что именно он был действительным основателем в СССР этой отрасли науки. Из тюремного института одними своими анонимными секретными отчетами в 1948–1955 гг. он оказывал влияние на работы многих других групп. Некоторые данные из своих собственных отчетов уже после выхода из тюремных условий бывшие заключенные находили потом в публикациях других, свободных, участников атомных исследований. Научные сотрудники-заключенные делали научные выводы, а генерал-лейтенант А. И. Бурназян и другие получали за эти работы награды, титулы и премии. После 1956 г. Тимофеев-Ресовский уже мог публиковать материалы под собственным именем. За короткий срок и он, и его сотрудники опубликовали несколько десятков научных статей, сборников и книг в области радиационной биоэкологии и биогеоценологии. Для примера я хочу сослаться лишь на несколько основных трудов, в которых есть и полная библиография всей этой многочисленной серии исследований [4, 5, 6, 7, 8]. Работы Е. А. Тимофеевой-Ресовской и Н. В. Тимофеева-Ресовского [7, 8] были представлены как диссертации для получения ими ученых степеней, хотя каждый из них имел к этому времени больше ста научных работ и международную известность. Тимофееву-Ресовскому было 62 года, его жене 63. Но поскольку они до ареста жили в Германии, их прежние научные заслуги не принимались во внимание при оценке научной квалификации в СССР, поэтому для формального утверждения в должностях руководителей научных коллективов им нужно было написать и защитить диссертации, соответствующие советским стандартам. Утверждение этих ученых степеней в Москве было проведено лишь в 1965 г., после отстранения Т. Д. Лысенко от руководящих постов.

Те достаточно ясные формулы, выводы и экспериментальные данные, которые были получены в строго контролируемых модельных условиях и для семнадцати разных радиоизотопов и их смесей в 1957–1963 гг., неожиданно стали темой еще одной статьи, автор которой почему-то не ссылался на выводы Тимофеева-Ресовского и его сотрудников, хотя их легко было найти в таких журналах, как «Доклады Академии наук СССР», «Ботанический журнал СССР», «Бюллетень Московского общества испытателей природы» и др. Я нашел ее случайно, просматривая советский журнал «Атомная энергия». Ее автор Ф. Я. Ровинский не входил в список знакомых мне имен, но упоминался в одной из работ, о которой я расскажу ниже. Название статьи Ф. Я. Ровинского [9] было чисто теоретическим, и задача исследования была теоретической. Автор представлял воображаемый круглый непроточный водоем с изогнутым дном и толстым слоем донных отложений, которые постепенно адсорбируют однократно внесенный (теоретически) в водоем радиоактивный изотоп. Поскольку в биологических компонентах водоема изотоп задерживается временно, а в донных илистых отложениях постоянно, то предлагалось пренебречь биомассой и рассматривать водоем как двухкомпонентную систему. В этой двухкомпонентности и был главный принцип, позволявший вывести математическую формулу той скорости, с которой концентрация изотопа в воде будет снижаться во времени. Получалась теоретическая расчетная кривая быстрого снижения содержания изотопа вначале и постепенного приближения к равновесию (плато) примерно через год.

После получения формулы и теоретической кривой нужно было проверить ее применимость к естественным условиям. Ровинский не проводил для этого экспериментальных исследований, а получил откуда-то готовые цифры изменения радиоактивности в двух непроточных озерах, однократно загрязненных смесью радиоактивных изотопов, как короткоживущих, так и долгоживущих, из которых автор упоминает только Sr⁹⁰. Работа Ровинского поступила в редакцию в мае 1964 г. Учитывая сроки оформления таких работ для разрешения в печать, нужно полагать, что последние измерения активности в этих озерах были сделаны не позднее осени 1963 г., то есть до того, как озеро покрылось льдом на 5–6 месяцев, что обычно для всех озер на 90 % территории СССР. Между тем измерения активности проводились 65 месяцев, то есть были начаты где-то между 1957 и 1958 гг.

Автор нигде не приводит абсолютных цифр реальной концентрации радиоизотопов в воде, оперируя относительными цифрами и логарифмами от исходных величин первичного загрязнения. Теоретические кривые и предоставленные в распоряжение автора экспериментальные измерения радиоактивности воды в основном совпадали. Однако недоумение вызвала приводимая в статье характеристика двух озер:

«Экспериментальными водоемами являлись озера автотрофного типа площадью 11,3 км² (первый водоем) и 4,5 км² (второй водоем). Дно озер плоское, блюдцеобразной формы. Они имеют мощные иловые отложения, полностью выравнивающие первоначальный рельеф дна. Берега часто зарастают тростником… хорошие условия для развития биомассы: высокие летние температуры, хорошая освещенность толщи воды и т. д. Гидрохимический состав озерных вод приводится в табл. 1» [9. С. 380].

Судя по таблице, гидрохимический состав озер был весьма различен, что говорит о разной геологической природе донных пород. Содержание натрия в воде второго озера было в 9 раз выше, чем в первом, калия – в 5 раз, магния – в 2 раза, хлора – в 20 раз. В то же время в первом озере было значительно больше кальция. Так что вряд ли эти озера находились рядом.

Возникает естественный вопрос: зачем вообще нужны были два озера и почему столь больших размеров? Решение задачи легко было получить в искусственных условиях, по типу опытов Тимофеева-Ресовского. Можно было при желании естественных условий найти маленькие пруды (1–2 га или меньше). Но ведь два озера общей площадью больше 15 км² и с хорошей биомассой являются громадной ценностью для промышленного рыболовства, возле них обязательно есть деревни или поселки. Зачем же загрязнять их смесью изотопов?

Озера такого большого размера обозначены на учебных картах СССР масштаба 1:4 000 000, где 1 см соответствует 40 км. Самая богатая озерами область СССР – Карельская, но это север, а там нет «высоких летних температур». Среди десятков областей континентальной части России больше всего озер всех типов (проточных и непроточных) в Челябинской области: на моей карте указанного выше масштаба их около пятидесяти, и немало среди них как раз такого размера. Л. Тумерман, со слов уральских жителей, назвал г. Кыштым ближайшим к месту катастрофы, дорога, по которой они проезжали, находится в 40–50 км к востоку от Кыштыма, и вся эта территория буквально усыпана озерами проточного и непроточного типа, и несколько озер как раз подходят по площади.

Но это только мои догадки. Хотя размеры «экспериментальных» озер являются географически значимыми и такие озера имеют названия и упоминаются в основных справочниках по озерам мира, ни названий, ни географического положения тех озер Ф. Я. Ровинский не приводит. Не приводит он, как было отмечено, и реальной концентрации радиоактивности в воде. Весьма маловероятно, что эти озера, содержащие около 10¹¹ л воды, загрязнялись для каких-либо опытов, да и Ровинский сам получил данные по изменению радиоактивности в готовом виде через пять лет. Даже для получения «индикаторных» экспериментальных доз стронция в воде в два озера такого размера нужно было бы внести не меньше 5 000 кюри Sr⁹⁰ – это активность промышленного, а не экспериментального порядка. Любое озеро, возле которого расположен реактор или завод по переработке продуктов реактора, может быть загрязнено до таких пределов однократно случайным аварийным сбросом. Но в «опыте» было два изолированных озера, лежащих на разных геологических породах. При этом они были загрязнены одновременно. Как могла возникнуть такая ситуация? Пока остаются только вопросы и недоумение. Единственное, о чем из этой работы можно сделать определенный вывод, это то, что загрязнение озер смесью радиоизотопов произошло либо в 1957-м, либо в 1958 г.

Как видно из графика (рис. 1), воспроизводимого здесь из статьи Ровинского, теоретическая и экспериментальная кривые не совпадали лишь в течение первых 12–13 месяцев, а потом были идентичными.

Рис. 1. Сопоставление фактического () изменения (1) концентрации изотопов в воде и расчетной (0) кривой (2) изменения концентрации Sr⁹⁰ в воде экспериментальных водоемов Sr⁹⁰ в непроточных озерах [9].

Теоретические кривые, рассчитанные Ровинским, были сделаны для возможной судьбы стронция-90 в будущем. В реальных озерах, как объясняет сам автор, в течение первых двух лет учитывалась общая радиоактивность смеси радиоизотопов (состав смеси не приводится). Вполне очевидно, что в первые 12 месяцев в озерах в составе радиоактивного загрязнения было не меньше 40 % короткоживущих радиоизотопов, которые исчезли к сроку совпадения теоретической и экспериментальной кривых. Смесь радиоактивных изотопов, в которой 60 % приходится на долгоживущие продукты распада урана (в основном стронций), характерна для реакторных отходов после определенного срока хранения или для смеси старых и свежих отходов (с преобладанием старых). Но как и чем реально были загрязнены в 1957-м или 1958 г. эти озера, автор не упоминает. И высказанное выше соображение может пока служить для нас лишь гипотезой.

Озера, упоминаемые в статье Ровинского, содержали много кислорода и были богаты биомассой. Вне всякого сомнения, в этих озерах водилась и рыба – в Сибири и на Урале даже небольшие озера являются объектом промышленной добычи рыбы, а в Европейской части СССР рыбу разводят и в прудах. Поэтому было бы вполне естественным, если бы для серьезного изучения радиоэкологии рыб (их пищевых цепей) и водных растений (концентрирование разных изотопов из воды) два озера непроточного типа, упоминаемые в статье Ровинского, являлись объектами хозяйственного использования, и это создавало уникальные возможности. В небольших искусственных водоемах, служивших базой для работ группы Тимофеева-Ресовского, все эти проблемы радиоэкологии рыб было трудно изучать, у Ровинского же был большой географический водный радиоактивный биоценоз.

Между тем наиболее крупномасштабные в СССР исследования некоторых проблем радиационной экологии рыб и водных растений в условиях естественной среды были проведены в 1969–1970 гг. на значительно менее удобном для этих целей озере проточного типа. Ни название этого озера, ни его географическое положение в опубликованных статьях также не указываются.

Ключевые исследования, анализ которых рождает много интересных вопросов, были опубликованы в двух статьях А. И. Ильенко [10, 11], а также в его книге [12], обобщающей работы автора не только по озерной биоэкологии, но и по зооэкологии в районах, несомненно находившихся рядом с изучавшимся озером (это видно по одновременным срокам взятия проб воды, вылова рыб и отлова и отстрела животных и птиц).

В 1969 г. А. И. Ильенко опубликовал большой обзор «Радиоэкология пресноводных рыб» [13] (сдан в печать в начале 1968 г.), но в этом обзоре еще нет никаких данных о собственных исследованиях, выполненных на озере, назовем его «X», которые мы обсудим ниже. Следует полагать, что этот обзор стал результатом методической и теоретической подготовки перед началом основных экспериментов. Первая, очень краткая статья по изучению озера «X» была опубликована уже в 1970 г. [10]. Название статьи «Накопление стронция-90 и цезия-137 пресноводными рыбами» и краткое описание методики говорит о том, что изучавшееся озеро (рыбы отлавливались летом 1969 г.) было загрязнено стронцием и цезием. Поскольку статья опубликована в разделе «Краткие сообщения», то в ней не следовало ожидать детального описания методов. Однако даже в столь кратком сообщении появились следующие количественные данные: концентрация Sr⁹⁰ в воде озера «X» составляла 0,2 мккюри на литр; концентрация Cs¹³⁷ в воде – 0,025 мккюри на литр; в озере обитало лишь четыре вида рыб – плотва (Rutilus rutilus L.), язь (Leuciscus idus L.), окунь (Perca fluviatus L.), щука (Esox lucius L.).

Для изучения концентрации радиоизотопов вылавливались только плотва и щука (щука питается плотвой). Цезий находится в основном в мышцах, стронций – в костях. Всего для анализа на содержание Cs¹³⁷ и Sr⁹⁰ было выловлено летом 1969 г. 44 плотвы и 32 щуки.

Прежде всего следует обратить внимание на то, что концентрация стронция, которая в 10 раз превышала концентрацию цезия, была также выше предельно допустимых доз стронция в воде, пригодной для питья или рыбного промысла по принятым в СССР стандартам [14]. По санитарным нормам, принятым в СССР и вошедшим во все основные руководства и в «Медицинскую энциклопедию» (1968), предельно допустимые концентрации стронция-90 в воде открытых водоемов и источников водоснабжения не должны превышать 3·10^-11 кюри на литр, то есть они почти в 5 000 раз ниже тех, что были в изучавшемся озере. В экспериментальных водоемах, безусловно, можно эту дозу увеличить, но 0,2 мккюри на литр – это намного больше, чем необходимо только для экспериментальных целей.

Из статей А. И. Ильенко [13] и Г. М. Пархоменко [14] следует, что еще в 1960–1961 гг. Ильенко экспериментально изучал распределение Sr⁹⁰ и Cs¹³⁷ у рыб, обитавших в водоеме, загрязненном этими изотопами. В этом случае автор имел вдвое меньшую концентрацию стронция, но почти в четыре раза большую концентрацию цезия. Но то был экспериментальный водоем, в который был добавлен и радиоактивный фосфор. В опытах других авторов для экспериментальных целей применяются намного меньшие концентрации.

Однако в работе, опубликованной Ильенко в 1970 г., нет никаких данных, позволяющих судить о размерах озера. Вылов 32 щук и 44 штук плотвы не является достаточно надежным индикатором. На Урале (в Челябинской, Свердловской и других областях) имеется 5 тыс. км² различных водоемов, которые используются для промышленного лова рыбы, и средняя промысловая продуктивность уральских озер равна 16–25 кг рыбы на гектар. Но щуки обычно составляют от 2 до 6 % улова [15]. У Ильенко щуки были по 3–6 кг, плотва – мелкая рыба. По грубым подсчетам, он за лето выловил около 150 кг щук. Для целей экологических исследований вылов не может быть выше промышленного, поэтому предварительно можно допустить, что озеро, упоминаемое в статье, было площадью не меньше 100 га, но его реальные размеры могли быть и значительно больше.

Через два года Ильенко опубликовал более обстоятельную работу [11] по исследованиям в этом же районе и того же озера. По поводу местоположения объекта нет никаких сомнений, так как в ней есть ссылка на работу 1970 г. как на предварительное сообщение об одном и том же исследовании. Однако в этой более подробной работе изучалось распределение по пищевым цепям только Cs¹³⁷, но не Sr⁹⁰. Из книги Ильенко, опубликованной позже [12], очевидно, что стронций в последующих опытах в этом озере уже не изучался, только цезий. Причины такой избирательности не ясны и научно не обоснованы, так как оба изотопа имеют и в составе растений, и в рыбах совершенно разную локализацию и разный тип обмена. Странным является и то, что Ильенко ни в новой статье, ни в книге не упоминает вообще, что в этом озере кроме цезия был в воде и радиоактивный стронций. Все изложено так, будто Cs¹³⁷ был единственным радиоактивным изотопом.

Раздела «Методика» в статье нет совсем, а характеристика озера и объяснение того, как попал в него радиоактивный цезий, представляют собой очевидную, хотя, по-видимому, и вынужденную фальсификацию. (К сожалению, с фактами явных фальсификаций нам придется встретиться еще много раз.) Рыбы (щука и плотва) отлавливались с июня 1969 г. по декабрь 1970-го. (Предварительное сообщение 1970 г. касается вылова только летом 1969 г.) Во введении [11. С. 174] автор указывает, что озеро было непроточным и что концентрация цезия в нем колебалась по сезонам в результате искусственно изменяемого содержания. Как это понимать, не ясно, но, по-видимому, следует предполагать, что Cs¹³⁷ добавляли извне именно в 1969 и 1970 гг. (о вариациях концентрации цезия в сообщении 1970 г. ничего не сказано). Характер вариаций цезия в воде, а также в теле плотвы и щук приведен Ильенко в виде графика, который мы здесь воспроизводим (рис. 2).

Рис. 2. Содержание Cs¹³⁷в воде водоема (1) и его концентрация в пище плотвы (2) и мышцах плотвы (3) и щуки (4) [11].

На графике видно, что концентрация Cs¹³⁷ менялась в воде озера практически каждый месяц. За период с июня по сентябрь 1969 г. концентрация цезия равномерно росла с 0,005 до 0, 02 мккюри/л, то есть увеличилась в 4 раза. Если верить введению, это было связано с постоянным внесением цезия в озеро. Однако осенью концентрация продолжала расти и достигла максимума в декабре (0,04 мккюри/л). Непонятно, зачем нужно было увеличивать содержание изотопа к зиме, когда озера замерзают и практически замирает биологическая активность рыб. К весне (апрель) концентрация цезия в воде озера резко снизилась (в 8 раз), но увеличилась в мае, затем упала немного в июле 1970 г. и снова возросла вдвое (до 0,04 мккюри/л) в августе, но к декабрю снизилась до 0,01. Такие резкие колебания, если бы они были экспериментальными, не поддаются никаким логическим объяснениям, а для непроточного озера они вообще невозможны. Озеро, как видим, было достаточно крупным (несколько квадратных километров). В таком озере можно повысить концентрацию изотопа внесением извне, но, судя по формулам Ровинского [9], неожиданного резкого снижения в 8 раз за 2–3 месяца весной 1970 г. в непроточном озере не могло произойти. Даже если допустить, что это произошло за счет биомассы (что сомнительно для особенно резкого снижения в декабре – марте, когда озеро покрыто льдом и температура воды 3–4 °C), то снижение к декабрю 1970 г. тоже никак нельзя объяснить ростом биологического связывания. Цезий мог исчезать в таких количествах из озера только в результате обновления воды, типичного для проточного озера. Безусловно, существовал внешний мощный источник загрязнения озера Cs¹³⁷ (и соответственно стронцием), действие которого не было регулярным, а зависело, по-видимому, от климатических факторов (осадков, стока грунтовых вод и т. д.). Имел место и процесс обновления воды, то есть озеро было проточным, о чем Ильенко не мог сказать. Ведь если есть проточность (это относится и к Sr⁹⁰), то возникает вопрос: куда? Сток из проточных озер северной части Челябинской области (район Кыштыма) и из Свердловской области идет через систему небольших рек в мощную Обь и в арктические моря. Сток из южной части Челябинской области и из других мест на Южном Урале идет в Каспийское море. В обоих случаях по путям стока протяженностью в тысячи километров происходит биологическое и химическое связывание стронция и цезия. Сообщать об этом виде загрязнения радиоактивностью рек большой протяженности нельзя по цензурным причинам.

Ответить на вопрос, куда делся стронций, тоже нетрудно. Первую работу Ильенко сделал быстро, летом 1969 г. Были взяты пробы воды, определена ее активность (0,2 мккюри/л для Sr⁹⁰ и 0,025 для Cs¹³⁷). Потом два-три месяца шел вылов рыб и определение концентрации стронция в костях и цезия в мышцах. Результаты были быстро обработаны в Москве (А. Ильенко работает в Институте эволюционной морфологии и экологии животных Академии наук СССР), сданы в журнал и опубликованы уже к середине 1970 г. С сентября по декабрь 1970 г. не было вылова рыб, а в декабре (более сложный подледный лов) были пойманы только щуки (очевидно, несколько штук).

В декабре 1970 г. группа, продолжавшая работу (по объему измерений и технических операций она требует большого коллектива сотрудников, Ильенко, безусловно, был только руководителем), обнаружила резкий подъем концентрации цезия (и, конечно, стронция), но вылов рыб не носил систематический характер, и к анализу биомассы приступили только с лета 1970 г., когда первая статья уже была опубликована. Весной начался резкий спад концентрации изотопов. (Уровень протока весной всегда растет за счет таяния снега.) Но ведь озеро уже было названо непроточным, а для непроточных озер Ровинский уже раньше доказал иную динамику концентрации стронция во времени. Да и по одному только цезию очевидно, что озеро было проточным, а динамика стронция не могла совпадать с динамикой цезия – разное поведение этих изотопов давно известно. Это опровергало искусственный характер загрязнения. Если дать кривые по двум изотопам в одной работе, то это ясно покажет, что никакого «периодического искусственно сменяемого содержания цезия» не могло быть. Стронцием пришлось пожертвовать ради возможности публикации, в паре эти изотопы слишком усложняли картину, да и распределение их по компонентам водоемов очень разное и уже достаточно хорошо изучено в модельных опытах. Содержание стронция в таком озере постепенно снижалось бы в течение двух лет.

О размерах озера автор не приводит никаких данных, но о них можно судить по количеству выловленных щук. Щуки – хищники, поэтому их количество лимитируется наличием тех рыб, которыми они питаются. В условиях исследуемого озера щуки питались исключительно плотвой, и вообще в озере было только четыре вида рыб, из которых три – хищники.

В озерах Урала и Сибири чаще всего видовой состав рыб более разнообразный [15], но есть и озера бедные, в которых преобладают как раз плотва, окуни и щуки. А. И. Ильенко изучал в течение двух лет пищевые цепочки между растительным и животным миром озера и внутри рыбного биоценоза. При таких исследованиях вылов щук не должен был нарушать нормальный баланс между хищниками и их пищей, то есть общее стадо щук в озере не должно подвергаться существенным изменениям. Всего за два года наблюдений А. И. Ильенко выловил более 100 щук весом 3–5 кг и несколько щук весом 10–15 кг. Наличие в уловах столь крупных щук свидетельствует о том, что озеро не было объектом промыслового использования в течение многих лет и это позволило части щук достигнуть таких размеров. Таким образом, общий вес щук, выловленных Ильенко, составляет около 400–450 кг. В сборнике «Биологическая продуктивность водоемов Сибири» (1969), из которого мы уже упоминали одну статью по Уралу [15], приводится состав рыбы в озерах разного типа. В водоемах Свердловской и Челябинской областей действительно преобладают озера, в которых доминируют только плотва, окунь и щука. Озера, расположенные южнее, имеют более богатую растительность и более сложный видовой состав рыб, иногда до 36 разных видов (чир, рипус, сиг, лещ, сазан, судак и др.). Продуктивность озер с богатым составом рыб выше, чем с бедным. Продуктивность зависит и от глубины озера, которой мы в данном случае не знаем. Во многих водоемах продуктивность составляет всего 10 кг на гектар, в проточных озерах – от 16 до 25 кг на гектар. В уловах (и в балансе озера бедного типа, где обитают лишь 3–4 вида, таким было озеро в опытах Ильенко) удельный вес плотвы составляет 80–83 %, окуня – 3—10, щуки – 2–6 %. Если для щук взять среднее значение 4 %, то для обычного бедного озера это составляет только около 1 кг на гектар. Ильенко в 1970 г. выловил более 300 кг щук, что говорит об озере, размер которого не меньше 300 га, то есть не меньше 3 км². Но при популяционных исследованиях и анализе пищевых цепочек должен применяться еще более осторожный подход, чем при промышленном использовании озер. Нужно быть полностью уверенным, что вылов ста щук ни в коей мере не нарушил баланса в озере (плотва вылавливалась в меньшем количестве по отношению к ее запасам в озерах). Эколог работает, не меняя равновесия, поэтому Ильенко должен был быть уверен, что 100 щук – это не больше 5—10 % их популяции. Но стадо в 1 000—2 000 щук в озерах бедного типа может быть лишь при размерах озера около 10 км². Таким образом, как и в случае «экспериментальных» озер в работе Ровинского, опыты Ильенко велись в озере, представлявшем собой географическую единицу, а не маленький водоем. Выше мы рассчитали только возможный минимальный его размер.

Что касается количества радиоизотопов в озере, то если предположить, что озеро было мелководным (как большинство озер Урала), тогда увеличение концентрации Cs¹³⁷ с 0,01 до 0,08 мккюри на литр с сентября по декабрь 1969 г. требует для озера такого размера попадания около 5 000 кюри. Для двух других повышений в 1970 г. тоже нужно внести около 5 000 кюри. Но ведь концентрация Sr⁹⁰ была еще выше (0,2 мккюри). Следовательно, только в воде озера было не менее 20 000 кюри Sr⁹⁰. Это количество, безусловно, не экспериментального, а промышленного уровня. И это только в воде! Донные отложения, ил и биомасса (водоросли и планктон) накапливают намного большие количества радиоизотопов, обеспечивая биологическую очистку воды. На рис. 2 показана динамика концентрации Cs¹³⁷ в пище плотвы (планктон, водоросли). Динамика достаточно активная, что говорит о наличии в озере обмена воды. Но в августе 1970 г. концентрация в пище рыб была 38 мккюри/кг. По расчетам А. Ильенко, «абсолютное количество Cs¹³⁷ в пище рыб значительно превышает содержание изотопа в воде (в 520—4 200 раз, в среднем в 1 300 раз)» [11. С. 175]. По стронцию никаких данных по пище рыб не приводится, но, судя по данным из работы Ровинского, количество изотопа в донных отложениях и в иле (биомасса не учитывалась) в десятки раз выше (в абсолютных величинах), чем в воде.

В мышцах рыб концентрация цезия была на уровне 5—10 мккюри/кг, концентрация стронция в костях в 5—10 раз выше, что, безусловно, делает рыб этого озера непригодными для использования человеком в пищу.

Если приводимые Ильенко абсолютные величины радиоактивности в пище рыб достаточно обоснованны, то мы получим только для Cs¹³⁷, с учетом его динамики (три резких повышения за два года), фантастически высокое значение – 10 000 000 кюри, что равноценно 10 т радия. А ведь еще был и стронций в значительно больших количествах. Такие количества, измеряемые мегакюри, содержатся в реакторах, и не существует никакой реальной возможности для того, чтобы Ильенко, даже с группой неназванных сотрудников, мог проводить с подобными количествами радиоактивности какие-либо биологические эксперименты. Во всех этих расчетах не учитывались донные отложения, которые, по данным Ровинского, фиксируют большую часть радиоактивности.

Наши расчеты, конечно, очень приблизительны, так как нет данных по динамике стронция. В 1969 г. Ильенко указал концентрации стронция в 10 раз выше, чем цезия. Если озеро проточное (а это следует из динамики изотопов), то объемы сброшенной в озеро радиоактивности следует увеличивать. Неясно, с какого года в озеро начался сброс радиоактивных отходов, но явно до 1969 г. В июне 1969 г., когда Ильенко проводил измерения по цезию, концентрация его в щуках была примерно такой же, как и в июне 1970 г. Несколько парадоксально то, что мышцы щуки содержат почти во всех измерениях (кроме двух) большую концентрацию цезия, чем мышцы плотвы, которая служит пищей для щук. Концентрация цезия в мышцах крупных щук (10–12 кг) была в два раза выше, чем концентрация цезия в щуках весом 3–5 кг. Период полувыведения цезия из организма млекопитающих 150 дней [16]. У рыб обмен, безусловно, идет медленнее, особенно если учесть периоды зимнего покоя. Высокий уровень цезия в мышцах щук в начале измерений в июне 1969 г. говорит о том, что накопление его началось задолго до 1969 г. и, очевидно, в предыдущие годы концентрация изотопов в компонентах водоема была еще выше, что и отразилось на конечном звене пищевой цепи (щуки), и в большей мере на крупных (старых), чем на средних по размерам рыбах.

Все эти данные (точные размеры озера, суммарные количества вносимых изотопов, местоположение озера, необходимое для учета климата, и многие другие детали) обязательно должны были быть указаны самим автором. Без них вся работа теряет экологическую ценность – все, что сообщается в статье, было в основном известно по прежним опытам в небольших водоемах и в искусственных условиях. Именно уникальность условий и большие размеры озера имеют ценность в работах А. И. Ильенко, но эту уникальность автор старательно скрывает, а иногда и фальсифицирует описание реальных условий опыта. Из дополнительного анализа этих работ совершенно очевидно, что загрязнение озера либо явилось результатом серьезной аварии, либо связано с промышленным сбросом радиоактивных отходов в озеро каким-то крупным местным атомным предприятием типа завода по переработке отходов реакторов. Последнее, однако, маловероятно для 1969–1970 гг., так как правила сброса радиоактивности во внешнюю среду в этот период стали очень строгими и миллионы кюри стронция и цезия, безусловно, не могли просто выливаться в воду ближайшего озера. Более вероятна гипотеза о загрязнении озера и территории вокруг него в результате аварии, которая влечет за собой естественный сброс активности в сток и через грунтовые воды.

При таком источнике загрязнения можно объяснить и колебания цезия в воде: весной 1970 г. тающие снега резко снизили удельную активность воды, с апреля по август она росла за счет поступления грунтовых, более радиоактивных вод. Осень 1969 г. могла быть сухой, осень 1970 г. – с обилием дождей, поэтому поверхностный сток в реки и озера мог снизить активность.

В пользу гипотезы о том, что радиоактивность озера и ее колебания были непосредственно связаны с загрязнением окружающей озеро территории (бассейна озера), свидетельствует один бесспорный факт: А. И. Ильенко с группой сотрудников в то же самое время (летом и осенью 1969 и 1970 гг.) проводил обширные исследования по распределению тех же радиоизотопов стронция и цезия у сухопутных животных и птиц, собирая, вылавливая и отстреливая их сотнями. Вести две такие большие программы одновременно и непрерывно реально только на рядом расположенных территориях.

Обсуждение жизни наземных и почвенных животных, долгие годы обитавших в условиях радиоактивного биоценоза, логически следовало бы начинать с низших живых систем: почвенных червей, муравьев, улиток, насекомых и т. д., а потом уже переходить к амфибиям, пресмыкающимся, птицам и млекопитающим. Возможно, следовало бы дать еще раньше обзор по радиоэкологии растений. Но я начал с рыб и перехожу теперь к млекопитающим, так как данная работа – это не просто обзор по радиационной ботанике или зоологии, а анализ определенного события. Поэтому в первую очередь надо рассмотреть те факты и исследования, которые лучше раскрывают природу уральской ядерной катастрофы. После этого и данные по насекомым или почвенным водорослям станут более понятными. Будет ясно, почему исследования проводились при необычно выбранных дозах радиоактивности и с серьезными отклонениями от логически правильной экспериментальной методики, которая неизбежно применялась бы при плановых исследованиях.

Уральский радиоактивный биоценоз является, по-видимому, наиболее обширным в мире, но он отнюдь не единственный. Загрязнения больших территорий радиоактивными изотопами происходили и в других странах – частично как последствия неудачных испытаний атомных бомб. Примерами масштабных загрязнений могут служить: выброс радиоактивности от подземного испытания в штате Невада в США, о котором я буду говорить особо; загрязненный радиоактивностью участок в 16–17 га, возникший недалеко от Окриджской национальной лаборатории (Oak Ridge National Laboratory, штат Теннесси), на месте осушенного в 1956–1958 гг. озера, в которое сбрасывались радиоактивные отходы, и др. Эти районы стали в последующие годы экспериментальной базой для десятков радиоэкологических исследований, в которых прослеживалось влияние поглощения изотопов на растения и животных и так называемые пищевые цепочки. Объектами исследования были и высшие, и низшие животные, растения и микроорганизмы, а результаты публиковались в обычных журналах с подробнейшим описанием методик, источника загрязнения, его истории и многих других деталей, которые отсутствуют в публикациях советских авторов о работах, проводившихся в районе Южного Урала.

Надо сказать, что при подготовке таких публикаций советские авторы, например в области биохимии или физиологии, уже давно следуют определенным международным стандартам в описании методов и условий исследований, обеспечивающим их воспроизводимость. Отсутствие такой открытости (а иногда и явная методическая псевдоинформация – суррогат) весьма заметно в работах тех исследовательских групп, которые изучали именно уральское радиоактивное загрязнение. Поэтому, прежде чем начать рассмотрение советских исследований, авторы которых имели дело с млекопитающими, я отмечу несколько работ по тем же проблемам, выполненных и опубликованных в США, но несколько раньше [17, 18, 19], которые можно использовать для сравнения методик. Эти работы по результатам загрязнений в штате Невада и в других районах взяты мною случайно из десятков других просто для того, чтобы показать, что исследования в этой области были начаты давно и первые публикации о пищевых цепочках млекопитающих в условиях радиоактивной среды относятся к самому началу 60-х годов. Возможно, именно это и явилось одним из сильнейших стимулов, побудивших советских авторов, работающих в условиях значительно более обширной и разнообразной радиоактивной экологии, начать публикации собственных данных. В конце концов, и в засекреченных лабораториях научные работники не лишены исследовательских амбиций, связанных с приоритетом того или иного открытия.

Первая работа, на которую я хотел бы обратить внимание, выделив ее из общего потока советской научной литературы по радиационной экологии, была опубликована в 1967 г. уже знакомым нам по предыдущей главе А. И. Ильенко и его коллегой Г. Н. Романовым [20]. Авторы приводят данные по сезонным и возрастным изменениям накопления Sr⁹⁰ у одного только вида полевых мышей – темной полевки (Microtus agresis L.), обитавшей в естественных условиях на участках, загрязненных Sr⁹⁰ в дозах от 1,8 до 3,4 мкюри/м². Этот уровень загрязнения (от 1,8 до 3,4 мкюри/м²) я подчеркнул специально, так как по нему мы найдем много других работ, выполненных другими авторами и с другими объектами, но в данной радиоэкологической системе. Другие дозы загрязнений (промышленные загрязнения такого рода имеют хаотически-случайный характер) также будут встречаться и повторяться в сериях разных работ.

Ильенко и Романов не дают никаких сведений о том, где именно проводилось исследование, а взятый ими объект исследования – темная полевка водится почти на всей территории СССР.

Важно отметить, однако, информацию авторов о том, что их наблюдения проводились в 1964–1965 гг. На загрязненных участках смертность мышей была выше, чем на контрольных, причем мыши, рожденные в начале лета, были ослаблены к зимовке и их смертность во время зимовки была выше, чем у мышей, рожденных на той же территории в конце лета.

В другой статье [21] Ильенко дал схему участка, на котором производился отлов мышей, и показал распределение на нем зон с разной активностью (от 1,8 до 3,4 мкюри/м²) загрязнения почвы (эта же схема воспроизведена в его книге [12. С. 37]) и с разным содержанием Sr⁹⁰ в растениях. Я привожу их здесь (рис. 3), так как весьма хаотическое мозаично-причудливое распределение зон с разной активностью явно свидетельствует о том, что разнос активности по данной территории происходил случайно, а не по какой-либо экспериментальной схеме.

Рис. 3.

А. Среднее содержание Sr⁹⁰ (мккюри/г сухого вещества) в растениях в вольере: 1 – 0, 25; 2 – 0, 20; 3 – 0, 15; 4 – 0, 10.

Б. Загрязнение почвы в вольере по Sr⁹⁰ (мкюри/м²):1 —3, 4; 2 – 2, 7; 3 – 2, 1; 4 – 1, 8.

Площадь участка была равна 1 га, дата произошедшего загрязнения не указана, говорится только, что мыши уже давно жили в этой радиоактивной среде. Однако на другой схеме участка Ильенко дает его ботаническую характеристику: молодой березовый лес, под пологом которого имеется 5 разных типов травяного покрова. На участке были размещены 50 ловушек для отлова мышей. Распределение Sr⁹⁰ в растениях и мышах соответствовало его концентрации в почве, что не является неожиданным – это можно было бы предсказать заранее.

Странным является одно методическое обстоятельство – отсутствие данных об активности загрязнения почвы не на квадратный метр, а на определенную глубину. Sr⁹⁰ при поверхностном внесении прочно фиксируется самыми верхними слоями почвы. Поэтому и способ внесения, и глубина загрязнения являются важными экологическими факторами. Небольшое увеличение глубины внесения уменьшает поверхностное излучение и меняет характер выноса стронция растениями – с большей глубины усиливается вынос деревьями, с меньшей – травяными растениями. Кроме того, значения 1,8–3,4 мкюри/м² почвы для 1964–1965 гг. не могут быть типичными для 1962-го или 1963 г. Поэтому следовало бы дать дозы первичного загрязнения. Уже по данным о поглощении растениями – 0,25 мккюри/г сухого вещества на участках с почвой, имеющей 3,4 мкюри, и 0,10 мккюри на участках с 1,8 мкюри, видна условность значений почвенного загрязнения. Хотя автор не дает абсолютных данных об объеме растительной массы на квадратный метр, но и без того известно, что растительная масса (только трава) может составлять на 1 м² до 1 кг сырого и 100 г сухого веса. Но ведь и деревья выносят из почвы Sr⁹⁰. Сухой вес деревьев, даже молодых, измеряется килограммами на квадратный метр. Таким образом, в растениях по сумме радиоактивности деревьев и травы загрязнение получается даже больше, чем в почве (около 3—10 мкюри/м²). Из этого очевидно, что значения почвенного загрязнения определялись для какого-то верхнего слоя, а не для всей массы почвы на этих участках.

В этих первых работах участок площадью 1 га, на котором велись наблюдения, был отгорожен забором от остальной территории, так как динамика накопления стронция у мышей определялась в периодически отрезаемых у мышей кусочках хвоста, после чего мышей снова выпускали. Таким образом каждая мышь (из общего числа около трехсот) находилась под наблюдением в течение двух лет, что давало возможность вести учет смертности мышей и делать выводы о ее связи с накоплением Sr⁹⁰ в скелете. Схема опыта требовала изолированной территории, но если бы на этой ограниченной площадке внесение изотопа было действительно экспериментальным, то любой экспериментатор, следуя правилам полевых опытов, разбил бы всю территорию на ряд одинаковых по размеру и изолированных квадратов с разной активностью (например, 0,1; 1,0; 2,0; 3,0; 4,0 мкюри). Создавать хаотическое расположение загрязненных зон и с активностью в сравнительно близких пределах (1,8–3,4 мкюри) при проведении запланированной работы было нелепо. Такое распределение изотопа можно объяснить лишь тем, что эта территория была уже загрязненной до начала исследований.

Через год А. И. Ильенко опубликовал новую работу [22], в которой накопление стронция определялось у девяти различных видов мелких млекопитающих. Задачей опыта было сравнение уровня Sr⁹⁰ в скелете разных видов. В этом случае автору не требовалось наблюдать одних и тех же животных по несколько раз. Выловленных ловушками животных убивали и стронций-90 определяли в бедренных костях. Поэтому участки наблюдения не были огорожены. В каком году велись эти измерения, не сообщается, но, поскольку статья была сдана в журнал в середине 1967 г., можно предположить, что эта работа проводилась сразу после предыдущей, то есть в 1965–1966 гг. Схемы распределения радиоактивности по участкам не даются, но это были уже совсем другие участки, так как животных отлавливали в зонах с плотностью загрязнения 0,6; 1,0 и 2,5 мкюри/м². Общий размер территории, загрязненной стронцием-90, не указан, но площади для вылова животных были, безусловно, больше 1 га, так как было выловлено (и забито для измерений) 1 066 особей девяти разных видов. Поскольку определялась и связь уровня стронция в костях с типом питания, то вылов 1 066 особей не должен был существенно нарушить популяционное равновесие в данной среде. Если вылов составил около 10 % животных данного биоценоза, то для общего числа животных всех видов, находившихся под наблюдением, минимальные размеры загрязненной территории должны были быть в пределах 100–200 га. Характер растительности на этой территории и ее локализация не указаны.

Из данного исследования можно сделать два вывода, которые необходимо принять во внимание. Во-первых, загрязнение стронцием было, по-видимому, в поверхностном слое почвы, так как минимальное накопление в скелете зафиксировано у обыкновенного хомяка, который питается подземными частями растений и семенами. Во-вторых, недалеко от данной территории имелись и «чистые» биоценозы. Это следует из того, что среди мигрирующих видов попадались особи, почти не имевшие в скелете Sr⁹⁰. Автор связывает этот факт с возможным их недавним перемещением с «чистых» территорий. Несомненно поэтому, что и обратный переход «грязных» радиоактивных животных в «чистые» зоны был также возможен.

Территория, на которой велись эти наблюдения, очевидно, имела иной состав почвы, так как концентрация Sr⁹⁰ в растениях была в 10 раз выше, чем та, которая указана в предыдущей работе (вынос Sr⁹⁰ сильно зависит от типа почв). Участки с разным уровнем загрязнения были неодинаковы по размеру и, несомненно, относились к разным типам биоценозов, так как видовой состав животных на участках разный. Самым большим был участок с высокой концентрацией загрязнения (2,5 мкюри/м²). На нем выловлено восемь видов, среди них 108 бурозубок вида Sorex caecutiens и 40 бурозубок вида Sorex araneus. Эти животные питаются в основном дождевыми червями почвы и мигрируют на большие расстояния. На других участках вид Sorex caecutiens уже не попадался в ловушки. Второй участок был, по-видимому, лесным, так как среди отловленных на нем лишь четырех видов преобладали лесные мыши (Apodemus sylvaticus). Их было поймано 308 особей, тогда как на участке с максимальным загрязнением – 30, а на слабо загрязненном участке – 45 (данные по концентрации в растениях приводятся только для участка с максимальным загрязнением).

Все это опять же указывает на случайный характер загрязнения, а не на заранее планируемый эксперимент. Кроме того, для общего загрязнения такой территории (с учетом стронция в растениях) минимально необходимо около 4 000 кюри Sr⁹⁰. При экспериментальной работе, планируемой заранее, можно было для получения тех же выводов ограничиться 2–3 га или даже меньшими участками. Загрязнение на сотни лет 100–200 га неогороженной территории нельзя считать разумным, тем более что мигрирующие виды млекопитающих, птицы, насекомые, семена и пыльца растений вызывают вторичный разнос стронция на значительно большие расстояния.

В 1969 г. В. Е. Соколов и А. И. Ильенко опубликовали обзор по радиоэкологии позвоночных [23], в котором приведены и их собственные, ранее не публиковавшиеся экспериментальные данные не только по Sr⁹⁰, но и по Cs¹³⁷. Однако в нем не описана методика опытов и нет ссылок на какие-либо ранее опубликованные работы, где можно было бы найти и методику. (В обобщающей книге [12] Ильенко снова приводит эти же данные, но ссылается на тот же самый обзор.)

По Sr⁹⁰, наряду с таблицами, которые были уже приведены в ранее цитированных экспериментальных статьях, Соколов и Ильенко приводят (на рис. 4, с. 249) данные о численности четырех разных видов мышей на участках с разным уровнем загрязнения (от 1 до 3 мкюри/м²). Но это опять новая территория (площадь участков не указана), так как она отличается от ранее изученных участков характером растительности. Рассмотрены три типа растительного покрова: опушка леса (3 мкюри/м²), заросли бурьяна (2 мкюри/м²) и луг с кустарником (1 мкюри/м²). И в этом случае совершенно очевидно, что использовалась для опытов уже ранее загрязненная территория, так как при изучении плотности популяции в зависимости от уровня загрязнения (а это было задачей опыта) обязательно следовало проверить разные уровни и в каждом биоценозе, то есть иметь не три разных, а девять участков, по три в каждой экологической системе. Впервые в этой статье появляется территория, загрязненная Cs¹³⁷, и на участках с тремя уровнями Cs¹³⁷ определено содержание этого изотопа у шести разных видов мышей. Никаких методических деталей не приводится, но совершенно очевидно, что все три участка имели разную растительность и экологию, так как они были неоднородны по видовому составу: на первом можно было отлавливать только два вида мышей, на втором и третьем четыре вида. Уровень загрязнения участков Cs¹³⁷ измерялся уже не в милликюри, а в микрокюри (7,85; 5,30 и 4,45 мккюри/м²), то есть был примерно в 500 раз ниже максимального загрязнения Sr⁹⁰. Была ли это та же территория, где имелся и стронций, или другая, не ясно. Проводить раздельное определение радиоактивности стронция и цезия очень легко, так как оба изотопа имеют разный тип радиоактивности (бета– и гамма-излучение). О том, что загрязнение цезием также не было экспериментальным, можно догадаться по слишком близким уровням загрязнения на разных участках. Для запланированных опытов обязательно выбирались бы условия с большими различиями.

При первичных процессах распада урана в ядерных реакторах (а также при атомных взрывах) образование стронция и цезия не отличается столь существенно. Поэтому при загрязнении территории от случайных локальных выпадений, связанных с испытаниями атомного оружия, или при промышленных загрязнениях свежими отходами реактора содержание в почве Sr⁹⁰ и Cs¹³⁷ не могло бы различаться в 300–500 раз. Цезий является аналогом калия, и этот изотоп (Cs¹³⁷) менее прочно фиксируется в биомассе (и, по-видимому, в почвах). Поэтому можно было бы ожидать снижения соотношения цезий/стронций на загрязненной территории во времени, но не очень быстрого. Однако при обработке отходов перед их захоронением Cs¹³⁷ часто выделяется, так как он имеет гамма-излучение и поэтому может быть использован в радиологической аппаратуре. Благодаря более длительному периоду полураспада цезиевые источники облучения удобнее, чем кобальтовые, а для каждого источника, приспособленного, например, для медицинских целей и необходимого любой больнице, требуются тысячи кюри гамма-излучателя. Возможно, что гамма-излучение цезия находит и какое-либо другое практическое применение кроме медицинского. Если в индустриальных атомных центрах используются процессы выделения не только плутония и урана, но и цезия, то захораниваемые отходы должны содержать намного больше стронция, чем цезия. То, что и в озере «X», и в почве соотношение стронций/цезий варьировало от 10 до 300, может быть истолковано лишь в пользу предположения, что загрязнение было связано именно с выбросом отходов от разных циклов производства продуктов атомной промышленности. Весьма вероятно, что в связи с очень низкими уровнями содержания цезия в изучавшихся биоценозах (в пределах 4–8 мккюри/м²) радиобиологический (и генетический) эффект облучения цезием животных и растений был слишком слабым и часто просто игнорировался. Несмотря на бета-излучение стронция, наличие в среде этого изотопа в концентрациях, превышавших концентрацию цезия в 200–300 раз, а также более прочная фиксация стронция в биологических структурах делали именно этот радиоактивный изотоп доминирующим радиобиологическим фактором, оказывавшим и на растения, и на животных заметный физиологический, генетический и популяционно-экологический эффект. Это подтверждается и данными Ильенко [12], изучавшего многочисленные морфологические и физиологические изменения у животных, обитавших в районах с уровнем стронция в 1–3 мкюри/м². Потому-то столь высокие дозы не должны были бы применяться для изучения пищевых цепочек. Но, по-видимому, у авторов не было выбора.

Если учесть данные по Cs¹³⁷и новые данные о зависимости плотности популяций от уровня Sr⁹⁰и типа биоценоза, то общее число выловленных ловушками разных видов мышей увеличивается до 1 500. При этом надо допустить, что это только часть популяции, не нарушающая баланс в нормальных пищевых цепях. (Я условно считаю, что это 10 % от всей популяции, хотя может быть и ниже.)

По данным Н. А. Никитиной [24], изучавшей динамику перемещений разных видов мышей и других грызунов в различных районах СССР, «плотность населения» основного вида в лесах Урала – красной полевки (Clethrionomy rutilus Pall) варьирует от 20 до 80 животных на гектар. Ильенко ставил до 48 ловушек на гектар. При изучении динамики мышей в лесах и других районах Урала используются те же типы ловушек, и попадание в них мышей – явление статистическое, в среднем на 100 ловушек в сутки попадает 1–2 особи [25]. Учет этих данных позволяет говорить о возможной площади загрязненной территории в сотни гектаров, и это только минимальная величина. Таким образом, последовательное рассмотрение проведенных одного за другим исследований свидетельствует об увеличении зоны загрязнения, где велись эти исследования, до величины близкой к 1 км². Но и это, как мы увидим, далеко не предел ее площади.

По цезию-137 годом позже А. И. Ильенко и Е. А. Федоров [26] публикуют отдельную статью. Методического раздела в этой статье опять нет, но авторы признают во введении, что цезий был не единственным радиоактивным изотопом на загрязненной территории. «…Исследования проводились на экспериментальных участках, загрязненных радиоактивными веществами (моделирующими промышленное загрязнение), в составе которых находился и цезий-137» (с. 1371, подчеркнуто мною. – Ж. М.).

Плотность загрязнения участков по цезию составляла 4–8 микрокюри на 1 м². Плотность загрязнения другими изотопами, однако, не указана. Целью работы являлось изучение пищевых цепей и концентрации Cs¹³⁷ в теле 22 видов животных. Работа проводилась с еще большим размахом, чем все предыдущие, и кроме мелких млекопитающих отстреливались и крупные, такие как косуля (Capreolus capreolus), и редкие пушные звери: колонок (Mustela sibiricus) и горностай (Marminea), а также несколько видов птиц. По животному составу легко установить, что работа проводилась либо в Западной Сибири, либо на Урале, так как некоторые из перечисленных видов в Европейской части СССР не встречаются. Горностай – животное настолько редкое и со столь уникальной шкуркой, что мехом горностаев обычно только по краям обшивали в старину царские мантии. Однако главный индикатор территориальных размеров – безусловно, косуля. Наблюдения велись годами, и должна была быть уверенность, что все животные мигрируют в пределах радиоактивной территории. Отстрел пяти косуль свидетельствует о том, что на данной территории было по меньшей мере стадо из 30–40 особей. Пищевой ареал одной косули летом не менее 40–80 га, а зимой, когда толстый слой снега затрудняет питание и животные в основном объедают лишайники с деревьев, косули мигрируют на много километров. 1 км² – это 100 га, поэтому очевидно, что общая территория загрязнения цезием измеряется уже тысячами гектаров.

В том же году (1970) А. И. Ильенко публикует более обстоятельную статью [27], из которой явно следует, что и те участки, которые изучались в 1967–1969 гг. по распределению стронция, и те районы, которые упоминаются в статьях [23, 26] как загрязненные Cs¹³⁷, представляют собой общую территорию.

В животных учитывалась одновременно концентрация и Sr⁹⁰, и Cs¹³⁷, причем по значениям концентрации в пище, скелете и мышцах, приводимым в таблицах, видно повторение данных, которые раньше уже публиковались.

Загрязнение по Sr⁹⁰ составляло от 0,6 до 2,5 мкюри/м² – то же самое значение, что и в работе [22], но без деления на участки. Деление территории на участки с разной активностью (0,6; 1,0 и т. д.) было возможно для мелких грызунов (мышей разных видов) и растений. Мыши не мигрируют далеко от своих норок, растения стоят неподвижно. Но при определениях радиоактивности у косуль и оленей и других далеко мигрирующих млекопитающих или птиц возможность такой дифференциальной дозиметрии уже нереальна. Это лишний раз указывает на то, что работа не планировалась заранее, так как при экспериментальных условиях неравномерное распределение активности по территории создает большие неудобства для изучения пищевых цепей, особенно животных-хищников, семьи которых обычно имеют свою «охотничью» территорию, определенный ареал, соответственно границам которого и нужно было бы создавать ту или иную степень радиоактивного загрязнения.

Автор, безусловно, понимал существование методических трудностей, и поэтому значения концентрации стронция в скелете, приводимые в этой работе, даны в усредненной «суммарной» форме для разных видов животных. При работе с мышами радиоактивность, как мы видели, определялась для каждой особи отдельно.

По цезию Ильенко указывает уровень загрязнения 4,6 мккюри/м² (а не от 4 до 8, как в более ранней статье Ильенко в соавторстве с Е. А. Федоровым [26]), но показатели по животным и растениям часто взяты из таблиц, опубликованных в той же статье при совсем иной методической интерпретации. Например, концентрация Cs¹³⁷ в мышцах темной полевки в обеих работах составляла 2,8 мккюри/кг в теле и 5,4 в пище, у косули 0,4 в теле, и отстреляны для определения цезия те же пять косуль. По другим животным автор усредняет прежние данные, разбитые на группы, но все же по птицам (сорока, скворец, полевой воробей и др.) количество отстрелянных животных и концентрация цезия идентичны. Для определения стронция было отстреляно одиннадцать косуль.

Во введении автор ясно говорит о том, что территория была загрязнена стронцием и цезием. Судя по цифрам, определение цезия и стронция часто велось независимо, иногда больше животных забивалось для определения цезия, иногда для определения стронция. Поэтому не исключено, что общее количество косуль, отстрелянных для анализов, шестнадцать. Идентичны цифры в обеих работах и при анализе цезия в лягушках и у пушных (горностай и колонок).

Таким образом, из сопоставления этих данных видно, что территория, достаточно большая для нормального обитания нескольких тысяч животных разных видов, среди которых имелось большое стадо косуль (отстрел шестнадцати животных без нарушения баланса), была загрязнена стронцием (от 0,6 до 2,5 мкюри/м²) и цезием (уровень загрязнения в 500–600 раз ниже). По критическому виду (косули) можно допустить, что площадь загрязненной территории составляла 50—100 км², гектарами ее уже не измеришь. Чтобы получить тот уровень стронция, который указан в этих работах, нужно распределить по такой площади около 500 000 кюри. При учете стронция в растениях количество кюри поднимается до миллиона – это, безусловно, индустриальные величины, а не экспериментальные. Ни одному экспериментатору ни в одной стране мира не позволят загрязнять стронцием десятки квадратных километров в концентрациях, намного превышающих «индикаторные» и вызывающих множество морфологических изменений, повышенную смертность животных и ряд других негативных последствий.

Упомянутые выше авторы обычно ничего не говорят ни о месте проведения опыта, ни об общих площадях. Однако методические фальсификации в публикациях при их сравнении совершенно очевидны. Помимо того что Ильенко в трех своих работах [22, 26, 27], опубликованных в 1968–1970 гг., повторяет одни и те же данные, но в разном контексте и давая разные объяснения о характере загрязнения территории, эти объяснения к тому же иногда противоречивы. Из работы [27] очевидно, что загрязнение территории цезием сопутствовало загрязнению стронцием. Остается необъясненным, для чего при «опытах» создавалась слишком большая разница в дозировках загрязнений по стронцию и цезию. О том, как возникло загрязнение, нет ни слова. В то же время в совместной статье Ильенко и Федорова [26], где речь идет только о цезии, сказано, что загрязненные участки «были заложены для отработки методов дозиметрического контроля объектов внешней среды (Korsakov et al., 1969)».

Таким образом, авторы утверждают, что загрязнение осуществила другая группа исследователей, занимавшихся дозиметрией. Однако знакомство с работой, на которую дается ссылка (Korsakov et al., 1969), вызывает большое сомнение в том, что Ильенко и Федоров видели, что именно там было опубликовано. По-видимому, они ознакомились с ней случайно по реферату или каким-то другим непрямым способом. Дело в том, что ссылка на статью дается как на иностранную публикацию и название статьи дается по-английски. Между тем статья Ю. Д. Корсакова, И. Я. Попылко и И. А. Терновского [28] была опубликована в Вене, но на русском языке. Международные агентства ООН, а таковым является Агентство по атомной энергии (МАГАТЕ) со штаб-квартирой в Вене, опубликовавшее труды симпозиума, признают русский язык рабочим и публикуют русские доклады без перевода. Авторы статьи являются сотрудниками Института атомной энергии им. И. Курчатова в Москве. Их работа, если верить всем их описаниям, была действительно экспериментальной и состояла в индикаторном загрязнении территории смесью радиоактивных продуктов из реактора, «выдержанных после окончания облучения в реакторе в течение 200–350 дней». То есть использовались реакторные отходы после почти года хранения. Среди радиоактивных изотопов были и Cs¹³⁷, и Sr⁹⁰, и ряд других (церий-144, цирконий-95, рутений-106 и др.).

Перечисленные радиоактивные вещества распылялись над достаточно большой территорией (включавшей и деревни с их жителями и сельскохозяйственным производством), но при плотности загрязнения 1 кюри/км². В этом случае на 1 м² приходится 1 мккюри смеси изотопов. В какой части СССР проводилась работа, не указано. Но ведь у Ильенко и Федорова только по цезию активность была в 4–8 раз выше, а по стронцию в 1 000—2 500 раз выше, чем указано в докладе Корсакова для международного симпозиума. Поскольку в работах Ильенко и Федорова проводились затем детальные анализы активности органов и тканей, то нет оснований сомневаться в приводимых ими высоких уровнях загрязнения. Следовательно, либо их территория не имела ничего общего с территорией, загрязнявшейся «экспериментально» группой Корсакова, либо Корсаков с сотрудниками фальсифицировали реальные данные загрязнения, чтобы придать своей работе экспериментальный характер.

Ильенко приводит в итоговой статье [27] и свои первые данные по определению радиоактивности в рыбах (плотва, щука и др.) [10], которые мы уже разбирали, – измерения первого года, проводившиеся летом 1969 г. Поскольку работы по анализу радиоактивности у животных продолжались с 1969 г. в возрастающем объеме, то очевидно, что то озеро «X», по поводу которого строились различные предположения в предыдущем разделе, находилось в одном территориальном массиве с участками леса, луга и других биоценозов, загрязненных стронцием и цезием. Так как их площади измеряются десятками квадратных километров, то наиболее вероятно, что именно сток с поверхности и через грунтовые воды и являлся причиной колебаний радиоактивности в воде озера.

В тот же период, когда проводились все эти обширные и требующие больших затрат времени и большого числа технических помощников экспериментальные работы, А. И. Ильенко и А. Д. Покаржевский осуществляли еще одну серию исследований – по влиянию различных биоценозов на концентрирование стронция-90 мелкими млекопитающими (пять видов мышей и бурозубка) [29]. Эта работа была напечатана в 1972 г., но выполнялась в июне – июле 1968-го и в июне – августе 1969 г. (Июнь – август 1969 г. – это, как мы видели, и начало исследований стронция и цезия в рыбах озера «Х» [10].)

В новой публикации впервые сообщается: «…загрязнение участков произведено за несколько лет до начала наших исследований, и к моменту нашей работы Sr⁹⁰ был полностью аккумулирован биоценозами и вовлечен в круговорот веществ» [29. С. 1219].

В то же время речь в ней идет опять о новой территории с совсем другими уровнями загрязнения стронцием. На ней были выбраны пять участков с плотностью загрязнения 3, 21; 1, 23; 0, 44; 0, 37; 0, 14 мккюри/м². Итак, здесь загрязнения измеряются в микрокюри, то есть уровни активности почвы в 1 000—2 000 раз ниже, чем те, что фигурируют в других работах Ильенко. А цели исследования в основном те же. Участки имели различные почвы, различную растительность и в то же время различную радиоактивность. Это опять же свидетельствует о случайном загрязнении, так как при экспериментальном загрязнении сравнение разных биоценозов должно проводиться в условиях одинаковых или близких уровней загрязнения. Авторы дают подробную ботаническую характеристику участков, сообщают, какие виды растений на них преобладали, описывают рельеф местности и т. д. Хотя размеры участков не приведены, из описаний видно, что они достаточно велики, по крайней мере не меньше 5—10 га каждый. Один из них (№ 3) представляет собой «берег озера». Вариации типов почв (серая лесная на участке № 1, песчаный склон – участок № 3 и чернозем – участки № 2, 4 и 5) свидетельствуют о географической величине всей зоны. Кроме того, необходима была достаточная пространственная изоляция этих участков, чтобы не допустить перехода мигрирующих видов (бурозубка) с одного участка на другой. Если допустить наличие в том районе, где проводили работы Ильенко и его сотрудники, обширного индустриального загрязнения, случившегося за несколько лет до начала опытов с млекопитающими, то эта серия участков с активностью намного ниже, чем указана в других работах той же группы авторов, могла находиться, по-видимому, на периферии основной загрязненной зоны или даже являлась следствием так называемого вторичного загрязнения [28], возникающего в результате ветрового переноса пыли или семян и других продуктов. Пылевой перенос, создающий вторичное загрязнение, как было показано в этой работе, особенно заметен весной и поздней осенью, когда растительный покров отсутствует, но уже или еще нет снежного слоя.

(Однако, как мы увидим в дальнейшем, эти же участки появляются в исследованиях с птицами, но уже с уровнями загрязнения в милликюри на 1 м², а не в микрокюри). В русских текстах такая ошибка встречается довольно часто. В начале 50-х годов в СССР перешли с принятых международных сокращений единиц радиоактивности на русские: mСi стало мкюри, а µСi – мккюри. Две буквы «к» подряд в случае мккюри создавали у машинистки, корректора или наборщика впечатление опечатки, и если мкк повторяется много раз, то и мк они могли заменить на мкк. Если же в тексте чаще встречается мк, то возникает желание исправить мкк на мк. Автор, читая корректуру, зачастую пропускает эту весьма существенную ошибку.)

Я уже упоминал две работы, в которых кроме накопления Sr⁹⁰ и Cs¹³⁷ млекопитающими изучалось и накопление этих изотопов птицами, обитающими в радиоактивных биоценозах [26, 27]. Птицы – это особая группа животных в так называемых пищевых цепочках: разные виды питаются семенами деревьев и полевых растений, почвенными, летающими и ползающими насекомыми, млекопитающими и даже трупами животных. Водоплавающие птицы кормятся рыбой, амфибиями и многими другими продуктами озер и прудов.

Комплексное изучение флоры и фауны радиоактивного биоценоза обязательно включает и птиц. Но ведь многие виды птиц в СССР прилетают весной из южных краев, а осенью снова улетают на зимовку в разные страны – на берега Средиземного моря, в Среднюю Азию, Турцию и Крым, Иран и Северную Африку, оставаясь там на много месяцев. Далеко не каждая из них возвращается назад – 20–30 % может погибнуть по разным причинам. Не каждая птица возвращается на то же самое место, откуда она улетела предыдущей осенью. Особенности миграций и консерватизма, а также маршруты перелетов изучаются многими методами, среди которых главный – метод кольцевания.

«Горячая» зона опасного загрязнения охватывала в 1957 г., может быть, не более 2 000 км², но охота на птиц была запрещена по всему Среднему и Южному Уралу. Цезий в мышцах в первые годы мог достигать высоких уровней концентрации у некоторых групп, и стронций в костях мог быть очень опасным – кости молодых птиц часто поедаются вместе с мясом.

Но ведь в других странах и в южных районах СССР, куда прилетали зимовать уральские стаи, охота не запрещалась. Я не думаю, что люди в этих краях, съев, например, дикую утку с озера «X», подвергали себя слишком большой опасности, но все же правительству СССР следовало разработать международную программу наблюдения за перелетом радиоактивных птиц и систему предупреждения. Вначале никто об этом, очевидно, не подумал, а потом решили, что уже слишком поздно. Если та или иная насыщенная радиоактивностью птица перенесла длительный перелет на юг, перезимовала и не погибла, то не погибнет и охотник, принесший ее своей семье на ужин. Именно у птиц кроветворение наиболее активно, и они относятся к самым чувствительным к радиации видам животных. А о так называемых отдаленных эффектах радиации в 1958–1963 гг. в СССР еще почти не знали – это была одна из проблем запрещенной в то время хромосомной генетики.

Первая подробная работа по изучению птиц в радиоактивном биоценозе была опубликована также А. И. Ильенко в 1970 г. [34]. Отдельной методической части в этой статье нет, но при объяснении природы загрязнения автор пишет: «На участках, искусственно загрязненных Sr⁹⁰ уровнями 1,8–3,4 мкюри/м² и Cs¹³⁷ с плотностью 4–8 мккюри/м², имитирующих промышленное загрязнение, отстреливали птиц…» Как видим, это все тот же биоценоз (1,8–3,4 мкюри/м²), в котором раньше отлавливали мышей. Но ведь этот биоценоз является радиационно опасным, и жившие в нем мыши имели сокращенную продолжительность жизни и обнаруживали анатомические и физиологические изменения, связанные с высоким уровнем радиации. Хорошо известно, что в тех случаях, когда уровень загрязнения территории вызывает резкие нарушения жизнедеятельности животных, такие участки мало пригодны для изучения экологических взаимосвязей. В приводимой автором таблице Sr⁹⁰ указывается в микрокюри на грамм костной ткани, а цезий в микрокюри на килограмм мышц. Вариации концентрации между видами были очень большими, но выражены в несколько странной форме (сырой вес х 10^-2). Эта единица измерения не совсем обычна – для чего и какие именно величины умножать на 10^-2, мне не ясно. Если приведенные в таблице числа следует делить на 100, то было бы проще привести их в пикокюри, то есть в единицах, которые в тысячу раз меньше, чем микрокюри. Именно пикокюри являются обычными для других радиационно-экологических работ. Но, по-видимому, в пикокюри полученные авторами показатели были бы слишком высокими, и это сразу обратило бы на себя внимание. Для профессионалов-радиоэкологов я привожу здесь эту таблицу полностью. По стронцию у некоторых видов концентрация радиоактивности в костях, безусловно, очень высокая и может вызывать с течением времени радиационные повреждения в костном мозге – наиболее чувствительной к излучению ткани.

Эта таблица и список латинских названий других птиц, обследованных в дальнейшем (см. на с. 55), могут быть интересны для тех орнитологов, которые пожелали бы проследить за судьбой перелетных видов и найти этих птиц со Sr⁹⁰ в скелете где-нибудь в долине Нила или на островах Греции и Югославии. Конечно, не все из 21 вида птиц, приведенных в таблице, относятся к группе перелетных. Некоторые зимуют на Урале, другие улетают, но не так далеко – на Кавказ, к Каспийскому или Черному морям, в Туркмению или Узбекистан. Дат проведения дозиметрии в этой работе нет, но именно в ней впервые достаточно четко сказано, что территория была одновременно загрязнена и стронцием, и цезием. По стронцию уровни загрязнения точно такие же, как и в двух предыдущих работах [20, 21], по цезию идентичны с активностью, указанной в работе Ильенко и Федорова [26]. Опять дается ссылка на Корсакова и др. [28], но я уже отмечал, что это, несомненно, фальсификация. У Корсакова загрязнения были в тысячи раз ниже и район загрязнений охватывал жилые поселки и деревни, для которых дозы из работ Ильенко были бы слишком опасными.

* Концентрация стронция-90 с иттрием-90 в скелете мелких грызунов и птиц (127 шт.), добытых в районе отстрела сов.

** Концентрация цезия-137 в теле мелких грызунов, пойманных в районе охотничьих участков хищных птиц.

Странным является одно обстоятельство. В работе Ильенко и Федорова также брались в анализах по цезию семь видов птиц (сорока, скворец, тетерев, полевой воробей, лесной конек, обыкновенная овсянка, серая неясыть), и это был один и тот же опыт, так как все показатели по этим птицам из работы [26] повторяются в статье Ильенко [34], опубликованной в том же году. Только в этой статье публикуются данные по двадцати одному виду, а не по семи, и в загрязненной местности присутствуют стронций и цезий, а не один только цезий. Однако по семи видам для цезия (концентрация в скелете и в пище) показатели абсолютно идентичны. Но Ильенко и Федоров в своей работе [26] точно указывают даты отстрела – июнь 1968 г., и следует предполагать, что значения 4–8 мккюри цезия на 1 м² относятся к 1967–1968 гг., а 1,8–3,4 мкюри стронция на 1 м² [20, 21] зафиксированы в 1964 г.! К 1968 г. эти показатели неизбежно должны быть уже иными – четыре года не могут пройти без изменений концентрации стронция в среде. Следовательно, никакой реальной дозиметрии среды после 1964 г. по стронцию, возможно, не было, и автор берет старые, уже не соответствующие действительности показатели. Но может быть, исследователи передвинули экспериментальную зону поближе к центру загрязнения, где и через четыре года еще сохранялась та же плотность загрязнения?

В этой, еще начальной работе по птицам было отстреляно около двухсот птиц. Без нарушения баланса это можно сделать в июне с нескольких квадратных километров. Судя по атласам птиц [35, 36], все эти виды встречаются на Урале и большинство из них характерно для смешанных лесов. Но некоторые более типичны для сельскохозяйственных территорий и даже для городов. Ильенко пишет, что все виды были отстреляны в лесном биоценозе. Однако виды Emberiza citrinella, Е. aureola, Sturnus vulgaris, Corvus corone не являются типичными лесными видами, а предпочитают смешанные редкие леса и открытые пространства. Полевой воробей (Passer montanus) в основном обитает не в полях вообще, а в заселенных местах с сельским хозяйством. Все это лишний раз свидетельствует об обширности исследуемой территории.

Среди перечисленных видов нет ни одного характерного для влажных районов или открытых водоемов, что может показаться удивительным, поскольку в районах Южного Урала много озер. Недоумение по этому поводу, однако, исчезает через четыре года, когда А. И. Ильенко и И. А. Рябцев публикуют специальную работу по водоплавающим птицам [37], замысел которой весьма оригинален и посвящен консерватизму возвращения птиц весной на то же озеро, с которого они улетали предыдущей осенью.

Метод исследования был очень прост. Птицы, обитающие на радиоактивном озере, содержат в костях стронций-90. Если отлавливать или отстреливать возвращающихся весной птиц на этом же озере, то те экземпляры, которые имеют в костях стронций-90, считаются вернувшимися на прежнее место. «Чистые» птицы – это пришельцы из других мест, «иммигранты». Для таких опытов удобен именно стронций; цезий, концентрирующийся в мышцах, является аналогом калия и теряется с мочой за счет обмена веществ, очень активного именно в мышцах птиц в тех южных районах, где они проводят несколько зимних месяцев. Стронций, как аналог кальция, фиксируется в костях и не обновляется.

Методику и результаты этой интересной научной работы лучше всего дать в виде прямого цитирования самой статьи. «Настоящая работа, – пишут авторы, – выполнена на экспериментальном водоеме, искусственно загрязненном стронцием-90 (Ровинский, 1965). Этот изотоп прочно фиксируется в костной ткани и не выводится из нее продолжительное время. Степень гнездового консерватизма определялась по числу особей, имеющих в скелете стронций-90, и по количеству радиоизотопа в костной ткани птиц. Эти показатели дают возможность определить птиц, гнездившихся или выросших на изучаемом водоеме, и отражают продолжительность их контакта с гнездовой территорией в годы, предшествующие исследованиям. Водоплавающих птиц отстреливали ранней весной 1970–1972 гг., во время их прилета с зимовок. Отстрел производили на временных незагрязненных водоемах до вскрытия загрязненного пруда и на нем после того, как он очищался ото льда. Отстреливали в основном селезней.

В районах наших исследований в течение многих лет не было антропогенных воздействий на животных (охота, рыболовство, выжигание лугов, сенокошение, пастьба скота и т. п.), что очень важно для формирования местных популяций водоплавающих.

Число селезней и уток со стронцием-90 в скелете неодинаково (см. таблицу). Подавляющее большинство самок содержит радиоизотоп в скелете, тогда как селезни с изотопом в костной ткани составляли от 11 до 73 % от общего числа обследованных. Селезни, которые не имеют в скелете стронций-90, несомненно, появляются на данном водоеме впервые» [37. С. 308].

Число «загрязненных» уток разных видов до и в начале гнездования

Работа, связанная с отстрелом птиц, началась весной 1970 г. Вспомним, что этой же весной А. И. Ильенко занимался еще взятием ежемесячных проб воды на радиоактивность из озера «X» и выловом там щук и плотвы, взятием проб водорослей и биомассы. В это же время велась работа и по другим проектам. То, что все эти одновременно проводимые исследования велись в одном и том же районе и в них было занято много технического персонала, не вызывает сомнений. (В СССР не принято включать лаборантов и техников в соавторы публикуемых исследований, но иногда вежливые научные сотрудники выражают благодарность «за техническую помощь», чего не было в обычаях Ильенко и его соавторов – слишком большой список пришлось бы приводить.) Но почему же в этом случае отстреливались птицы с озера, которое ранее изучал Ровинский [9], а не с озера «X»? То, что озеро «X» отлично от озера, обследованного Ровинским, ясно по динамике в них радиоактивности. В озере «X» радиоактивность резко колебалась (тип проточного водоема), в озерах, о которых мы узнали еще в 1965 г. из работы Ровинского, активность с 1960 г. была стабильной (см. рис. 1). Несомненно, что именно это и позволяло «узнать» прилетающих птиц по какому-то более или менее определенному уровню радиоактивности Sr⁹⁰ в скелете, тогда как на озере «X» могли быть птицы с сильно варьирующими концентрациями изотопов и в скелете, и в мышцах.

Ф. Я. Ровинский, как я отмечал, не приводил реальные уровни загрязнения радиоизотопами двух озер, а давал относительные величины в логарифмах. Под его наблюдением были два озера, оба географических размеров (11,3 и 4,5 км²). Ильенко называет одно из этих озер «прудом», но это, очевидно, для цензуры. На каком пруду можно отстрелять более ста водоплавающих птиц? Однако, вопреки собственным принципам, отражавшимся во всех предыдущих работах, А. И. Ильенко и И. А. Рябцев не приводят никаких числовых значений содержания стронция в костях птиц в микрокюри. В других работах по птицам [26, 34, 38] всегда давались реальные уровни стронция в костях. Ильенко и Рябцев определяли Sr⁹⁰ в птицах из этого водоема, но показали в таблицах лишь его присутствие, а не уровень. Это снижает ценность их работ с точки зрения исследования строго «локального» консерватизма, так как Ровинский изучал два озера, а не одно. К тому же в этой же географической зоне было и третье озеро с наличием стронция, и все это известно из опубликованных данных. Как же могли авторы узнать птиц, вернувшихся именно на то, «свое» озеро, с которого они улетели предыдущей осенью? При правильном научном подходе это можно было сделать лишь по уровню стронция в костях, который мог быть различным в птицах, обитающих в разных озерах. Нужно было измерять активность перед отлетом и после прилета, и время для этого было, так как исследование велось в 1970–1972 гг. Могу только предположить, что уровень стронция-90 в костях у птиц в озере, данные по которому получил Ровинский, был еще очень высок, что не позволяло Ровинскому дать реальные значения в 1964 г., когда он сдавал в печать свою работу, и это же помешало дать абсолютные значения Ильенко и Рябцеву. И через десять лет после «плато» на кривой, показанной на рис. 1, загрязненность озер стронцием-90 была еще слишком велика.

Вызывает недоумение и «отстрел птиц на временных незагрязненных водоемах до вскрытия (ото льда) загрязненного пруда и на нем, после того как он очищался ото льда». Почему велся отстрел на более южных водоемах? То, что они находились южнее, очевидно из того, что они очищались ото льда раньше. В Челябинской области сотни больших и малых озер, общая площадь водоемов там более 60 000 га. Загрязненная зона расположена к северу от Челябинска, но и южнее есть множество больших и мелких озер. Нет никаких гарантий, что птицы с этих озер обязательно полетят дальше на север: как отделить временно приземлившихся от тех, которые вернулись на свое южночелябинское озеро и останутся там на лето? Соотношение «грязных» и «чистых» птиц на озерах южнее «грязной» зоны неизбежно иное, чем в самой «грязной» зоне. Да и дальше к северу, в Свердловской и других областях, есть множество озер, для которых именно озера «грязной» зоны будут промежуточными «южными» местами временных остановок.

Я могу выдвинуть только гипотезу для объяснения этих методических аномалий. По-видимому, существует отнюдь не научная программа систематического уничтожения мигрирующих птиц, обитающих в сильно загрязненной местности. Отстрел ведется и весной, и летом, и осенью, для того чтобы уменьшить разнос активности в другие районы СССР и в другие страны. Достигнуть полной ликвидации перелетных птиц нельзя, так как у них нет абсолютного консерватизма и каждый год озера «грязной» зоны заселяются снова. Но при таких условиях постановка проблемы как научной теряет смысл.

Авторы подтверждают сведения о том, что в районе их исследований в течение многих лет были запрещены охота, рыбная ловля, сенокошение, выпас скота и т. д., то есть что, по сути, это была зона эвакуации, где прежде охотились, ловили рыбу, пасли скот, косили сено и т. д., а следовательно, и жили люди.

Избегая публикации реальных показателей радиоактивности (в микрокюри или в импульсах в минуту), авторы все же должны были сравнивать уровень активности в костях у самцов и самок разных видов. Эти данные они приводят в «относительных величинах», столбиками. У всех исследованных видов концентрация Sr⁹⁰ больше у самок, причем у трех видов различие очень велико (в 10–15 раз). Ильенко и Рябцев считают, что «это явление, очевидно, связано с более длительным пребыванием самок на гнездовой территории, загрязненной изотопом. Селезни первыми покидают места размножения. В конце весны они совершают промежуточные миграции».

Такое объяснение не кажется мне убедительным – оно могло бы оправдать небольшие различия, но не в 10–15 раз. Ведь озера, изучавшиеся Ровинским, были загрязнены в 1957 или 1958 г. Sr⁹⁰ как изотоп, депонируемый в костях на много лет, накапливается за несколько лет до определенного «плато», и у птиц, которые много лет совершают путешествия, захватывающие данный водоем, это «плато» может быть достигнуто. Большая разница может быть лишь у очень молодых птиц, что, очевидно, и было характерно для данного района при систематических отстрелах загрязненных стронцием особей. Такой систематический отстрел перелетных птиц можно оправдать, так как он предупреждает серьезный разнос опасной активности. Однако это обстоятельство мешает проведению правильно планируемых научных экспериментов, и выводы из цитированной работы могли быть гораздо интереснее, если бы авторам не приходилось скрывать многие реальные условия проведения опытов.

В 1975 г. А. И. Ильенко, И. А. Рябцев и Д. Е. Федоров опубликовали более обширную работу по той же проблеме, но для «сухопутных» перелетных птиц [38]. Смысл этих опытов – изучение консерватизма при возвращении с мест зимовок шестнадцати видов птиц, обитавших в районе, загрязненном Sr⁹⁰. Птицы отстреливались на тех же пяти участках, которые уже были охарактеризованы в работе А. И. Ильенко и А. Д. Покаржевского, опубликованной в 1972 г. [29]. Либо в этой работе 1972 г., либо в той, которая касается птиц и опубликована в 1975 г., допущена серьезная ошибка при указании загрязнения территории. В работе, опубликованной в 1972 г., показатели загрязнения на 1 м² (3,21; 1,23; 0,44; 0,37; 0,14) даны в микрокюри, а в напечатанной в 1975 г. те же самые числовые значения даны в милликюри, то есть показывают в 1 000 раз более высокую степень загрязнения. Сопоставляя данные о содержании Sr⁹⁰ в пище и скелете по двум сходным видам из работы 1975 г. с первой работой Ильенко по птицам [34] (лесной конек и дубровник), в которой загрязнение дано в милликюри (1,8–3,4), можно сделать вывод о том, что ошибка была допущена в публикации 1972 г. и загрязнение пяти участков измерено там в милликюри. Это, однако, не меняет нашего вывода в конце раздела по млекопитающим о наличии зон вторичного загрязнения, так как на участках № 4 и № 5 уровни загрязнения все же были намного ниже, чем при большинстве исследований основного района.

Методическая несостоятельность всей дозиметрии в этих работах, однако, очевидна из самого простого факта. В 1972 г. все эти показатели (3,21; 1,23 и т. д.), да еще со статистически рассчитанными возможностями отклонений (например, 0,14 ±0, 001 и т. д.), даны как характерные для обитающих там животных, отстрел и отлов которых проводились в 1968–1969 гг. Для птиц ясно указано, что их отстрел проводился в апреле – июне 1973 г., то есть через 5 лет! За это время только в результате радиоактивного распада стронция активность среды должна была уменьшиться примерно на 10 %. А ведь кроме радиоактивного распада идут процессы выноса и вымывания, поверхностной эрозии и т. д. Как же можно приводить здесь цифры пятилетней давности даже без поправки на радиоактивный распад? Такая элементарная методическая безграмотность лишь подчеркивает, сколь небрежно была поставлена вся дозиметрия во время этих исследований.

Всего для проведения этой работы было отстреляно 469 птиц шестнадцати видов. Список видов и их латинские названия даны ниже для тех специалистов, которые пожелали бы поискать радиоактивных птиц в местах зимовки перечисленных видов в различных районах за пределами СССР.

Перелетные птицы, которых Ильенко с соавторами [38] исследовали в радиоактивном биоценозе:

• лесной конек (Enhtus trivialis),

• желтая трясогузка (Motacilla flava),

• дубровник (Emberiza aureola),

• обыкновенная овсянка (Е. citrinella),

• камышовая овсянка (E. schoeniclus),

• зяблик (Fringilla coelebs),

• чечевица (Carpodacus erythinus),

• иволга (Oriolus oriolus),

• чекан черноголовый (Saxicola torguata),

• чекан луговой (S. rubetra),

• дрозд рябинник (Turdus pilaris),

• сорокопут жулан (Lanius cristatus),

• большая синица (Parus major),

• буроголовая гаичка (Р. montanus),

• грач (Corvus frugitegus).

Как и следовало ожидать, разные виды птиц обладают разной степенью консерватизма – тенденции возврата после зимовки на одни и те же места. У консервативных видов процент «иммигрантов» невелик (14–25 %), у менее консервативных «иммигранты» из других мест составляют до половины популяции.

Сама по себе идея о накоплении Sr⁹⁰ и Cs¹³⁷ в организме различных видов птиц в разные периоды года и в зависимости от типа пищи была уже ранее изучена в условиях загрязненного биоценоза возле Окриджской лаборатории в штате Теннесси [39]. Там в 1959 г. почва была гораздо больше загрязнена цезием-137, чем стронцием-90. В штате Теннесси климат более мягкий, чем в Челябинской области, и плотность популяции птиц на гектар (в США она измерялась на акр) в средней части США явно выше. По данным этой работы, она составляла 20 птиц на акр. Ильенко с сотрудниками отстреляли только для одного из опытов около пятисот птиц, причем отнюдь не всех типичных для области видов, и только часть популяций каждого вида. На выбранных ими пяти участках обитали, таким образом, тысячи птиц, и каждый участок находился на значительном расстоянии от другого. Все это опять-таки говорит о десятках квадратных километров загрязненных территорий.

Конечно, на Среднем и Южном Урале есть десятки других видов мигрирующих и перелетных птиц, судьба которых в зимнее время может быть проверена за пределами СССР. Можно было бы изучить и консерватизм прилета на места зимовки. Но, разумеется, это нельзя сделать без кооперации с советскими орнитологами и без уверенности в том, что не осуществляется программа ежегодного «профилактического» отстрела птиц в загрязненных районах.

Среди сотен разнообразных публикаций по радиоэкологии растений и животных, которые можно найти в научных журналах и сборниках, выходивших в СССР после 1965 г., сравнительно легко отобрать те, где описаны исследования в районе уральской радиоактивной зоны. Для тех исследований, где радиоактивная микроэкология создавалась искусственно, все методики подробно описаны, уровни загрязнений там обычно намного ниже и имеют определенную закономерность, применяемые для экспериментов смеси радиоизотопов более разнообразны и часто содержат короткоживущие изотопы. Во многих случаях указаны и районы, где они проводились.

Эксперименты, проводившиеся в зоне уральского радиоактивного загрязнения, обычно привязаны к тем уровням радиоактивности, которые мы уже встречали в работах Ильенко, Федорова, Соколова и др. Почти во всех публикациях можно найти указание на то, что радиоактивное загрязнение в «экспериментальных целях» было проведено за 6, 7, 10, 11, 14 и т. д. лет до начала экспериментов, и это загрязнение по датам опытов можно отнести либо к концу 1957-го, либо к началу 1958 г. Если «экспериментальное загрязнение» можно датировать более поздним сроком, то оно обычно намного ниже и поэтому имеет черты вторичного распространения радиоактивности. Место проведения опытов не указывается. Характеристика участков не приводится, а дается ссылка на ранние публикации Ильенко или на какую-либо другую работу из тех, что были упомянуты мною в предыдущих разделах.

Следовало ожидать, что как только обширный район радиоактивного загрязнения на Урале будет открыт для экологических исследований, этим воспользуются научные учреждения всех направлений и там начнутся многолетние наблюдения не только за млекопитающими, птицами и рыбами в загрязненных озерах, но и за всеми группами животного и растительного мира. Так в действительности и произошло. Однако я не собираюсь подробно освещать здесь все научные результаты, полученные в этой уникальной экологической зоне. Это задача большой академической монографии. Моя цель – раскрыть как раз то, что не было опубликовано в разнообразных статьях и книгах по радиоэкологии рыб, мышей, зайцев, оленей, птиц, комаров, муравьев, лягушек или растений. Этим и определяется мой избирательный подход к анализу имеющейся информации.

Иногда приходится обращать внимание и на первый взгляд не относящиеся к Уральскому региону публикации, в которых только очень опытный читатель может заметить странные особенности. Примером тому служит хотя бы отчет о прошедшем в начале 1971 г. в Тбилиси симпозиуме по миграции радионуклидов в почвах и растениях. Он был опубликован в «Вестнике Академии наук СССР» [40] и содержит краткие рефераты разнообразных докладов, по которым трудно сделать какие-либо выводы, имеющие отношение именно к зоне Урала. Очень много исследований, о которых было доложено на симпозиуме, носят явно экспериментальный характер, и в них есть указания на районы Белоруссии, Прибалтики, Грузии и другие, весьма далекие от Урала. И все же мне показалось странным, что пять докладов, в которых исследования касались распределения и фиксации в почвах Sr⁹⁰ и Cs¹³⁷ и в которых не было указано место их проведения, были выполнены сотрудниками Института биофизики Министерства здравоохранения СССР. Западный читатель, может быть, и не обратит на это внимания, но для советского человека, знающего о том, что этот институт, находящийся в Москве, является секретным и подчинен особому, «третьему» Управлению Министерства здравоохранения, такой факт свидетельствует о многом. Спецуправление министерства, которое возглавляет генерал-лейтенант медицинской службы А. И. Бурназян, ведает общесоюзной «закрытой» системой клиник, больниц и научных учреждений, обслуживающих атомную промышленность. В подчинении А. И. Бурназяна был и тот радиобиологический лагерно-тюремный институт, в котором до 1955 г. работал Н. В. Тимофеев-Ресовский. В 1960 г., или несколько позже, А. И. Бурназян получил Ленинскую премию (о чем не сообщалось в печати) за участие в разработке методов лечения лучевой болезни. Почему вдруг институт Министерства здравоохранения, входивший в это управление, стал столь серьезно интересоваться радиоизотопами в почвах? И почему на симпозиуме не было ни одного доклада по почвенной радиоэкологии от самого крупного в СССР центра исследований почв – Института почвоведения Академии наук СССР?

Первая обстоятельная работа по радиоэкологии почвенных насекомых и других почвенных животных в зоне уральского загрязнения также была опубликована в 1971 г. М. С. Гиляровым и Д. А. Криволуцким [41], работавшими в тесном контакте с А. И. Ильенко, Е. А. Федоровым и Г. Н. Романовым, которым в конце опубликованной работы авторы выражают благодарность за помощь в организации исследований. Методического раздела в этой публикации нет, однако авторы сообщают, что местом проведения исследований был загрязненный участок, ранее использованный А. И. Ильенко и Г. Н. Романовым для изучения влияния стронция-90 на мышей [20, 21]. Ильенко и Романов, как уже упоминалось, работали на этом участке в 1963–1964 гг., когда плотность загрязнения варьировала от 1,8 до 3,4 мкюри/м². Гиляров и Криволуцкий изучали сравнительную динамику состояния разных почвенных животных на радиоактивном и контрольном участках в 1968–1969 гг., но они приводят абсолютно те же показатели активности почвы. Это опять-таки говорит о том, что биологам не было позволено самостоятельно проводить дозиметрию радиоизотопных загрязнений. Прибывающие сюда исследователи из «открытых» институтов получали, по-видимому, старую дозиметрическую карту территориального загрязнения. Невозможно было не понимать, что такая карта требует ежегодного пересмотра и ревизии, но задача территориальной дозиметрии зависела от других, более секретных служб, которые не считали необходимыми ежегодные коррективы на радиоактивный распад, эрозию и вынос с растениями. Посторонние же исследователи считали, что лучше пользоваться старой дозиметрической картой, чем не иметь вообще никакой. Самостоятельного опыта дозиметрии у них не было, и исследования сводились лишь к учету динамики различных почвенных животных.

Публикуемые результаты, которые я не могу привести здесь детально, показывают, что данный уровень загрязнения (1,8–3,4 мкюри/м²) вызывал существенную гибель почвенной фауны. Меньше страдали жуки-хищники, их число на загрязненном участке снижалось только до 66 % от контроля. Жуки, их личинки и другие насекомые, питающиеся растениями (фитофаги), страдали больше – их численность падала до 56 % от контроля. Сапрофаги – почвенные животные, питающиеся органическими продуктами почвы (наиболее высокая концентрация стронция), вымирали почти полностью, их число падало до 1 % от контроля (группы: Aranea, Mollusca, Lithoblidae, Geophilidae, Lumbricidae, Diplopoda).

Во всех случаях наибольшая гибель наблюдалась у обитателей самого верхнего слоя почвы, который, по-видимому, был наиболее сильно загрязнен. Можно было бы ожидать в подобной публикации и данных о концентрации стронция по разным уровням почвы, но и такие измерения не были разрешены зоологам.

Почти полная гибель определенных групп почвенных животных в данной зоне говорит о том, что уровень загрязнения там был слишком высоким и поэтому не должен был использоваться для опытов по изучению пищевых цепей у различных групп животных. Весь баланс пищевых взаимоотношений был, безусловно, нарушен слишком высокими дозами радиоактивности. Но почти все опыты по пищевым цепям у наземных млекопитающих и птиц, которые были рассмотрены ранее, проводились именно в этом биоценозе. У исследователей не было выбора. Продолжение этих исследований с некоторыми дополнительными наблюдениями было описано в 1972 г. Д. А. Криволуцким с соавторами [42] в немецком журнале в ГДР. Хотя в эту статью включены и наблюдения 1970 г., уровень почвенной активности все еще оставался без изменений (1,8–3,4 мкюри/м²). (По ошибке авторы иногда пишут 1,8–3,4 мккюри.)

Особенно детально в работе Гилярова и Криволуцкого [41] изучено влияние радиоактивного загрязнения на динамику популяций различных видов клещей – подсчеты были сделаны более чем для двадцати различных родов и видов этих насекомых. Среди клещей, как известно, многие виды являются паразитами млекопитающих и переносчиками различных заболеваний. Хотя динамика популяций клещей оказалась не столь сильно угнетенной в радиоактивной среде, было бы тем не менее естественным определить, влияет ли данный уровень радиоактивного загрязнения на пораженность млекопитающих клещами. Такую работу провел А. И. Ильенко в те же летние месяцы 1968–1969 гг. и в том же районе, но на участках с несколько иной степенью загрязненности стронцием-90 (от 0,6 до 2,5 милликюри на 1 м²) [43]. Гиляров и Криволуцкий упоминают о своем сотрудничестве с Ильенко, и вся эта группа приехала в район загрязнения из одного и того же московского института. Почему же динамика популяций клещей в почве изучалась при одних уровнях активности, а пораженность клещами животных при других? В этом нет никакой научной логики.

Но для Ильенко эта работа являлась в тот период небольшим дополнением к исследованиям млекопитающих в разных экосистемах, и подсчет клещей на теле животных не был главной задачей. Это было практическое направление, дополнявшее данные Гилярова и Криволуцкого, а тот факт, что условия проведения опытов иные, не принимался во внимание.

Почвенные зоологи Института эволюционной морфологии и экологии Академии наук СССР в 1971–1973 гг., продолжая свои исследования в том же районе (ссылка на [41] и [42]), проанализировали роль почвенных животных в миграции кальция и стронция в биоценозе [44]. Для этого необходимы были определения радиоактивного стронция на различных биологических уровнях, а без правильно поставленной дозиметрии выполнение такой задачи невозможно. Поэтому Криволуцкий сотрудничает в этой работе не с зоологом Гиляровым, а с А. Д. Покаржевским, который, как и Е. А. Федоров, имел к Институту морфологии в Москве только косвенное отношение. Методического раздела в этой подробной публикации опять-таки нет, есть лишь ссылка на прежние работы [41, 42], в которых, между прочим, описания методики тоже нет, а есть отсылка к работам Ильенко [20, 21]. Мы уже отмечали, что из-за почти полной гибели некоторых родов и видов почвенных животных этот район не был пригоден для правильно спланированных экологических исследований миграции стронция. Пищевые связи были нарушены.

Миграция стронция и кальция прослеживалась от почвы и почвенных животных к летающим насекомым, грызунам, лягушкам, крупным млекопитающим (копытные виды не указаны) и птицам (виды тоже не указаны). По каждой группе животных даны суммарные значения накопления стронция-90 и кальция, причем биомасса и количество изотопов рассчитывались на гектар. Поскольку в опыте присутствовали и копытные (косули и олени), то очевидно, что общая площадь загрязненной зоны была достаточно большой. На этот раз, несмотря на ссылки на источники, где «характеристика участков была ранее приведена» [41, 42], авторы провели расчеты суммарной радиоактивности в разных компонентах биоценоза. В почве она составляла 32 кюри/га (3,2 мкюри/м²), причем это относилось только к 5 см поверхностного слоя. Растения содержали 5 кюри на гектар, растительный опад и подстилка – 4,3 кюри. На долю различных животных приходились микрокюри, так как масса сухого вещества разных видов измерялась в расчете на гектар килограммами и граммами (масса слоя почвы в 5 см на гектар – 250 000 кг, растений – 100 000 кг). В сноске к основной таблице авторы указывают, что естественный распад Sr⁹⁰ в данном биоценозе был 0,8 кюри на гектар за год, но это значение теоретически можно было получить путем простого расчета. Каким было снижение активности за год от всех причин, действующих в биоценозе, не указано, так как такие определения по всей зоне, очевидно, не проводились. Я намеренно говорю здесь о «зоне», имея в виду географические размеры, так как данная работа, безусловно, выходила за рамки тех сравнительно ограниченных участков, которые выбирались раньше для анализа только почвенных животных. Показатели 1,8–3,4 мкюри/м² не совпадают с приводимыми в 1974 г., и описание участка иное. В публикациях 1971–1972 гг. говорится об участке «березового леса», а в публикации 1974 г. – о «лесостепном участке», то есть об экологической зоне совсем другого порядка.

По данным таблицы о суммарном содержании стронция-90 в различных группах животных на гектар можно судить о размерах зоны. Биомасса копытных (косули) и птиц (суммарно) рассчитана на гектар по работе Д. А. Криволуцкого и С. А. Шиловой [45]. На сухой вес биомасса копытных составляла только 0,3 кг/га, птиц – 0,05 кг/га.

Если сухой вес одного оленя с рогами, костями и шкурой минимально равен 50–60 кг, то для отстрела 20 оленей с их полным уничтожением на изучаемой территории необходимо 40 000 гектаров [27]. Но, как мы уже упоминали, Ильенко изучал пищевые цепочки и не должен был серьезно менять популяционное равновесие между видами. Поэтому на всей территории должно было остаться не менее 90 % исходного стада животных. 40 000 га – это 400 км². Для экспериментальной «пробы», требующей отстрела около 1 000 птиц, нужна примерно такая же территория, если с гектара можно собрать лишь 50 граммов сухого птичьего веса.

Если подсчитать общее количество Sr⁹⁰ в изученном биоценозе, то по данным основной таблицы оно составляет около 43 кюри/га (4,3 милликюри/м²). Это уже далеко за пределами диапазона 1,8–3,4 мкюри/м², указанного Ильенко для его опытов 1963–1964 гг. При этом значение 4,3 милликюри/м² рассчитано лишь на слой почвы толщиной 5 см. Но на рисунках распределения стронция в данном районе (см. рис. 1) видно, что оно крайне хаотично, и поэтому данные, приводимые Криволуцким и Покаржевским [44], явно сильно усредненные. Они свидетельствуют о том, что на всей этой обширной территории площадью в сотни квадратных километров были и есть в настоящее время участки со значительно более высокими уровнями радиоактивного загрязнения, чем указано в рассмотренных ранее работах.

Несколько изолированно Криволуцкий обсуждает свои данные по влиянию радиоактивного загрязнения почвы на муравьев [46], хотя в статье говорится, что «изучение населения муравьев явилось составной частью исследований на тех же экспериментальных участках». Муравьи были устойчивы к облучению и в березовом лесу – с плотностью загрязнения стронцием 1,8–3,4 милликюри/га число муравьев практически не менялось (изучалось пять видов муравьев). Но если во всех других работах с почвенными животными и насекомыми в этой серии принимался во внимание только стронций, то по муравьям определялось и влияние Cs¹³⁷ и его накопление в муравьях. При этом дается ссылка, что участок с содержанием Cs¹³⁷ был тем же, на котором выполнялась работа Ильенко и Федорова [26]. Активность цезия была почти в 1 000 раз ниже, чем стронция (5 мккюри/м²), причем все описание дано так, будто цезий был единственным изотопом на загрязненном участке площадью 200 м². Но мы уже видели из анализа материалов по млекопитающим, что Cs¹³⁷ был изотопом, который сопутствовал Sr⁹⁰ на этой же территории, только в меньших количествах (очевидно, из-за слабой фиксации).

Работа по муравьям была опубликована в 1972 г., а сдана в печать в 1971-м. Когда именно проводился подсчет муравьев, не сообщается. Однако можно предположить, что он начался в 1968 г. вместе с подсчетом на этом же участке других беспозвоночных. Но если в прежних работах общий срок действия облучения на почвенных животных не указан и не сообщается дата первичного загрязнения территории (хотя с методической точки зрения это было бы очень важно), то по муравьям этот пробел ликвидирован. Авторы сообщают, что муравьи жили в условиях «длительного радиоактивного загрязнения (около 10 лет)». Такой срок, как и ранее по млекопитающим, проецируется на 1957-й или 1958 г.

Отдельно следует отметить небрежность авторов или фальсификацию ими данных по цезию в этой работе. Плотность загрязнения биоценоза цезием-137 указана равной 0,005 милликюри/м² (то есть 5 мккюри/м²). Но в таблице с данными о накоплении цезия разными видами муравьев и с активностью, выраженной в микрокюри на грамм живого веса, показатели варьируют от 3 до 17. В дождевых червях было также около 4,4 мккюри цезия на грамм живого веса, а их масса составляет больше грамма на 1 м². На 10 м² леса, по данным авторов, приходилось примерно по одному муравейнику, в каждом больше 20 000 муравьев (если верить приводимым цифрам). В самих муравейниках Cs¹³⁷ тоже варьировал. В почве гнезда № 1 Cs¹³⁷ составлял 11 мккюри/г, в куполе гнезда – 50 мккюри/г. В другом муравейнике почва содержала 150 мккюри/г, а купол гнезда – 110 мккюри/г. Эти значения никак не согласуются с общим загрязнением 5 мккюри/м². Может быть, в муравейниках цезий фиксировался с первого года (1958), а в почве участка подвергался вымыванию? Объяснение найти трудно. Если к этому добавить, что в английском резюме к статье милликюри перепутаны с микрокюри, то остается только пожелать, чтобы авторы серьезнее и внимательнее относились к единицам измерениям радиоактивности в публикациях по радиоэкологии.

То, что все эти работы проводились в зоне Южного Урала, мы предположили на основании их комплексности с работами Ильенко и других. Однако такой вывод можно сделать и по видовому составу ряда животных, особенно клещей. В Европейской части СССР, например, наиболее широко известен и интенсивно изучается иксодовый клещ Ixodes Ricinus, который поражает и мышей полевок. Этот вид не был обнаружен в районе проведения наблюдений Ильенко и Криволуцкого с сотрудниками. Но ареал этого вида клещей ограничен Уральскими горами, и он не распространен на Южном Урале [47]. В районе Свердловска (Средний Урал) находят единичные экземпляры, но на Южном Урале этого клеща нет. Это исключает Европейскую часть СССР как зону опытов. Но в восточной части СССР лесостепные зоны с березовыми рощами типичны именно для Южного Урала. Восточнее, в Сибири, и южнее, в Средней Азии, меняются и виды почвенных беспозвоночных, и растительный состав. Методом исключения можно было бы назвать три региона: Башкирскую АССР, Челябинскую и Курганскую области, на которых сходятся зоогеографические возможности данного биоценоза. Все они входят в Южно-Уральскую зону.

В предыдущих разделах мы видели, что во многих случаях отлов и отстрел радиоактивных животных проводился в лесных зонах. «Участок березового леса», «смешанная лесостепная зона», «концентрация изотопов в опаде листьев и лесной подстилке» и тому подобные характеристики внешних условий свидетельствовали о том, что в районе радиоактивного загрязнения было много лесных участков. Деревья, как многолетние растения, более чувствительны к длительному хроническому воздействию радиации, чем полевые растения, – это известно из многих исследований по радиоэкологии. Много наблюдений в этом направлении проводилось на особом лесном гамма-поле Брукхейвенской национальной лаборатории в США (Brookhaven National Laboratory) в 1960–1964 гг. [48]. Среди деревьев лиственные породы намного (в 10–20 раз) устойчивее хвойных, так как периодический листопад противодействует слишком высокой аккумуляции дозы внешнего облучения или накоплению поступающего из почвы радиоизотопа. При дозах около 2 рентген в день рост сосны сильно угнетается, а пяти-шестилетнее облучение 6 или 7 рентгенами в день убивает сосновый лес. Так называемая поглощенная доза – рад (rad) является эквивалентом рентгена. При загрязнениях среды, например, Sr⁹⁰ с плотностью изотопа 0,1 мкюри/м² поглощенные за несколько лет дозы измеряются килорадами (тысячами рад) и в делящихся клетках растущих частей сосны обнаруживаются многочисленные хромосомные аномалии [49]. Дозы загрязнений в 2 мкюри/1 м² угнетают рост сосны в первый же год и могут вызвать гибель насаждений при хроническом многолетнем воздействии [50]. Вполне очевидно поэтому, что хвойные леса в тех зонах, которые служили «экспериментальным» биоценозом для изучения животных в течение 10–14 лет в работах А. И. Ильенко, Д. А. Криволуцкого и др., неизбежно подверглись вымиранию еще до того, как в этой зоне в 1964–1965 гг. начались широкие экологические эксперименты. Дозы 1,8–3,4 мкюри/м² или другие, в пределах 1–4 мкюри/м², были летальны для сосновых лесов, и вряд ли можно ожидать сообщений об этом в тех или иных публикациях. Как мы увидим в последующих разделах, в зоне уральского загрязнения работала и группа генетиков во главе с академиком Н. П. Дубининым. В своей автобиографии Н. П. Дубинин упоминает, что в 1970 г. он докладывал в Президиуме Академии наук СССР об итогах одиннадцатилетних экспериментов на участке леса и луга, «которые были заражены высокими концентрациями радиоактивных веществ… В этих условиях часть видов погибла, часть длительно продолжает страдать, их популяция уменьшилась по объему, а часть видов эволюционировала в сторону создания более радиоустойчивых форм» [51. С. 330].

Эти признания и факты лишний раз подтверждают то, что я уже несколько раз подчеркивал в предыдущих разделах, а именно что все основные дозы загрязненной среды, в которых проводились исследования с животными, были слишком высокими для сохранения нормального биоценоза. При хроническом воздействии на флору и фауну они вызвали такое множество глубоких радиобиологических и генетических повреждений, что неизбежно меняли и сам биоценоз, и взаимоотношения между видами. Потому-то маловероятно, что эти высокие дозы загрязнений создавались экспериментально, тем более что загрязнения Sr⁹⁰ – это на сотни лет.

О характере накопления стронция и цезия в деревьях есть несколько публикаций, которые по ряду признаков можно считать написанными по результатам исследований, проведенных в загрязненных районах Южного Урала. Однако они проводились либо на периферии загрязненных пространств, либо на участках вторичного загрязнения ветровой почвенной или снеговой эрозии, так как плотность загрязнений радиоизотопами лесных насаждений без их серьезного повреждения в течение многих лет наблюдений должна быть намного меньше тех, что мы встречали в публикациях о распределении и концентрации изотопов в животных.

Для Челябинской области типичны смешанные леса, и если в районах сильного загрязнения сосна, ель и другие виды хвойных гибли в 1959–1963 гг. от хронического внутреннего и внешнего облучения, то на погибших лесных участках деревья, безусловно, спиливали и выравнивали площадки бульдозерами, оставляя очищенные от деревьев места для развития кустарников и так называемой рудеральной растительности, значительно более устойчивой к облучению.

Экологические исследования распределения изотопов по компонентам разных лесных биоценозов проводились при значительно меньших уровнях радиоактивных загрязнений, и связать те или иные работы с районом Южного Урала можно либо по видовому составу растений, либо по срокам радиоактивного загрязнения, проецируемым на 1957–1958 гг., либо по ссылкам на то, что исследования проводились на участках, ранее уже охарактеризованных А. И. Ильенко. (У Ильенко тоже были участки для наблюдений с разными уровнями активности.) Такие догадки приходится строить именно потому, что, несмотря на научную необходимость указания географической локализации любых достаточно обширных радиоэкологических исследований, в публикациях советских авторов это обычно не делается, особенно если это район непредвиденного, а не экспериментального загрязнения. Указание на географическое местоположение является элементарным требованием к научной статье такого типа, так как в разных климатических зонах, при разных уровнях осадков, при разной длительности зимы и неоднородности других факторов меняются радиочувствительность растений и интенсивность концентрирования изотопов, сроки распада лесной подстилки, доступность изотопа из почвы, смываемость загрязнений с поверхности листьев и многое другое.

Если взять для примера работу Р. М. Алексахина с соавторами «К вопросу о прогнозировании кумулятивного накопления Sr⁹⁰ в древесных растениях» [52], опубликованную в 1970 г., то у меня есть все основания считать, что их исследования проводились в периферическом районе уральского загрязнения, где уровень активностей был ниже среднего.

Эта работа была представлена для публикации в 1969 г. Авторы следили за накоплением Sr⁹⁰ в древесине березового леса (средний возраст деревьев 30 лет) и соснового леса (средний возраст деревьев 50 лет). Для исследования было важно, чтобы деревья не повреждались облучением, и поэтому дозы загрязнений весьма низкие. Но для сравнительной работы методически важно, чтобы и в березовый лес, и в сосновый были внесены одинаковые концентрации радиоизотопа. Между тем Sr⁹⁰ в березовом лесу содержался на уровне 0,28 мккюри/м², а в сосновом – на уровне 0,015 мккюри/м², то есть в 20 раз меньше! Измерения радиоактивности в деревьях в березовом лесу были начаты через два года и закончены через одиннадцать лет после загрязнения. В сосновом лесу измерения были начаты тоже через два года, но закончены через пять лет. Годы измерений ни в том ни в другом случае не указаны. Однако можно допустить, что если статью отправили в журнал в 1969 г., то эксперименты могли быть закончены либо в начале 1969-го, либо в конце 1968 г. Загрязнение, которое имело место одиннадцать лет назад, проецируется на конец 1957-го или начало 1958 г. Опыты с сосной начались, по-видимому, позже и в зоне вторичного загрязнения. Это и объясняет более короткий срок наблюдений и очень слабую активность загрязнения.

Но в обоих случаях авторы, безусловно, не сами производили загрязнения, так как именно первый год важен для многих определений (смыв с листьев, фиксация в лесной подстилке и т. д.), – в любых действительно экспериментальных загрязнениях лесных биоценозов все эти детали процессов первого года тщательно изучаются. В каком районе СССР проводились эти наблюдения, при наличии какого уровня осадков, при каком климате и т. д. – все эти географические экологически важные детали не указываются. (Те же авторы, Р. М. Алексахин и М. А. Нарышкин, в некоторых других работах по радиоэкологии древесных насаждений упоминают местоположение того или иного леса и приводят больше деталей. Например, в книге, вышедшей в 1977 г., в описании распределения Sr⁹⁰ в еловом лесу, растущем на дерново-подзолистой почве, авторы сообщают: «Исследования проведены в Малинском лесничестве Краснопахровского лесхоза Московской области» [52а. С. 33]. Когда же работы проводились на «серых лесных почвах», «выщелоченных черноземах» и т. д. и по уже знакомым нам показателям эти участки напоминают уральскую зону, – тогда, несмотря на значительно более обширный характер исследований, местоположение лесов уже не указывается.)

Если уже после публикации каких-то данных обнаруживаются серьезные ошибки в вычислениях, то в научном мире принято печатать так называемые поправки – обязательно под тем же заголовком – в конце одного из следующих выпусков того же журнала под рубрикой «Errata». В статье Алексахина с соавторами [52] я подозревал наличие ошибки в дозиметрии – слишком уж низкими были уровни загрязнения 0,015 мккюри/м². Такой уровень в лесных биоценозах при экспериментальных исследованиях должен был создавать серьезные трудности при измерениях активности. Однако никаких поправок к этой статье не появилось. Только случайно в 1977 г. мои подозрения о наличии ошибки подтвердились. В США готовился специальный том с обобщенными данными по радиоэкологии. В него предполагалось включить и некоторые данные из работ Алексахина и его сотрудников. У них запросили согласие на использование их данных. Ответ был положительный. Однако в имеющейся у меня копии письма советских экологов от 8 сентября 1977 г. сказано следующее:

Мне показалось странным и то, что в статье не указаны латинские видовые названия сосны и березы, – это опять-таки элементарное правило биоэкологических исследований. Разные виды, например, березы имеют разную скорость роста и, несомненно, различные параметры накопления радиоизотопов. Очевидно, видовые названия были достаточно специфичными и по ним можно было узнать локализацию загрязнения. В СССР имеется, например, более 50 разных видов березы, для Европы, Кавказа, Урала, Сибири и т. д. типичны разные виды. В предгорьях Урала разные виды березы типичны для разной высоты над уровнем моря, в нижней части горного района растет В. verrucosa, выше – В. pubescens, еще выше – В. torticosa и еще выше – B. pubescens [53].

В том же 1970 г. Р. М. Алексахин с соавторами опубликовали обзор по лесной радиоэкологии [54], в котором, на основании печатных источников, отметили, что миграции изотопов в лесу «наиболее интенсивно происходят в начальный, относительно короткий период после выпадения радиоактивных частиц». В зависимости от климата находится и период полуочищения крон от поверхностного загрязнения, который длится от двух недель до нескольких месяцев. Это лишний раз подтверждает, что в предыдущей работе авторы не сами создавали радиоактивный биоценоз, а прибыли на место загрязнения с двухгодичным опозданием.

Периферические участки уральского радиоактивного загрязнения использовались, по-видимому, и для цитогенетических исследований хромосомных аномалий в точках роста сосны на участках с загрязнениями 0,1 и 0,15 мкюри/м². Эти исследования, упоминаемые в обзоре Н. П. Дубинина и др. [49], без ссылки на публикацию соответствующей статьи с данными о методике, проводились в молодом сосновом лесу, содержавшем намного больше Sr⁹⁰, чем тот сосновый лес, в котором работала группа Алексахина. Но и эти уровни были в 10–30 раз ниже тех, при которых А. И. Ильенко изучал поведение животных в березовом биоценозе. При 0,1 и 0,15 мкюри/м² авторы наблюдали множество хромосомных аномалий в клетках меристемы сосны, и по их расчетам кумулятивная доза измерялась за ряд лет килорентгенами, то есть была в пределах доз, угнетающих сосновые насаждения [48]. Генетикам и цитологам не нужны большие территории, и можно было бы допустить, что это исследование было действительно экспериментальным от начала и до конца.

Однако весьма необычным и неожиданным является признание авторов о том, что «цитогенетические исследования проводились только через 6 лет после опыления деревьев стронцием-90» (с. 186). Очевидно, что и эти исследователи прибыли на место загрязнения леса с большим опозданием, поэтому все их данные об уровне загрязнения территории и поглощенных дозах являются весьма условными. Хотя динамика хромосомных аномалий изучалась по сезонам года (зима, весна, лета, осень), ни вид сосны, ни географическая локализация соснового леса не указаны. Только вскользь упомянуто, что «опыты проводились в зоне умеренного климата». Между тем в советских обзорных описаниях опытов иностранных ученых, проводивших радиоэкологические эксперименты, обычно указываются и точное географическое местоположение, и видовые названия деревьев. Видовые названия травянистых растений в радиоэкологических публикациях дают и советские авторы, так как в этом случае было бы просто нелепо говорить о ромашках, пырее и т. д. без дополнительных видовых прилагательных. Для лесных пород с более узкими ареалами распространения конкретных видов латинские названия, как правило, не приводятся.

Интересно отметить, что если А. И. Ильенко и другие авторы, работавшие с животными на обширных территориях, загрязненных радиоизотопами на уровне 1,8–3,4 мкюри/м², считали этот уровень допустимым для радиоэкологических исследований и анализа пищевых цепочек между растениями и разными видами животных, то для радиоэкологов, изучавших лесные насаждения, подобные дозы являются примерами резких изменений всех взаимоотношений на загрязненной территории. Оценивая уровни лучевого поражения лесных пород в условиях радиоактивного загрязнения, Ф. А. Тихомиров [50] ссылается на работы А. И. Ильенко по изучению мышей в березовом биоценозе с уровнем активности от 1,8 до 3,4 мкюри/м² как на пример нарушенной экологии. Ф. А. Тихомиров, как мы увидим из разбора следующей работы, тоже вел некоторые исследования в зоне Южного Урала. У Ильенко, по его оценке, повышенная активность среды приводила к угнетению роста березового леса и гибели молодых деревьев. Лес разрежался, и в результате этого в несколько раз увеличивался рост трав, что приводило к обильному размножению мышей. Ослабленные деревья легко поражались древесными насекомыми-вредителями, и это привлекало к ним насекомоядных птиц, тогда как количество птиц, обитающих в верхней кроне леса, резко уменьшилось. Все это, несомненно, сильно нарушало нормальные пищевые и экологические связи, и потому обширные экологические работы в этой чрезмерно радиоактивной местности имеют ограниченное научное значение.

Заканчивая этот раздел, нельзя не отметить весьма важное обстоятельство, а именно то, что данные по изучению радиоэкологии лесных биоценозов в зоне уральского загрязнения составили материал доклада [55], вошедшего в труды 4-й Международной Женевской конференции ООН по мирному использованию атомной энергии, которая состоялась в 1971 г. Доклад опубликован в одиннадцатом томе Трудов Женевской конференции в 1972 г., но, как это принято для конференций ООН, доклады от СССР печатаются на русском языке, и, по-видимому, именно из-за этого на него никто не обратил внимания и не подверг его серьезному обсуждению. Все три автора этого доклада уже упоминались в разных разделах нашего обзора: Ф. А. Тихомиров, Р. М. Алексахин и Е. А. Федоров. Доклад посвящен миграции радионуклидов в лесах и действию излучений на лесные насаждения. Почти все показатели в имеющихся в нем таблицах отражают прежде всего динамику Sr⁹⁰ в течение одиннадцати лет, но год начала опытов не указан. Доклад был сделан в 1971 г., но в нем приводятся, по-видимому, фактические данные за 1958–1969 гг.

Материалы для такого рода международных конференций должны быть представлены в организационный комитет чуть ли не за год, к тому же на подготовку текста по уже законченным исследованиям и на прохождение двойной (для зарубежных публикаций) цензуры в СССР тоже требовалось время. Для международной конференции, на которой осуществляется так называемый одновременный перевод докладов на три других официальных языка ООН (английский, французский и испанский), советские авторы не могли предоставить текст без описания методики. Поэтому для заграницы они подготовили краткое объяснение того, как производилось загрязнение участков леса (размеры участков не даются) радиоактивными изотопами. (Календарные сроки опять-таки не указаны, но поскольку наблюдения по четырем видам леса велись одиннадцать лет, то первичное загрязнение могло быть либо в 1957-м, либо в 1958 г.).

Загрязнение лесных участков происходило сверху, и в таких случаях принято выражать взаимодействие радиоактивных выпадений с деревьями в количественной форме в виде так называемого коэффициента задерживания, который показывает, какая доля радиоактивности оседает на кроне и листьях деревьев и какая достигает земли.

Я считаю целесообразным привести обширную цитату из самого доклада, включая таблицу.

«Величина этого коэффициента зависит от типа и возраста древостоя, сезонных и метеорологических условий, а также физико-химической формы выпадающих нуклидов. По нашим наблюдениям, коэффициент задерживания варьирует в зависимости от конкретных условий в следующем диапазоне:

Таким образом, древесная растительность характеризуется более высокой задерживающей способностью в отношении радиоактивных выпадений по сравнению с травянистой (для которой коэффициент задерживания составляет в среднем 25 %). Это обусловлено большой биомассой крон, их лучшей расчлененностью и большим отношением поверхности листьев и хвои к их весу, благодаря чему древесный ярус выполняет роль фильтра, способного задерживать значительное количество радиоактивной пыли. Так как сухие радиоактивные выпадения поступают на земную поверхность в относительно небольших весовых количествах, недостаточных для полного насыщения крон, то коэффициент задерживания радиоактивных выпадений ярусом древесных растений, по-видимому, можно принять равным степени сомкнутости крон, за исключением лиственных лесов в период, когда деревья лишены листьев. Задерживающая способность древесного яруса в этом случае оказывается примерно в 3 раза ниже…» [55. С. 678].

Первый способ загрязнения леса (опрыскивание крон) является, безусловно, экспериментальным. Период полураспада у Sr⁸⁹ равен 55 дням, и авторы приводят данные своих наблюдений, в которых распределение радиоизотопа изучалось в течение 220 дней.

Второй и третий способы загрязнения леса «выпадением частиц» (содержащих, как надо понимать, радиоактивные изотопы, концентрация которых, однако, не указывается) уже не поддаются столь простому пониманию. То, что частицы были разных размеров – «до 50 мкм», а затем «до 100 мкм», не является обязательно экспериментальным методом – и при ветровом разносе более крупные частицы (до 100 мкм) должны выпадать на поверхность раньше, чем более мелкие.

Четвертый и пятый способы загрязнения леса «выпадением вторичных (почвенных) частиц, поднятых с поверхности земли ветром», как это совершенно очевидно, не могут быть экспериментальными. Ветровая эрозия – дело сезонное, пылевые бури бывают не каждый год. Как уже отмечалось в работе Корсакова с соавторами [28], вероятность ветрового разноса радиоактивности с почвой наиболее велика осенью и весной, когда почвы, и особенно сельскохозяйственные участки, оголены. В обсуждаемой работе ветровая эрозия почвы (возможная обычно лишь при сильных ветрах) произошла весной – это видно по указанию «до распускания листьев». Если бы разнос радиоактивной почвы происходил осенью, то авторы написали бы: «после опадения листьев». Среди всех пяти вариантов березовый лес без листьев является единственным, сравнивать его с вечнозеленой сосной нельзя. При нормальных экспериментальных условиях следовало бы сравнить березу с листьями и без листьев. Общая зона ветровой эрозии была географических масштабов, так как сосна росла на подзолистой почве, березовый лес – на черноземе. И лес, и ветровая эрозия были реальными и достаточно обширными, что позволило авторам наблюдать так называемый опушечный эффект:

«При ветровом переносе радиоактивные частицы наиболее эффективно улавливаются опушечными деревьями. По нашим наблюдениям, количество радионуклидов, оседающих в кронах опушечных деревьев, в 2–5 раз выше, чем выпадения на прилегающие безлесные участки: “опушечный эффект” прослеживается на расстоянии 15–20 м от кромки леса» [55. С. 677–678].

После ветрового загрязнения лесов радиоактивной почвой наблюдения велись также одиннадцать лет – как и в тех опытах, в которых происходили «выпадения» каких-то других, неизвестных радиоактивных частиц. Поэтому ветровой ураган, загрязнивший сосновый и березовый лес радиоактивной почвой, и первичное загрязнение произошли в близкие сроки. Судя по резюме доклада, в первичное загрязнение среди радиоизотопов входили Sr⁹⁰, Cs¹³⁷, Zr⁹⁵, Ce¹⁴⁴, но дальнейшая динамика радиоизотопов в лесах прослеживается авторами только по Sr⁹⁰, радиационное действие которого в основном и принимается во внимание.

Настоящие дозы загрязнения не указаны по большинству опытов, кроме первого со Sr⁸⁹ (1 милликюри/м²). Для других опытов иногда упоминается: «в пересчете» на милликюри на 1 м², что означает искусственный математический пересчет с реальной активности на какую-то более или менее равномерную. Но уже так называемый опушечный эффект говорит о том, что загрязнение было неравномерным. Поэтому в таблицах миграции стронция по годам даны в основном относительные величины (% от начального загрязнения).

Важно, однако, отметить, что загрязнение леса (и в случае березы, и в случае сосны) было в некоторых районах настолько высоким, что приводило к быстрому отмиранию деревьев. Опять-таки лучше всего и здесь процитировать авторов:

«Специфика лучевого повреждения леса в случае выпадений состоит в том, что при поступлении радионуклидов в составе относительно крупных частиц (до 100 мкм) повреждение листьев, хвои и тканей апикальной меристемы проявляется, в первую очередь, в нижней и верхней частях крон, особенно с наветренной стороны. Верхние побеги сохраняют свою жизнеспособность при отмирании до 95 % кроны, при этом апикальная меристема главного побега, хотя она и относится к наиболее радиочувствительным тканям дерева, остается неповрежденной. Это обусловлено относительно быстрым очищением верхушечных побегов под действием ветра и атмосферных осадков. В отличие от этого при внешнем гамма-облучении древесных растений от точечных источников сначала повреждается апикальная меристема, и усыхание кроны начинается с верхушечного побега» [55. C. 683].

Описываемый быстрый летальный эффект выпадения неких частиц соответствует действию на сосновый лес хронической активности порядка 0—25 рентген в день (6–7 рентген в день внешнего облучения убивают сосну в течение 5–6 лет [48]). Из приведенной цитаты видно, что и частицы первичного загрязнения разносились ветром, а не каким-либо искусственным путем (отмечается наибольшее поражение крон «с наветренной стороны»).

При анализе других разделов доклада видно, что изучалось намного больше различных вариантов загрязнения, чем упомянуто во вводной части. А о других типах загрязнения (или уровнях) авторы проговариваются как бы случайно, без приведения каких-либо количественных данных. Упоминается, например, что береза была в семь раз устойчивее к облучению, чем сосна. Это дает понять, что березовый лес был тоже угнетен (от вторичного выпадения почвы). При этом авторы указывают на то, что разница в устойчивости березы и сосны может меняться по сезонам (зимой сосна чувствительнее в 20 раз!). По случайному упоминанию другой работы одного из авторов (Тихомирова) видно, что на некоторых участках леса концентрация стронция в почве достигала 6–9 мкюри/м². Это соответствовало мощности поглощенной дозы 10–15 рад в сутки и вызывало гибель молодых деревьев на третий год. При 3 мкюри/м² березовый лес повреждается, но выживает (такой уровень наиболее типичен для многих экспериментов Ильенко). Авторы упоминают о работе Ильенко с мышами, но из этого упоминания не ясно, проводил ли Ильенко свои опыты в том же самом березовом лесу. Однако из книги Тихомирова по лесной радиоэкологии [50] совершенно очевидно, что первые публикации Ильенко связаны именно с этим экологическим комплексом.

Несмотря на более высокую устойчивость березы к облучению, в работе авторов встречаются и участки, на которых радиоактивность оказалась почти летальной и для березы. Об этом говорится очень кратко в двух абзацах:

«В качестве иллюстрации комбинированного действия этих факторов рассмотрим изменения в составе напочвенного травяного покрова после выпадения на лес долгоживущих радионуклидов. В насаждениях, где сосна погибла от облучения, а береза сильно повреждена (усохло 30 % деревьев), биомасса травяного покрова возросла в 3–5 раз. Одновременно изменился и видовой состав сообщества. По данным Е. Г. Смирнова, через 2–3 года после выпадения доминирующим видом в составе сообщества становится вейник наземный (Calamagrostis epigeis) – растение, способное к вегетативному размножению от корневищ, защищенных от β-излучения слоем почвы. Этот вид достаточно широко распространен и под пологом контрольного насаждения. С течением времени доминирующими становятся также такие растения, как Chamaenerium angustifolium, Centaurea scabiosa, Cirsium setasum – светолюбивые высокорослые виды-пионеры с мощной корневой системой, вытесняющие хотя и радиоустойчивые, но относительно низкорослые растения Eragaria vesca, Cares precox и некоторые другие» [55. С. 685].

«Способность древостоев к восстановлению после повреждения ионизирующими излучениями зависит от типа леса и степени повреждения. В условиях наших экспериментов лиственные насаждения – береза и осина – сохраняют способность к восстановлению путем образования корневой или пневой поросли при полном усыхании крон деревьев. Так, на участке, где в результате радиоактивных выпадений погибло 70 % подроста и около 30 % деревьев березы верхнего яруса, через 1,5 года появилась обильная пневая поросль, вполне жизнеспособная и развивающаяся в течение последующих многих лет. При неполном повреждении древесных растений они восстанавливаются через 8—10 лет даже после усыхания 95 % кроны. Так как верхушечные побеги в этом случае, как правило, остаются неповрежденными, деревья после восстановления кроны по внешнему виду не отличались от нормальных» [55. С. 688].

Хотя в докладе отсутствует географическая локализация проведенных экологических исследований, в нем есть (в отличие от других публикаций) видовое название березы – Betula verrucosa. В СССР встречается более 50 видов берез, и В. verrucosa типична как раз для Южного Урала, где по мере увеличения высоты над уровнем моря меняется видовой состав берез: В. verrucosa – в нижней части гор, выше последовательно сменяют друг друга В. pubescens, В. Torticosa, В. humilis [53].

О географической локализации можно догадаться, сопоставляя эту работу с другими, которые мы обсуждали выше. Из них известно, например, что один из участников этой многолетней работы, Е. А. Федоров, в 1964–1970 гг. проводил совместные исследования и с А. И. Ильенко в Челябинской области. Федоров был также близким сотрудником В. М. Клечковского (см. [56]), которому еще в 1958 г. была поручена организация экспериментальной станции в Челябинской области.

В 1951–1957 гг. Евгений Алексеевич Федоров, как и я, работал в Московской сельскохозяйственной академии им. К. А. Тимирязева на кафедре биохимии и агрохимии, которой сначала руководил профессор А. Шестаков, а после его смерти в 1954 г. профессор В. М. Клечковский. В полном списке моих научных работ есть две опубликованные в 1956 г. в соавторстве с Е. А. Федоровым. Как я уже упомянул выше, В. М. Клечковскому было поручено создание в Челябинской области (с базой и в Свердловской области) специальной экспериментальной станции для изучения радиационных эффектов произошедшего там загрязнения среды на растения и экологию вообще.

Естественно, что В. М. Клечковский в первую очередь предлагал работу на станции своим молодым сотрудникам. Некоторые отказались из-за секретности, другие приняли предложение. Среди согласившихся был и Е. А. Федоров, и после этого он «исчез» из науки на много лет: после 1957 г. в течение 10 лет не было никаких открытых публикаций Е. А. Федорова. Только в 1968 г. его имя появилось вместе с В. М. Клечковским, но лишь в тезисах доклада [56], полностью так и не опубликованного. Первая обстоятельная публикация Е. А. Федорова появилась в 1970 г. в соавторстве с А. И. Ильенко [26]. Но в качестве научной организации, предоставившей эту статью для публикации, указано только место работы А. И. Ильенко. В двух докладах на Женевской конференции ООН (вторая работа на этой конференции посвящена распределению радиоизотопов в сельскохозяйственных цепочках, и имя Е. А. Федорова стоит в ней на первом месте) указаны только страна, Министерство высшего образования и Государственный комитет по атомной энергии. Какая лаборатория, какой институт – не сообщается. Поскольку название станции до сих пор государственная тайна, то и мне оно не известно, данными секретного характера я не интересовался, а размышлял лишь над тем, что было опубликовано в так называемой открытой печати.

С профессором Всеволодом Клечковским я сохранил близкую дружбу до конца его жизни. Он умер в 1972 г., незадолго перед этим отпраздновав свое семидесятилетие. Крупных ученых в СССР чествуют широко и торжественно. В. М. Клечковский, как академик, имел право на пышный юбилей и награждение орденом. На этом юбилее присутствовал и Е. А. Федоров, но не помню, чтобы я с ним о чем-либо беседовал. Я был тогда только что уволенным с работы диссидентом, Е. А. Федоров же занимал высокий административный пост. Через два года я приехал из Обнинска в Москву на печальную церемонию – похороны В. М. Клечковского, которого всегда считал своим вторым учителем в науке (свою научную работу я начинал в области физиологии растений под руководством профессора П. М. Жуковского в 1947–1950 гг.). Не помню, видел ли я на этих похоронах Е. А. Федорова, было очень много людей, и я мог его не заметить. Возможно, его и не было в тот день в Москве. Обнинск расположен от Москвы всего в 100 км, Урал же значительно дальше[2].

Сам В. М. Клечковский в 1958–1971 гг. напечатал десятки научных работ, но только в одном случае он поставил свое имя под кратким рефератом [56] работы, основанной на материалах уральского загрязнения. Остальные его публикации были связаны с работой в Москве, действительно имевшей характер экспериментальной. В. М. Клечковский принадлежал в науке к школе академика Д. Н. Прянишникова. Людей этой школы всегда отличала высокая требовательность к методике исследований и ко всем деталям экспериментов. Поставить свою подпись под работой, в которой не было описания воспроизводимой методики и всех условий эксперимента, В. М. Клечковский, безусловно, не мог.

На женевских конференциях по мирному использованию атомной энергии обсуждаются десятки проблем. Только 11-й том, в котором опубликованы два доклада Е. А. Федорова и др., имеют отношение к радиоэкологии. По другим радиоэкологическим докладам, судя по текстам, задавались вопросы, проводилась какая-то дискуссия. Тексты дискуссий печатаются после текста доклада. Доклады русских авторов принято делать на русском языке, но для слушателей обеспечивается высококачественный синхронный перевод. Доклад по лесной радиоэкологии, который я разбирал выше, неизбежно, если его слышишь или читаешь, вызывает множество вопросов методического и принципиального характера. Удивительно, что не было задано ни одного вопроса. При подобных обстоятельствах русские шутливо спрашивают: «А где же был председатель?» Я бы задал этот вопрос несколько иначе: «А кто же был председателем этой радиоэкологической сессии?» Ответ можно найти в том же томе, перед началом раздела по экологии: председательствовал на сессии сэр Джон Хилл[3].

Помимо обычных луговых участков луговые растения активно развивались в тех местах, где происходила радиационная гибель лесных насаждений. Этот процесс представляет так называемую смену популяций и изучается радиационной генетикой. Поэтому естественно, что многие работы с полевыми растениями в этом радиоактивном районе были проведены группами радиационных генетиков. Их не интересовали пищевые цепочки или видовая специфичность выноса из почвы разных изотопов. Значительно большее внимание было уделено сравнительной радиочувствительности, динамике хромосомных аномалий и возможному популяционному отбору более радиоустойчивых форм.

Радиационные генетики растений смогли начать свои работы в этой зоне несколько позже, чем зоологи. Поэтому публикации по радиационной генетике растений уральского биоценоза начали появляться только в 1971 г. Наибольший интерес к этому радиоактивному биоценозу проявили Институт общей генетики Академии наук СССР (директор Н. П. Дубинин) и Институт цитологии и генетики Сибирского отделения АН СССР (директор Д. К. Беляев). Определенное участие в исследованиях приняли сотрудники Института леса АН СССР и Лаборатории лесоведения АН СССР, а также сотрудники местных уральских экспериментальных станций, которые обычно не указывали своих адресов. Здесь же работали и сотрудники созданного В. М. Клечковским нового Института сельскохозяйственной радиобиологии, который создавался в Обнинске. Директором Института был назначен Р. А. Алексахин.

Я уже упоминал о большом обзоре Н. П. Дубинина и др. [49], в котором изложены сведения о цитогенетике лесных насаждений в загрязненном биоценозе. В этом же обзоре, опубликованном в 1972 г., приведено много данных по полевым растениям, животным, почвенным водорослям. Однако в обзорных статьях обычно не описываются методики, поэтому легче понять суть самих исследований и условия, в которых они проводились, по оригинальным статьям.

Одна из первых статей по радиационной генетике растений уральского биоценоза была опубликована в 1971 г. [57] в журнале «Генетика». Статья поступила в редакцию летом 1970 г., поэтому остается предположить, что само исследование было закончено в 1969-м, во всяком случае в 1969-м могли быть взяты последние пробы для последующих цитогенетических анализов. (Хотя работа отражает многолетний опыт, авторы не дают реальных сроков исследований, так что я вынужден заниматься подобными предположениями.) Авторы также не сообщают, в каком географическом районе они вели наблюдения за растениями, длительное время находившимися в условиях радиоактивной среды, и мой вывод об уральской локализации сделан, как и во многих других случаях, по косвенным, но достаточно ясным признакам.

Цель эксперимента была обычной почти для всех работ генетического направления в этой зоне: авторы хотели выяснить, не происходит ли в условиях роста растений в высокорадиоактивной среде так называемая радиобиологическая адаптация – появление радиоустойчивых форм. Это может быть следствием отбора в популяциях, отбора при росте более устойчивых соматических клеток либо при включении каких-то физиолого-биохимических адаптационных механизмов. Обычная схема подобных опытов такова: проростки из семян растений, долгое время росших в радиоактивной среде, и проростки из контрольных «чистых» семян растений тех же видов подвергаются в лабораторных условиях внешнему облучению. Ожидается, что проростки из радиоактивной среды будут более устойчивы к внешнему облучению и обнаружат меньший процент хромосомных аномалий в растущих тканях.

В разбираемой здесь работе эта экспериментальная схема проверялась на четырех видах травянистых многолетних растений. На этот раз указаны и их видовые названия: репешок аптечный (Agrimonia eupatoria), порезняк сибирский (Libanotis sibirica Rupr.), василек шершавый (Centaurea scabiosa L.) и бодяк мягкощетинистый (Cirsium setosum MB). Сразу отметим: результат исследования показал, что в условиях длительного пребывания в радиоактивной среде ткани растений действительно приобретали большую устойчивость к внешней радиации. На уральскую локализацию опытов указывает состав видов на одной и той же территории (смесь европейских и сибирских видов). О том, что радиоактивное загрязнение было общим с тем, о котором мы уже знаем как о последствии уральской катастрофы, можно догадаться по концентрации стронция в среде (от 1 до 3,7 мкюри/м²) и по уже знакомой по другим подобным работам фразе: «Растения произрастали в течение 11 лет на экспериментальных участках, повышенный уровень радиации которых создан однократным внесением долгоживущего продукта деления – стронция-90». В сноске упоминается и о том, что вместе со стронцием при первичном внесении изотопов в почву попадали и другие радиоактивные продукты (Zr³⁵, Ru¹⁰⁶, Ce¹⁴⁴), но их действие не учитывалось, так как у них короткий период полураспада. Поскольку, как мы отметили, сбор материала, очевидно, был произведен в конце лета 1969 г., то начало этого одиннадцатилетнего отрезка времени проецируются на лето 1958 г. Это делает любой срок с осени 1957-го до весны 1958 г. подходящим для поверхностного загрязнения. Можно также легко установить, что авторы имели дело с очень обширной территорией. Во-первых, все четыре вида являются перекрестноопыляющимися. Начиная сбор семян, нужно было быть уверенным, что за те 11 лет, которые прошли с момента загрязнения, растения не опылялись «чистой» пыльцой с каких-то соседних участков. Авторы, естественно, не упоминают о том, как производилось загрязнение территории, и не связывают свою деятельность с периодом, когда это загрязнение произошло. А пыльца разносится на сотни метров или километров (при ветроопылении). Нужно было иметь уверенность (и она подтверждена) в том, что на загрязненные участки не происходило заноса семян из соседних «чистых» районов. Следовательно, близко «чистых» районов не было.

В этой работе много существенных методических дефектов, которых не должно было бы быть, если бы эксперимент с самого начала планировался ее же авторами. Нет сведений об общей поглощенной дозе радиации – ее невозможно было рассчитать, так как авторы не знали первичных активностей смеси разных изотопов. Нет динамики активности стронция в почве по годам – за 11 лет она должна снижаться весьма существенно по многим причинам. Нет никаких цитогенетических определений хромосомных аномалий у растений после загрязнения среды изотопами и в течение последующих 11 лет. Авторы, как это следует из описания опыта, получили доступ в уже существующий радиоактивный биоценоз в 1967-м или 1968 г., взяли пробы семян, получили от дозиметристов местных станций старые примерные цифры радиоактивности в почве (игнорируя не только короткоживущие изотопы, но и Cs¹³⁷, которого было немного и через 11 лет), а потом всю остальную часть работы провели в лабораторных условиях. Эти методические недостатки, безусловно, снижают научную ценность работы.

Тот же самый коллектив авторов в том же году опубликовал аналогичную работу, но по двум другим видам: горошек мышиный (Vicia cracca L.) и репешок обыкновенный (Agrimonia eupatoria L.) [58]. Это был уже другой биоценоз, причем и то и другое растение росло на участках с разной активностью почвенного загрязнения: под горошком мышиным в почве было 0,28 мкюри/м², под репешком – 1,5 мкюри/м². Оба вида также являются перекрестноопыляющимися и размножаются семенами. Почему в этом случае были столь разные дозы для двух сравниваемых видов, остается неясным. К тому же опыт страдает теми же недостатками, что и предыдущий. Все эти методические дефекты типичны и для ряда других публикаций этой серии. Приводить здесь полный их обзор нет необходимости.

Отмечу лишь одну из последних работ из этой серии, опубликованную в 1975 г. [59]. В СССР период между сдачей статей в журнал и их выходом в свет довольно большой. Эта статья была сдана в редакцию в июне 1973 г., следовательно, сбор семян для последующих лабораторных исследований происходил не позднее лета 1972 г. Авторы пишут, что опыты проводились с растениями, произраставшими в условиях радиоактивной среды 14 лет. В данном случае исследователи существенно расширили видовой состав растений, изучив радиоактивную адаптацию у 18 видов. Растения собирались с трех участков, на которых концентрация Sr⁹⁰ составляла 0,3; 1,0 и 3,7 мкюри/м². Два из этих значений совпадают полностью с теми, которые были приведены в статье Л. В. Чережанова и др. [57], опубликованной в 1971 г., хотя для 1969-го и 1972 гг. в одном и том же районе активность стронция в почве не могла сохраняться постоянной. Если имеется в виду уровень первичного загрязнения в 1957–1958 гг., то, начиная только с 1972 г., при взятии проб семян растений необходимо произвести переопределение радиоактивности почвы. На некоторых почвах до 6 % Sr⁹⁰ уходит со стоком за один год (подзолы и в увлажненной зоне; см. [40, сообщение Э. Б. Тюрюкановой]). Но в подзолах мало кальция. На Южном Урале содержание кальция, фиксирующего Sr⁹⁰ в почвах, выше и осадков немного (около 350–400 мм в год, почти в два раза меньше, чем в Белоруссии или Московской области). Но и здесь происходит вымывание радиоизотопов из почв и простой естественный распад, достаточно заметный за 14 лет. Опять создается впечатление, что авторы не имели возможности для независимой дозиметрии районов исследования, а получали картографические сведения, сделанные задолго до 1972 г.

Обширные пространства, загрязненные высокими дозами радиоактивных изотопов, типичных для атомной промышленности, представляют уникальные возможности для генетических популяционных исследований. К сожалению, эти исследования были начаты слишком поздно и без необходимых методических условий, обеспечивающих полную кооперацию биологов и физиков. Многие данные о характере загрязнения, исходном составе радиоактивной смеси, результаты постоянной дозиметрии и ряд других сведений пока еще засекречены и не предоставляются в распоряжение биологов и экологов. Опыты с растениями, о которых я сообщил в предыдущем разделе, могли бы иметь большую ценность как популяционно-генетические, если бы авторы могли, например, знать, сколько поколений тех или иных растений сменилось на данном участке за 11 или 14 лет. При работе с многолетними растениями этого нельзя сказать только по годам, собираемые семена являются смесью от разных поколений. При работе с животными учет числа поколений проще, но для млекопитающих нужно создавать какие-то прочные ограждения, сокращающие площади миграции и ограничивающие жизнедеятельность той или иной достаточно большой группы животных пределами участков с тем или иным уровнем активности. Значительно меньше методических трудностей при изучении почвенных животных, которые не мигрируют на большие расстояния.

Однако в области популяционной радиационной генетики в зоне уральского загрязнения сделано пока очень мало. В обзорной статье Н. П. Дубинина с соавторами [49] сообщается о попытках популяционно-генетического изучения двух видов мышей (работа чисто экспериментального характера по приводимым в статье данным не печаталась отдельно, поэтому многие методические детали остаются неясными). Кроме этого, за ряд лет опубликованы популяционно-генетические исследования почвенной водоросли хлореллы [49, 60, 61].

Н. П. Дубинин является директором Института общей генетики, и в основном его личные экспериментальные работы обычно проводятся на дрозофиле. Кто из пяти соавторов обзора проводил исследования на мышах, остается неясным. Цель исследования была по существу такой же, как и в работе А. И. Ильенко с соавторами [33], опубликованной двумя годами позже, в 1974 г. Группа Н. П. Дубинина работала в тесном сотрудничестве с А. И. Ильенко, и при характеристике радиоактивной загрязненности двух участков, на которых производился отлов мышей, дается ссылка на статьи Ильенко, опубликованные в 1967 г. [20, 21]. Дубинин с сотрудниками предполагали, что за много лет обитания в условиях радиоактивного биоценоза может произойти отбор новых рас мышей, более устойчивых к действию облучения.

Проверка этой идеи проводилась на двух видах мышей, обитавших в радиоактивной среде: на красных полевках (Clethrionomus rutilus) и лесных мышах (Apodemus sylvaticus). Когда был начат этот опыт и в каком году проводились исследования радиоустойчивости мышей и динамики хромосомных аномалий в их клетках под действием внешнего облучения (сравнительно с контролем), авторы не сообщают. Однако они, естественно, приводят данные о том, что к моменту начала их опытов на загрязненной территории «сменилось около 25–30 генераций животных» [49. С. 194]. Нетрудно подсчитать, что для смены стольких генераций необходимо 10–11 лет. Я уже примерно рассчитывал выше (в разделе «Челябинская катастрофа…»), что при типичном для мышей расселении новых выводков на достаточно большие расстояния уверенность о том, что вылавливаемые после 30 поколений мыши являются потомками тех, которые жили в этом же биоценозе 10–11 лет назад, может существовать лишь при загрязнении очень больших территорий, примерно радиусом 30 км. У Дубинина с соавторами не указаны размеры загрязненных территорий, но в таблицах, демонстрирующих влияние радиоактивного биоценоза на частоту возникновения хромосомных аномалий, уровни загрязнения двух сравниваемых биоценозов по стронцию-90 даны в кюри на квадратный километр. Во всех других исследованиях животных и растений, которые уже были ранее рассмотрены, активность среды обычно дается на квадратный метр, кюри/км² появляется впервые [49. С. 196] – по-видимому, по недосмотру цензуры. В конце концов, даже цензоры, специализирующиеся на научных публикациях, могут пропустить мелкие детали, особенно в цифрах, таблицах и единицах измерения.

Сравнивались два биоценоза: (1) контрольный – 1000–1500 кюри/км², (2) 1800–3500 кюри/км². В расчете на 1 м² это составляет 1–1,5 мкюри, 1,8–3,5 мкюри. Эти же значения приводит и Ильенко, работавший в том же районе, только у него не 3,5, а 3,4, но возможно, что Дубинин округлил. Но если счет активности идет на тысячи кюри и на квадратные километры, то сразу ясно, что это никак не экспериментальный, искусственно созданный участок.

Для опытов такого рода, когда животные обитают в загрязненной зоне около 10 лет, радиоактивность биоценоза нужно давать в динамике по годам, но такой возможности не было и у Дубинина. Выводы Дубинина с сотрудниками по этой серии опытов состоят в том, что у мышей, длительное время обитавших в условиях радиоактивной среды, заметно увеличен так называемый мутационный груз и поэтому выше и частота соматических мутаций. Однако их клетки обладают большей радиорезистентностью к дополнительным дозам радиации. В отличие от аналогичных опытов Ильенко с сотрудниками [33], когда радиочувствительность определялась по смертности от внешнего гамма-облучения, группа Дубинина выявляла радиочувствительность по увеличению частоты хромосомных перестроек от дополнительного количества стронция-90, вводимого мышам путем инъекций.

Другая серия исследований по популяционной генетике проводилась с одноклеточной почвенной водорослью хлореллой (Chlorella), и все связанные с ними материалы публиковались В. А. Шевченко с соавторами (Институт общей генетики АН СССР). Эта группа и раньше проводила опыты по генетике хлореллы (Шевченко публиковал ранее результаты многих чисто лабораторных экспериментов по ее радиационной генетике [60]). В 1970 г. В. А. Шевченко опубликовал интересное исследование по радиационной генетике хлореллы в условиях естественного биоценоза [61]. Работы с почвенной водорослью не требуют обширных пространств и могут быть проведены на нескольких квадратных метрах в естественных условиях – на почве, экспериментально загрязненной стронцием или цезием. Не было бы никаких оснований считать, что радиационные исследования с хлореллой В. А. Шевченко действительно проводил в Челябинской области, если бы в автобиографии Н. П. Дубинин не сказал о том, что опыты его сотрудников с хлореллой проводились в том же загрязненном районе, где они вели в течение 11 лет наблюдения и над другими видами. В этом районе, по словам Н. П. Дубинина, «часть видов эволюционировала в сторону создания более радиоустойчивых форм. Эти новые популяции перестали страдать от воздействия определенных доз радиации. Таким видом оказалась одноклеточная зеленая почвенная водоросль хлорелла. Однако, чтобы создать через мутации и отбор новую радиоустойчивую хлореллу, понадобилось пять лет, в течение которых прошло 200 поколений ее жизни в условиях высокого фона радиации» [51. С. 330].

Но в действительности дело обстояло не совсем так. В. А. Шевченко начал брать пробы почвы для изучения хлореллы только через пять лет после загрязнения радиоактивностью естественного ландшафта. В последней публикации из этой серии – обзоре, написанном им совместно с Дубининым и др., говорится, что пробы хлореллы «были взяты через 5, 6 и 11 лет с момента внесения радионуклидов. При этом к последнему сроку анализа природного материала в популяциях хлореллы прошло около 400 поколений» [49. С. 182]. Годы взятия проб не указаны, но этот обзорный ежегодник, вышедший в свет в 1972 г., был (судя по выходным данным) сдан в набор 22 ноября 1971 г. Сборники-ежегодники большого объема готовятся к печати в СССР не меньше 7–8 месяцев, поэтому статья-обзор была завершена, очевидно, в начале 1971-го или в конце 1970 г. (в списке литературы к статье нет ни одной ссылки на работы, напечатанные позднее 1969 г.). Поэтому начало (11 лет назад) экспериментов с хлореллой опять проецируются на 1957–1958 гг., когда произошла уральская катастрофа.

Вполне естественно, что если бы группа Шевченко проводила экспериментальное загрязнение почвы в 1958 г., то и проверка радиоустойчивости водорослей была бы начата не с 201-го поколения и не через 5 лет. Однако главная особенность этого исследования состоит в том, что материал для своей работы В. А. Шевченко с сотрудниками собирали с участков исключительно высокой активности. Динамику активности по годам авторы, естественно, не приводят, но они не приводят и уровни загрязнения в милликюри или в микрокюри. Но так как для выделения штаммов водорослей необходимо было брать пробы почвы, то радиоактивность почвы тоже измерялась и дается в импульсах (распадах) в минуту на 1 кг почвы. В опыте, кроме контроля, было шесть вариантов с разными уровнями загрязнения, в первом активность почвы составляла «от 1·10⁶ до 1·10⁷» распадов в минуту на 1 кг, в последнем от 1·10⁹—1·10¹⁰. 1 микрокюри дает 37 000 распадов в секунду, то есть около 2·10⁶ распадов в минуту; 2·10⁹ распадов в минуту – это милликюри. Если на экспериментальном участке было от 1 до 10 милликюри на 1 кг почвы, то на 1 м² в слое глубиной 10 см активность должна доходить до 1 кюри. Такая концентрация в хронической форме летальна для всех животных и более сложных растений, и практически только одноклеточные водоросли, относящиеся к наиболее устойчивым к радиации в живом мире видам, могли выдерживать столь высокие дозы и выживать без какого-либо заметного угнетения. В опытах из почв были выделены три вида: Chlorella vulgaris, Chl. terricola, Chl. ellipsodea, причем на долю первого приходилось около 80 %, и с ним проводились в основном дальнейшие опыты.

Детали измерения радиоактивности почвы (тип счетчика, эффективность и т. д.) не приводятся, поэтому трудно судить, насколько значения типа 10⁹ или 10¹⁰ представляют результат отсчета с полным анализом эффективности. Водоросли развиваются в поверхностных слоях почвы, и отбор проб производился из самого верхнего слоя толщиной 0,2–0,5 см. Из этого же слоя брались и пробы почв на определение активности. Но через 5 лет после поверхностного выпадения радионуклидов именно в этом слое могли произойти наиболее сильные изменения удельной активности – за 5 лет до начала измерений этот слой мог быть намного активнее. Отсутствие исходных, весьма важных данных еще раз показывает, что авторы не проводили сами закладку опытов, а пользовались, с большим опозданием, уже имевшимся загрязнением. Поскольку на этом участке загрязнения уровень радиоактивности доходил почти до 1 кюри/м², то можно предположить, что он располагался где-то близко к эпицентру первичного загрязнения. Вряд ли на этих участках могла выживать какая-либо поверхностная растительность – их можно представить лишь как голую почву с развивающимся в поверхностном слое позеленением от водорослей при наличии увлажнения.

В условиях промышленного загрязнения именно такие «голые» участки представляют наибольшую опасность для разноса активности путем ветровой эрозии, и столь сильно активную почву следует либо перемещать глубокой вспашкой на большую глубину, либо вывозить для более глубокого захоронения. Почему через 5, 6 и 11 лет после загрязнения в этой зоне были еще столь активные на поверхности участки, остается неясным. Такие участки созданы не природой, а покрыты высокоактивными реакторными отходами, смешанными с почвой. Они крайне опасны как источники вторичного загрязнения и должны обязательно ликвидироваться. Наличие таких участков в течение многих лет после аварии может служить причиной беспокойства.

Как я уже упомянул в начале этой книги, мое первое сообщение об уральской атомной катастрофе в ноябре 1976 г. было сразу объявлено председателем британской атомной администрации Джоном Хиллом научной фантазией. В США, однако, журналисты обратились за информацией к ЦРУ, и я уже приводил комментарии аналитиков ЦРУ, опубликованные 10 и 11 ноября 1976 г. во многих газетах. По данным ЦРУ, в СССР в 1958 г. действительно произошла ядерная катастрофа, но это была авария реакторов в районе Урала, последствия которой быстро ликвидировали.

Одного этого краткого упоминания было достаточно для того, чтобы понять, что американская разведка имеет какую-то информацию о взрыве на Урале в 1958 г., хотя до этого о нем нигде в открытой прессе не сообщалось.

Незадолго до 1976 г. в США был принят закон, так называемый Акт о свободе информации, согласно которому любые правительственные учреждения должны предоставлять в распоряжение граждан и организаций ту или иную несекретную или рассекреченную информацию. Однако все расходы на воспроизведение необходимых документов, а также расходы, связанные с принятием решения о рассекречивании тех или иных документов, и некоторые другие должны нести те, кто запрашивает такую информацию. Поэтому заказчик должен заранее указать сумму, которую он готов заплатить за предоставляемые в его распоряжение документы.

Этим Актом быстро воспользовался американский Совет по защите естественных ресурсов (Natural Resources Defense Council), направив в различные организации запросы об информации, касающейся аварий на советских атомных объектах в районе Урала в 1957–1961 гг. Копии этих запросов в последующем были предоставлены в мое распоряжение. Для тех, кого заинтересует возможная форма такого запроса, я привожу здесь одно из подобных писем, датированное, как мы видим, 15 ноября 1976 г., то есть отправленное Советом по защите естественных ресурсов через пять дней после первых комментариев ЦРУ, еще до свидетельств профессора Л. Тумермана (см. документ № 1).

После этого письма и ряда других, направленных в ЦРУ, Командованию ВВС США и в другие аналогичные ведомства, последовала длительная переписка, анализ которой не представляет интереса.

Совет по защите природных ресурсов получил от ЦРУ более-менее обстоятельный ответ с рядом документов только в начале февраля 1977 г. (см. документ № 2).

Американским экологам эти документы показались недостаточно информативными, поэтому в то время о них не появилось никаких сообщений в печати. Из других источников было получено три документа, но и они немногое объясняли американским экологам. Однако, когда мне из этой организации защитников природы прислали прошедшие определенную «санацию» копии рассекреченных документов, я нашел в них очень много полезной информации. Поскольку об этом первом рассекречивании документов ЦРУ не было никаких сообщений в прессе (они появились в американских газетах на первых страницах лишь в конце ноября 1977 г., когда ЦРУ рассекретило еще четырнадцать документов), я считаю необходимым остановиться прежде всего именно на тех первых, так как последующие прибавили не очень многое и были в большинстве случаев истолкованы со многими ошибками.

В 1957–1959 гг. над атомными центрами Урала, как известно, еще летали разведывательные самолеты США типа U-2, которые вели непрерывную съемку местности. Впоследствии территориальную разведку стали проводить со специально оборудованных спутников, и поступающие с них сведения, дают достаточно обширную информацию. Сообщения агентов и дефекторов классифицируются и анализируются, и все это обилие информации подвергается, по-видимому, всем видам обработки. Поэтому трудно себе представить, чтобы факт катастрофы, хотя бы в общих чертах известный миллионам жителей Среднего и Южного Урала, не подвергся изучению разведывательными службами Запада.

Но это совсем не значит, что такая информация не останется секретной на долгие годы. Разведслужбы не торопятся давать в печать все, что получают по разным каналам. Кроме того, ядерная катастрофа на Урале не была в конце 1957-го или в 1958 г. желательным источником сенсации. В то время в США звучало множество крайне неприятных для правительства и Комиссии по атомной энергии заявлений о возможной аварии реактора возле Детройта. В октябре 1957 г. в Англии произошла авария реактора в Уиндскейле (Windscale). Антиядерные демонстрации и кампании приобрели большой размах и в США, и в Европе. В такой обстановке «разоблачение» ядерной катастрофы в СССР имело бы отрицательные последствия прежде всего для американских и европейских властей, а не для политики советского правительства. Поэтому не было никаких оснований ожидать, что разведслужбы Запада поторопятся сообщить о трагических событиях в центре ядерной промышленности СССР.

Для меня это стало очевидным только сейчас. В 1976 г., когда я в первый раз написал об этой катастрофе в журнале New Scientist, я не вдавался в детали, так как полагал, что это событие давних лет уже перестало быть сенсацией. Оказалось, что это не так.

Совет по защите природных ресурсов получил также протокол обсуждения в ЦРУ статьи в The Washington Post от 17 ноября, где высказывалось предположение, что описанная мной катастрофа была результатом землетрясения, зафиксированного в конце 1958 г. в районе озера Байкал. По каким-то слухам (источник не назван), в 1958 г. произошла крупная авария в г. Троицке (южнее Челябинска), где тоже, видимо, имелись ядерные реакторы. Но, поскольку описание этой аварии известно лишь по слухам, я не буду приводить его здесь. Версия о землетрясении у озера Байкал как причине повреждения была признана маловероятной, так как Байкал расположен слишком далеко – более чем в 2 000 км от Челябинской области.

Однако в комментариях сотрудников ЦРУ по поводу статьи в The Washington Post было сказано о способе хранения реакторных отходов в Челябинской области по данным неизвестного источника (см. документ № 3).

В комплекте самих документов был, по-видимому, важный отчет, полученный не от ЦРУ, а от бывшей Комиссии по атомной энергии и содержавший на полях написанную от руки пометку: «секретность отменена с исключениями», подпись неразборчива, и дата – 23 декабря 1976 г. Я начинаю с него, так как он датирован 1958 г. Остальные стали известны позже.

Документ AECIR 4-61, предоставленный в столь «санированной» форме, исключал все, что было до примечания редактора, и при этом на 46-й странице. Страницы 47 и 49 также полностью отсутствуют, а на странице 48 оставлена одна фраза. Я привожу здесь эти страницы в качестве иллюстрации того, как выглядят в действительности прошедшие серьезную «санобработку» документы.

По-видимому, весь документ не был посвящен непосредственно уральской катастрофе, а представлял собой общий секретный отчет о Второй Женевской конференции по мирному использованию атомной энергии в 1958 г. Примечание редактора могло бы быть иллюстрацией к главе книги о загрязнении озер и работах с рыбами.

Комментарий редактора: «некоторое подтверждение этому сообщению можно получить из разговора… (исключено)… с советским ученым в Секретариате конференции ООН Второй Женевской конференции в 1958 г., когда этот ученый сказал, что он поймал ценную рыбу в озере недалеко от того места, где работал (местоположение неизвестно), и только после того, как поел этой рыбы, узнал, что она была загрязнена радиоактивностью. Советский ученый сказал… (исключено), что озеро потом было очищено…» (см. документы № 4 и 5).

Следующий, судя по указанной дате рассылки, документ был получен ЦРУ 4 марта 1959 г. Он приведен ниже полностью (см. документ № 6).

Источник информации пока еще секретен, и из текста документа признаны несекретными несколько фраз. Могу прокомментировать, что г. Касли находится рядом с г. Кыштым, а названный в документе г. Каменск-Уральский находится на трассе Челябинск – Свердловск, но уже в Свердловской области. Это большой город с населением около 150 тысяч (в 1957–1958 гг. было, видимо, около 100 тысяч). Этот город должен был проезжать Л. Тумерман по описанному ему пути из Челябинска в Свердловск.

Возникшая в Каменске-Уральском паника была типичной и для других городов Среднего и Южного Урала. Мне рассказывали о подобной панике в Свердловске и Челябинске, где также была запрещена вся торговля продуктами на частных и колхозных рынках и продукты в первые недели после катастрофы распределялись только через государственную торговую систему.

Далее были рассекречены два малоинтересных документа, просто свидетельствовавших о том, что в Челябинской области находится много атомных объектов и реакторов. Это известно и без ЦРУ. Гораздо интереснее документ, распространявшийся ЦРУ (среди тех, кому надлежало знать) с 16 февраля 1961 г. и рассекреченный 14 января 1977 г. Ниже я привожу этот документ под № 7 и 8. Пункты 1 и 2 не были рассекречены. Указанная в документе река Теча протекает возле Кыштыма, а вытекает она из крупного озера (более 50 км²) Кызылташ.

Далее идет документ, полученный из Германии в декабре 1963 г. и поступивший в Командование ВВС США в Европе 8 января 1964 г. (см. документ № 9).

Все эти данные, хотя они и относятся к категории свидетельств людей, безусловно живших в Челябинской области, не несут на себе отпечатков действительного знания о том, что именно произошло. Характерно расхождение в датах – люди рассказывали по памяти, поэтому несовпадения были неизбежны. Наиболее убедительно звучит утверждение о том, что это был взрыв хранилища отходов. Для меня важнее был сам факт, что в ЦРУ имеются какие-то документы о катастрофе в Кыштыме. Четыре документа, упомянутые в письме ЦРУ, находились в распоряжении Комиссии по атомной энергии (в 1974 г. она была расформирована, а ее функции переданы Управлению энергетических исследований и разработок и Комиссии по ядерному регулированию), и ЦРУ устанавливало лишь степень их секретности. Те два, что не были рассекречены (апрель 1962 г. и апрель 1963 г.), возможно, содержали сведения более компетентного источника и именно поэтому могли раскрыть его статус. То, что было рассекречено, по сути, мог бы рассказать любой житель Челябинской или Свердловской области.

Я полагал, что после публикации статьи в The New Scientist от 30 июня 1977 г. с рядом деталей по радиоэкологии загрязненной стронцием-90 и цезием-137 зоны Челябинской области я тоже мог бы воспользоваться Актом о свободе информации и запросить из ЦРУ имеющиеся у него данные о конкретном событии в определенном месте. На мое письмо в ЦРУ я достаточно быстро получил положительный ответ (см. документ № 10).

В конце ноября я был участником 30-й конференции Американского геронтологического общества, которая состоялась в Сан-Франциско. Возвращаясь из Сан-Франциско в Лондон, я остановился на несколько дней в Нью-Йорке и, просматривая в субботу 26 ноября газеты, обнаружил в The New York Times на 9-й странице сообщение о том, что ЦРУ рассекретило ряд документов о кыштымской катастрофе (см. документ № 11).

В The Washington Post сообщение об этом событии оказалось более подробным и начиналось на первой полосе номера. Как выяснилось, эта газета так же, как и упомянутый в статье The New York Times Ральф Надер, настаивала на рассекречивании этих документов и поэтому редакция получила копии документов ЦРУ, а не просто «сообщение из Вашингтона». Однако и в The Washington Post опять повторялась странная версия о двух взрывах, а не одном, причем второй был просто испытанием атомного оружия, произведенным над ранее загрязненной зоной Кыштыма (см. документ № 12).

В других американских газетах сообщалось примерно то же самое. Для меня было очевидно, что версия испытания ядерного оружия над районом Кыштыма абсолютно исключена. Эта зона была уже серьезно загрязнена, поэтому строить там искусственный городок для испытаний действия излучения на коз и овец было бы нелепо. Район между Свердловском и Челябинском является индустриальным и не мог быть выбран для намеренного испытания атомной или ядерной бомбы. Что-то в тех рассекреченных четырнадцати документах было неверно понято – газеты очень часто торопятся выдать сенсацию, не теряя времени на консультации с экспертами.

Вернувшись в Лондон, я обнаружил, что сотрудник ЦРУ Вильсон, обещавший прислать мне новые документы, которые будут рассекречены, сдержал свое слово. Среди накопившейся почты оказалось и письмо из ЦРУ с комплектом тех же документов, которые были направлены и в The Washington Post, и Ральфу Надеру. Мне эти же документы были посланы несколько раньше – письмо датировано 14 ноября 1977 г.

Среди четырнадцати документов, полученных мною, первые три, представленные в мое распоряжение «без сокращений», не представляли никакого интереса. Это был, во-первых, разделенный на две части полный текст моей собственной статьи в New Scientist от 4 ноября 1976 г., переданный по радио в США из Англии и попавший в папку ЦРУ из Foreign Broadcast Information Service.

Третий документ был ксерокопией статьи из The Christian Science Monitor от 12 января 1977 г., которая пыталась объединить мою раннюю публикацию с показаниями Льва Тумермана. Остальные одиннадцать документов были хорошо «санированы». Документы № 4 и 5 уже были известны по прежней «выдаче» – от 4 марта 1959 г. и от 16 февраля 1961 г. Документ № 6 оказался просто короткой памяткой ЦРУ от 27 декабря 1976 г. об обсуждении сведений Л. Тумермана. Документ № 7 от 21 мая 1958 г. уже процитировала The New York Times – это были аналитические выводы о разговорах сотрудников советского павильона Всемирной выставки в Брюсселе в 1958 г., где экспонировались макеты первой атомной электростанции и другие объекты атомной энергии, и, по-видимому, разговоры сотрудников, дававших объяснения на стендах, внимательно слушались и записывались. В газете не сообщалось только то, что, по слухам, авария произошла в Челябинской области.

Новым был документ от 5 августа 1959 г. (в списке № 8), но из него, и без того небольшого (одна страница), были рассекречены только две первые фразы.

Документ № 9 от 5 декабря 1961 г. и документ № 10 от 21 декабря 1961 г. связаны между собой, ибо последний помечен как «дополнение» к документу 3. 202. 034 от 5 декабря 1961 г. В этих двух документах рассказывается история таинственного взрыва в Челябинской области вблизи г. Еманжелинска, вызвавшего много жертв. Это как раз именно те показания о переполненных больницах и «ужасном зрелище», которые были приведены в The New York Times.

Судя по текстам, которые я здесь привожу, сведения исходят от второго лица – человека, разговаривавшего с какой-то женщиной. Речь идет о якобы «взрыве», который эта женщина сама не видела. В одном случае «взрыв» описывается как произошедший в мае 1960 г., в другом – в мае 1961 г. Деревья на листьях (упоминается тополь) покрылись красной пылью и вскоре засохли и опали. Та женщина сказала, что взрыв был примерно в 50–60 км от Челябинска, но в каком направлении, она не знала. Из параграфа 7 видно, что и сама эта женщина знала о «взрыве» по рассказу другого человека, имя которого в отчете ЦРУ удалено.

Больница, куда отправили пострадавших от взрыва, находилась в самом Челябинске, рассказ об этой больнице ведется женщиной уже от первого лица – она эту больницу посещала вместе с кем-то (здесь купюра), кто и рассказал ей о взрыве.

В этих двух документах местом взрыва считается Еманжелинск – небольшой город к юго-востоку от Челябинска, а не к северо-западу, как следовало бы, если бы речь шла о Кыштыме. Поэтому либо это была еще одна авария, либо женщина просто не знала ни места, ни даты взрыва. Тополь вообще не типичен для Челябинской области. Человек, который передавал эту информацию в ЦРУ (где она зафиксирована 5 декабря 1961 г.), заинтересовался рассказом, но поскольку он не показался ему достоверным, то позднее он нашел того самого знакомого женщины, который рассказал ей о взрыве. Этот новый источник (документ № 10) четко отвечает на поставленные ему вопросы. Из его ответов по повторам фактов видно, что женщина практически все рассказала с его слов, за исключением того, что касается больницы, в которой женщина провела около трех месяцев (примерно с мая по июль 1960 г.). Адрес этой больницы «источник» дает как «Челябинск, улица Зеленого магазина» (очень странное название для улицы!) в южной части города.

Из всех этих свидетельств очевидно, что город Еманжелинск назван случайно, ни первый, ни второй «источники» не знали реального места или даже приблизительного его расположения, кроме того, что это была «запретная зона». Не слишком уверены они и в реальной дате взрыва. Единственное, о чем они говорят с уверенностью, – это то, что в больнице находились пострадавшие от взрыва, так как женщина была в другом отделении этого же госпиталя, а мужчина посещал ее там.

Под № 11 ЦРУ предоставило прессе документ № ООК 323/205 87–76. Он состоит из двух страниц, но первая полностью «санирована», за исключением заглавия. Документ исходит от Иностранного отдела ЦРУ и Директората операциями. Он поступил в ЦРУ только 20 сентября 1976 г., то есть за полтора месяца до моей первой публикации в New Scientist. Можно было бы подумать, что кто-то из редакции передал в ЦРУ первоначальный текст моей статьи, но этот вариант исключается. Во-первых, я написал статью в конце сентября и передал ее в редакцию в начале октября 1976 г. Во-вторых, как следует из единственного параграфа (№ 3), рассекреченного для прессы (всего в документе пять параграфов), «источник» информации отчетливо говорит о Кыштыме и адресе «объекта» – «Челябинск-40» – этот адрес уже встречался в документах, рассекреченных ранее. Я же в своей первой статье не давал никаких четких адресов, кроме указания на то, что авария произошла недалеко от г. Благовещенска. Благовещенск расположен примерно в 150 км юго-западнее Кыштыма. Этот город запомнился мне по одному из рассказов В. М. Клечковского, название «Кыштым» он никогда не упоминал. Такое географическое искажение также нормально: люди из «того» мира – из кругов, где обсуждают государственные тайны, в беседах с людьми из «этого» мира, то есть с «незасекреченными», обязаны использовать географические искажения в разговорах о тех или иных событиях или объектах. Но большой ошибки в моей статье не было, так как по масштабам Сибири и Урала 150 км – это действительно недалеко. Документ под № 13, который все газеты процитировали как наиболее важный, представляет собой дословное изложение письма профессора Льва Тумермана в газету The Jerusalem Post и его последующих дополнений для других газет, радио и телевидения. Кто-то уже в ЦРУ собирал этот материал по обычным печатным источникам (полные словесные совпадения), а затем подготовил сводный документ, датированный 25 марта 1977 г.

Что же касается намеренного взрыва атомной бомбы в 20 мегатонн, который якобы советские ученые провели в 1959 г. над ранее уже загрязненным районом Кыштыма и сообщение о котором обошло почти все газеты и вошло в резюме ЦРУ, то описание такого взрыва содержится в документе от 24 января 1977 г. Этот документ поступил в ЦРУ после моей первой публикации и после описаний, данных Л. Тумерманом. Неназванный источник в своем письме в ЦРУ сообщает, что не исключено, что сообщения в печати о взрыве в районе Южного Урала – по существу, сообщения об испытании ядерного оружия. Я привожу здесь этот последний рассекреченный документ полностью просто для того, чтобы показать, что он никакого отношения к тому, что описано в данной книге, не имеет. Это было обычное испытание ядерного оружия, автор письма относит его к 1957–1958 гг., когда проводились десятки таких испытаний и в СССР, и в США. Если это был район Урала (что весьма сомнительно), то можно предположить лишь его арктическую зону, где нет населения. Кроме того, хорошо известный большой (длиной 600–700 км) арктический остров Новая Земля, который является атомным полигоном СССР, географически представляет собой продолжение Уральского горного хребта. По всей вероятности, испытание атомного оружия было проведено именно в этой части Урала, расположенной в 2 000 км к северу от Челябинска (см. документ № 15).

Маловероятно, чтобы 20-мегатонную бомбу (в 1 000 раз большей мощности, чем сброшенная на Хиросиму в 1945 г.) сбросили с самолета в 1959 г. в ходе плановых испытаний в районе Кыштыма, потому что, во-первых, такая бомба вызвала бы существенные разрушения в Свердловске и Челябинске, а во-вторых, в 1959 г. (а также в 1960-м.) не было зафиксировано ни одного испытания атомного оружия в атмосфере. Два года после интенсивных испытаний в конце 1958 г. СССР соблюдал некоторый мораторий на такие испытания. Не проводили их также ни США, ни Великобритания. Кроме того, и сам «источник» информации явно не помнит, к какому году относится виденный им «секретный» фильм.

В списке документов, которые все еще считаются секретными, ЦРУ перечисляет пятнадцать с порядковыми номерами с 15-го по 29-й. При этом указаны их номера, под которыми они официально зарегистрированы, даты и имена тех сотрудников ЦРУ, которые несут ответственность за их секретность. И мне, и другим получателям рассекреченных документов предоставляется право запросить пока еще засекреченные документы, обосновав причины и цель своих запросов. Пока я этим правом не воспользовался.

Наиболее ранний из пока что не рассекреченных документов датирован декабрем 1958 г., два засекречены с 1959 г. Восемь документов поступили в ЦРУ в 1961–1962 гг., и все они имеют тот же первичный буквенный код СS, которым отмечены документы № 3, 5, 7, 8. Я предположительно расшифровываю этот код как Cheliabinsk – Sverdlovsk. Буквенный код одного из документов SD-КН можно, очевидно, расшифровать как Sverdlovsk – Kyshtym.

Ко всем первым тринадцати документам приложено резюме ЦРУ, составленное уже в 1977 г. (точная дата не указана), так как в нем учтено и сообщение об испытании ядерного оружия, поступившее в ЦРУ в том же 1977-м. Из текста резюме совершенно очевидно, что для его составления понадобились материалы не только открытых, но и еще закрытых источников (см. документ № 16).

Сопоставление указанного документа с известными фактами подтверждает, что именно этот поселок с подземными постройками был тем первым атомным центром на Урале, где запустили первый военный реактор для производства плутония и первый радиохимический завод по выделению плутония. В двух биографиях научного руководителя и главного руководителя советского атомного проекта академика Игоря Курчатова [66, 67] говорится, что строительство «объекта» началось в 1945 г., а в 1947 г. началось строительство военного реактора.

Однако биографы Курчатова, конечно, опускают такие детали, как строительство нового города силами заключенных, хотя не только из «Архипелага ГУЛАГа» А. И. Солженицына (т. 2), но и из многих других исследований лагерной системы сталинских времен известно, что практически все основные объекты атомной промышленности строились заключенными. Книга И. Н. Головина [66] дает несколько больше сведений о начале атомной эры в СССР, хотя и в ней все это описано в очень общих чертах. О строительстве первого военного реактора автор рассказывает так:

«Вдали от Москвы, в живописном месте, развернулось строительство города, подсобных сооружений, химических корпусов. На закладку здания первого промышленного уранового котла и для помощи в строительстве Курчатов направил в январе 1947 г. своих ближайших сотрудников…

Осенью 1947 г., когда наступили морозы, И. В. Курчатов вместе с Б. Л. Ванниковым поехали на строительную площадку. Здесь уже вырос большой город, населенный тысячами рабочих, техников, инженеров разных специальностей. От города к месту строительства котла больше десяти километров…

В первый котел был загружен весь имевшийся в то время в стране металлический уран…»

Судя по книге, И. В. Курчатов провел в этом новом городе несколько лет – первый котел заработал в 1948 г. Мы явно видим, что строительство кыштымского объекта и первого большого реактора полностью совпадают во времени. Поскольку в 1948 г. во всей стране металлического урана для производства плутония было достаточно лишь для одного большого промышленного котла, то вполне очевидно, что район Кыштыма (вернее, к востоку от Кыштыма) был главным и первым центром первоначального производства атомного оружия. Поскольку именно там находился и химический завод по выделению плутония, который образуется в реакторе, то там же и начали накапливаться первые партии ядерных отходов. Вопрос о том, что делать с ядерными отходами тогда еще не был главным, его планировали решать «по ходу дела». Первые решения этой проблемы и в США оказались недостаточно удовлетворительными и создали впоследствии немало опасных ситуаций. От СССР нельзя было ожидать большего. Американские «юшки», как мы увидим в следующем разделе, были технически крайне примитивными, и через много лет неминуемый взрыв хранилища отходов не произошел лишь благодаря очень сухому климату и глубокому залеганию грунтовых вод в зоне первых военных реакторов. Первый советский промышленный атомный центр находился не в слишком засушливой зоне, и вокруг были озера и реки. Вода необходима для постоянного охлаждения котлов и химического производства, поэтому и был выбран водный край. Но там, где нужно хоронить отходы ядерной промышленности, необходима не только хорошо регулируемые источники воды.

Хотя некоторые воспроизведенные здесь тексты не очень разборчивы, они представляют собой точные копии документов, полученных автором.

Документ № 1. Образец письма в ЦРУ для получения той или иной информации.

Документ № 2. Отрывок из письма ЦРУ от 4 февраля 1977 года.

Документ № 3. Описание хранилища ядерных отходов в СССР и упоминание об аварии в одном из стальных контейнеров.

Документ № 4. Почти полностью «санированный» документ Комиссии по атомной энергии США. Упоминание загрязнения радиоактивностью озера на Урале.

Документ № 5. Продолжение документа № 4. Упоминание об аварии реактора.

Документ № 6. Рассекреченный абзац обширного документа ЦРУ. Упоминание о загрязнении радиоактивностью города Каменска-Уральского в результате аварии 1957 года.

Документ № 7. Первая страница отчета ЦРУ об аварии на Урале. Остальная часть отчета остается засекреченной.

Документ № 8. Выдержки из отчета ЦРУ о ядерных промышленных объектах в СССР. Датирован февралем 1961 г. Рассекречен в январе 1977 г.

Документ № 9. Рассекреченный отчет ЦРУ об аварии на атомном объекте в Кыштыме в 1958–1959 гг. (отрывки).

Документ № 10. Письмо автору от ЦРУ с обещанием высылки новых документов.

Документ № 11. Статья в New York Times от 25 ноября 1977 г. об уральской катастрофе.

Документ № 12. Аналогичная статья в газете Washington Post.

Документ № 13. Рассекреченный параграф отчета ЦРУ о радиоактивной загрязненной зоне в Челябинской области. Остальные части документа остаются секретными.

Документ № 14. Рассекреченный параграф отчета ЦРУ о ядерном взрыве в районе Кыштыма.

Документ № 15. Отчет ЦРУ о советских атомных объектах и об испытании атомной бомбы.

Документ № 16. Описание истории Кыштымского атомного центра и лагерей заключенных, которые были строителями основных сооружений (12 лагерей с 70 000 заключенных). Отчет сделан для ЦРУ.

[1] Medvedev Zh. A. Two decades of dissidence // New Scientist. 1976. Vol. 72. № 1025. Р. 264–267.

[2] Medvedev Zh. A. Facts behind the Soviet nuclear disaster // New Scientist. 1977. Vol. 74. № 1058. Р. 761–764.

[3] Асташенков П. Курчатов. М.: Молодая гвардия, 1967.

[4] Сборник работ Лаборатории биофизики Уральского филиала Академии наук СССР. Т. 1. Свердловск, 1957.

[5] Сборник работ Лаборатории биофизики Уральского филиала АН СССР. Т. 2. Свердловск, 1960.

[6] Сборник работ Лаборатории биофизики Уральского филиала АН СССР. Т. 3. Свердловск, 1962.

[7] Тимофеева-Ресовская Е. А. Распределение радиоизотопов по основным компонентам пресноводных водоемов. Свердловск: Изд-во Уральского филиала АН СССР, 1962.

[8] Тимофеев-Ресовский Н. В. Некоторые проблемы радиационной биогеоценологии: Доклад по опубликованным работам, представленным для защиты ученой степени доктора биологических наук. Свердловск: Изд-во Уральского филиала АН СССР, 1962.

[9] Ровинский Ф. Я. Способ расчета концентрации радиоактивной примеси в воде и донном слое непроточных водоемов // Атомная энергия, 1965. Т. 18. № 4. С. 379–383.

[10] Ильенко А. И. Накопление стронция-90 и цезия-137 пресноводными рыбами // Вопросы ихтиологии. 1970. Т. 10. № 6. С. 1127–1128.

[11] Ильенко А. И. Некоторые особенности накопления цезия-137 в популяциях рыб пресноводного водоема // Вопросы ихтиологии. 1972. Т. 12. № 1. С. 174–178.

[12] Ильенко А. И. Концентрирование животными радиоизотопов и их влияние на популяцию. М.: Наука, 1974. С. 167.

[13] Ильенко А. И. Радиоэкология пресноводных рыб // Вопросы ихтиологии. 1969. Т. 9. № 2. С. 324–337.

[14] Пархоменко Г. М. Предельно допустимые дозы облучения и концентрация радиоактивных веществ в воздухе и воде // Радиационная гигиена / Ред. С. М. 15. Городинский. М.: Медицина, 1962. С. 31.

[15] Козьмин А. О рыбохозяйственном использовании уральских водохранилищ // Биологическая продуктивность водоемов Сибири / Ред. М. Ю. Бекман и др. М.: Наука, 1969. С. 203–208.

[16] Линдел Б., Добсон Р. Л. Ионизирующая радиация и здоровье. Женева: Изд-во ВОЗ, 1961. (ВОЗ издает эти материалы также и на английском языке.)

[17] Turner F. B., Kowalewsky B., Rowland R. N., Larsen K. N. Uptake of radioactive material from a nuclear reactor by small mammals at the Nevada test site // Health Physics. 1964. Vol. 10, Р. 65–68.

[18] Martin W. E., Turner F. B. Transfer of Sr-90 from plants to rabbits in a fallout field // Health Physics. 1966. Vol. 12. Р. 621–631.

[19] Svensson G. K., Liden K. The transport of Cs-137 from lichen to animal and man // Health Physics. 1965. Vol. 11. Р. 1393–1400.

[20] Ильенко А. И., Романов Г. Н. Сезонные и возрастные изменения мощностей доз в скелете темных полевок от инкорпорированного стронция-90 в естественных условиях // Радиобиология. 1967. Т. 7. № 1. С. 76–78.

[21] Ильенко А. И. Факторы, определяющие уровень накопления радиоактивного стронция-90 в популяции темных полевок, обитающих на загрязненной территории // Экология птиц и млекопитающих. М.: Наука, 1972. С. 126–132.

[22] Ильенко А. И. Материалы по видовым различиям в накоплении стронция-90 и изменчивости мелких млекопитающих, отловленных на участке, искусственно загрязненном этим радионуклидом // Зоологический журнал. 1968. Т. 47. № 11. С. 1665–1700.

[23] Соколов В. Е., Ильенко А. И. Радиоэкология наземных позвоночных животных // Успехи современной биологии. 1969. Т. 67. № 2. С. 235–255.

[24] Никитина Н. А. Итоги изучения перемещений грызунов фауны СССР // Зоологический журнал. 1971. Т. 50. № 3. С. 408–426.

[25] Лишин О. В. Материалы по динамике числа полевок // Труды комиссии по охране природы. Вып. 1. Свердловск: Изд-во Уральского филиала Академии наук СССР, 1964. С. 183–186.

[26] Ильенко А. И., Федоров Е. А. Накопление радиоактивного цезия в популяциях наземных позвоночных // Зоологический журнал. 1970. Т. 49. № 9. С. 1370–1376.

[27] Ильенко А. И. Закономерности миграции стронция-90 и цезия-137 в разных звеньях пищевых цепей в зооценозе // Журнал общей биологии. 1970. Т. 31. № 6. С. 698–708.

[28] Корсаков Ю. Д., Попылко И. Я., Терновский И. А. Организация дозиметрического контроля внешней среды при радиационных авариях (на рус. яз.) // Handling of Radiation Accident: Proc. Symp. On the handling of Radiation Accidents of Atom. Energy (IAEA). Vienna, 19–23 Мау, 1969. Р. 281–285.

[29] Ильенко А. И., Покаржевский А. Д. Влияние биоценотических различий на концентрирование стронция-90 мелкими млекопитающими // Зоологический журнал. 1972. Т. 51. № 8. С. 1219–1224.

[30] Наумов Н. П. Экология животных. М.: Высшая школа, 1963.

[31] Шварц С. С. Эволюционная экология животных // Труды Института экологии растений и животных Академии наук СССР. Вып. 65. Свердловск: Изд-во Уральского филиала Академии наук СССР, 1969.

[32] Леса Урала и земледелие. Свердловск, 1968.

[33] Ильенко А. И., Исаев С. И., Рябцев И. А. Радиочувствительность некоторых мелких млекопитающих и возможность адаптации популяций грызунов к искусственному загрязнению биогеоценоза стронцием-90 // Радиобиология. 1974. Т. 14. № 4. С. 572–575.

[34] Ильенко А. И. Некоторые закономерности концентрации искусственных радиоактивных изотопов птицами лесного биоценоза // Зоологический журнал. 1970. Т. 49. № 12. С. 1884–1886.

[35] Voons K. H. Atlas of European Birds.

[36] Дементьев Г. П., Гладков Н. А. Птицы Советского Союза. Т. 1–6. М., 1951–1954.

[37] Ильенко А. И., Рябцев И. А. О гнездовом консерватизме некоторых водоплавающих птиц // Зоологический журнал. 1974. Т. 53. № 2. С. 308–310.

[38] Ильенко А. И., Рябцев И. А., Федоров Д. Е. Изучение территориального консерватизма открытогнездящихся воробьиных птиц методом радиоактивного мечения популяции // Зоологический журнал. 1974. Т. 54. № 11. С. 1678–1686.

[39] Willard W. K. Avian uptake of fission from an area contaminated by law level atomic waste // Science. 1960. Vol. 132. P. 148–150.

[40] Алексахин Р. М., Павлоцкая Ф. И. Миграция радионуклидов в почвах и растениях: Симпозиум в Тбилиси // Вестник АН СССР. 1971. № 7. 1971. С. 123–126.

[41] Гиляров М. С., Криволуцкий Д. А. Радиоэкологические исследования в почвенной зоологии // Зоологический журнал. 1971. Т. 50. № 3. С. 329–342.

[42] Krivoluckij D. A., Tichomirova A. L., Turchaninova A. L. Structuranderungen des Tierbesatzes (Land und Bodenwirbellose) unter dem Einfluss der Kontamination des Boden smit Sr⁹⁰ // Pedobiologia. 1972. Bd. 12. S. 374–380.

[43] Ильенко А. И. Зараженность мелких млекопитающих гамазовыми клещами на участках, загрязненных стронцием-90 // Зоологический журнал. 1971. Т. 50. № 2. С. 243–246.

[44] Криволуцкий Д. А., Покаржевский А. Д. Роль почвенных животных в биогенной миграции кальция и стронция-90 // Журнал общей биологии. 1974. Т. 35. № 2. С. 263–269.

[45] Криволуцкий Д. А., Шилова С. А. // Вестник Московского гос. ун-та. 1965. Сер. 5. География. № 3. С. 72–75.

[46] Криволуцкий Д. А., Баранов А. Ф. Влияние радиоактивного загрязнения почвы на население муравьев // Зоологический журнал. 1972. Т. 51. № 8. С. 1248–1251.

[47] Корнберг Э. И., Дзюба М. И., Жуков В. И. Ареал клеща (Ixodus Ricinus) в СССР // Зоологический журнал. 1971. Т. 50. № 1. С. 41–48.

[48] Sparrow A. N., Woodwell G. M. Prediction on the sensitivity 0f plants to chronic gamma irradiation // Radiation Botany. 1962. Vol. 2. С. 9—26.

[49] Дубинин Н. П., Шевченко В. А., Алексеенок А. Я., Чережанова Л. В., Тищенко Е. М. О генетических процессах в популяциях, подвергающихся хроническому воздействию ионизирующей радиации // Успехи современной генетики: Ежегодник / Ред. Н. П. Дубинин. Т. 4. М.: Наука, 1972. С. 170–205.

[50] Тихомиров Ф. А. Действие ионизирующих излучений на экологические системы. М.: Атомиздат, 1972.

[51] Дубинин Н. П. Вечное движение. М.: Госполитиздат, 1973.

[52] Алексахин Р. М., Нарышкин М. А., Бочарова М. А. К вопросу об особенностях и количественном прогнозировании кумулятивного накопления стронция-90 в древесных насаждениях // Доклады Академии наук СССР. 1970. Т. 193. № 5. С. 1192–1194.

[52a] Алексахин Р. М., Нарышкин М. А. Миграция радионуклидов в лесных биогеоценозах. М.: Наука, 1977. С. 142.

[53] Махеев А. К., Мамаев С. А. // Экология. 1972. № 1. С. 24–36.

[54] Алексахин Р. М., Тихомиров Ф. А., Куликов Н. А. Состояние и проблемы лесной радиоэкологии // Экология. 1970. № 1. С. 19–26.

[55] Тихомиров Ф. А., Алексахин Р. М., Федоров Е. А. Миграция радионуклидов в лесах и действие ионизирующих излучений на лесные насаждения // Peaceful Uses of Atomic Energy: Proc. 4th Intern. Conf. on the Peaceful Uses of Atomic Energy, 6—16 Sept., 1971. Vol. 11. P. 675–688. United Nations, N. Y. International Atomic Energy Agency, Vienna, 1972.

[56] Клечковский В. М., Федоров Е. А. Тез. докл. // Миграция радиоактивных элементов в наземных биоценозах. М.: Наука, 1968. С. 25.

[57] Чережанова Л. В., Алексахин Р. М., Смирнов Е. Г. О цитогенетической адаптации растений при хроническом воздействии ионизирующей радиации // Генетика. 1971. Т. 7. № 4. С. 30–37.

[58] Чережанова Л. В., Алексахин Р. М. К вопросу о цитогенетическом влиянии многолетнего воздействия повышенного фона радиации на популяции растений в природных условиях // Журнал общей биологии. 1971. Т. 32. № 4. С. 494–500.

[59] Чережанова Л. В., Алексахин Р. М. О биологическом действии повышенного фона ионизирующих излучений в процессах радиоадаптации в популяциях травянистых растений // Журнал общей биологии. 1975. Т. 36. № 2. С. 303–311.

[60] Шевченко В. А., Чережанова Л. В., Алексеенок А. Я. Увеличение радиорезистентности в природных популяциях низших и высших растений при длительном воздействии бета-излучения Sr⁹⁰+ ɣ⁹⁰ // Матер. I Всесоюзного симпозиума по радиобиологии растительного организма. Киев: Наук. думка, 1970. С. 139.

[61] Шевченко В. А. О генетической адаптации популяции хлореллы к хроническому воздействию ионизирующей радиации // Генетика. 1970. Т. 6. № 8. С. 64–73.

[62] Fuller John G. We almost lost Detroit. N. Y.: Ballantine Books, 1976.

[63] Patterson Walter C. Nuclear Power. London: Penguin Books, 1976.

[64] Ryle Martin. Nuclear Energy: the serious doubts that put our future at risk // The Times (London), Dec. 14. 1976.

[65] См.: U. S. AES, PNE-20IF, 1962; U. S. AES, PNE-217, 1963.

[66] Головин И. Н. И. В. Курчатов. М.: Атомиздат, 1967.

[67] Асташенков П. Курчатов. М.: Молодая гвардия, 1967.

[68] Gillette R. Radiation spill at Hanford: The anatomy of an accident // Science. 1973. P. 728–730.

[69] Nuclear reactor safety: Hearing before Joint Comm. on Atomic Energy Congress of the United States. 93d Congress, Part 1. U. S. Government Printing Office, Washington, 1974.

[70] Report on the investigation of the 106T tank leak at the Hanford Reservation, Richland, Washington. U. S. Atomic Energy Comm. 1973.

[71] Environmental Statement. Contaminated soil removal facility. Richland, Washington. April, 1972. U. S. Atomic Energy Comm.

[72] Los Angeles Times Magazine. June 18. 1972. Р. 5–7.

[73] Hill J. Letters to Editor // The Times, 8 February, 1977.

[74] Accident at Windscale № 1 Pileon 10th October, 1957. Presented to Parliament by the Prime Minister by Command of Her Majesty, 1957. London, Her Majesty Stationery Office.

[75] Belitzky Boris. Removing radioactive rubbish in the USSR // New Scientist, 26 February, 1976. Р. 436–437.

[76] Belitzky Boris. The Soviet answer to nuclear waste // New Scientist, 1977. Р. 128–129.

[77] Marsily G, de, Ledoux E., Barbreau A., Margat J. Nuclear waste disposal: Can the geologist guarantee isolation? // Science, 197, № 4303, 1977. Р. 519–527.

[78] Krugmann H., Hippel F., von. Radioactive wastes: A comparative of U. S. Military and Civilian inventories // Science, 197, 1977. Р. 883–885.

[79] Parker H. M. Radioactive waste management in selected foreign countries // Nuclear Technology, 24, 1974. Р. 307.

[80] Andino E. E. High-level and long-lived radioactive waste disposal // Science, 198, № 4320, 1977. Р. 885–888.

До середины 1989 г. в советской научной и широкой печати не было никаких прямых сведений о кыштымской аварии хранилища ядерных отходов. Советские ученые-атомщики во время поездок за границу и при встречах с экспертами из других стран, приезжавшими в СССР, обычно отрицали достоверность сведений об этой аварии или же утверждали, что им об этом ничего не известно. Только в июне 1989 г. на пресс-конференции в Челябинске первый заместитель министра атомной энергетики Б. В. Никипелов сделал официальное заявление об этой аварии. 30 июня 1989 г. Межведомственный совет по информации и связям с общественностью в области атомной энергии опубликовал в Москве короткий, в 15 страниц, информационный бюллетень «Об аварии на Южном Урале 29 сентября 1957 года», подготовленный Б. В. Никипеловым, Г. Н. Романовым, Л. Д. Булдаковым и другими. (Г. Н. Романов заведует опытной станцией, которая ведет исследования в радиобиологическом заповеднике в районе аварии (170 кв. км), а также изучает возможность сельскохозяйственного использования загрязненных радионуклидами земель. Л. А. Булдаков является директором Челябинского филиала Института биофизики Минздрава СССР, который ведет наблюдения за здоровьем населения, эвакуированного из района аварии, и населения, продолжающего жить в зонах особого контроля.) Этот документ широко цитировался в советской и зарубежной прессе и был направлен в МАГАТЭ в качестве официального отчета, а также переведен на английский язык и распространялся по зарубежным центрам изучения проблем ядерной энергии.

18 июля 1989 г. в Верховном Совете СССР состоялось слушание обстоятельств и последствий кыштымской аварии. Это слушание, первое в работе Верховного Совета, было организовано тремя комитетами (экологии и рационального использования природных ресурсов, науки и образования и по делам обороны и государственной безопасности).

6—10 ноября 1989 г. в Вене в МАГАТЭ состоялся симпозиум по восстановительным операциям в случае ядерной аварии и радиологической «тревоги». На этом симпозиуме от Советского Союза были представлены четыре доклада по уральской аварии: общий краткий обзор ее обстоятельств (Б. В. Никипелов), принципы расчета доз облучения людей и объектов флоры и фауны (Г. Н. Романов), медицинские аспекты аварии (Л. А. Булдаков и др.) и доклад о динамике первичного и вторичного загрязнения территории в районах Южного Урала (И. А. Терновский и др.). Тексты этих докладов были переведены на английский.

В январе 1990 г. журнал «Энергия» начал публикацию отрывков из моей, изданной в США еще в 1979 г. на английском языке, книги «Ядерная катастрофа на Урале» и одновременно – отрывков из ранее секретной книги-отчета «Итоги изучения и опыт ликвидации последствий аварийного загрязнения территории продуктами деления урана», подготовленной в 1974 г. группой из одиннадцати авторов под общей редакцией заместителя министра здравоохранения СССР А. И. Бурназяна. Эта книга была рассекречена и издана «Энергоатомиздатом» полностью в 1990 г., но тиражом… лишь 500 экземпляров. Наконец, в марте 1990 г. вновь созданное Ядерное общество СССР провело свой первый научный семинар, который был посвящен экологическим, радиобиологическим и санитарно-гигиеническим аспектам ядерной аварии в Кыштыме. На этом семинаре было сделано около двадцати докладов. Труды семинара должны быть опубликованы. В феврале 1990 г. я получил письмо от президента Ядерного общества СССР академика Е. Н. Велихова с приглашением принять участие в работе семинара. Вскоре пришло новое письмо от Ядерного общества, в котором сообщалось, что после семинара, намеченного на 15–19 марта, я смогу посетить непосредственно район Кыштыма. Поездка туда предполагалась 19–21 марта.

Готовясь к отъезду, я получил в нашем институте два очень чувствительных портативных дозиметра. Кроме того, я обратился к коллегам в Англии и в США с вопросом о том, на какие проблемы нужно было бы обратить особое внимание. Из всех имевшихся на английском языке материалов следовало, что кыштымская авария была наиболее серьезной на планете ядерной катастрофой до Чернобыля. При этой аварии в окружающую среду было выброшено около 20 млн кюри (кюри – единица активности радионуклида. – Ред.) в основном долгоживущих радионуклидов, из которых 18 млн были разбросаны вблизи хранилища отходов, а 2 млн кюри сформировали облако, которое разнесло радиоактивность по территории в 15 000 кв. км. С наиболее загрязненной части этой территории (около 1 000 кв. км) было эвакуировано все население, почти 11 000 человек. Однако район Кыштыма оказался дополнительно загрязненным сбросами высокоактивных отходов от производства плутония в реку Теча (до 1955 г.), а также в открытый водоем – озеро Карачай (после 1955 г.). По свидетельству Б. В. Никипелова, прозвучавшему в Верховном Совете 18 июля 1989 г., и по сообщениям ряда советских газет, в озере Карачай накопилось до 120 млн кюри радионуклидов. Вскоре после 1967 г. это озеро засыпали землей и забетонировали для предотвращения вторичного переноса радиоактивности.

Причиной непосредственного взрыва хранилища отходов 29 сентября 1957 г. была названа детонация высохших отходов, содержавших помимо радионуклидов смесь нитратов с ацетатами, накапливающихся в виде побочных продуктов от радиохимического выделения плутония, урана и цезия из отработанного реакторного топлива. Кыштым, вернее, расположенный неподалеку от него особый город, так называемый Челябинск-40, был главным советским центром по производству плутония для военных целей. В настоящее время старые реакторы постепенно закрываются (уже выведены из строя два из пяти), но одновременно начато сооружение трех новых реакторов на быстрых нейтронах типа БН-800.

Большинство моих коллег на Западе не были удовлетворены технической частью советских документов. В них отсутствовали характеристики контейнеров, в которых хранились высокоактивные отходы, физический и химический механизмы процессов, приведших к взрыву одного из контейнеров, и сведения о судьбе других контейнеров в этом хранилище. Ничего не говорилось о расположении хранилища отходов относительно индустриальной части Челябинска-40, а также о том, какие конкретные меры были приняты после взрыва. Высказывалась неудовлетворенность и медицинской частью отчетов: сведения были крайне избирательны. Я полагал, что у меня будет возможность посетить и непосредственно ту зону, где произошел взрыв, озеро Карачай и Челябинское отделение Института биофизики Минздрава СССР. В 1989 г. во время поездки в Кыштым американских конгрессменов (дабы они могли убедиться в том, что два военных реактора действительно прекратили работу, как было обещано М. С. Горбачевым в его речи в ООН в декабре 1988 г.) сопровождавшие делегацию руководители бывшего Министерства среднего машиностроения заявили, что они готовы пригласить в Кыштым Медведева и показать ему все документы, которые ему понадобятся (газета Washington Post от 10 июля 1989 г.). Я надеялся, что это обещание будет выполнено.

Для британских и американских экспертов вопрос об инженерной конструкции контейнеров для отходов и механизме взрыва был принципиальным. В 1976 г., когда я впервые сообщил о кыштымском взрыве в британском научно-популярном журнале New Scientist, большинство западных экспертов заявили, что взрыв хранилища отходов невозможен. В конечном итоге было признано, что большие территории на Южном Урале действительно загрязнены радионуклидами, но для объяснения причин такого загрязнения выдвигались всякие версии, кроме взрыва. Существовали, однако, определенные различия между американскими, британскими и советскими методами химической обработки выгоревших реакторных сборок. Кроме того, как было установлено, уже в 1980-х годах опасность химического взрыва в результате спонтанного разогрева радиоактивной химической смеси считалась отдаленно реальной для нескольких контейнеров, находившихся в Ханфордской резервации в США. Поэтому за ними был установлен особый контроль. Высокие концентрации нитратов есть в загружаемых в контейнеры отходах во всех странах, производящих плутоний. Поэтому знание точных причин кыштымского взрыва и его параметров было очень важно.

Не прошло без внимания западных экспертов и краткое сообщение первого бюллетеня об аварии на Южном Урале (Б. В. Никипелов и др., 1989), в котором говорилось, что «атомный щит» был создан «в крайне сложных условиях, в т. ч. и для здоровья персонала». Такое заявление требовало конкретизации.

Эти аспекты проблемы (механизм аварии и ее последствия для здоровья и населения, и ликвидаторов) представляли наибольший интерес и для меня лично. По экологии уральского радиоактивного загрязнения к 1989 г. было известно уже довольно много, тогда как механизм аварии и ее медицинские аспекты оставались неизвестны. Кроме того, я хотел узнать, что предполагается сделать с озером Карачай и что произошло с теми 8 тысячами людей, которые были эвакуированы с берегов реки Теча в 1954–1955 гг. Было также важно выяснить, как решена проблема кратковременного и длительного хранения радиоактивных отходов от производства плутония после аварии 1957 г.

К сожалению, мой визит в район Южного Урала оказался фактически однодневным. Я смог побывать только на территории экологического заповедника и опытной научной станции сельскохозяйственного направления. Возможности посещения медицинского центра (филиала Института биофизики Минздрава в Челябинске) и зоны аварии (районы радиохимического завода «Маяк», бывшего хранилища радиоактивных отходов и озера Карачай) у меня не было. Не было и дискуссии по этим аспектам на семинаре Ядерного общества СССР. Однако, несмотря на отсутствие прямого доступа к документам об обстоятельствах аварии 1957 г., сам семинар, видеофильм, показанный его участникам, и ряд других источников информации дали мне возможность дополнить то, что уже было ранее известно о кыштымской аварии, новыми деталями. В настоящих заметках я излагаю это новое, а также пытаюсь дать критический разбор некоторых официальных версий причин ядерной трагедии и ее последствий.

До марта 1990 г. существовала только сверхкраткая официальная версия о причинах взрыва хранилища отходов. Она была изложена в бюллетене от 30 июня и в докладе Б. В. Никипелова для МАГАТЭ. Эта версия ограничивалась одной фразой: «В результате выхода из строя системы охлаждения бетонной емкости с нитратно-ацетатными высокоактивными отходами произошел химический взрыв отходов». Некоторые дополнительные сведения о причинах взрыва были изложены заместителем председателя Государственного комитета по использованию атомной энергии СССР Е. И. Микериным в его объяснениях, данных группе американских конгрессменов и журналистов, посетивших район Кыштыма в начале июля 1989 г. Микерин в 1957 г. работал в Кыштыме начальником одного из цехов на комбинате, производящем плутоний, и поэтому оказался свидетелем взрыва и участником работ после аварии. Объяснения Микерина были воспроизведены в газете Washington Post от 10 июля 1989 г. Учитывая положение Микерина как одного из руководителей отрасли, его точка зрения тоже воспринималась как официальная: «Радиоактивные отходы накапливались в серии контейнеров из нержавеющей стали и бетона, расположенных примерно в одной миле от комбината по выработке плутония. Для охлаждения контейнеров использовались трубки с циркулирующей водой, проходившие по внутренней стенке контейнера. В какой-то период в 1956 г. охлаждающие трубки в одном из контейнеров стали подтекать и были отключены… Проведенные расчеты показали, что, несмотря на отсутствие охлаждения, радиоактивные отходы находятся в стабильном состоянии… В результате прошло больше года без каких-либо попыток исправить повреждение системы охлаждения. В этот период отходы стали высыхать в результате индуцируемого ими тепла. Сильновзрывчатые нитратные и ацетатные соли собирались на поверхности… Случайно контрольное приспособление в контейнере дало искру, от которой произошла детонация солей, и произошедший взрыв полностью разрушил и контейнер, и все его содержимое».

По существу, аналогичная версия была воспроизведена в газете «Правда» в очерке ее научного обозревателя В. Губарева «Ядерный след» (25 августа 1989 г.):

«Их называли “банки вечного хранения”. В огромную бетонную емкость (толщина стенок около полутора метров) помещалась “кастрюля” из нержавеющей стали. Специальная система вентиляции и охлаждения действовала автоматически.

Здесь хранились отходы ядерного производства.

Уже год действовала эта банка. Несколько раз в день появлялась контрольная бригада. В тот день инженеры ничего необычного не заметили, правда, стенки у одной из банок были теплыми…

Банки выполняли свою роль, они надежно хранили радиоактивные отходы – и об этом свидетельствовал радиометрический контроль: фон на площадке не повышался…

Если бы была возможность заглянуть внутрь!

В одной из банок отказало охлаждение, началось “усыхание” раствора. Выпадал осадок, в нем медленно поднималась температура. Осадок становился плотнее, уровень жидкости понижался… На дне банки образовалась взрывная смесь, по сути – тот самый порох…

Взрыв был настолько мощным, что бетонную метровой толщины крышку выбросило, как перышко. 90 процентов активности выплеснулось на площадку, а десять процентов рванулось вверх».

Механизм аварии, представленный в указанных выше сценариях, увы, маловероятен по причинам, которых я и коснусь. Радиоизотопный состав выброшенных отходов, приведенный в таблицах советских отчетов в МАГАТЭ, свидетельствовал о том, что это была сравнительно свежая смесь и что с момента удаления топливной сборки из реактора прошло не больше 200 дней (это легко рассчитывалось по соотношению короткоживущих и долгоживущих радионуклидов). За 200 дней жидкий раствор в закрытой «банке» еще не мог высохнуть и образовать «порох». В докладе Б. В. Никипелова на слушании в Верховном Совете было сказано, что после отказа системы охлаждения произошла усушка раствора с 300 кубометров до 70–80 т высокоактивных в момент взрыва отходов. Однако практически невозможно представить, чтобы за содержанием отходов в аварийном контейнере в течение года не велось никаких наблюдений и не было сделано попыток разбавить высыхающую смесь, как это обычно делается в случае отказа систем охлаждения, что случалось и в США, и в Великобритании (в Великобритании, к примеру, при отказе системы охлаждения внутри контейнера его содержимое перекачивается в особый резервный контейнер).

Ранее мне было известно, что в Кыштыме произошел выброс жидких отходов, своего рода выплеск раствора. Это подтверждалось рассекреченным и изданным в 1990 г. подробным отчетом под редакцией А. И. Бурназяна. Описание взрыва, хотя и очень краткое, не оставляет на этот счет никаких сомнений:

«В результате технической неисправности произошел выброс радиоактивных веществ из хранилища отходов в атмосферу.

Радиоактивные вещества в виде жидкой пульпы в объеме 250 м³ были подняты на высоту 1–2 км и образовали радиоактивное облако, состоящее из жидких и твердых аэрозолей. Радиоактивные вещества в этих аэрозолях находились в хорошо растворимых соединениях – нитратах. Радиоактивное облако под действием ветра распространялось в северо-восточном направлении, образуя радиоактивный след в результате выпадения аэрозолей».

Я полагал, что на семинаре Ядерного общества СССР эти проблемы можно будет обсудить и наконец понять, что же действительно произошло 29 сентября 1957 г. К сожалению, механизм самой аварии на семинаре не обсуждался, а представители Министерства атомной энергетики или радиохимического комбината «Маяк», которым можно было бы задать вопросы, на семинаре просто-напросто отсутствовали. Перед началом семинара участникам все же показали видеофильм о кыштымском взрыве. В этом двадцатиминутном фильме главное внимание было уделено работам экологического заповедника, попыткам дезактивации почвы и возвращения ее в сельскохозяйственный оборот. Однако в фильме, безусловно подготовленном в самом Челябинске-40, кратко рассказывалось о технической стороне аварии. Поскольку собранный в нем материал является наиболее подробным и представленная в нем версия, хотя многого и не объясняет, все же более достоверна, чем прежние документы, я считаю необходимым привести здесь дикторский текст, записанный мною на диктофон во время сеанса.

Далее в фильме идут описания экологических и сельскохозяйственных работ в зоне загрязнения.

Противоречия в описании главной проблемы – прекращения охлаждения «емкости», то есть контейнера отходов, вполне очевидны. По первой версии (Е. И. Микерина), произошла течь внутренних трубок. По второй версии (официальный видеофильм), течь радиоактивных отходов произошла в бетонную «ванну», в которой контейнер расположен. Не исключено, что обе версии обоснованны. Конечно, понимание того, что случилось, требует намного более подробного и вряд ли уместного на страницах популярного издания описания с техническими и физико-химическими деталями, а также подробного описания развития процесса во времени. Здесь я отмечу только, что по каждому из 60 контейнеров обычно ведется журнал наблюдений, в котором фиксируются и температура жидкости, и уровень ее в «банке», и другие детали. Не заметить «усушку» содержимого в течение года, при ясном знании того, что система охлаждения не работает, практически невозможно! Даже притом что бригада инженеров появлялась на площадке не несколько раз в день, как пишет Губарев, а только раз в неделю. С другой стороны, при очень концентрированном растворе внутри контейнера кипение раствора может начаться только при температуре намного выше температуры кипения воды. Поэтому отказ внутреннего охлаждения приводит к разогреву стальной «банки» и закипанию охлаждающего водного содержимого в бетонном каньоне. Судя же по тексту видеофильма, вода в охлаждающем каньоне не циркулировала, а периодически менялась «по графику». Трудно представить, что закипание или вообще сильный перегрев этой воды могли быть незамеченными. Но если эту воду перестали менять из-за утечки радиоактивности из контейнера, то и в этом случае произошло бы закипание этой воды (во всяком случае, перегрев). Сам по себе перегрев и давление пара могут дать небольшой паровой взрыв с выбросом радиоактивности. Но это не может быть столь мощный взрыв, который был оценен (по воронке и разрушениям) в 70—100 т тринитротолуола. (В книге под редакцией А. И. Бурназяна сказано, что «выброс радиоактивных веществ произошел в результате взрыва, мощность которого оценивается величиной около 75 тонн тринитротолуола». Б. В. Никипелов в докладе на слушании в Верховном Совете назвал цифру в 100 т тринитротолуола.)

В то же время детонация жидких нитратно-ацетатных солей невозможна, особенно от искры. Порох, чтобы взорваться, должен быть сухим. 250 кубометров концентрированного раствора, закрытого крышкой из тяжелого бетона в полтора метра толщиной и омываемого 70 кубометрами воды, не могут высохнуть до состояния «пороха» в течение нескольких месяцев. Закипание раствора, если оно и произошло, увеличивает концентрацию и соответственно увеличивает и температуру кипения. При кипении с паром выносятся из «емкости» радиоактивные аэрозольные частицы, и поэтому быстрого «усыхания» без увеличения радиоактивного фона на площадке, как пишет об этом Губарев, просто нельзя представить. Явная неполнота или, может быть, намеренное искажение существующих отчетов о причинах кыштымской аварии делает неизбежной попытку более полной реконструкции того, что действительно произошло в секретном атомном центре на юге Урала. Высказываемые мною догадки и гипотезы, безусловно, будут излишними, как только советские специалисты опубликуют действительно полный технический отчет об этой аварии.

Сначала – о еще одной гипотезе. На этот раз – заокеанской.

В качестве гипотезы о причинах аварии в Кыштыме группа американских экспертов из Окриджской лаборатории назвала взрыв нитратно-ацетатных солей. И вот на каком основании. Нитраты и нитриты всегда присутствуют в отходах радиохимических процессов при производстве плутония, так как выгоревшие урановые стержни обычно сначала растворяются в азотной кислоте. Однако ацетаты и вообще органические вещества в ядерных отходах в США не присутствовали, так как в 1940-х и 1950-х годах американцами использовался висмут-фосфатный метод осаждения плутония. Но в США переводились на английский язык и распространялись по заинтересованным лабораториям все советские работы, связанные с производством плутония. Главные исследования были, конечно, засекречены, но некоторые косвенные исследования позволяли сделать выводы и об их сути. Таким образом в США обнаружили, что в СССР разработана методика осаждении урана ацетатами натрия. При обработке уранового топлива выделяется не только плутоний, но и уран для повторного использования. Наличие в отходах органического материала (ацетатов) создает возможность взрывоопасной реакции между ацетатами и нитратами при перегреве сухого или высыхающего осадка. Но этот процесс характеризуется очень быстрым горением (окислением), а не мгновенным взрывом. Вывод о присутствии в отходах (в СССР) ацетатов был сделан на основании статьи Д. И. Семенова о метаболизме радиоизотопов в животном организме, опубликованной в Трудах Института биологии Уральского филиала АН СССР (сейчас – Уральский научный центр АН СССР. – Ред.) (1966. № 46. С. 15–32), в которой был приведен химический состав отходов от производства плутония. Однако американские авторы считали более вероятным взрыв аммоний-нитратов, так как они тоже присутствовали в отходах благодаря выделению цезия-137 с помощью аммониевых квасцов. Причем в СССР реакторные отходы использовались не только для производства плутония, но и для выделения огромных количеств радиоцезия. В США цезий также выделялся из отходов, но в очень небольшом количестве. При этом также использовался аммоний. В 1950 г. в одной из лабораторий на опытном заводе по обработке отходов реактора для выделения радиоцезия в результате накопления очень высоких концентраций аммоний-нитрата в горячем испарителе произошел взрыв. Отчет об этом взрыве имелся в Окридже. И американские специалисты предположили поэтому, что этот взрыв может быть моделью и того, что произошел в Кыштыме.

Но и эта гипотеза тоже кажется мне маловероятной. Усыхание жидких отходов такого типа действительно может дать до 80 т сухого осадка. Но при этом его взрыв будет эквивалентен примерно лишь 30 т тринитротолуола, так как аммонал имеет только 40 % его взрывной силы. Однако главное даже не в силе взрыва, а в малой вероятности усыхания раствора до состояния, когда может произойти детонация от искры или по другой причине.

И все же запомним: на атомном заводе близ Кыштыма накапливались нитратные и ацетатные соли. Это было связано с тем, что при радиохимических процессах выделения урана, плутония и цезия использовался ацетатный метод, то есть применялась уксусная кислота. Точную химию всех процессов мы не знаем, но совершенно очевидно, что расщепление органических соединений под действием радиации идет намного быстрее, чем расщепление воды, и поэтому образование метана и метила, очевидно, происходило довольно интенсивно.

Судя по описанию тех мер, которые внедрялись при постройке нового хранилища отходов после взрыва в сентябре 1957 г. (разбавление радиолитических газов, водорода и метана, воздухом «до взрывобезопасной концентрации»), прежняя система вентиляции была недостаточной и позволяла накопление и водорода, и метана. При той высокой концентрации радионуклидов, которая применялась в СССР (раз в 6–7 выше, чем в США!), образование радиолитических газов было серьезной опасностью. Эти самые элементарные детали дают возможность гипотетического воспроизведения развития аварии.

Внутренние трубки охлаждения (если они вообще существовали) дали течь и были отключены. Это привело к разогреву концентрированного раствора радионуклидов в течение примерно 30–35 часов до температуры выше 100 °C. Советские отчеты об аварии дают таблицы изотопного состава в выбросе. Главным изотопом был церий-144, составлявший 66 %. Вторым количественно был цирконий-95, составлявший 25 %. Период полураспада церия-144 составляет 284 дня, а циркония-95 – 65 дней. В свежей отработанной реакторной коре содержание циркония несколько выше, чем церия (соотношение 5:3). Оно становится равным тому, которое указано в советских таблицах, примерно через 160 дней. Следовательно, радионуклиды, которые находились в аварийном контейнере, покинули реактор только за 160 дней до взрыва. Заявления о том, что банка «вечного хранения» существовала без охлаждения больше года, мягко говоря, неточны. Это абсолютно невозможно! Однако после изъятия блоков из реактора их не отправляют сразу на обработку, а выдерживают под водой более 100 дней для распада короткоживущих радионуклидов. Среди них наиболее опасным для жизни является йод-131 с периодом полураспада 8 дней. Я не исключаю, что в конце 40-х годов, когда руководителем всего атомного проекта был, по решению Политбюро, Берия, долго не ждали. Тогда строительство этих объектов осуществлялось руками узников ГУЛАГа и вопрос о радиационной опасности решался просто: жизнь заключенных не принималась в расчет. Но в 1956 г. пускать урановые блоки в радиохимическую обработку до того, как летучий йод-131 исчезнет, было уже невозможно. Обычно блоки просто держат под водой в огромных ваннах, в которых вода медленно циркулирует. Если минимальный срок выдержки должен быть около 100 дней и еще 10–20 дней следует отвести на непосредственно радиохимическую переработку, то практически раствор был залит в контейнер не ранее чем за 50 дней до взрыва. В советских отчетах 1989 г. указывается, что в выброшенной массе были лишь «следы» стронция-89. В отличие от стронция-90, с полураспадом в 28,6 года, у стронция-89 период полураспада только 53 дня. Присутствие этого изотопа также говорит о «молодом» возрасте отходов.

Значит, если смесь была в контейнере только 50–80 дней, то ее «высыхания», даже при кипении, не могло произойти. Нужны годы для того, чтобы раствор действительно упарился до солеобразного состояния (так называемый солевой пирог). Описания Микерина, приведенные в газете Washington Post («нитратные и ацетатные соли собирались на поверхности»), – очевидно, ошибка журналиста. Из элементарной химии известно, что при сгущении раствора соли выпадают в осадок. У Губарева в очерке речь идет уже об осадке, который уплотнялся с повышением температуры. Но до сухого «пороха», о котором пишет Губарев, дело могло дойти за значительно более длительный срок, причем только при отсутствии каньона, наполненного охлаждающей водой.

Мне наиболее вероятной кажется следующая цепочка событий. Стальная емкость заполнялась в течение определенного, сравнительно короткого, срока, нам неизвестного. Но в ней были отходы, поступившие, скорее всего, за период от 50 до 100 дней работы радиохимического комбината (до взрыва). Каньон был заполнен водой. При периодической смене воды (частота нам неизвестна) обнаружилась утечка радионуклидов из емкости в каньон. Это исключало обычный цикл смены воды. Видимо, утечке предшествовало отключение внутренней системы охлаждения и именно разогрев жидкости вызвал утечку. После остановки активного охлаждении раствор в емкости стал нагреваться. Однако закипание, которое началось, очевидно, через 25–40 часов, происходило сначала в каньоне, а не в емкости. Концентрированные растворы имеют более высокую температуру кипения. Но закипание сильно загрязненной воды в каньоне привело к формированию аэрозоля с радиоактивностью. Радиоактивный фон во внутреннем помещении хранилища (с 60 емкостями, большей частью от старых захоронений) повысился – не заметить это было невозможно. Возникла аварийная ситуация, и не исключено, что о ней не стали докладывать И. Курчатову или в министерство, а решили принять местные меры. Средств перекачки жидких отходов в резервную емкость, очевидно, не было. (Такое решение – перекачка – было бы обычным в США или Великобритании.) Вот и решили просто перекрыть все выходы из тяжелой, весом 160 т, крышки каньона с емкостью. По-видимому, рассчитали, что давление пара при слабом кипении будет недостаточным для парового подъема крышки. Понадеялись и на то, что выделение тепла в растворе довольно быстро сокращается за счет распада короткоживущих изотопов (между 200 и 350 днями хранения общая активность радионуклидов снижается более чем в два раза). При этом опасность накопления радиолитических газов, видимо, проглядели – принимать решения мог человек (физик, а не химик), имеющий слабое представление о химических реакциях. Однако из-за недостаточной вентиляции в закупоренной емкости накопление водорода, метана и кислорода под 160-тонной крышкой могло достигнуть взрывоопасной концентрации в течение 3–4 недель. В этом случае той искры в контрольном устройстве, о которой говорил американцам Микерин, было вполне достаточно для взрыва. Но уже первичный взрыв мог дать и детонацию выброшенного из-под раствора более плотного осадка нитратов и аммония, и ацетатов, а также возгорание того, что могло гореть.

Во время семинара Ядерного общества СССР 15–16 марта 1990 г. один из докладчиков, Н. И. Буров, рассказавший о влиянии выпадения радионуклидов на животных ближайшего колхоза, прежде всего сказал, что сам был свидетелем взрыва, происшедшего в 12 км от деревни Бердяниш, в которой он жил и работал ветеринаром. По его словам, взрыв был мощный, все окна и двери в деревне пооткрывались взрывной волной и над атомным заводом стало подниматься черное облако. Однако облако могло подниматься только в том случае, если что-то горело. Упоминание в сопроводительном тексте видеофильма о том, что в новом хранилище все коммуникации были исполнены в «пожаробезопасном» варианте, является косвенным подтверждением того, что в результате взрыва возник и пожар.

В Ханфордской резервации в США опасность взрыва некоторых контейнеров с отходами возникла более чем через 20 лет после их загрузки. И она была связана не с нитратно-ацетатными, а с нитратно-ферроцианидными солями. Ферроцианид применялся на радиохимическом заводе с 1954 г. для отделения радиоактивного цезия в течение несколько лет. За этот период более 100 т цианида попало в контейнеры отходов, причем в некоторых контейнерах могло оказаться от 10 до 30 т ферроцианида. Ферроцианид в присутствии нитратов и нитритов может спонтанно давать быструю экзотермическую реакцию (то есть взрыв), если температура повысилась бы до 300 °C. Но реакция могла начаться и при температурах выше 200 °C. Было рассчитано, что в случае взрыва в большом контейнере он мог быть эквивалентным 36 т тринитротолуола. За контейнерами установили тщательное наблюдение, и в период с 1975 по 1989 г. температура снижалась с 93 °C (в США использовалась шкала Фаренгейта, и это соответствовало 200°F) до 50–60 °C. По поводу этой проблемы американскому департаменту энергетики тоже был представлен подробный отчет. И в случае кыштымской аварии ее техническую сторону необходимо было представить, и в столь же подробной форме, специалистам в области атомной энергии из других стран.

Количество радионуклидов в контейнере, взорвавшемся 29 сентября 1957 г. (20 млн кюри), можно, конечно, принимать только как сугубо приблизительное. Если принять, что в контейнер объемом 250 кубометров было загружено 200 кубометров жидких отходов, то это соответствует 100 кюри на литр. Свежее ядерное топливо, выгруженное из реактора, снижает радиоактивность за счет распада короткоживущих радионуклидов довольно быстро, и через 200 дней в смеси остается только 5 % исходного количества (процесс идет с замедлением, и за следующие 200 дней радиоактивность уменьшается только наполовину). Если допустить, что раствор уже находился в контейнере до взрыва от 50 до 80 дней, то при загрузке концентрация радионуклидов в растворе была не больше 400 кюри на литр. Но этой концентрации вполне достаточно, чтобы температура превысила уровень кипения воды. С точки зрения производства плутония, это количество, однако, не слишком велико, оно приблизительно равно одному реакторному циклу (5–6 месяцев) одного из пяти реакторов, производивших на комбинате плутоний. Поэтому наверняка рядом было много других, уже заполненных ранее или позднее контейнеров. Сколько из 60 контейнеров было уже загружено в хранилище, пока неизвестно. А ведь это, без сомнения, очень важный вопрос.

Вероятность первичного взрыва именно радиолитических газов водорода и метана позволяет задать вопрос: не мог ли такой взрыв и быть основным в кыштымской аварии? Однако эксперты из Селлафилда, с которыми я обсуждал эту ситуацию, подсчитали, что даже при самой неблагоприятной концентрации водорода в контейнере взрыв газов будет эквивалентен только 10–20 кг тринитротолуола – этого не хватит, чтобы сбросить крышку весом 160 т. Водород – легкий газ, а для мощности взрыва важна, прежде всего, масса взрывчатого вещества. Даже если бы водород накапливался в пространстве над контейнерами, то и 10 000 кубометров дадут взрыв, соответствующий только 1 т тринитротолуола. Поэтому водородный или водородно-метановый взрыв газов не мог подбросить крышку весом 160 т, как перышко, отшвырнуть «Победу» Булдакова (см. ниже цитату из очерка Губарева) и раскрыть все окна и двери в деревне, расположенной в десятке километров от комбината. От кыштымского взрыва детонировала какая-то огромная масса вещества, порядка 200 т. Но в случае жидкости детонация аммоний-нитрата является более вероятной. Не исключены и другие варианты. К тому же при взрывоопасной концентрации аммоний-нитратных (и, очевидно, с нитратами и ацетатами) смесей содержание в контейнере радионуклидов окажется выше 400 кюри на литр. Все это показывает, что подробный отчет об аварии (ее техническая и химическая стороны) чрезвычайно необходим. Имеющиеся объяснения пока неудовлетворительны во всех отношениях.

Что случилось с другими контейнерами в хранилище отходов?

По данным ЦРУ, которые я получил с помощью Акта о свободе информации, контейнеры с отходами в районе Кыштыма находились под землей, а их верхняя часть выходила на поверхность. Расстояние между контейнерами было не больше 20 футов (то есть около 7 метров). При взрыве одного контейнера стальными осколками были повреждены и другие. В Москве, во время семинара, и во время поездки на опытную станцию при Кыштымском заповеднике я продолжал спрашивать, что произошло с другими контейнерами, каков был размер воронки от взрыва и как проводилось наблюдение за остальными контейнерами после катастрофы, когда территория вокруг была очень сильно загрязнена. По данным официального отчета (под редакцией А. И. Бурназяна), рассекреченного и опубликованного перед семинаром, мощность дозы гамма-излучения на расстоянии 100 м от хранилища составляла 0,1 Р/с, то есть около 360 рентген/час. Полоса следа длиной 1–2 км и шириной около 1 км имела радиоактивность порядка 140 000 кюри/км². Некоторые работы по генетике почвенных водорослей, которые я изучал, проводились в 1967–1971 гг. на участках с радиоактивностью только по стронцию-90 на уровне 1 кюри/м². На слушании в Верховном Совете доктор биологических наук В. А. Шевченко в ответ на мой вопрос о локализации этих участков почвы ответил, что они были вблизи места аварии. Значит, осенью 1957 г. на одном квадратном метре было не менее 10 кюри радиоактивности с преимущественным гамма-облучением.

Во время дискуссии 20 марта 1990 г. с несколькими сотрудниками опытной станции в Кыштымском заповеднике мне сказали, что в результате взрыва были повреждены два соседних контейнера. Характер этих повреждений и возникшие при этом проблемы не обсуждались.

В США за 25 лет производства плутония (с 1948 до 1973 г.) в Ханфордской резервации было наработано около 300 000 кубометров высокоактивных жидких отходов, хранившихся в 151 контейнере. В СССР в 1950-х годах плутония производилось почти в три раза меньше, чем в США. С 1950-го до 1957 г. было произведено, очевидно, не более 10 000 кубометров более концентрированных жидких отходов. На радиохимическом заводе в Селлафилде в Великобритании за 30 лет было произведено около 3 000 кубометров высокоактивных отходов, но при этом концентрация радионуклидов в жидкости, заливаемой в контейнеры, была максимальной. Но 10 000 кубометров означали, что в кыштымском хранилище было заполнено уже не менее 40 емкостей из 60 построенных.

Существует наука о взрывах. Есть таблицы самых мощных индустриальных взрывов и их последствий. Самый мощный индустриальный взрыв в истории произошел в Германии в 1921 г. в Оппау. Там взорвался открытый склад, на котором хранились запасы аммоний-нитрата, использовавшегося в качестве удобрения. Взорвалась масса примерно в 4 000 т. Погибло 1 100 человек, ранено 1 500, и повреждения построек произошли на расстоянии до 7 км от места взрыва. Взрывы мощностью 100 т тринитротолуола обычно входят в таблицы самых мощных известных случайных индустриальных взрывов. При таком взрыве, судя по другим взрывам такой же мощности, может образоваться воронка до 100 м в диаметре и до 10 м в глубину. Серьезные повреждения построек наблюдаются на расстоянии до 300 м от эпицентра, некоторые повреждения – на расстоянии до 1 км. Осколки и обломки поврежденных и разрушенных взрывом объектов разбрасываются на расстояние от 2 до 4 км. Стекла разбиваются в зданиях в радиусе от 8 до 10 км от эпицентра. Только два из двадцати реальных индустриальных взрывов такой мощности обошлись без человеческих жертв.

Поскольку хранилище, судя по свидетельствам очевидцев, располагалось примерно в 1,5 км от индустриальной части Челябинска-40, то все окна в зданиях завода были, несомненно, выбиты. Какие-то участки индустриальной зоны были, безусловно, загрязнены. В очерке Губарева «Ядерный след», который я уже цитировал, взрыв хранилища также описывается со слов очевидца Л. А. Булдакова:

«Булдаков чуть опаздывал, а потому прибавил газ… И в этот момент “Победу” отбросило в сторону. Булдаков резко затормозил, сразу не поняв, что произошло. Он посмотрел в сторону комбината: там над корпусами начал подниматься столб дыма. Он рос быстро, вот уже достиг облаков… Взрыв? Но почему?

Столб дыма образовался над площадкой, где находились емкости с радиоактивными отходами».

В этом же очерке приведены свидетельства Б. В. Никипелова:

«Уже более двух лет я работал на этом предприятии, – вспоминает Борис Васильевич, – секретность была высочайшая: я даже не знал, что на нашей территории есть хранилище… Об аварии никто не говорил. Но мы понимали, что ситуация очень серьезная, потому что пришлось сменить всю одежду… Даже деньги в городе были “грязные”. Кстати, чем меньше купюра, тем она “грязнее” – быстрее “ходила по рукам”…

С сентября 57-го в этом городе, прежде чем войти в свою квартиру, хозяева снимали обувь. Сначала это было необходимостью – зачем заносить “грязь” в квартиру? – теперь стало привычкой».

Судя по этому описанию, радиоактивное загрязнение захватило не только индустриальную зону, расположенную на юго-восточном берегу озера Кызылташ, но и сам город атомщиков на северо-западном берегу этого же озера. Описания Булдакова и Никипелова подтверждают, что возник и пожар, ибо только в этом случае над корпусами мог «подниматься столб дыма». Это также подтверждает, что взрыв действительно произошел очень близко от реакторов и комбината «Маяк», так как со стороны казалось, что столб дыма поднимается именно над корпусами. «Победа» – довольно тяжелая машина, и если ее «отбросило в сторону», значит, взрыв был достаточно мощный. Все это говорит о том, что реальная авария была намного серьезней, чем взрыв только одной «банки вечного хранения».

Описание этого взрыва со всеми его техническими деталями и последствиями и для хранилища отходов с имевшимися там 60 емкостями, и для всей расположенной рядом индустриальной зоны, и для людей, которые должны были там работать в течение определенного времени, даже если реакторы были временно остановлены, и для «ликвидаторов», которым пришлось проводить дезактивацию, и для жителей городка атомщиков должно быть рассекречено и опубликовано. Отчет А. И. Бурназяна – единственный пока рассекреченный документ – касается только судьбы сельского населения, проживавшего в зоне радиоактивного следа: ближайшая к взрыву деревня была расположена на расстоянии 12,5 км от места катастрофы. Но пока нет никаких данных о том, как произошедшее сказалось на здоровье тех, кто работал в «закрытой» зоне, и тех, кому пришлось ликвидировать последствия загрязнения от 18 млн кюри, выброшенных взрывом, перезахоранивать отходы из поврежденных емкостей и вообще решать судьбу всего хранилища. Я полагал, что все эти проблемы будут обсуждаться на открытом семинаре Ядерного общества СССР.

Проведение семинара, посвященного ядерной аварии на Южном Урале в 1957 г., было, безусловно, победой гласности. Сейчас уже очевидно, что секретность нанесла очень большой практический и моральный вред перспективам развития атомной энергии в СССР и подорвала авторитет самой ядерной физики. Поэтому создание Ядерного общества СССР ставило своей целью восстановить этот авторитет и наладить обмен информацией внутри отрасли и между учеными СССР и других стран в области атомной энергии, радиационной медицины и экологии. На семинаре был представлен 21 доклад по экологическим, сельскохозяйственным и медицинским аспектам аварии на Южном Урале. Однако большая часть данных касалась исследований, проведенных в районе радиоактивного следа в 1950, 1960 и 1970-х годах. Технические проблемы (механизм взрыва, детальный анализ развития аварии, проблема хранения отходов, дезактивация наиболее загрязненных участков) не обсуждались, и физики-ядерщики участия в семинаре не принимали. Не приехали на семинар и сотрудники радиохимического предприятия «Маяк». Почти все участники, кроме Г. Н. Романова и Л. А. Булдакова, были бывшими сотрудниками Опытной научно-исследовательской станции (ОНИС), созданной профессором Клечковским в 1958 г. для изучения сельскохозяйственных и экологических аспектов аварии. Поскольку труды семинара должны были быть опубликованы[6], то я не буду делать обзор докладов, а отмечу те проблемы, которые выявились в ходе дискуссий и которые предстоит решать в будущем. Прежде всего – это проблема здоровья населения.

На семинаре был представлен доклад Л. А. Булдакова «О медицинских последствиях аварии». Однако он практически полностью повторил те данные, которые ранее были включены в Бюллетень от 30 июня 1989 г. и в доклад, представленный в МАГАТЭ в ноябре того же года. Автор даже не стал переделывать свои диапозитивы, и поэтому все они сопровождались текстом на английском языке, понятном далеко не всем из присутствовавших на семинаре трехсот человек. Других выступлений по медицинским проблемам Кыштыма не было. Если кратко суммировать суть выводов из доклада Булдакова, то они сводятся к тому, что никаких специфических вредных последствий от выброса радиоактивных продуктов не было. Не было увеличения лейкозов, угнетения костного мозга, инфарктов, гипертонии, лучевой болезни, аномалий развития детей или повышения детской смертности. У 21 % лиц из числа эвакуированных фиксировалось снижение количества лимфоцитов в периферической крови и иногда встречались функциональные неврологические расстройства. Людям, не очень знакомым с медициной, я могу пояснить, что уменьшение количества лимфоцитов свидетельствует об угнетении иммунной системы, что означает общее снижение устойчивости организма к инфекционным заболеваниям. Медицинский доклад на семинаре меня не удовлетворил по причине своей тенденциозности и отсутствия многих данных. Встречались и явные противоречия. Например, в опубликованном бюллетене и во всех газетных статьях о кыштымской аварии 1957 г. указывалось, что в течение первых 7—10 дней было эвакуировано только 600 человек. Однако в докладе для МАГАТЭ, повторенном и на семинаре, их число без дополнительных объяснений оказалось равным… 1 154. Во всех сообщениях 1989 г., и в докладах для МАГАТЭ, и на семинаре, говорилось, что плановая эвакуация населения в последующие два года (10 830 человек) проводилась с территории, где плотность загрязнения стронцием-90 была выше 2 кюри/км². Но в более обстоятельном докладе под редакцией А. И. Бурназяна, подготовленном еще в 1974 г., говорится, что на основании «предложения промышленного министерства, Министерства здравоохранения СССР Совет Министров СССР и Совет Министров РСФСР приняли решение о дополнительной эвакуация населения с территории, плотность загрязнения которой превышала 4 кюри/км² по стронцию-90. За пределами этой территории была образована санитарно-защитная зона со специальным ограничительным режимом».

Судя по докладу Никипелова в МАГАТЭ и Бюллетеню от 30 июня 1989 г., площадь загрязненной территории, на которой проводился медицинский контроль, составляла 15 000 км². В докладе Бурназяна площадь этой же территории указана равной уже 23 000 км². Поскольку период полураспада стронция-90 длится около 30 лет и за прошедшие после аварии 32 года (к 1989 г.) он практически не вымывался из почвы, то приведенные цифры явно пересчитаны на современное состояние и отражают текущую картину. Такой подход научно не обоснован и создает путаницу. То же самое типично и для существующей практики описания загрязненных территорий вокруг Чернобыля. В 1989 г. впервые были опубликованы карты, на которых показаны уровни радиоактивности по цезию-137 и цезиевые пятна, где все еще живут люди. Но при этом не указываются уровни радиоактивности на этих территориях в 1986 и 1987 годах – в тот период, когда они были максимальными. Радиоцезий несколько более подвижен в экологических средах и в организме, чем стронций-90, и поэтому снижение активности по цезию идет быстрее, чем по стронцию. Стронций-90 считается также более лейкогеничным, так как фиксируется в костях и очень медленно выводится из организма. Поэтому стронций-90 аккумулируется в организме постоянно, если человек живет на загрязненной территории. Радиоцезий сравнительно легко выводится из организма, когда человек переходит на «чистое» питание. Поэтому предельно допустимые дозы поступления в организм по стронцию-90 ниже, чем по цезию-137.

В докладе Булдакова все эвакуированное население разделено на пять групп: А, В, С, D и Е. Группа А представлена четырьмя населенными пунктами, эвакуированными в течение 7—10 дней после аварии (1 154 человека). Люди в этой группе получили максимальные дозы облучения. Группа В (280 человек) была эвакуирована через 250 дней. Группы С и D (2 000 и 4 200 человек) были эвакуированы через 330 дней, а группа Е (3 100 человек) – через 670 дней.

Несмотря на дифференциацию по группам, дальнейшие медицинские данные ее игнорируют, так как, по-видимому, эта дифференциация не сохранилась в процессе наблюдения. Почти в каждой таблице сравниваются между собой различные контингенты населения, а эвакуированное население отдельной строкой не стоит. Особую неудовлетворенность вызывает таблица Булдакова «Смертность детей до года». В ней нет данных о смертности детей в группах эвакуированного населения, а дана смертность детей для тех групп сельских жителей, которые продолжали жить на загрязненной территории с уровнями стронция-90 между 1 и 2 кюри/км². Смертность детей до года в этой группе составила 27,7 на 1 000 рождений. К сожалению, авторы не указывают календарные годы, которым этот показатель соответствует. А он выше среднего по СССР и РСФСР для всего периода с 1965 по 1980 год. Однако в первом контроле, охарактеризованном как контроль за «населением, живущим близко к зоне», смертность была еще выше – 31,4. В главном контроле за «населением, живущим далеко от загрязненной зоны», смертность детей до года повышается до 38,6 на 1 000 рождений, причем почти половина из них – 16,1 – умирали от воспаления легких, что говорит о слабости иммунной системы. 38,6 – недопустимо высокая детская смертность, и она говорит только о том, что эта группа населения никак не могла служить контрольной. Совершенно очевидно, что в индустриальных районах Урала есть контингенты населения, живущие вблизи очень вредных производств с большим уровнем химического загрязнения. Детская смертность, скажем, в городе возле медеплавильного завода или в районе Челябинского металлургического комплекса может оказаться выше, чем в сельских районах, загрязненных стронцием-90. Но такие контингенты просто нельзя сравнивать. В РСФСР смертность детей до года была 23,0 в 1970 г. и 22,1 в 1980-м. В Узбекистане в 1980 г. смертность детей до года была 31,0. Булдаков и другие авторы не указывают, в каком конкретно месте был выбран главный контроль. Но одно то, что на загрязненных стронцием-90 территориях умирало от воспаления легких в 10 раз меньше детей, говорит не об отсутствии вредного действия этого радионуклида, а о намеренно неверно выбранном контроле. В то же время от «расстройств питания» на территории стронциевого следа умирало 15,2 ребенка на 1 000 рождений, в первом контроле – 12,2, а в главном контроле только 5,1. Но инфекции уносили больше детских жизней в главном контроле.

Когда в 1989 г. Никипелов, Булдаков и другие готовили публикацию информационного бюллетеня и свои доклады для МАГАТЭ, они, безусловно, не предвидели, что основная работа, на которой базировались их цифры, – «Итоги изучения и опыт ликвидации…», написанная двенадцатью авторами под редакцией А. И. Бурназяна, будет рассекречена и издана ограниченным тиражом. Ни Булдаков, ни Никипелов, ни их коллеги, представившие доклады в МАГАТЭ, не являются соавторами отчета А. И. Бурназяна, и они дают свои таблицы так, как будто это результат каких-то других исследований. Между тем новые таблицы – это, в основном, слегка сокращенные и адаптированные старые, и они отражают очень незначительную часть наблюдений. Например, таблица № 10 из доклада Булдакова «Смертность детей до года» для МАГАТЭ (ей соответствует таблица № 7 в Бюллетене от 30 июня 1989 г.) – это не результаты оригинального исследования, а сокращенный и видоизмененный вариант таблицы № 81 «Смертность среди детей до года…» из отчета… под редакцией А. И. Бурназяна.

В трех упомянутых документах с разными авторскими коллективами есть и другие общие таблицы и данные, причем совершенно очевидно, что публикации 1989 г. (Никипелов и др. и Булдаков и др.) обращаются с данными отчета 1974 г. (под редакцией А. И. Бурназяна) совершенно произвольно. По существу, это носит характер довольно непрофессиональной фальсификации данных. Например, в отчете 1974 г. в разделе «Состояние здоровья населения в первые два года после аварии» указано, что «значительную дозу (около 100 рад) получили солдаты воинской части, находившиеся в карауле в период прохождения радиоактивного облака и выпадения активных аэрозолей. При обследовании в течение первого месяца после аварии 153 солдат ни у кого типичной картины острой лучевой болезни обнаружено не было». Однако, как отмечается в этом отчете, у 21 % обследованных наблюдалось уменьшение числа лейкоцитов в крови.

Через два года были обследованы 236 бывших жителей населенных пунктов, эвакуированных в первые дни (7—10 дней), в том числе 139 взрослых и 97 детей. Обследование велось в амбулаторных условиях (то есть однократно). При сравнении этого контингента с контрольным у облучавшихся взрослых значительно чаще, чем в контроле, отмечался в периферической крови лейкоцитоз. У 32,5 % взрослых было больше 9 000 лейкоцитов в кубическом миллиметре крови (норма – 6 000). Для детей показатели вообще почему-то не приводятся, очевидно, они были еще хуже. Лейкоцитоз может указывать на ранние формы лейкемии. У взрослых этого же контингента «в 51–52 процентах случаев регистрировались те или иные общесоматические заболевания. Среди последних преобладали заболевания сердечно-сосудистой системы, атеросклероз, гипертоническая болезнь, кардиосклероз… Среди заболеваний органов дыхания (12,5—20,5 процента) преимущественно отмечались эмфизема легких, пневмосклероз и хронический бронхит». Однако в бюллетене показатель 21 % для тех, у кого наблюдается уменьшение количества лейкоцитов, дается уже не для 153 солдат, подвергшихся облучению, а для всех 5 000 человек, обследованных в разное время в течение трех лет после аварии, а о медицинских обследованиях тех, кто входил в первую, наиболее облученную и затронутую ингаляционным поглощением «горячих частиц» группу населения, вообще ничего не говорится.

Особенно странным кажется отсутствие данных по детским лейкозам. Хорошо известно, что первым отрицательным показателем действия облучения на население является увеличение случаев лейкемии у детей. Возрастание детской лейкемии облученных групп населения начинается через два года после облучения и достигает пика через пять лет. Таких наблюдений за лейкемией у детей просто не велось, или они скрываются. Один случай лейкоза со смертельным исходом описан в газете «Советская Россия» (1969, 26 сент.) со слов жительницы деревни Салтыково Г. Г. Нигматуллиной (умерла ее дочка). Именно эта деревня была в числе тех, которые эвакуировали в течение 7—10 дней.

В докладе под редакцией А. И. Бурназяна в главе «Состояние здоровья и смертность населения в последние сроки (через 3—12 лет) после аварии» говорится, что «через 3–5 лет после аварии в амбулаторных условиях было обследовано 1 763 человека». Контрольная группа состояла всего из 964 человек. Далее описываются некоторые изменения в составе элементов крови у облучавшихся по сравнению с участниками контрольной группы. Для изучения влияния радиоактивности на органы дыхания в течение 3—12 лет после аварии были обследованы 7 799 человек. Было обнаружено явное увеличение случаев заболевания бронхиальной астмой среди облученного населения, но авторы не связывают это с радиоактивностью, а предполагают наличие… «каких-либо трудно учитываемых факторов нерадиационной природы». Бюллетень сообщает, что повторные наблюдения здоровья населения, живущего на территории радиоактивного следа, проводились раз в 10 лет.

Путаница в характеристике групп в таблицах доклада Булдакова для МАГАТЭ и отрывочность материалов по так называемому позднему действию облучения на население, живущее на территории радиоактивного следа, отсутствие дифференцированных данных по разным группам эвакуированного населения – все это говорит о том, что систематическое исследование здоровья эвакуированного населения и населения, продолжающего жить на территории радиоактивного следа, просто не проводилось.

В то же время известно, что после аварии в Челябинске был создан довольно большой секретный центр по медицинской радиологии, именовавшийся как филиал Института биофизики Минздрава СССР. В этом центре было и клиническое отделение. На сегодняшний день объем опубликованных данных составляет лишь малую часть результатов, которые могли быть получены медицинским учреждением такого масштаба за 30 лет. Если отрывочность, противоречия и вообще ограниченный объем данных, которые касаются эвакуированного и неэвакуированного сельского населения, не являются умышленной выборкой, а отражают реальную картину (что, как мне кажется, наиболее вероятно), то напрашивается логический вывод о том, что филиал Института биофизики был создан в Челябинске не для изучения здоровья сельского населения на территории загрязнения и тех, кто был эвакуирован, а прежде всего для наблюдения за здоровьем ликвидаторов аварии, рабочих и жителей секретного города Челябинск-40, которые в большей степени, чем сельские жители, подверглись действию облучения и «горячих частиц». 153 солдата, находившиеся в карауле в день взрыва и получившие около 100 рад каждый, – это небольшая часть контингента, которому пришлось более непосредственно столкнуться с проблемами облучения. Но ведь кроме тех 2 млн кюри, которые вошли в радиоактивное облако, были и те 18 млн кюри, которые в виде жидкой пульпы загрязнили территорию вокруг хранилища в радиусе более километра. Нужна была и срочная защита многих тысяч тонн концентрированных растворов радиоактивных отходов в других контейнерах. Медицинские проблемы ликвидаторов Чернобыля (около 600 000 человек) сейчас уже достаточно хорошо известны. Медицинские проблемы ликвидаторов кыштымской аварии, как и вообще сам характер их работы в 1957 и 1958 годах остаются пока государственной тайной.

Особую проблему составляет и здоровье населения, эвакуированного до 1957 г. с берегов реки Теча, в которую сбрасывались радиоактивные отходы с начала работы комбината. По данным советской прессы, эвакуировано было около 8 000 человек. Эти эвакуации датируются 1954–1955 годами, и они были связаны с наблюдениями за ухудшением здоровья жителей, употреблявших воду из реки. Ни один из документов, ставших известными в 1989 и 1990 годах, не дает никаких сведений не только о здоровье, но и вообще о судьбе этой группы людей.

О существовании сверхзагрязненного озера Карачай ни Бюллетень от 30 июня 1989 г., ни другие сообщения об аварии, появившиеся до начала июля 1989 г., не упоминали. Первые сведения об этом озере были опубликованы в статье о кыштымской аварии в «Комсомольской правде» 15 июля 1989 г.: «Для переработки топлива с ядерного реактора был создан радиохимический завод. В течение 1949–1953 годов эти отходы сбрасывались… в открытый водоем! Впоследствии было принято решение использовать бессточные водоемы. Одним из них стало озеро Карачай, куда было “выброшено” 120 миллионов кюри. (Это в два с половиной раза больше, чем в Чернобыле)».

Озеро Карачай упоминалось и в докладе Б. В. Никипелова на слушании в Верховном Совете 18 июля 1989 г., а также в объяснениях причин кыштымской аварии, которые дал заместитель Председателя Совета Министров СССР Л. Д. Рябев в Верховном Совете СССР в августе 1989 г. («Аргументы и факты». 1989. 26 авг. – 1 сент. № 34). Никипелов сообщил, что это озеро к настоящему времени полностью забетонировано и в последующем будет ликвидировано.

Происхождение озера Карачай и изотопный состав этого огромного количества радиоактивности пока неясны. Однако сброс радиоактивности в открытые водоемы практиковался и в США в Ханфордской резервации – там вода от охлаждения реакторов, а также огромные количества жидких радиоактивных отходов, классифицированных как «сильно разведенные», сбрасывались в реку Колумбия и выносились в Тихий океан. При производстве плутония только очень концентрированные жидкие смеси накапливаются в особых контейнерах. Миллионы литров дополнительных жидких отходов более низкой концентрации невыгодно хранить в технически сложных и дорогих емкостях, и от них предпочитают избавляться простым и дешевым способом.

Точное расположение озера Карачай пока неизвестно, и на крупномасштабных картах этого района, сделанных до 1953 г., озера с таким названием мне не удалось найти. Однако на картах, сделанных со спутников в конце 1970-х годов американцами и опубликованных в отчетах Окриджской лаборатории в 1980 г., а также в особом отчете Лос-Аламосской лаборатории в США в 1983 г. видно озеро, почти полностью покрытое каким-то материалом, недалеко от радиохимического комбината. Особенно ясно это озеро видно на картах, сделанных со спутников и опубликованных в конце 1988 г. шведской компанией Space Media Network, сделавшей коммерческий видеофильм о кыштымской аварии. Копию этой видеокассеты я подарил Ядерному обществу СССР.

В документах ЦРУ есть данные о создании в этом районе искусственного озера с бетонным дном для сброса радиоактивных отходов. В докладе сотрудников американского ядерного центра в Лос-Аламосе (где была создана первая атомная бомба) также упоминается о том, что в районе Кыштыма жидкие радиоактивные отходы многие годы сбрасывались в открытый непроточный водоем. Из-за накопления радионуклидов этот водоем начал высыхать (так как радионуклиды повышают температуру воды) и стал опасным из-за разноса радиоактивности. По данным этого отчета, «…где-то в 1960-х годах заключенные стали засыпать это озеро землей, привозимой на самосвалах (а также песком). Поверхность загрязненного озера была покрыта более чем на метр землей. Когда грузовики и самосвалы становились слишком загрязненными, их оставляли на дне и покрывали землей. Водителей этих самосвалов называли “смертниками”. Это были заключенные с большими (10–15 лет) сроками, и им обещали сократить их. Они жили в особых бараках и там же умирали».

Эта информация получена от источников ЦРУ. Использование заключенных (для строительства атомных объектов) в этом районе, по крайней мере до 1955 г., известно и из многих советских источников. Несомненно, что, прежде чем покрывать озеро бетоном, нужно было покрыть его землей или песком. Авторы отчета Лос-Аламосской национальной лаборатории считают, что в составе захороненных таким образом радиоактивных отходов были взрывоопасные нитраты и горючие органические вещества.

Об озере Карачай на семинаре Ядерного общества СССР упомянул только Н. А. Корнеев, бывший директор Опытной научно-исследовательской станции при Кыштымском центре. В 1975 или 1976 годах Н. А. Корнеев, которого я хорошо знал еще по Тимирязевской сельскохозяйственной академии в Москве, переехал в Обнинск, где был назначен директором Института сельскохозяйственной радиобиологии. Корнеев в своем докладе сказал о сильном вторичном загрязнении вокруг озера Карачай, которое создало цезиевые «пальцы» в южном направлении. Это загрязнение произошло в 1967 г. из-за возгорания каких-то донных осадков, причем само возгорание произошло в результате отстрела охотниками уток, садившихся на воду озера. (Очевидно, очень радиоактивная вода озера создавала проблемы сильного загрязнения водоплавающих птиц, прилетающих в этот район весной.) «Языки» загрязнения протянулись на юг на расстояние нескольких десятков километров. Однако Корнеев называл это место не озером Карачай, а Карачаевским болотом. Сюда сбрасывалась часть радиоактивного цезия, выделявшегося радиохимическим комбинатом «Маяк». При обсуждении доклада Корнеева (вряд ли дискуссия войдет в опубликованные тексты, если их вообще опубликуют) выяснилось, что Карачаевское болото создавало цезиевые проблемы еще в 1962 г. В 1967 г. при определении уровней радиоактивности по «языкам» цезия схватил изрядную дозу и один из дозиметристов. В более близких к озеру участках радиоактивность определяли, подъезжая к ним на… танках.

О загрязнении 1967 г., которое вспоминал Н. А. Корнеев, мне было известно с 1988 г. по неопубликованной работе бывшего сотрудника Челябинского филиала Института биофизики Минздрава СССР. В марте 1988 г. мне передали из Голландии солидную (122 страницы) рукопись на русском языке, написанную Николаем Гавриловичем Ботовым: «Аварийное ветровое загрязнение радионуклидами объектов внешней среды и населения Челябинской области», или «АВЗ-67/72, данные натурных наблюдений и математическая теория». Автор этой работы являлся членом группы за установление доверия между Востоком и Западом и решил передать свою рукопись для изучения в МАГАТЭ, ВОЗ, Международный комитет радиационной защиты, а также в Государственный комитет по науке и технике СССР и в АН СССР, а также ряду иностранных антиядерных групп. Н. Г. Ботов, как мне сказали, хотел, чтобы на его работу обратили внимание и в СССР, и за рубежом. По своему содержанию эта работа не была описанием того, что же в действительности случилось. Автор считал, что он нашел формулы и алгоритмы для предсказания характера распределения изотопов в разных средах, и хотел, чтобы его метод стал достоянием науки. Работа насыщена сложными уравнениями, графиками, иерархиями моделей и всякими непонятными для меня компьютерными схемами. Во введении Ботов дает список своих работ, но это, в основном, тезисы закрытых и полузакрытых научных конференций в Челябинске и Свердловске за период с 1972 по 1977 г.

Автор впервые для меня применил термин «восточно-уральский радиоактивный след», или ВУРС. Но между сотнями уравнений и множеством графиков, формул и алгоритмов я все же смог понять, что ранней весной 1967 г. из-за очень сухой погоды стали отступать от берегов некоторые озера, обнажая сильно загрязненные донные участки. То, что именно донные участки здесь наиболее насыщены радионуклидами, хорошо известно и из других работ. Ветер разносил высохшие донные отложения в течение всего лета. Частично история повторилась и в 1968 г. Автор конкретно указывает район Кыштыма и Челябинска-40. Весна была ранняя, снега было мало, влаги в почвах – тоже, и мелководные водоемы начали подсыхать. Дули сильные ветры, и можно было визуально наблюдать маленькие смерчи. Подсыхания не избежали и водоемы, обслуживавшие предприятие «Маяк». (Эти названия в 1988 г. были для меня внове. Химкомбинат «Маяк» также обозначался в рукописи как Челябинск-65. Название «Челябинск-40» относилось к остальной части комплекса. Это не было необычным – в учреждениях такого уровня секретности каждое производство имеет автономную структуру и свою собственную систему пропусков.) Первое заметное распространение радиоактивности было отмечено 18 марта 1967 г. К концу мая загрязнение стало явным к югу от прежнего начала ВУРСа, причем на некоторых участках плотность загрязнения была порядка 8 кюри/км². В зоне радиации оказалось около 30 000 сельских жителей! Естественный фон повысился здесь в 30 раз. Но к августу 1967 г. содержание изотопов в окружающей среде и в пище людей этого района снизилось в пять раз и не представляло прямой угрозы. Однако в таблице изотопного состава загрязнения автор указывает цезий-137 как доминирующий изотоп. Присутствие значительного количества цезия-137 неожиданно. Если это не ошибка, то означает, что разнос радиации происходил не от остатков радиоактивного следа после взрыва 1957 г., а из какого-то другого объекта (высыхающего водоема), в который ранее или позднее сбрасывались отходы без предварительного выделения цезия-137 либо обогащенные цезием. Присутствие цезия-144 и циркония-95 также указывало на то, что это была относительно свежая смесь радионуклидов, а не остатки от выброса 1957 г.

Автор называет и пострадавшие деревни: Сарыкульмяк (Пимики), Каинкуль. Это в основном башкирские поселения, но со значительным процентом русских жителей. Все эти данные содержались в рабочих журналах филиала Института биофизики Минздрава СССР, в котором автор работал в 1970–1972 гг. Сам он не был в Челябинске ни в 1957, ни в 1967 годах. Задача автора состояла в обработке данных на ЭВМ. По словам Ботова, в 1976 и 1977 годах его вызывали в прокуратуру и КГБ, где обвинили в нарушении подписки о неразглашении тайны, так как он раскрывал данные об аварийном ветровом загрязнении 1967 г. в докладах на конференциях. После 1972 г. Ботов не имел допуска к секретным работам и до 1978 г. работал в Челябинском политехническом институте на кафедрах ЭВМ и прикладной математики. В настоящее время он живет в Ленинграде.

Вообще, вопрос о содержании цезия-137 в уральском выбросе требует особого изучения. По всем советским отчетам содержание долгоживущего цезия-137 составляло лишь 0,036 % объема аварийного выброса. В свежих реакторных отходах радиоцезия обычно намного больше, чем радиостронция. Низкое содержание цезия-137 в кыштымском выбросе объяснялось и в отчетах, и на слушании в Верховном Совете тем, что радиоактивный цезий выделялся при обработке отходов. К этому выводу пришли и американское авторы (Дж. Трабалка и др.), которые писали, что в СССР была программа использования радиоцезия для промышленных, сельскохозяйственных и медицинских целей и в год вырабатывалось до 1 000 000 кюри радиоцезия.

Однако трудно поверить, что технология выделения цезия на радиохимическом заводе была столь совершенной, что выделялось больше 99,9 %. Даже при выделении плутония в отходах остается около 0,5 % исходного количества. Промышленные методы выделения изотопов никогда не могут достигать 99,9 %. Я думаю, что указанное содержание 0,036 % основано не на анализе радионуклидов, которые закладывались в контейнер на хранение в 1957 г., а на анализе реального содержания цезия-137 на территории восточноуральского радиоактивного следа. Сейчас, по печальному опыту Чернобыля, уже известно, что каждый изотоп при формировании теплового облака имеет индивидуальную летучесть. Стронций не является очень летучим радионуклидом, и он выпадал на сравнительно близком расстоянии от Чернобыля. Цезий же, как и радиоактивный йод, распространялся по всему Западному полушарию. Нечто подобное было, возможно, и в Кыштыме…

В первом американском центре по производству плутония (Ханфорд, штат Вашингтон) военные реакторы охлаждались водой из открытого водоема – реки Колумбия. Пройдя через реактор, вода снова сбрасывалась в реку. Этот примитивный «открытый» метод охлаждения был прост и позволял быстрое производство плутония. В энергетических реакторах, в которых нужно продуцировать высокий температурный пар для турбин, режим реакторов намного сложнее. В США вода, проходившая через реактор, выдерживалась в особых резервуарах только три часа, после чего сбрасывалась в реку. При очень большом загрязнении она до сброса проходила через траншею длиной в милю. Но Колумбия – это горная река с мощным потоком, быстро доносящая свою воду в Тихий океан. Поэтому считалось, что большой опасности нет.

В СССР Курчатов, видимо, разработал похожий проект. Но сброс воды после охлаждения реакторов происходил либо в реку Теча, либо сначала в озеро Кызылташ. Американцы никогда не сбрасывали жидкие отходы от радиохимического производства плутония в открытые водоемы, а Курчатов в той спешке, которая была в 1947–1949 гг. и до 1953 г., очевидно, решил, что будет оправдан сброс отходов и от радиохимического производства в открытые водоемы. Это была серьезная и непростительная ошибка. Условия в Ханфорде и в Кыштыме абсолютно несравнимы. Река Колумбия имеет мощность потока в районе Ханфорда 12 000 кубометров в секунду, а река Теча на Южном Урале в районе выхода из озера – только до 13 кубометров в секунду. Таким образом, Теча в сто и более раз менее полноводна, чем Колумбия. Кроме того, Теча несет свои воды не в океан, а в другие реки – сначала в Исеть, потом в Тобол, Иртыш и Обь. До океана вода проходит около 6 000 км, а это значит, что ближайшие к Тече города (Шадринск, Ялуторовск и Тобольск) в течение многих лет получали радиоактивную воду.

Количество радионуклидов, выделяющихся при охлаждении реактора, может измеряться десятками и сотнями кюри в день (за счет подтекания урановых блоков). Но количество радионуклидов при выделении плутония радиохимическими методами может измеряться миллионами кюри в день. Вот почему практикуется предварительная выдержка выгоревших блоков в течение 100–200 дней для распада короткоживущих изотопов, особенно йода-131. Состав кыштымского выброса (наличие в нем 26 % циркония-95 через 3–4 месяца после загрузки в контейнер) говорит о том, что даже в 1957 г. предварительная выдержка блоков в Челябинске-40 была краткой и урановые блоки после выгорания быстро шли в обработку (растворение в азотной кислоте – это первая ступень). Поэтому в реку Теча (или сначала в озеро Кызылташ) сбрасывалось колоссальное количество жидких радиоактивных отходов.

Если сброс вод охлаждения реактора был в какой-то степени оправдан спешкой, то сброс отходов от радиохимических предприятий был совершенно безответственным решением. Можно понять, почему это делалось в 1948–1949 гг., во время создания первой атомной бомбы: главой атомного проекта был Берия, и сроки создания ядерного оружия к юбилею Сталина (в декабре 1949 г.) были действительно жесткими. Но потом, в 1950–1954 гг., когда выработка плутония нарастала, нужно было искать другие решения. По данным ЦРУ, приводимым в лос-аламосском отчете, сброс радиохимических отходов в Течу продолжался и в 1953 г., а судя по статьям в советских газетах, до конца 1954 г. и был прекращен из-за очень высоких уровней загрязнения и уже заметного влияния на здоровье населения. Жители многих деревень, расположенных вниз по течению Течи примерно на 100–150 км, были эвакуированы, а подходы к реке оградили проволокой. Впоследствии были построены две плотины, чтобы вода с наиболее загрязненных участков не шла вниз по течению (гидрологическая изоляция). Но ряд газетных статей подтверждает, что множество проблем остается нерешенным и сегодня…

«Огромные объемы загрязненной воды с высокой степенью радиоактивности здесь поначалу сливались без всякой очистки в ближнюю речку. Через некоторое время стало ясно: разнос радиации происходит на многие километры. Тогда было принято новое (но отнюдь не более разумное, по сегодняшним нашим представлениям) решение: отходы пошли в замкнутое озеро Карачай. Вскоре и озеро было переполнено радиоактивностью, и на его берегах находиться стало опасно» (Известия. 1989. 12.07).

«Сарвар Шагиахметова работала наблюдателем на реке Теча – замеряла уровень и температуру воды. В начале 50-х по реке плыла густая жидкость, сверкающая всеми цветами радуги. Жидкость покрывала воду толстым слоем – толщиной с палец. Эту воду пили, на ней варили пищу. “В 1953-м или в 1954 году – точно не помню, – говорит бабушка Сарвар, – в нашем доме жили специалисты из Москвы. Они обследовали наши вещи и предложили от них избавиться – все было заражено”» («Комсомольская правда». 1989. 15.07).

«Искали технологию вслепую. И было не до страховок. Отходы сбрасывали в Течу – и год, и два, и три. Пока жители Метлино не обратили внимание на то, что дикие утки стали плохо летать. Когда измерили Течу, стало ясно, что невидимая грязь ушла далеко. Реку перегородили. Грязную воду копили в прудах. Накопили 200 миллионов кубов. Хранить ее придется полтора века» («Челябинский рабочий». 1989. 23.08).

«Вначале радиоактивные отходы просто сливали в речку, и через уральские и сибирские реки радионуклиды добрались аж до Северного Ледовитого океана. Потом спохватились, соорудили для сбросов искусственные водоемы, построили бетонные емкости» («Советская Россия». 1989. 26.11).

Кроме этих репортажей советских журналистов, побывавших в зоне кыштымской аварии в 1989 г., существует еще одно свидетельство бывшего жителя Челябинска, эмигрировавшего из СССР лет десять назад. Статья Я. Менакера «Уральская Хиросима» была опубликована в русской эмигрантской прессе в 1983 г. (Посев. 1983. № 3. Франкфурт-на-Майне, ФРГ). Вот отрывок из нее:

«Самым опасным местом на территории, пораженной радиацией, считалась река Русская Теча, которая, как было уже сказано, 150 км текла по Челябинской области, а потом по Курганской. Воды Течи, как говорили, настолько заражены радиацией, что к ее берегу опасно даже приближаться, не говоря уже об использовании ее воды. И действительно, по обоим берегам Русской Течи (то есть в общей сложности на протяжении 300 км только на территории Челябинской области) всю осень и часть зимы 1959–1960 гг. шли спешные работы: реку огораживали колючей проволокой. Бетонные столбы высотой в 3 м вкапывались в 4 ряда на расстоянии 4–5 метров один от другого. Между ними натягивалась колючая проволока, сквозь которую к реке не мог проникнуть даже небольшой полевой или лесной зверь. Ежедневно из двух лагерей – Челябинского, расположенного непосредственно в районе металлургического района, и Баландинского, расположенного в 12 км от Челябинска, невдалеке от г. Копейска, – в сторону реки Русская Теча шли колонны грузовиков под охраной внутренних войск МВД. На них везли заключенных, сооружавших описанные ограждения. Заключенные весь день работали на самом берегу реки и пользовались ее водой. Охрана же и тут была одета и обута в специальную защитную одежду.

В то время как большинство селений вдоль реки было стерто с лица земли, а население из них эвакуировано, несколько крупных населенных пунктов, расположенных прямо на реке, на обоих ее берегах, не тронули. Это – Муслюмово, Бродокалмак, Нижнепетропавловск и другие, уже в Курганской области. В этих населенных пунктах берега Русской Течи буквально “одели” в колючую проволоку, в 8 и более рядов. Но остались переправы и мосты через реку, и продолжали эксплуатироваться дороги, тут проходящие».

Эти свидетельства, включая и современный «либеральный» режим вдоль реки, подтверждаются и репортажами 1989 г. Во всяком случае, состояние этого района и территории вдоль Течи легко проверить, включая, естественно, и проведение дозиметрического контроля. Конечно, после постройки двух плотин на реке и создания обширного искусственного водоема с поверхностью около 300 км² загрязненность Течи резко уменьшена. Уменьшена и водоемкость самой реки, так как она уже не несет в Обь воды озера Кызылташ. Этим, очевидно, и объясняется ослабление строгого режима по ее берегам. Однако крупные щуки, возраст которых может исчисляться десятками лет, наверняка отражают в своем скелете историю загрязнения этого водоема радиоактивным стронцием.

На картах, созданных с помощью космической съемки, видны два огромных резервуара, сформировавшиеся от плотин на реке Тече. Общая длина двойного искусственного озера около 30 км, ширина 5–6 км. Почти 200 км² – это и есть те 200 млн кубов загрязненной воды, о которых пишет Михаил Фонотов в газете «Челябинский рабочий». Огромные количества содержащихся в этом водоеме радионуклидов создают проблему опасности переполнения, и аргументы о необходимости строить здесь новые АЭС для того, чтобы испарять загрязненную воду и контролировать режим, скорее всего основаны на этой суровой реальности.

Безусловно, необходимо иметь точные показатели общего количества радионуклидов в этом водоеме. Может статься, что оно превышает радиоактивные «запасы» озера Карачай.

Нам известно о создании после Чернобыля нового Всесоюзного радиологического центра под Киевом со штатом более тысячи сотрудников и с филиалом в Минске. Этот центр создан специально для наблюдения за здоровьем более чем 600 000 человек, включенных в особый медицинский регистр для пожизненного наблюдения за ними, их детьми и внуками. Просуществовав более трех лет, этот центр не опубликовал пока в научной печати ни одной серьезной обобщающей работы, соответствующей по методике принятым международным стандартам. Сходный, но меньший центр был создан до этого в Челябинске (по-видимому, с филиалом в Кыштыме или Касли и, возможно, в Свердловске). Центр входил в Третье управление Минздрава и был, естественно, засекречен. До настоящего времени этим центром не было опубликовано ни одной научной работы в профессиональных журналах. В отчетах для МАГАТЭ, которые я здесь разбираю, нет методик, исходных цифровых данных, характеристик демографических групп и многих других сведений, обязательных в действительно научных исследованиях. Отчет нужно принимать на веру, научную работу можно проверить.

В 1980 г. профессор Вандербильдского университета в штате Теннесси Ф. Л. Паркер (сотрудничавший с экологами из Окриджской лаборатории) решил провести изучение медицинских аспектов кыштымской аварии. Он, естественно, хотел применить ту же методику тщательного анализа советской литературы, которую до этого применили я и окриджская группа (Дж. Трабалка и др.) для описания характера аварии и ее масштабов. В середине 1980 г. профессор Паркер получил на эту работу грант в 200 000 долларов от департамента энергетики США и приехал посоветоваться со мной, как лучше начать анализ литературы и какие журналы в первую очередь следует изучать. Я был настроен скептически, не советовал ему браться за это дело. Все наиболее подходящие журналы, такие как «Медицинская радиология», и сборники по радиологии, которые можно найти в Британской библиотеке и в библиотеке Британского института радиологии, я уже просмотрел при работе над книгой и ничего там не нашел. Я изучал библиографию и по именам, так как знал некоторых специалистов (еще когда работал в Обнинском институте медицинской радиологии), в тот или иной период причастных к медицинским аспектам уральской аварии. Я также просматривал микрофиши «Трудов Института биологии Уральского филиала АН СССР» и большой монографии Л. А. Булдакова и Ю. И. Москалева, изданной Атомиздатом в 1968 г. и посвященной распределению в организме человека цезия-137, стронция-90 и рутения-106 и допустимым дозам этих изотопов. Мне было известно, что все эти авторы работали на Урале. Однако в их публикациях не было даже намека на медицинские проблемы местного происхождения. Тем не менее профессор Паркер решил начать работу. Он заключил контракт с несколькими переводчиками из числа советских эмигрантов-медиков, и в течение двух лет эта группа переводила на английский и обрабатывала на компьютере множество статей и других публикаций из советских медицинских журналов, в которых речь шла о воздействии радиации. Результат работы оказался, как я и предполагал, нулевой. Исследователи не нашли в открытой советской медицинской литературе никаких намеков на проблемы, связанные с Кыштымом. Дело было даже не в установлении числа жертв, а просто в определении состояния здоровья людей, живших или живущих на загрязненной территории. На Западе такие исследования проводятся достаточно широко и действие радионуклидов и радиации на персонал атомных объектов является нормальной тематикой исследований и публикаций. Не вызывало сомнений то, что в СССР все эти исследования засекречены. Можно было также предположить, что серьезных исследований вообще не существует, хотя это и маловероятно. В итоге Ф. Паркер подготовил лишь отчет, и некоторые выводы из этого отчета были напечатаны в журнале Science.

В рассекреченных документах ЦРУ имеются рассказы местных жителей о жертвах кыштымской аварии, лечившихся в одном из челябинских госпиталей. Один из документов говорит о том, что в Челябинске вскоре после аварии был создан научный институт для изучения воздействия радиации в результате загрязнений в районе Челябинска-40. Более подробные данные об этом институте были позже приведены в свидетельствах Я. Менакера, которые я уже частично цитировал.

«В начале 60-х годов на территории Челябинской областной больницы, именуемой тут “медгородок”, так как там сконцентрированы все клинические отделения областной больницы, было построено несколько специальных корпусов. В этих корпусах расположился филиал Московского биофизического института с клиникой. Здания этого лечебного заведения тщательно охраняются вооруженной охраной МВД. В клиники этого института от случая к случаю помещают людей, подвергшихся радиации в момент атомного взрыва и позже. Сюда привозят детей и даже новорожденных, больных белокровием, как и их в свое время подвергшихся радиации родителей».

Можно без труда определить, что этот центр и есть тот самый филиал Института биофизики, в котором в 1970–1972 гг. работал Н. Г. Ботов, автор рукописи о вторичном аварийном загрязнении в Челябинской области в 1967 г.

Л. А. Булдаков в частной беседе во время семинара Ядерного общества СССР сказал, что в филиале Института биофизики тоже имеется особый регистр, куда внесены имена людей, за которыми установлен регулярный медицинский контроль. В этом регистре, по его словам, около 60 000 человек – больше, чем в регистре, созданном для наблюдения за жертвами Хиросимы. О принципах составления регистра пока ничего не известно. В чернобыльском регистре в основном записаны жители пострадавших районов. Но сейчас составляется новый, особый регистр ликвидаторов, и официально сообщалось, что число людей, которые занимались ликвидацией последствий Чернобыльской аварии, достигает 600 000. В Кыштыме также работали десятки тысяч ликвидаторов, занимавшихся дезактивацией выброшенных на близкое расстояние 18 млн кюри радионуклидов, созданием особого укрытия для всего хранилища радиоактивных отходов, уничтожением ближнего соснового леса, дабы предотвратить вторичное загрязнение, и, наконец, засыпкой и бетонированием озера Карачай. Та засыпка, которая видна на карте района, требует не менее 4 млн кубометров земли и 2–3 млн кубометров бетона, что намного больше, чем пошло на строительство саркофага вокруг четвертого блока в Чернобыле.

В. Губарев в уже цитированном мною очерке в «Правде» специально коснулся вопроса о ликвидаторах:

«Небольшое отступление. Много раз я слышал, что, мол, на урановых рудниках, при ликвидации аварии на Урале, работали “смертники”, те люди, которые приговорены к “высшей мере”. Бывал и на рудниках, и в шахтах – нет их там и не было. Да, заключенные работали на строительстве атомных объектов, но никто из них не оставался там после завершения стройки. Интересно, откуда рождаются такие слухи? Кстати, коснулись они и Чернобыля, но, заверяю, и там не было заключенных. Итак, откуда слухи? Думаю, от полного непонимания элементарной истины – с радиацией можно сражаться и победить ее только в том случае, если знаешь о ней, – невежество ее основной союзник…

В эпицентр уральской трагедии пошли химики и физики, ученые и инженеры. Не было техники, роботов, специальных машин – они появились позже, но было иное: понимание, что аварию надо ликвидировать быстро, а раз уровни огромные – значит, нужно действовать с максимальной осторожностью. Радиации не надо бояться, но и фамильярничать с ней нельзя…»

Однако объем работ в зоне и сам характер работ (земляные, бетонные, охранные, эвакуационные, лесоповальные и т. д.) ясно говорит о том, что одними только «химиками, физиками, учеными и инженерами» сделать то, что было здесь сделано, абсолютно невозможно. Если бы не было Чернобыля и его последующих проблем с ликвидаторами, то заявлению Губарева можно было бы и поверить. Но я думаю, что и сам Губарев, который давал репортажи из Чернобыля во время работ по «ликвидации аварии» (вообще-то, «ликвидировать» аварию невозможно), понимает, что одними только местными кадрами вести работы по локализации (а не «ликвидации») кыштымской аварии было невозможно. По данным отчета под редакцией А. И. Бурназяна, на близком расстоянии от места выброса (100 м) мощность дозы гамма-излучения на высоте одного метра над уровнем земли через сутки после взрыва была 0,1 рад/сек, то есть 360 рентген в час. По нормам Чернобыля человек мог работать в такой зоне только 15 минут, а затем навсегда попадал в медицинский регистр. Следующая «точка» в отчете Бурназяна указана на расстояния 6 км от эпицентра. Радиоактивность здесь была только 2,5 рентгена в час. Но и при такой дозе максимально допустимая доза набиралась за 10 часов работы. Это говорит о том, что проблем у ликвидаторов, кто бы они ни были, имелось немало…

В июне 1990 г. сотрудники Института биофизики Минздрава СССР, работавшие в Челябинском филиале, были приглашены в Японию для доклада о кыштымских проблемах. Поскольку вопрос о кыштымской аварии в 1957 г. прежде уже обсуждался, авторы выбрали для доклада тему о более раннем загрязнении реки Теча и состоянии здоровья населения, эвакуированного из этого района, с особым вниманием к риску лейкоза.

Авторы доклада (М. М. Косенко, М. О. Дегтева и Н. А. Петрушова) сообщают, что сброс радиоактивных отходов в реку Теча происходил в 1949–1952 гг. «из-за отсутствия достаточно надежной технологии переработки высокоактивных отходов… Всего за 1949–1952 годы в реку Теча было сброшено около 3 миллионов кюри радиоактивных веществ». Однако цифра 3 млн кюри дана со ссылкой на выступление Л. Д. Рябева на заседании Верховного Совета СССР и сообщения о нем в газете «Челябинский рабочий». Судя по выводам доклада, точными сведениями об объеме сброса активности никто не располагал и главным для расчетов были реальные уровни радиации вдоль реки и в воде.

На всем протяжении реки Теча (250 км) находилось 38 деревень с населением 28 000 человек. Небольшой город Бродокалмак (5 000 жителей) был административным центром района.

В результате загрязнения реки мощность дозы гамма-излучений на берегу Метлинского пруда, расположенного в верховьях Течи, достигала в отдельных местах в 1951 г. 5 рентген в час, на приусадебных участках у реки в селе Метлино – 3,5 рентгена в час; в 1952 г. произошло резкое снижение мощностей доз. Следует сказать, что 3,5 рентгена в час, наблюдавшиеся на приусадебных участках (у реки), – это намного выше, чем уровень радиации в тех селах, которые были эвакуированы в течение 7—10 дней после взрыва в 1957 г. Авторы рассчитали, что дозы, полученные жителями деревень Метлино, Теча, Брод, Асаново и Надырово, намного превышают дозы, которые «схватили» те, кто был выселен из районов загрязнения в 1957 г. Между тем население этих деревень было выселено только в 1955 г. Авторы не объясняют такую медлительность, а просто констатируют: «В результате принятых мероприятий (отселение, ограждение поймы реки) внешнее облучение практически прекратилось после 6 лет от начала воздействия». Но стронций-90, увы, оставался в костях и был фактором внутреннего облучения костного мозга еще в течение многих лет…

В докладе сообщается, что по данным Института биофизики у эвакуированного населения наблюдалось в последующие годы увеличение случаев лейкоза. Однако я не буду комментировать медицинские данные этой работы, так как из описания очевидно, что сведения о смертности брались не на основании медицинских карт постоянного наблюдения, а по архивам загсов. Авторы сами признают, что в некоторых случаях, когда было известно о том, что человек болен лейкозом, в документах загса в качестве причины смерти значилось «самоубийство», «автомобильная травма» и др. По отношению к полученным дозам сведения доклада дают в 7—10 раз заниженную частоту лейкозов по сравнению с данными специалистов других стран. Японские коллеги отнеслись к медицинским выводам скептически и высказали пожелание, чтобы исследование было проведено с привлечением зарубежных экспертов.

В связи с этим предстает в совершенно новом свете недавно опубликованная история «провала» британской шпионской группы в СССР в 1954 г. Суть ее такова. Британская разведка получила сведения о том, что недалеко от Шадринска на реке Тобол запущен военный атомный реактор. Для проверки факта группа тайных агентов, ранее завербованная в Прибалтике (я не привожу имен), получила задание взять образцы воды из Тобола возле Шадринска. Образцы были взяты в марте 1954 г. (скорей всего, из-подо льда) и сложными путями доставлены в Лондон. Через несколько недель из Лондона членам этой группы посыпались вопросы о том, где конкретно взяты образцы воды, живут ли там люди, пьет ли скот воду из реки и т. д. Проблема состояла в том, что образцы были настолько радиоактивны, что в Лондоне сразу поняли: использование такой воды опасно для жизни. Кроме того, было обнаружено, что реакторов на реке Тобол вообще не было и не будет. В результате британская разведка решила: воду загрязнили уже в КГБ и послали в Англию для… дезинформации. Но по некомпетентности добавили слишком много радиоактивных продуктов. В итоге британская разведка пришла к заключению, что агентурная группа сотрудничает с КГБ, и прекратила с ней всякую связь.

Однако нам с вами теперь хорошо известно, что в течение долгого времени и Исеть, и Тобол, в которую она впадает, были, конечно, сильно загрязнены водами Течи. К тому же именно зимой в воде концентрация радиации максимальна, когда минимально биологическое связывание. А Шадринск находится на берегу Исети сравнительно недалеко от впадения реки Теча. Несомненно, что вода здесь имела чрезвычайную концентрацию радионуклидов и без всякого вмешательства КГБ.

С 1 по 5 октября 1990 г. в Люксембурге проходил научный семинар Международного союза радиоэкологов, посвященный сравнительной оценке влияния на среду и здоровье людей трех главных атомных аварий: в Кыштыме, в Уиндскейле (Англия) и на Чернобыльской АЭС. На семинар прибыли 46 советских ученых – это самая большая группа исследователей, когда-либо приезжавшая на научные конференции в Люксембург из СССР. Нужно отметить, что Люксембург, хотя и является очень маленькой страной (население всего миллион человек), временно стал своеобразной столицей Западной Европы. Именно здесь заседает Общеевропейский парламент стран Европейского экономического сообщества.

Советские доклады по проблемам ядерной аварии на Южном Урале оказались в основном повторением тех, которые уже раньше представлялись в МАГАТЭ. Главными докладчиками были Г. Н. Романов и Л. А. Булдаков с сотрудниками. Кроме этого, на конференции был показан и видеофильм о кыштымской аварии – английский вариант того же видеофильма, который показывали в Москве на семинаре Ядерного общества. Наиболее интересный доклад о кыштымской аварии сделал Джон Трабалка – заведующий отделом экологии Национальной лаборатории в Окридже. Он проанализировал противоречивые результаты различных советских публикаций, материалов ЦРУ и карт этого района, основанных на фотографиях со спутников. Вне официальных заседаний Трабалка, Романов, Ю. Ф. Носач (начальник Научно-технического управления Министерства атомной энергетики и промышленности СССР) и я кратко обсуждали некоторые проблемы аварии в Кыштыме и текст доклада Б. В. Никипелова о загрязнении территорий этого района, который был сделан в США летом 1990 г. Летом 1990 г. в районе Кыштыма побывал также профессор Ф. Л. Паркер.

В результате дискуссий нам удалось наконец идентифицировать озеро Карачай, которое представляет сейчас наиболее серьезную угрозу всему региону. Другое, более крупное озеро (3 км²), расположенное недалеко от «Маяка», действительно засыпанное в 60-е годы и ранее считавшееся Карачаем, по данным лос-аламосского доклада и шведских исследований, было, как нам сказали, выбрано для сброса шлаков от тепловой электростанции. Эти шлаки профильтровывали и очищали проточную воду, которая дальше через канал сбрасывалась в Течу. Реальное же озеро Карачай расположено непосредственно рядом с Челябинском-40, и в 1974 г., судя по картам, оно еще не было засыпано землей. Сведения о том, что озеро забетонировано, явно преувеличены – в водоем просто сброшены бетонные глыбы, и часть озера засыпана. На берегу Карачая, по измерениям Ф. Л. Паркера, внешняя доза облучения была равна летом 1990 г. 6 рентген в час. Таким образом, любой посторонний человек, попавший на этот берег, получал свою разрешенную нормативами пожизненную дозу облучения за 50 минут!

Наличие в озере Карачай 120 млн кюри радионуклидов тоже смело можно оспорить. По некоторым данным, эта цифра значительно больше. В озере преобладал цезий-137, и соотношение цезия к стронцию было 3:1. Это свидетельствовало о том, что именно в Карачай сбрасывался избыточный радиоцезий, выделявшийся из отходов от производства плутония. В свежих отходах соотношение цезия и стронция примерно равно единице. Радиоактивные отходы сбрасывались в это озеро с 1951 г. в течение многих лет. В середине 60-х годов было обнаружено, что происходит фильтрация радионуклидов через дно озера по грунтовым водам, – это можно было бы предвидеть заранее. К 1990 г. вокруг озера образовалась радиоактивная зона радиусом 2–3 км, хотя само озеро в 1967 г. занимало только 45 га. После этого озеро уменьшается, а оголяющееся дно засыпается землей и производится укрепление берегов. К 1990 г. озеро сжалось до 35 га, так как в него было сброшено (вдоль берегов) 1,5 млн кубометров земли, 400 000 кубометров скального материала и 6 000 бетонных блоков. Предполагается полностью засыпать озеро только к 1995 г. Но это далеко не означает, что прекратится загрязнение грунтовых вод и расползание радионуклидов вширь от территории бывшего озера. Применяемая практика дезактивации лишь увеличивает массу радиоактивного материала. Гидрологические процессы, которые еще требуют детального изучения, неизбежно вымывают радиоактивность по направлению основного стока воды в регионе – через сеть сибирских рек к Ледовитому океану. Проблемы радиостронция и радиоцезия будут решены примерно через 150–200 лет, после 5–7 периодов полураспада. Но проблема остаточного плутония, которого здесь, безусловно, много, останется на тысячелетия, до тех времен, когда человечество, будем надеяться, уже не будет думать об атомных и термоядерных бомбах.

Журнал «Урал». 1991. № 4. С. 97—116.

Первые сообщения из Белоруссии в 1990 г. о резком увеличении числа случаев злокачественных опухолей щитовидной железы у детей в Гомельской области, расположенной наиболее близко к месту чернобыльской аварии, были встречены западными радиологами с большим скептицизмом.

Было, конечно, известно, что главную опасность для здоровья и детей, и взрослых в первые два месяца после аварии представляло именно накопление радиоактивного йода-131 в щитовидной железе. От 60 до 80 % всей внешней радиоактивности в загрязненных районах в этот период также приходилось на радиойод. Радиоактивные изотопы йода-131, с периодом полураспада 8 дней, и 132, 133 и 135, имеющие периоды полураспада, измеряемые часами, являются наиболее обильными продуктами деления урана-235 в работающем реакторе. В то же время они являются и наиболее летучими, закипая и испаряясь при температуре всего 184 °C, что вызывает необходимость создания в реакторах сложных систем постоянной адсорбции и удаления газообразного радиойода.

Однако йод-131 не считался канцерогенным и именно поэтому достаточно широко применялся в практической медицине для диагностики опухолей щитовидной железы, печени и мозга и особенно для лечения гипертрофии щитовидной железы, когда довольно большими дозами излучения от локально накапливавшегося в щитовидной железе йода-131 увеличенная железа подвергалась частичному разрушению.

В радиологической истории был известен лишь один случай увеличения числа заболеваний раком щитовидной железы у детей, пострадавших от действия радиойода при выпадениях радионуклидов, произошедших после испытании в марте 1954 г. первой американской 15-мегатонной термоядерной бомбы на атолле Бикини в гряде Маршалловых островов Тихого океана. Атолл Ронгелап, население которого составляло всего 67 человек и который находился на расстоянии около 170 км от места взрыва, пострадал в наибольшей степени. За 50 часов, прошедших до эвакуации, жители острова получили в среднем по 175 рад внешнего общего облучения и от 300 до 500 рад на щитовидную железу у взрослых и 1000–1800 рад у детей (растущий организм детей накапливает радиойод в 5—10 раз активнее, чем взрослый организм). (Рад – сокращение от «радиационная адсорбированная доза» – единица измерения излучения.) 0,1–0,2 рада в год – это приблизительная доза, получаемая человеком от природных источников излучения в течение года. Делящиеся клетки костного мозга погибают при дозах острого облучения в 500–600 рад. Специализированные клетки могут выдержать дозы в несколько тысяч рад. Один рад соответствует одному бэру (биологический эквивалент рентгена). В последующие годы почти у всех 19 детей атолла Ронгелап (кроме двух) наблюдались аномалии щитовидной железы, среди них три случая рака – тироидной карциномы и два случая карликовости из-за атрофии железы. Из 67 жителей атолла в последующие 28 лет 18 подверглись операциям щитовидной железы, но первая тироидная карцинома была удалена в 1964 г., через 10 лет после облучения, а не через 4 года, как в Белоруссии.

Западный скептицизм, отразившийся в 1990–1991 гг. во многих решениях и рекомендациях международного «Чернобыльского проекта», осуществляемого рядом специализированных организаций ООН (МАГАТЭ, ВОЗ и другие), был вызван прежде всего тем, что в официальных сообщениях министерств здравоохранения СССР, Украины и Белоруссии в 1986–1990 гг. дозы облучения за счет радиойода оказались намеренно заниженными. Максимальная известная доза в 250 рад на щитовидную железу была установлена для детей села Лелев, расположенного в 9 км от Чернобыльской АЭС и эвакуированного через 8 дней после аварии. Даже в Чернобыле, расположенном в 15 км от разрушенного реактора, средняя доза на щитовидную железу у детей определялась в 80 рад. Лишь недавно, когда многие реальные цифры были рассекречены, стало известно, что дозы на щитовидную железу были намного выше. Карты загрязнений радиойодом в 1986 г. не опубликованы и до настоящего времени. Однако уже известно, что максимальные дозы от радиойода на щитовидную железу у детей в некоторых деревнях Белоруссии и Украины оказались в пределах 3 000—4 000 рад, более чем вдвое превышая максимальные дозы, полученные детьми атолла Ронгелап.

Радиоактивный йод, и прежде всего его изотоп 135, является одним из главных продуктов распада урана-235 в работающем реакторе. Однако этот изотоп не накапливается, как другие радионуклиды, в составе отработанного ядерного топлива, поскольку период его полураспада составляет всего 6,7 часа. «Дочерним» продуктом распада йода-135 является ксенон-135, радиоактивный газ, активно поглощающий нейтроны и препятствующий поэтому цепной реакции (так называемое ксеноновое отравление реактора). Поэтому ксенон постоянно удаляется из реактора через высокую трубу. Главная ошибка операторов чернобыльского реактора, принявших ночную смену незадолго до аварии, состояла в том, что они случайно вызвали избыточное накопление в реакторе йода-135 и создали эффект ксенонового отравления, при котором реактор стал малоуправляемым.

В момент аварии реактор № 4 содержал не только 86 млн кюри радиойода-131 с периодом полураспада 8 дней (это количество рассчитывалось по практическому и теоретическому составу топлива в реакторе после 865 дней работы), но и достаточно большие количества радиоизотопов йода-132, 133 и 135, периоды полураспада которых измеряются не днями, а часами. Точное количественное содержание этих изотопов установить очень трудно, ясно только то, что оно измерялось миллионами кюри. Ливерморская национальная лаборатория ядерных исследований в США рассчитала, что из реактора в период аварии было выброшено 36 млн кюри радиойода-131 и 8 млн кюри радиойода-133, имеющего период полураспада 20 часов. Вместе с изотопами 132 и 135 общий выброс короткоживущих радиоизотопов йода составил, по-видимому, около 20 млн кюри. Важно отметить, что эти радиоизотопы йода совсем не изучались. В Швеции чернобыльское радиоактивное облако начали изучать лишь через 58–60 часов после аварии, когда после 10 периодов полураспада йода-135 в среде уже практически не было. Радиойод-132 был обнаружен, но как «дочерний» элемент от распада теллура-132, имеющего период полураспада 3,25 дня. Радиойод-133 был обнаружен в Швеции в очень больших количествах. Шведские физики, исходя из того, что в работающем реакторе соотношение радиоизотопов йода 133 к 131 равно 2,14, смогли установить, что авария реактора, остановившая также цепную реакцию распада урана-235, произошла вечером 25 апреля. Они ошиблись только на 6 часов, что означает, что в чернобыльском реакторе на момент взрыва было несколько меньше радиойода-133, чем они предполагали. Однако и в этом случае количество радиойода-133 в реакторе было на уровне 140–150 млн кюри. Поэтому в заключении Ливерморской лаборатории о том, что выделилось лишь 8 млн кюри, имелся в виду только тот радиойод, который доходил до Западной Европы после нескольких периодов полураспада.

Советские официальные данные в 1986 г. были не только занижены, но и пересчитаны на 6 мая, когда содержание радиойода-131 снизилось в три раза, а короткоживущие изотопы радиойода почти исчезли и поэтому не упоминались. Но вред, который они принесли, безусловно, остался. У детей Припяти 27 апреля обнаруживали в щитовидной железе не только йод-131, но и изотопы 132 и 133, имеющие намного большую интенсивность излучения на единицу массы. Именно этим и определялась их короткая жизнь.

Ветер изменил направление вечером 26 апреля, подув на северо-запад и на север. Именно в этот период, 27–28 апреля, произошло главное загрязнение радионуклидами Гомельской области. В южном направлении ветер подул только 30 апреля. В Киеве максимальные концентрации радиоактивного йода в воздухе были зарегистрированы 1–2 мая, но это был только изотоп 131. Изотопов йода 132, 133 и 135 в воздухе уже не было. Я намеренно подчеркиваю это обстоятельство, так как существующую очень большую разницу в частоте случаев рака щитовидной железы у детей Белоруссии, Украины и России (Брянская область), о которой пойдет речь ниже, некоторые западные эксперты предположительно объясняют тем, что канцерогенность имеющих большую удельную активность изотопов йода 132, 133 и 135 могла оказаться намного выше, чем канцерогенность радиойода-131.

Районы с очень быстрым появлением случаев рака щитовидной железы у детей – это, прежде всего, те, которые были загрязнены радионуклидами в первые 24–40 часов после аварии и в которых доля короткоживущих радионуклидов (не только радиойода, но и десятков других) была очень высокой. Эти радионуклиды попадали в организм в основном через легкие и через пищеварительный тракт.

Во всех официальных сводках о количестве чернобыльских радионуклидов, выброшенных в среду, приводятся данные о 25 радиоизотопах, периоды полураспада которых измеряются днями и годами. Эти радиоизотопы распространились по всему миру, и за ними в последующем велось комплексное наблюдение.

Однако в работающем реакторе во время идущей цепной реакции распада урана-235 образуется более сотни короткоживущих радионуклидов с периодами полураспада, измеряемыми секундами, минутами и часами. Некоторые из них очень обильны. Например, радиоизотоп лантан-140, имеющий период полураспада 40,2 часа, в момент остановки реактора, проработавшего около трех лет, по «вкладу» в общую радиоактивность выгоревшего ядерного топлива почти в 20 раз превышает радиоактивность накопленного в реакторе радиоцезия-137. Все эти короткоживущие радионуклиды с периодами полураспада, измеряемыми часами, были выброшены при первом взрыве вместе с частицами ядерного топлива. Но в последующие дни относительное содержание короткоживущих радионуклидов резко снижалось, и через 10–20 дней о них уже и не вспоминали, хотя вред, причиненный их излучением и людям, и животным, и растениям, безусловно, остался.

Всем известна часто повторяемая цифра 50 млн кюри радиоактивности, выброшенной из чернобыльского реактора и составляющей около 4 % всей радиоактивности в его ядерном топливе на момент аварии. Однако это значение получено после пересчета радиоактивности на 6 мая и, естественно, не учитывает большей части короткоживущих радионуклидов. Оно игнорирует и инертные газы, криптон и ксенон, так как они считаются малоопасными и не входят в пищевые и химические цепочки. Но в условиях чернобыльской аварии они были опасны, давая внешнее облучение. Даже по самым первым официальным расчетам, из разрушенного реактора было выброшено на 6 мая 45 млн кюри ксенона-133. Поскольку этот радионуклид имеет период полураспада 5,27 дня и как газ он выделялся в основном в первый день, то реально было выброшено 170 млн кюри ксенона-133, то есть все 100 % его содержания в реакторе до аварии.

В первый год в официальных отчетах Госкомгидромета указывалось, что из реактора в период аварии выделилось около 20 % всего содержавшегося в нем радиойода (количество ксенона-131, 133 и 135 находится в определенной пропорции с радиойодом, так как ксенон является «дочерним» продуктом распада радиойода и накапливается в больших количествах, потому что его радиоизотопы имеют несколько больший период полураспада). Однако правильность этой цифры подвергалась сомнению, так как при самом первом разгоне реактивности температура в реакторе поднялась выше 3 100 °C, в то время как йод закипает и испаряется при 184 °C. В период горения графита температура внутри реактора не опускалась ниже 1 500 °C, а после 2 мая стала повышаться, снова приближаясь к 3 000 °C, что вызвало расплавление остающегося ядерного топлива (цирконий, из которого изготовливаются топливные сборки во всех типах реакторов, плавится при температуре 1 852 °C).

В этих условиях маловероятно, чтобы 80 % радиойода все еще оставалось к концу аварии в составе расплавленного топлива. По результатам анализов изотопного состава расплавленного топлива внутри саркофага сотрудники Института атомной энергии им. И. Курчатова в 1989–1990 гг. пришли к заключению, что во время аварии выделилось не менее 60 % всего радиойода. Недавно американские исследования состава чернобыльского топлива в саркофаге показали, что выделение радиойода достигло 85 % от общего количества. (О судьбе радионуклида можно узнать по наличию «дочерних» стабильных изотопов.) При этом оценка суммарного выброса других радионуклидов также была увеличена в 4–5 раз по сравнению с той, которая сообщалась в первых отчетах.

Радиойод избирательно накапливается в щитовидной железе, так как он входит в состав тироидного гормона – тетрайодтиронина. Рак щитовидной железы не является широко распространенным заболеванием, а у детей оно встречается крайне редко – в норме не более 1–2 случаев на миллион детей в возрасте до 15 лет. Поэтому наблюдавшееся с 1990 г. увеличение числа случаев такого рака – тироидной карциномы в зонах радиоактивных загрязнений – достаточно ясно указывало на роль радиации в появлении этой патологии.

В первоначальных прогнозах Минздрава СССР в 1986–1987 гг. ожидалось, что в районах, сильно пострадавших от радиоактивных загрязнений, будут наблюдаться в основном морфологические и функциональные изменения щитовидной железы у детей и взрослых (главным образом, гиперплазия, то есть увеличение размера железы – явление, достаточно распространенное в Белоруссии из-за природного дефицита йода в среде). Предполагался и рост числа злокачественных опухолей щитовидной железы примерно на 40 % в период между 1996 и 2026 годами. За основу этих предсказаний принимался не только случай с детьми острова Ронгелап, но и последствия аварии реактора в Уиндскейле в Великобритании в 1957 г., когда в среду было выброшено около 20 000 кюри радиойода-131, а также 40-летние наблюдения за населением Хиросимы и Нагасаки, пережившим взрывы атомных бомб в 1945 г. Среди переживших взрывы бомб и включенных в регистр для наблюдений (около 100 тысяч человек) до 1980 г. было обнаружено 52 случая рака щитовидной железы. Число случаев коррелировало с дозой облучения.

Радиоактивный йод был, безусловно, главной опасностью для населения в первые недели после аварии. 26 и 27 апреля на западном и северном направлениях от реактора около 60 % всей радиоактивности в среде определялось разными радиоизотопами йода. В первые три дня радиойод поступал в организм через легкие, затем главным стал пищевой путь, в основном с молоком и молочными продуктами. В период с 29 апреля по 2 мая, когда выбросы радионуклидов несло ветрами на юг, в сторону Киева, и на юго-запад, в Молдавию, Румынию и Болгарию, около 80 % радиоактивности в воздухе и на поверхности земли определялось радиойодом-131.

В период 3–5 мая из-за нового разогрева реактора выделение радиойода-131 увеличилось, но также сильно увеличилось выделение и других радионуклидов, особенно радиоцезия-134 и 137, стронция-89 и 90 и радионуклидов бария, рутения, церия и других. Между тем йодную профилактику (принятие с пищей таблеток йодистого калия, чтобы насытить организм стабильным йодом и предотвратить поглощение радиойода) начали даже в Киеве только после 20 мая, слишком поздно. В сельских районах йодную профилактику тоже начали слишком поздно, а часто вообще не проводили.

Поскольку с конца апреля радиойод поступал в организм в основном уже с пищей, то в начале мая в Киеве было организовано снабжение населения сухим молоком из государственных резервов. В сельской местности снабжение чистыми продуктами было организовано с большим опозданием и далеко не везде, где это было необходимо. Жители деревень 30-километровой зоны до момента эвакуации, то есть в течение 9—10 дней, продолжали потреблять загрязненные продукты.

За пределами 30-километровой зоны контроль за содержанием радиойода в молоке был налажен лишь для молока, отправляемого на молокозаводы. В личных хозяйствах дети неделями продолжали потреблять загрязненные радиойодом продукты.

Функциональные и морфологические изменения щитовидной железы были быстрее всего обнаружены радиоэкологами у диких копытных животных (лоси, олени), а также ветеринарами у коров, коз и других сельскохозяйственных животных, поглощавших огромное количество радиоактивного йода с растениями. Поглощенные дозы на щитовидную железу у коров в прилегающих к Чернобылю районах иногда составляли от 2 500 до 2 800 рад. Наблюдались случаи разрушения и атрофии щитовидной железы и гибели животных. Однако результаты этих наблюдений не публиковались в научной прессе до 1992 г. До 1992 г. не было и строго научных публикаций о характере заболеваний щитовидной железы у детей в Белоруссии и на Украине.

В 1992 г. достаточно обстоятельные сообщения из Белоруссии о резком увеличении числа случаев тироидных карцином у детей Гомельской и Брестской областей вызвали серьезную дискуссию среди западных радиологов. Предполагалось, что белорусские медики, возможно, ошибаются в диагностике и не проводят тщательных гистологических анализов для доказательства злокачественности опухолей. Догма об отсутствии канцерогенности у радиойода-131 была достаточно прочной, и, кроме того, никто не мог поверить в то, что врачи смогли после аварии допустить, чтобы дозы облучения на щитовидную железу у детей в массовом масштабе превысили не только 250 рад, но даже и 1 000 рад. Йодная профилактика и запрет на потребление молока – это были два достаточно простых и доступных способа, которые могли легко предотвратить радиойодное переоблучение.

Никто не мог поверить, что эти методы, которые сразу после чернобыльской аварии широко применялись в Польше, Швеции, Австрии или в Южной Германии, не применялись повсеместно в Белоруссии или на Украине. В Белоруссию была направлена группа экспертов от Европейской комиссии по радиационной защите, чтобы принять участие в диагностике и гистологических исследованиях опухолей щитовидной железы. Эти совместные работы, отраженные в нескольких публикациях в западных журналах, подтвердили наихудший вариант – действительное наличие очень резкого и очень быстрого увеличения случаев тироидных карцином, которые в случае опоздания оперативного вмешательства могут кончаться летальным исходом (к концу 1993 г. это случилось только дважды).

До 1986 г. в Белоруссии обнаруживали не более двух-трех случаев рака щитовидной железы в год у детей до 14 лет на 10-миллионное население. В 1989 г. эта цифра увеличилась до шести, два из диагнозов были поставлены в Гомельской области с населением 1,7 млн человек. В 1990 г. в Гомельской области были обнаружены уже четырнадцать случаев тироидной карциномы у детей, требовавших операции. Шесть случаев этого заболевания были неожиданно обнаружены в Брестской области, которая была в целом загрязнена радионуклидами намного меньше, чем, например, Могилевская область, где известно лишь два случая тироидной карциномы у детей. Но именно через Брестскую область прошло первое «взрывное» облако газообразных радионуклидов и диспергированных топливных частиц. В 1991 г. число случаев рака щитовидной железы у детей Гомельской области выросло до 38, что составляло более половины общебелорусской цифры – 55. Наряду с Брестской областью резкое повышение было зафиксировано и в Гродненской области.

По просьбе Европейской комиссии радиационной защиты Белорусский гидрометеорологический институт составил приблизительную карту загрязнений республики радиойодом на май 1986 г. Карта составлялась не путем измерений реальных загрязнений, ибо их уже не было, а путем реконструкции тех сообщений о загрязнении молока и других пищевых продуктов, которые поступали в мае 1986 г. с молокоперерабатывающих заводов и мясных комбинатов и считались в тот период сверхсекретными. Эта карта, пока не опубликованная, показывает, что Гродненская область была загрязнена радиойодом-131 от 10 до 50 кюри на квадратный километр на большей части своей территории с одним «пятном», имевшим до 150 кюри на квадратный километр. В Гомельской области некоторые пятна загрязнений радиойодом-131 доходили до 500 кюри на квадратный километр.

В 1992 г. в Белоруссии было оперировано 60 случаев тироидной карциномы у детей, 30 у мальчиков и 30 у девочек. На 1993 г. есть данные за 9 месяцев (53 случая), которые при проецировании на год дают увеличение заболеваемости.

Частота заболеваний детей раком щитовидной железы начала повышаться в 1990 г. и на Украине, хотя и не столь резко. В секретной докладной записке Минздрава СССР в оперативную группу Политбюро ЦК КПСС 11 ноября 1986 г. министр С. Буренков докладывал, что на Украине 59 тысяч детей получили дозы на щитовидную железу «больше 30 бэр» (в Белоруссии 42 тысячи, в РСФСР 26 тысяч), но реальный порядок величин не сообщался.

Между Украиной и Белоруссией иногда возникает спор: какая из этих республик сильнее пострадала от чернобыльской аварии? По радиоактивному цезию территорий с очень высокими уровнями загрязнения (свыше 15 кюри/км²) больше в Белоруссии. По радиойоду заключение сделать труднее. Первое «взрывное» облако с огромным количеством топливных частиц ночью 26 апреля шло на запад почти по границе между Украиной и Белоруссией, расширяясь и на юг, и на север от места взрыва. Но за украинским городком Овруч, расположенным в 100 км к западу от Чернобыльской АЭС и задетым первым облаком, украинская «западная» полоса загрязнений радионуклидами шире и более густо населена, чем белорусская. Относительно крупный город в Белоруссии в этом направлении – Пинск не был задет, облако прошло немного южнее. На Украине был задет первым выбросом – уже, конечно, сильно разбавленным – город Сарны, примерно в 250 км от Чернобыльской АЭС.

В последующие дни положение менялось. 27–29 апреля большие выпадения были в Белоруссии, 30 апреля – 3 мая на Украине. Но если можно дать объективное объяснение тому, что в Белоруссии в настоящее время намного больше детей страдает от болезней щитовидной железы, то оно состоит в том, что здесь намного хуже проводилась защита населения от радиойода. На Украине эта защита проводилась плохо и с опозданием, в Белоруссии практически совсем не проводилась ни в городах, ни в деревнях. Та же секретная докладная записка Минздрава СССР от 11 ноября 1986 г. № 3654с (рассекреченная в 1992 г.) сообщает, что йодной профилактикой по СССР «было охвачено в Украинской ССР – 840 тысяч детей, в Белорусской ССР – 43 тысячи, в РСФСР – 51,3 тысячи детей». Для Белоруссии 43 тысячи детей – это слишком мало, в одной Гомельской области больше 500 000 детей. Между тем, как следует из того же документа, число детей с высокими дозами облучения на щитовидную железу в Белоруссии было лишь немногим меньше, чем на Украине. Очевидно, что именно из-за слабости контрмер максимальные дозы оказались все же выше в Белоруссии. Намного хуже там проводился и контроль за потреблением загрязненных пищевых продуктов.

По Российской Федерации данные о здоровье детей в пострадавших от радиоактивных загрязнений областях (в основном в Брянской и Тульской) пока не публиковались. Очевидно, в России еще действуют некоторые запреты, унаследованные от СССР.

Известны лишь данные, относящиеся к ликвидаторам – людям, мобилизованным для работ по ликвидации последствий аварии. У 60 707 мужчин-ликвидаторов, которые прошли тщательное обследование в 1991 г., было выявлено четыре случая тироидных карцином, что выше спонтанной частоты этого заболевания у мужчин этой возрастной группы, в основном от 25 до 45 лет.

В 1957 г. в Великобритании после аварии реактора в Уиндскейле главным методом защиты населения на территории площадью 518 км², пострадавшей от загрязнений радиойодом, было проведено уничтожение загрязненных продуктов, и прежде всего молока. В течение 44 дней после аварии 10 октября более 3 млн литров молока было слито через дренажную систему в Ирландское море.

В Советском Союзе правительство смогло избежать этих крайних мер путем введения так называемых временно допустимых максимальных уровней загрязнения радионуклидами молока и других продуктов, которые в течение мая 1986 г. дважды повышались именно по радиойоду. На период с 6 по 16 мая временно допустимые дозы были увеличены в 100 раз. Сверхвысокие нормативы вводились секретными инструкциями Министерства здравоохранения СССР. При этом учитывалась информация экспертов Национального комитета радиационной защиты о том, что возможный, сравнительно скромный, рост раковых заболеваний будет наблюдаться лишь в период между 1996 и 2026 годами. Их прогноз оказался слишком оптимистичным. Расплачиваться за это приходится быстрее и дороже, хотя и до 2026 г. Чернобыль, очевидно, будет напоминать о себе новыми сюрпризами.

Журнал «Новое время». 1994. № 2. С. 26—30

Полностью разрушенную первой атомной бомбой Хиросиму начали возрождать через несколько лет после взрыва. Через 10 лет это был уже город почти прежней величины, несмотря на то что около 130 тысяч человек погибли там от радиационных поражений и взрывной волны. Взрыв одного из четырех реакторов Чернобыльской АЭС в ночь на 26 апреля 1986 г. не разрушил ни одного жилого дома и даже не остановил сразу работу самой АЭС. Остальные реакторы продолжали работать и давать электроэнергию еще несколько часов. Но через десять лет после этой аварии опустошенные эвакуацией города и деревни прилегающих к Чернобылю районов Украины и Беларуси по-прежнему остаются пустыми. Жить на этой территории, превышающей 1 000 км² и сильно загрязненной радионуклидами, нельзя еще и через 300–400 лет. Там будут работать лишь экологи и генетики, изучая влияние разных уровней хронической радиации на растения и животных. Экономическая цена чернобыльской аварии за десять лет составила, по подсчетам экспертов, около 200 млрд долларов. Но это были лишь расходы и потери первого десятилетия. Чернобыльская авария будет собирать свою дань, оплачиваемую не только деньгами, но и жизнями людей, еще несколько столетий.

По традиции каждую годовщину чернобыльской аварии отмечают научными конференциями в Киеве, Минске, Москве и в нескольких научных центрах Западной Европы. Медики сообщают динамику различных заболеваний на территориях с сильно повышенным уровнем радиоактивности. Экологи следят за частотой мутаций и морфологических и функциональных изменений разных видов флоры и фауны. Геохимики изучают распространение радионуклидов в почвенных и подпочвенных горизонтах и смыв их в реки, озера и моря. В результате всех этих исследований картина того ущерба, который принесла людям чернобыльская авария, становится все более и более полной. Но это лишь одна сторона так называемых последствий Чернобыля. Любые катастрофы на суше, на море и в воздухе, случающиеся с определенной частотой во всех странах мира, имеют, как мы знаем, две стороны – трагическую и поучительную. Трагические последствия аварий мы ощущаем сразу, но извлекаем уроки лишь через много лет, после реализации комплекса мер, которые делают повторение подобных же аварий менее вероятным. Именно так, через уроки аварий и трагедий, движется вперед наша техногенная цивилизация. Десятилетняя годовщина чернобыльской аварии провоцирует на то, чтобы взглянуть на ее последствия также с другой, более объективной стороны.

Появление экспериментальных атомных электростанций относится к середине 50-х годов. В Великобритании и СССР для энергетических целей пытались приспособить уран-графитовые реакторы, которые изначально предназначались лишь для производства оружейного плутония. Графит обеспечивал замедление нейтронов и поддержание цепной реакции. В США прототипом для реакторов АЭС послужили реакторы, созданные для двигателей атомных подводных лодок. В этих более компактных реакторах замедлителем нейтронов, поддерживающим цепную реакцию распада урана-235, служила вода. В уран-графитовых реакторах цепная реакция регулировалась особыми стержнями – поглотителями нейтронов. Эти же стержни служили и дли аварийной остановки реактора. Такие же стержни регулировали и работу реакторов американского типа. Но у них цепная реакция мгновенно останавливалась и просто при потере воды – это была так называемая пассивная защита, делавшая их более безопасными. «Максимальной» аварией для таких реакторов могли быть потеря охлаждения и медленное расплавление активной зоны под влиянием накопленных в ней горячих радиоактивных продуктов распада урана. «Максимальной» аварией уран-графитового реактора мог быть взрыв, то есть мгновенное расплавление топлива, вызванное продолжающейся цепной реакцией распада самого урана в том случае, если по тем или иным причинам потеря охлаждения совпадала с невозможностью быстро ввести в активную зону контрольные стержни защиты. Такая авария считалась весьма маловероятной, но именно она и произошла в Чернобыле.

Прямой эффект чернобыльской аварии был крайне тяжелым, десятки людей погибли от острой лучевой болезни. Сотни тысяч жителей были переоблучены, и их здоровью был нанесен существенный ущерб. Около 130 тысяч жителей Украины и Беларуси были эвакуированы с сильно загрязненных территорий вскоре после аварии и около 100 тысяч в последующие четыре года. Большие территории трех республик были выключены из сельскохозяйственного использования. Дорогостоящие меры защиты населения от радиации принимались во всех странах Европы.

Косвенный эффект Чернобыля распространился еще шире – по всему миру, и в тот период, в конце 1986 г. и в 1987 г., он также воспринимался как нечто трагическое. Замораживалось строительство множества атомных электростанций и откладывались проекты атомной электрификации разных стран. Были почти повсеместно остановлены проекты атомных станций теплоснабжения, которые намечалось строить вблизи крупных городов. Остановились программы строительства реакторов на быстрых нейтронах, в которых топливом является плутоний. Всемирный план перехода от органических энергоносителей, ресурсы которых ограниченны, к атомной энергетике был на какой-то период отложен для серьезной ревизии. Но, как стало очевидно уже через несколько лет, именно этот косвенный эффект Чернобыля оказалось возможным классифицировать как положительный. До 1986 г. мир входил в век атомной энергии слишком стремительно, но явно преждевременно и под влиянием случайных причин. Остановка на этом пути, даже вызванная чернобыльской трагедией, в историческом плане оказалась оправданной.

В 60-е годы, когда и в США, и в Европе, и в СССР появились первые АЭС, атомное электричество было еще дорогим и программы его развития считались экспериментальными. Нефтяной кризис, вызванный арабо-израильской войной 1973 г., резко изменил ситуацию. Стремительный рост цен на нефть вызвал энергетическую панику в Европе, США и в Японии. В течение предыдущего десятилетия повсеместно происходило переоборудование электростанций с угля на дешевую нефть. В 50-е годы 80 % электричества, например, а Японии получалось за счет сжигания угля, 14 % обеспечивали гидроэлектростанции и только 6 % генерировалось сжиганием нефти и нефтепродуктов. К 1969 г. за счет нефти обеспечивалось уже 70 % всей энергии, потребляемой в Японии. Такие же сдвиги происходили и в других странах, так как нефть, стоившая всего 2 доллара за баррель, в течение 15 лет, с 1958 по 1973 г., была более дешевым индустриальным топливом, чем уголь. Внезапно, в течение всего лишь трех лет – с 1973 по 1976 г. – цена на нефть повысилась почти в 10 раз и продолжала расти. В этих условиях атомная энергия воспринималась как спасение. В очень короткий срок, с 1974 по 1986 г., в разных странах было построено около 250 новых энергетических реакторов разного типа. К 1986 г. Франция получала 70 % всей электроэнергии от АЭС, Бельгия – 67, Швеция – 50, США – 25 %.

Советский Союз включился в атомную энергетическую гонку с некоторым опозданием и по другой причине. Рост мировых цен на нефть делал для СССР более выгодным увеличивать экспорт нефти, переводя генерацию электричества для собственных нужд на атомное топливо. В 1973 г. в СССР было 13 энергетических реакторов, причем на главных АЭС того периода – Курской, Смоленской, Ленинградской и Чернобыльской – ставились реакторы первого поколения с графитовыми замедлителями нейтронов, известные как РБМК-1000. В начале 70-х годов СССР не обладал техническими возможностями для строительства водо-водяных реакторов (ВВЭР) мощностью 1 000 МВт. ВВЭР мощностью 440 МВт строились в отдаленных местах (в Армении, на Кольском полуострове), а также шли на экспорт в Восточную Европу. В конце 70-х годов, когда мировые цены на нефть достигли максимального уровня в 40 долларов за баррель, была, тогда еще при Брежневе, принята программа быстрого строительства атомных реакторов. К 1986 г. были введены в действие 49 энергетических реакторов разного типа, включая РБМК-1500, и более 20 реакторов находились на разных стадиях строительства. Почти половина программы базировалась на постройке реакторов так называемого чернобыльского типа, причем уже были проекты увеличить мощность отдельных блоков с 1 000 до 2 500 МВт. По планам предполагалось построить в 1985–1990 гг. 40 крупных энергетических реакторов и еще почти 100 к 2000 г. По производству атомного электричества СССР планировал перегнать США, где работало 109 энергетических реакторов, почти в два раза. Это было реально, но преждевременно и неразумно.

Сходную программу быстрого перехода на атомную энергетику имела в 1986 г. и Япония, желавшая утроить в перспективе производство атомного электричества. Между 1986 и 2010 г. Япония планировала построить 58 новых энергетических реакторов и еще 64 в последующие 20 лет. Все эти планы были заморожены после чернобыльской аварии, и это, как выяснилось, очень быстро принесло в перспективе большие экономические выгоды.

Строительство АЭС обходится значительно дороже, чем строительство электростанций на органическом топливе. Экономические преимущества АЭС возникают лишь при длительной эксплуатации за счет компактности уранового топлива, что резко снижает транспортные расходы. АЭС не загрязняют атмосферу углекислотой и другими окислами и не создают «кислотных дождей». Но всякая тяжелая авария на АЭС сопровождается введением множества новых требований по безопасности к проектировщикам, строителям и эксплуатационникам, что увеличивает сроки строительства и стоимость АЭС. Чернобыльская авария привела к необходимости существенных модификаций всех уже построенных в СССР реакторов РБМК-1000 и 1500, а также обусловила новые требования и к реакторам ВВЭР-440 и 1000, прежде всего к их контрольно-измерительной аппаратуре и системам автоматики и защиты. Серьезно пересматривались и системы безопасности реакторов в других странах. Новые требования по безопасности увеличивали стоимость атомного электричества. В то же время цены на нефть и другие виды органического топлива неожиданно начали падать именно в 1986 г. К лету 1986 г. баррель нефти стоил уже только 10 долларов, что с учетом инфляции означало возвращение на уровень 60-х годов. Атомное электричество было относительно наиболее дешевым в 1980–1985 гг. Но с 1986 г. самым дешевым снова стало электричество, получаемое при сжигании нефти или мазута. Еще через два года наиболее простыми и дешевыми оказались электростанции, использовавшие природный газ. Такие газотурбинные электростанции меньше, чем нефтяные, загрязняли атмосферу. Дешевые нефть и газ опровергали и те расчеты советских плановиков, которые лежали в основе наращивания экспорта углеводородных энергоносителей с одновременной заменой тепловых электростанций на АЭС. Если бы к 1990 г. в СССР были действительно построены и введены в действие 40 новых реакторов и начато строительство еще 30–40 блоков, то это принесло бы лишь убытки. Возобладавшая после Чернобыля тенденция строить электростанции, использующие природный газ, оказалась экономически вполне оправданной. В настоящее время в России почти 60 % всего электричества генерируется электростанциями, работающими на природном газе.

АЭС к настоящему времени, безусловно, утратили возможность стать в недалекой перспективе главным источником электроснабжения в большинстве стран мира. Но атомная энергетика, существенно улучшившая показатели безопасности, продолжает сохранять свое значение для многих стран и регионов. Это относится, например, к Японии, Корее и Тайваню, которые не имеют собственных ресурсов нефти, газа и даже угля и для которых дешевое углеводородное топливо становится дорогим из-за расходов на транспортировку протяженностью 10–15 тысяч километров. При этом каждая новая авария нефтяных танкеров и супертанкеров резко увеличивает стоимость страхования транспортных операций. Поэтому на Дальнем Востоке осуществляются, хотя и медленнее, программы строительства АЭС и накопления уранового и плутониевого топлива. Советский Дальний Восток нуждается в АЭС по тем же причинам. В России, на Украине, в Восточной и Западной Европе и в США в последние 10 лет не было начато строительство ни одной новой АЭС. Однако не быстро, но завершалось строительство реакторов, которые в 1986 г. были уже близки к этому. Естественно, что в проекты таких станций вносились многочисленные модификации. В СССР в 1989–1990 гг. из-за усилившейся антиядерной пропаганды остановилось и такое строительство, хотя это означало замораживание уже затраченных огромных инвестиций. После дезинтеграции СССР Россия возобновила работы по вводу в действие реакторов, строительство которых было почти завершено к 1986 г. В 1993 г. был введен в действие четвертый реактор ВВЭР-1000 на Балаковской АЭС. Возобновились работы по завершению строительства третьего реактора ВВЭР-1000 на Калининской АЭС и пятого реактора РБМК-1000 на Курской АЭС. Такой же реактор будет, очевидно, завершен и на Смоленской АЭС.

Армения, лишенная всех источников органического топлива, решила реактивировать Армянскую АЭС, закрытую после землетрясения в 1988 г. Серьезное переоборудование этой АЭС, состоящей из двух блоков ВВЭР-440, финансировалось армянской диаспорой. Введение одного из этих реакторов в эксплуатацию в декабре 1995 г. отмечалось почти как национальный праздник. Ослабились антиядерные настроения и в независимой Украине. Нефть и газ являются сейчас дешевым топливом, но оплачивать их нужно твердой валютой, которой Украина не имеет. Но зато на Украине есть месторождения урана и большое количество высокообогащенного оружейного урана из демонтируемых атомных бомб и боеголовок. Поэтому украинское правительство намерено достраивать ранее начатые реакторы на нескольких АЭС (Запорожской, Хмельницкой и Николаевской), если западные страны предоставят для этого необходимые кредиты. Украина всячески противится требованию западных стран о закрытии двух чернобыльских реакторов РБМК-1000, которые все еще работают, хотя их безопасность была признана неудовлетворительной международными агентствами. В настоящее время на Украине почти 40 % электричества генерируют АЭС. В таком же положении находятся Болгария, Венгрия и Словакия, продолжающие эксплуатацию старых советских реакторов ВВЭР-440 и ВВЭР-1000, так как у этих стран нет средств на финансирование их модернизации. Но наиболее зависимой от атомной электроэнергии оказалась Литва. 87 % всех ее энергетических потребностей обеспечивается двумя реакторами РБМК-1500, которые также пополняют бюджет республики экспортом электроэнергии.

Атомная энергия, обеспечивающая в настоящее время около 12 % производства электроэнергии в России (9 АЭС, имеющие 29 энергоблоков), по-видимому, увеличит свою долю в энергетическом балансе лишь за счет завершения тех проектов, строительство которых было начато до 1986 г. В ближайшие 20 лет будет также происходить замена старых реакторов, отработавших свой ресурс, новыми. Новое поколение реакторов в России – это водо-водяные реакторы ВВЭР-640 с повышенным уровнем безопасности, но с уменьшенной мощностью. Кроме этого, предполагается утилизация реакторов подводных лодок и военных судов (мощность от 3 до 50 МВт) в качестве плавучих АЭС для прибрежных районов Арктики и Дальнего Востока. За счет таких мини-АЭС предполагается, в частности, электрификация Курильских островов. Атомные подводные лодки планируется использовать и для подледной перевозки грузов в Арктике. Для этого их ракетные и торпедные отсеки переоборудуются в грузовые. Осенью 1995 г. Военно-морской флот РФ провел успешную экспериментальную доставку грузов из Мурманска к полуострову Ямал. Подводная лодка-ракетоносец без ракет находилась под водой и подо льдами около месяца. Существует несколько других интересных конверсионных проектов, реализация которых пока идет медленно из-за отсутствия финансирования. Российские реакторы и уран идут также на экспорт, в частности в Иран и Китайскую Народную Республику.

Развитие атомной энергетики в России считается экономически оправданным по той простой причине, что эта отрасль топливно-энергетического комплекса (ТЭК) не нуждается в добыче топлива. В России существуют запасы обогащенного урана, которых достаточно для перегрузок реакторов до 2030 г. К ним добавляются большие объемы оружейных урана и плутония, которые также можно сжигать в особых реакторах. Главной трудностью атомной промышленности является отсутствие финансирования. По потреблению электроэнергии и населением, и промышленностью Россия (как и СССР) давно находится на уровне таких западных стран, как ФРГ, Франция, Великобритания. Однако государство щедро субсидировало производство электроэнергии (так же, как и газа, угля и нефти). Топливно-энергетический комплекс является сейчас главным препятствием для полного перехода страны к рыночной экономике. До начала реформ население платило за киловатт-час электричества 4 коп., промышленность – 3 коп., сельское хозяйство – 1,8 коп. При таких ценах электростанции не получали никаких прибылей и все строительные и модернизационные проекты обеспечивались из государственного бюджета. Попытки повысить цены привели к неплатежам. Хотя и сейчас, в начале 1996 г., электроэнергия продается потребителям по ценам в 4–5 раз ниже мировых (около 150 руб. за киловатт-час), потребители задолжали за электроэнергию 39 триллионов рублей, а энергетические линии снабжения задолжали электростанциям 31 триллион рублей. При этом главными неплательщиками оказались бюджетные предприятия, школы, институты, университеты и военные объекты. В России сейчас потребляется в год почти триллион киловатт-часов электроэнергии, что равно потреблению электроэнергии в Германии, Франции и Австрии вместе взятых. Между тем доходы населения в России не менее чем в 5–6 раз (в среднем) ниже, чем в Западной Европе. Такова же ситуация с централизованным теплоснабжением и газоснабжением населения и промышленности. Россия – северная страна с суровым климатом и огромными расстояниями. Государственные субсидии на электроэнергию и тепло не сможет отменить ни одно даже самое реформаторское правительство. Именно на этом рубеже обеспечения дешевого тепла, газа и света для населения командно-административная экономика социализма будет вести свое главное сражение с законами рынка и прибыли. Но в истории и СССР, и всего мира значение Чернобыля далеко выходит за пределы лишь энергетики. Перестройка и гласность реально появились в СССР лишь после Чернобыля. До этого главным лозунгом было «ускорение». Можно также не сомневаться и в том, что без Чернобыля, принесшего несчастье прежде всего народам Украины и Беларуси, эти славянские республики не имели бы тех эмоциональных факторов и всплесков национализма, которые толкнули их на столь поспешное объявление независимости и на распад СССР.

Март, 1996

Смерть Александра Литвиненко в лондонской больнице была, если судить по реакции средств массовой информации, самым сенсационным событием 2006 года. Ему были посвящены тысячи статей во всех странах, несколько книг и кинофильмов. Это событие вызвало также серию осложнений в отношениях Великобритании и России. Хотя и до настоящего времени не представлены убедительные доказательства того, что смерть Литвиненко была преднамеренным убийством, сомневающихся в этом практически нет. Среди якобы заказчиков убийства фигурируют главы правительств, эмигранты-миллиардеры, секретные службы разных государств и другие организации. В попытках раскрыть предполагаемое преступление участвуют британская полиция и контрразведка, Генпрокуратура РФ и Следственный комитет, германская, французская и итальянская полиции, Интерпол. Несмотря на все усилия, проблема не столько проясняется, сколько усложняется.

Основную сенсацию смерти бывшего малоизвестного оперативного работника КГБ и ФСБ обеспечил тот факт, что за несколько часов до его смерти, после длительной болезни без ясного диагноза, в его организме был обнаружен полоний-210, редкий радиоактивный изотоп, никогда ранее не применявшийся для преступных целей. Однако все данные патолого-анатомического исследования после вскрытия были засекречены и остаются государственной тайной до настоящего времени. Поэтому и сейчас ничего не известно о дозах полония и даже о том, была ли смерть Литвиненко прямым результатом радиоактивного отравления. В подобных случаях, согласно нормам британского законодательства, первоначальное исследование всех данных рассматривается не судом присяжных, а предварительным судебным разбирательством (inquest), или Coroner’s Court, которое и устанавливает причину смерти и предусматривает последующие действия.

Найти ответы на все вопросы, связанные со смертью Литвиненко, со временем становится все труднее. Моя цель в настоящей работе – попытаться прояснить хотя бы некоторые из них, и прежде всего – вопрос о том, почему был использован полоний-210. Сам я не имел опыта работы с этим изотопом, однако в течение всего периода моей научной работы, начавшейся в 1951 году, я использовал разнообразные радиоактивные изотопы в экспериментах с растениями и животными. Я не детектив, а научный работник. Но следователь и исследователь – это родственные профессии. Было, конечно, и несколько других причин, которые вызвали у меня интерес не к криминальной стороне смерти Литвиненко, а к тому, почему организаторы убийства выбрали для своих целей именно полоний.

Вернувшись вечером 1 ноября 2006 года домой после нескольких деловых встреч в центре Лондона, Александр Литвиненко уже ночью почувствовал боли в животе и тошноту. К утру ему стало хуже, начались рвота, головокружение и все признаки пищевого отравления. Жена Марина, несмотря на протесты мужа, вызвала скорую помощь. В Лондоне для этого нужно набрать по телефону 999 и минут через десять подъедет машина с медперсоналом, готовым оказать помощь на месте или отвезти больного в ближайшую больницу. Литвиненко доставили в Барнет-госпиталь – самый крупный медицинский центр северного Лондона. Это очень большая и современная больница (построена в 1999 году), обслуживающая около 500 тысяч человек. Литвиненко был помещен в гастроэнтерологическое отделение. Поскольку у него наблюдались явные признаки пищевого отравления, обычно связанного с бактериальной инфекцией, врачи сразу начали лечение большими дозами антибиотиков и взяли кровь на анализ. В Англии чаще всего бактериальное пищевое отравление связано с заражением пищевых продуктов сальмонеллой, но точное определение природы желудочно-кишечной инфекции требует нескольких дней. Жена осталась в больнице, так как сам Литвиненко, даже после шести лет жизни в Англии, почти не владел английским.

В течение первой недели диагноз – бактериально-пищевое отравление – оставался неизменным. Возникли подозрения, что его причина – ленч в японском суши-баре, где Литвиненко встречался со знакомым итальянцем именно 1 ноября.

Сомнения в правильности диагноза возникли только через неделю, когда жена, дежурившая в палате, обратила внимание на выпадение волос из пышной шевелюры мужа. Очередной анализ крови показал заметное снижение числа молодых лимфоцитов – это могло указывать на ослабление иммунной системы. Больного проверили на СПИД и гепатит B, но тесты оказались отрицательными. Проба костного мозга показала явные аномалии в делящихся клетках. Началось пожелтение кожи – это могло указывать на нарушение желчеобразования в печени. Диагноз бактериального пищевого отравления был изменен на химическое отравление неизвестной природы. В Барнет-госпитале есть большое радиологическое отделение, в котором используют радиацию для лечения больных раком и радиоизотопы для диагностических целей. В этом отделении имеется вся необходимая аппаратура для диагностики лучевых синдромов любого типа. Однако в него Литвиненко не отправляли – радиационное отравление просто не подозревалось.

В больницах государственной системы здравоохранения Великобритании разнообразные тесты и анализы делают по имеющимся симптомам, а не по всему спектру возможностей. При бюджетном финансировании нередко приходится отказываться от очень дорогих методик. В частных больницах, особенно в США, наоборот, количество разнообразных анализов и обследований очень велико, так как их оплачивает либо страховая компания, либо сам пациент. В этом случае Литвиненко прошел бы через очень большую серию анализов и тестов, и по сумме их показателей неизбежно установили бы наличие острой лучевой болезни и присутствие источника альфа-излучения. Американская медицина ориентирована на приборную диагностику. В современных ядерных державах, к которым относятся США, Англия и Франция, где существуют радиохимические заводы, радиоизотопы применяются в различных отраслях промышленности и в медицине, сброс радиоизотопов из научных лабораторий нередко производится в общие системы канализации. С учетом этого тест на радиоактивность, кстати один из самых дешевых, является обязательным. Европейская, и особенно британская, медицина более консервативна и по-прежнему полагается в основном на интуицию врачей, а не на компьютерные анализы.

Снижение активности костного мозга возникает при многих отравлениях, прежде всего, тяжелыми металлами, например свинцом и ртутью, так как именно быстроделящиеся клетки наиболее чувствительны к ядам. Если пациент не чувствует ухудшения через неделю, то врачи ожидают начало регенераций в костном мозге, полагая, что действие антибиотиков и выведение токсина с мочой должны вести к выздоровлению. Не исключено, что в местной больнице просто не оказалось опытного токсиколога. Главный врач отделения Андрес Вирчис (Andres Virchis) был гематологом. Из-за относительно скромных зарплат в обычных больницах наиболее компетентные специалисты постепенно переходят в частные клиники или даже уезжают в США, где их доходы сразу увеличиваются в три-четыре раза. Им на смену приходят молодые врачи, практиканты и иммигранты, чаще всего из бывших британских колоний, где медицинское образование формировалось по британским программам. В Европе наиболее высокий уровень медицины, и особенно токсикологии, в Германии. Самые опытные радиационные токсикологи работают в России, Украине и Белоруссии.

Друг Литвиненко американец Александр Гольдфарб, часто приходивший в палату, как биохимик, работающий в большом медицинском центре в Нью-Джерси, безусловно, понимал ограничения британской медицины. Поэтому он решил пригласить одного из наиболее опытных лондонских токсикологов профессора Джона Генри (John Henry), который работал в частной больнице и преподавал в одном из колледжей Лондонского университета. Джон Генри незадолго до этого прославился тем, что по одной лишь фотографии установил диагноз – отравление диоксином – Виктору Ющенко, кандидату в президенты Украины, попавшему во время предвыборной кампании с неизвестным отравлением в австрийскую больницу. Жизнь Ющенко в то время была уже вне опасности, но на лице возникли многочисленные язвы. Австрийские доктора подозревали вирусное заболевание. Джон Генри, посмотрев на фотографию, напечатанную в газете, сразу определил, что это отравление диоксином – промышленным ядом. Австрийская клиника признала этот диагноз только через месяц, так как попытки идентифицировать яд оказались безуспешными. Диоксин, попадая в организм в небольших количествах, растворяется в жирах и надолго остается в жировой ткани, а не выводится с мочой и не циркулирует в крови. Симптомы отравления диоксином иногда проявляются через две-три недели после его попадания в организм. Отравители Ющенко не найдены и до настоящего времени.

В случае с Литвиненко профессор Генри так же – по внешнему виду пациента уверенно заявил, что картина заболевания соответствует отравлению таллием. Такое отравление могло быть только преднамеренным. Генри сообщил об этом диагнозе не на консилиуме врачей в больнице, а на срочно проведенной пресс-конференции для журналистов. 17 ноября в телевизионных программах, а затем и в газетах появилась сенсационная новость: бывший российский шпион Литвиненко, бежавший из России и перешедший на службу к Борису Березовскому, отравлен большой дозой таллия, который в прошлом использовался в производстве некоторых пестицидов и крысиного яда. Таллий – металл зеленого цвета – токсичен в форме солей и вызывает нарушения в работе нервной системы, желудочно-кишечного тракта, а также выпадение волос на голове. Литвиненко еще не потерял все волосы, но было решено побрить его голову, что увеличивает шансы последующей регенерации волос.

Случившаяся сенсация и немедленный наплыв в больницу репортеров газет и телевизионных команд привели к необходимости перевода пациента в другую больницу. Лондонская полиция взяла дело Литвиненко под свой контроль и начала опрос больного, его жены и друзей. В тот же день, 17 ноября, Литвиненко был переведен в больницу Университетского колледжа, расположенную в центре Лондона, и помещен в гематологическое отделение, имевшее отдел химической патологии. Пациенту предоставили отдельную палату с круглосуточной полицейской охраной.

Диагноз отравления таллием оставался в силе, и больному начали давать большие дозы антидота – краски «прусская голубая» (Prussian blue), которая способна образовывать комплексы с таллием и цезием и ускоряет их выведение из организма. Литвиненко с большим трудом мог заглатывать большие 500-миллиграммовые капсулы по три раза в день. Этот антидот связывает таллий только в кишечнике, не проникая в кровь. В тот период Литвиненко все еще не мог нормально принимать пищу. Его кишечник не функционировал должным образом, и большие дозы краски, накапливавшиеся в желудке и кишечнике, создавали проблемы. Было вообще нелепо давать пациенту такой антидот через 17 дней после предполагаемого отравления. Таллий – медленно действующий яд, но его действие длится несколько дней, а не недель. Назначение антидота было сделано без тестов на присутствие таллия. Полагались на авторитет профессора Генри. Только на четвертый день пребывания Литвиненко в новой больнице и при продолжающемся ухудшении его состояния, за которым следила уже вся британская пресса, радио и телевидение, группа лечащих врачей сделала следующее заявление, появившееся 20 ноября на сайте больницы, публиковавшем рапорты два раза в день: «…Результаты анализов, полученные сегодня, а также клинические признаки болезни приводят к выводу, что отравление сульфатом таллия является маловероятной причиной состояния больного… Все симптомы соответствуют признакам радиоактивного отравления».

Пресса не обратила на это сообщение никакого внимания. Все продолжали говорить и писать про таллий.

Радиоактивное отравление не было пока установлено анализами. Врачи просто обратили внимание на то, что внешний вид больного и анализы крови соответствуют тем, что наблюдаются у пациентов, которые прошли курс интенсивного радиационного лечения.

Между тем рентгеновская томография выявила в кишечнике и прямой кишке больного три округлых уплотнения, каждое 2–3 см в диаметре. Об этих «инородных телах» сообщила вся пресса. Вскоре они были идентифицированы как сгустки антидота – краски «прусская голубая». Профессор Генри продолжал настаивать на правильности своего диагноза, и конфликт между ним и главным лечащим врачом Амитом Натвани тоже стал предметом обсуждения в прессе.

К этому времени Борис Березовский переключил сотрудничавшее с ним знаменитое рекламное агентство Bell Pottinger на освещение всех событий, связанных с болезнью Литвиненко. Эта фирма прославилась в прошлом тем, что осуществляла рекламу предвыборной кампании консерваторов в 1979–1980 гг. и обеспечила победу Маргарет Тэтчер. Глава агентства Тим Белл получил вскоре титул лорда. Лорд Белл от имени Березовского и Гольдфарба заключил с крупнейшей воскресной газетой The Sunday Times эксклюзивный договор на освещение всех событий, связанных с болезнью Литвиненко. Именно по инициативе лорда Белла было решено сделать фотографии больного Литвиненко в больничной палате и распространить их через электронную почту по всем средствам массовой информации. Эти фотографии 21 ноября обошли весь мир. Фотографирование тяжелобольных для коммерческих или политических целей является грубым нарушением элементарной врачебной этики. Такие снимки используются только в пределах больницы для внутреннего обсуждения среди врачей или на научных симпозиумах, но всегда анонимно, с маскировкой лица. Жена Литвиненко Марина протестовала: ей не хотелось, чтобы жалкий вид мужа стал достоянием газет и журналов. Но все нормы этики были отодвинуты на второй план, хотя летальный исход еще не представлялся неизбежным – больному давали 50 % шансов на выздоровление.

22 ноября, когда Литвиненко находился в полубессознательном состоянии от постоянно получаемых обезболивающих наркотиков, Ахмед Закаев, его чеченский друг в Лондоне, неожиданно приехал в больницу вместе с имамом Центральной мечети в Лондоне и заявил, что Литвиненко попросил организовать его переход из православия в ислам. Жена и отец А. Литвиненко, как и А. Гольдфарб, пытались возражать, но Закаев был упрям и сумел совершить над больным какой-то ритуал. Больному была зачитана глава из Корана. Британская пресса этот эпизод замалчивала. Однако чеченский сайт в Интернете и другие мусульманские сайты сообщили о нем в тот же день.

Никакого серьезного лечения пациента все еще не проводилось. Радиационное поражение пока подозревалось, но не диагностировалось. На гамма-радиацию Литвиненко проверяли еще в Барнет-госпитале, но с негативным результатом. При лучевой болезни острого типа лечение состоит из частых переливаний крови и пересадки костного мозга, обязательно от родственников. В данном случае донорами могли быть прилетевший из России отец Литвиненко и двенадцатилетний сын Толя. А. Гольдфарб впоследствии писал, что разговоры о возможных пересадках костного мозга уже велись. Последняя стадия лучевой болезни, как правило, сопровождается различными инфекциями из-за прекращения иммунных функций. Исчезают иммунные барьеры для микрофлоры в ротовой и носовой полостях, в кишечнике. Активизируются скрытые вирусы, обычно в виде массивной сыпи на коже. Наиболее подробно все эти симптомы были описаны для жертв Чернобыльской аварии. У Литвиненко таких признаков не было, у него начались перебои в работе сердца и легких. Вечером 22 ноября состояние больного резко ухудшилось и его перевели в отделение интенсивной терапии, где он был подключен к аппарату искусственного дыхания. Под постоянным контролем находились и другие органы. Одновременно мочу и кровь Литвиненко отправили на проверку радиоактивности в радиологическое отделение больницы. Проверка показала наличие альфа-радиации. Обычный сцинтилляционный счетчик может определить наличие альфа-радиации, но не способен установить характер радиоактивного изотопа. Для идентификации источника облучения образцы крови и мочи Литвиненко срочно послали в научную лабораторию при британском атомном центре в Олдермастоне.

Природу радиоизотопа можно было определить спектральным анализом излучения. Все альфа-источники выбрасывают небольшое количество гамма-импульсов, и соотношение альфа– и гамма-импульсов уникально для каждого из них. Результаты анализа, которые сообщили в больницу 23 ноября, оказались совершенно неожиданными – полоний-210. Смертельные отравления этим изотопом были исключительно редкими и только в результате несчастных случаев в атомной промышленности. Большинство данных по токсикологии полония были получены в опытах на животных. Были известны и антидоты, их, в частности, получают рабочие урановых рудников, в воздухе которых концентрация полония значительно повышена. Возможно, что кто-то в больнице колледжа срочно начал проверять по Интернету данные о полонии. Но было уже поздно. Литвиненко скончался вечером 23 ноября от сердечного приступа, через три часа после информации о полонии.

Информация о смерти Литвиненко появилась на сайте больницы без указания причин. Полиция ввела двухдневный мораторий на сообщения о радиоактивности, чтобы определить уровень радиации и распространенность загрязнений. Идентификация полония не представляет слишком больших трудностей. Однако определение количества полония-210 в организме требует очень сложного и длительного анализа с выделением полония на какую-то металлическую мишень-электрод. Широкая общественность узнала о смерти Литвиненко 24 ноября не из сообщений больницы, а из заявления Гольдфарба, который собрал возле больницы срочную пресс-конференцию. Перед множеством телекамер и микрофонов он зачитал заявление самого Литвиненко, продиктованное им якобы за два дня до смерти. Текст заявления на русском языке в устной форме не был зафиксирован, но английский вариант никак не походил на то, что мог сказать умирающий человек. Никто, однако, не имел возможности что-то проверить. Зачитанное Гольдфарбом заявление сразу ушло в вечерние программы телевидения. Ответственным за смерть Литвиненко оказывался, судя по тексту, лишь один человек, находившийся в данный момент в Финляндии на саммите ЕС – Россия, – президент Владимир Путин.

Точные причины смерти Литвиненко официально не сообщались даже в том досье, которое было направлено в Москву британской прокуратурой в мае 2007 года. Не сообщались и дозы полония-210, которые были обнаружены в теле покойного. Определить их только по моче и крови нельзя, так как главными органами выделения полония из организма являются печень, желчный пузырь и кожа, а не почки. Литвиненко попал в больницу в начале ноября с симптомами острого желудочно-кишечного синдрома неизвестной природы. При сильных лучевых поражениях организма радиационный кишечный синдром появляется не сразу, а через 10–15 дней после облучения, так как радиация поражает только делящиеся стволовые клетки кишечника, а не функциональные клетки внутренних слизистых поверхностей. Уменьшение числа лимфоцитов в крови также происходит постепенно, так как костный мозг перестает регенерировать их число. Полоний-210 как альфа-источник мало повреждает стенки кишечника, поскольку крупные альфа-частицы не пробивают стенку кишечника и не влияют на стволовые клетки на его наружных поверхностях, пронизанных капиллярами. Критическими органами при полониевом отравлении являются почки, печень и костный мозг. Высказывались предположения, что Литвиненко умер от токсического шока, который мог быть вызван нарушениями работы почек. Однако систематические анализы крови и мочи не могли пропустить нарастание такой опасности. Симптомы, которые появились у Литвиненко в ночь на 2 ноября, если они были связаны с альфа-радиацией, не могли быть результатом отравления 1 ноября. Повреждающий эффект радиации, и особенно альфа-радиации, появляется не сразу, а накапливается постепенно, так как постепенно растет и аккумулированная доза. Если связывать смерть с полонием, то он поступил в организм где-то между 15 и 20 октября.

Между тем британская полиция, знаменитый Скотленд-Ярд, приняв за день отравления 1 ноября (так, наверное, было указано в истории болезни), стал искать радиоактивность везде, где Литвиненко побывал в тот день, восстановив его маршрут по Лондону по разговорам на его мобильном телефоне. Жену и сына Литвиненко временно переселили в другой дом, чтобы обследовать прежний. Даже через 25 дней после предполагаемого отравления следы полониевого излучения обнаруживались во множестве мест, хотя происхождение таких следов было не всегда объяснимо. Уже через неделю таких поисков возникли многочисленные противоречия и несоответствия, так как полоний обнаруживался и в некоторых местах, которые Литвиненко посещал до 1 ноября. В результате этого появилась новая версия о том, что Литвиненко отравляли полонием-210 дважды, 15–16 октября и 1 ноября. Первой дозы, которую получил Литвиненко, оказалось якобы недостаточно. Поэтому отравители приехали в Лондон еще раз, чтобы добавить до летального уровня.

Новой версии двукратного отравления была посвящена специальная вечерняя аналитическая программа «Панорама», показанная 23 января 2007 года в 20.30 по первому каналу Би-би-си. Эту программу иногда смотрят до 20 миллионов телезрителей, поэтому общественный резонанс от нее больше, чем от газет. В печать вскоре просочились сообщения о том, что двукратное отравление не противоречит и результатам патолого-анатомического и радиологического исследования, проведенного 1 декабря 2006 года тремя командами экспертов. Однако реальные результаты патолого-анатомического исследования после вскрытия, публикацию которых полиция обещала много раз, были в конечном итоге засекречены и до сих пор неизвестны. Поэтому ни общая доза облучения, ни даже конкретная причина смерти не могут пока считаться официальными.

Обращение Литвиненко в мусульманство создало проблемы для похорон, которые состоялись лишь через две недели после смерти. Закаев настаивал на исламском обряде в мечети и на мусульманском кладбище. Жена и отец требовали православных обрядов. По британским законам приоритет в подобном споре принадлежит семье. Однако гроб с телом покойного сначала отвезли в мечеть для прощания, а затем отпевали в лондонской православной церкви. Похороны состоялись 8 декабря на Хайгейтском кладбище. Это кладбище обслуживает тот район Лондона, где Литвиненко жил.

Профессор Дж. Генри, заявивший 16 ноября, что пациент отравлен большой дозой таллия и что это намеренное убийство, ненадолго пережил Литвиненко. Он умер 8 мая 2007 года в возрасте 68 лет во время операции по удалению пересаженной ему в 1976 году почки. Его собственные почки были отравлены еще в молодости, и он много лет зависел от диализа. Все эти сведения, ранее неизвестные, появились в многочисленных некрологах. Журналы и газеты с удивлением писали, что Джон Генри с двадцатилетнего возраста стал членом католической секты «Опус Деи», требующей от своих членов безбрачия. Свободный от семейных забот, доктор Генри был постоянным комментатором газет, журналов, радио и телевидения по поводу разнообразных случаев отравления в Лондоне и в других местах. Он появлялся в телевизионных студиях в любое время дня и ночи. Его профессиональные интересы были сосредоточены на «социальных» ядах: кокаине, экстази, марихуане и других наркотиках. Он также был экспертом по детоксификации в почках, регулярно дежурил в Лондонском центре по отравлениям и спас немало молодых людей, попадавших туда с отравлением наркотиками.

Эти новые сведения о профессоре Генри неизбежно наводят на мысль о том, что его пригласили 15 ноября в больницу Барнет не столько для того, чтобы помочь местным врачам, которые уже начали обсуждать возможность лучевой болезни, сколько для того, чтобы объявить прессе о намеренном отравлении Литвиненко российскими секретными службами. Врачи больницы Барнет ввели для пациента стерильные условия и не соглашались с требованиями Гольдфарба обратиться в полицию до завершения всех анализов. Вмешательство Джона Генри создало сенсацию, конфликт с врачами и необходимость перевода Литвиненко в другую больницу. Результаты анализов в Барнет-госпитале, полученные 17 ноября, были отрицательными по таллию. Но в новой больнице Литвиненко начал получать большие дозы ненужного ему антидота. Однако подробные результаты вскрытия останутся, по-видимому, засекреченными в течение длительного времени. Полоний-210 произвел, конечно, значительно большую сенсацию, чем таллий. Он предоставил также уникальную возможность для полиции, вооружившейся военно-полевыми сцинтилляционными дозиметрами.

В Америке, куда направлялся Литвиненко, бежав из России, он, наверное, не погиб бы. Страна большая, динамичная, и для бывшего подполковника КГБ – ФСБ помимо сочинения книг нашлось бы какое-нибудь дело по специальности.

Александр Литвиненко проходил военную службу в органах МВД и служил в частях, занимавшихся охраной и перевозкой государственных ценностей. С 1986 года он был взят на работу в органы КГБ СССР в отдел борьбы с контрабандой и хищением оружия и боеприпасов. Мастер спорта по пятиборью. Участвовал в рискованных рейдах. Впоследствии он специализировался на борьбе с терроризмом и организованной преступностью, участвовал в боях в Чечне в 1996 году, где был серьезно ранен. С 1997 года работал в Управлении ФСБ по разработке преступных организаций (УРПО). Это было секретное подразделение, в котором Литвиненко занимал должность старшего оперативного сотрудника и заместителя начальника одного из отделов. Всегда имел при себе табельное оружие.

18 ноября 1998 года вместе с группой офицеров ФСБ Литвиненко, на тот момент подполковник, провел в Москве пресс-конференцию, которую транслировал телеканал ОРТ, принадлежавший Борису Березовскому. Выступавшие сообщили о якобы полученных офицерами в ноябре 1997 года (то есть за год до пресс-конференции) от руководителей УРПО указаниях убить Березовского – на тот момент заместителя секретаря Совета безопасности РФ. Литвиненко с товарищами якобы отказались выполнять приказ, и начальство стало угрожать им физической расправой.

В ФСБ разбирать эти обвинения не стали, сочтя их очередным трюком Березовского. История с якобы существовавшим приказом убить Березовского часто оспаривается, и я не намерен анализировать этот эпизод. Важно лишь подчеркнуть, что у Литвиненко именно с этого периода начались всякого рода проблемы с руководством УРПО. После одной из легальных разборок уже в 2000 году Литвиненко спланировал согласованный с Березовским нелегальный выезд из России через Грузию и Турцию в США. Друзья Березовского в Грузии обеспечили его фальшивым паспортом. Своих жену и сына Литвиненко отправил в туристическую поездку в Испанию.

В то время в США при спонсорстве Березовского историк Ратгерского университета Юрий Фельштинский, эмигрировавший из СССР в 1978 году, готовил книгу о том, что взрывы жилых домов в Москве и Волгодонске в сентябре 1999 года были осуществлены ФСБ для оправдания чеченской войны. Но для видимой обоснованности этой гипотезы нужен был соавтор, реальный офицер ФСБ, сбежавший из России в Америку. Без настоящего офицера госбезопасности книга могла провалиться. Таков был общий замысел. Дальнейшие события целесообразно изложить по тексту предисловия Александра Гольдфарба к русскому изданию второй книги Литвиненко «ЛПГ – Лубянская преступная группировка», изданной в 2002 году в форме диалога Литвиненко и Акрама Муртазаева:

«О том, что Саша Литвиненко находится в Турции, я узнал от олигарха Бориса Березовского. Звонок разбудил меня среди ночи 20 октября 2000 года. Проклиная себя за то, что забыл выключить мобильный телефон с вечера, я на ощупь нашел его и нажал кнопку.

– Привет, – сказал Борис. – Ты где?

– В кровати, у себя дома в Нью-Йорке.

– Извини, я думал, что ты в Европе. У вас ночь?

Я посмотрел на часы.

– Четыре утра.

– Ну извини, я потом перезвоню.

– Да нет, говори уж, что случилось?

Борис звонил из своего дома в Кап-д'Антиб на юге Франции, где я недавно навещал его, возвращаясь в Нью-Йорк из Москвы. К тому времени он уже вдрызг разругался с Путиным, отказался от своего места в Госдуме и объявил, что не вернется в Россию. Конфликт между ним и президентом за контроль над телеканалом ОРТ был в самом разгаре,

– Ты помнишь Сашу Литвиненко? – спросил Борис.

– Да, помню Литвиненко, – сказал я. – Это твой кагэбэшник. Очень милый человек для кагэбэшника.

– Так вот, он в Турции, – сказал Борис.

– Ты разбудил меня среди ночи, чтобы об этом сообщить?

– Ты не понимаешь, – сказал Борис. – Он убежал.

– Как убежал, его же выпустили?

– Его должны были посадить снова, и он убежал из-под подписки о невыезде.

– Молодец, правильно сделал, – сказал я. – Лучше в Турции, чем в Лефортове. Впрочем, в Лефортове сидеть лучше, чем в Турции. Я надеюсь, он не в тюрьме?

– Нет, он не в тюрьме, он в гостинице в Анталье с женой и с ребенком. Он хочет пойти и сдаться американцам в посольство. Ты у нас старый диссидент, к тому же – американец. Ты не знаешь, как это делается?

– В последний раз диссиденты бегали в американское посольство лет пятнадцать назад, – сказал я.

– Скоро начнут бегать снова. Так что ты посоветуешь?

– Я не знаю, мне надо выяснить. Я тебе перезвоню к вечеру по нашему времени.

Через несколько часов после звонка Бориса я входил в канцелярию Белого дома в Вашингтоне, где у меня была назначена встреча со старым знакомым – специалистом по России, работавшим одним из советников президента Клинтона в Совете национальной безопасности.

– Второй этаж, левый коридор, – процедил темнокожий полицейский, мельком взглянув на мой паспорт.

– У меня есть для тебя десять минут, – сказал мой приятель, вставая из-за стола и протягивая руку мне навстречу. – Через две недели выборы, и, сам понимаешь, российские проблемы сейчас всем до лампочки. Ну, что у тебя за срочное дело, о котором нельзя говорить по телефону?

Я рассказал ему про Литвиненко.

– Думаю слетать в Турцию и отвести его в наше посольство, – сказал я.

– Как должностное лицо я должен тебе сказать, что американское правительство не занимается переманиванием сотрудников российских спецслужб и поощрением перебежчиков, – ответил он. – Как твой друг скажу – не ввязывайся в это дело. Такое дело для профессионалов, коим ты не являешься. Оно может быть опасным. Ты знаешь, что такое цепь непредвиденных последствий? Ввязавшись в это дело, ты не будешь контролировать ситуацию, одно потянет за собой другое, и неизвестно, куда тебя занесет. Так что мой тебе совет – езжай домой и забудь об этой истории.

– А что же будет с Литвиненко? – задал я глупейший вопрос, вспомнив взволнованный голос Саши на другом конце провода.

– Это не твоя проблема, – ответил мой друг. – Он большой мальчик, знал, куда шел.

– Ну хорошо, а если он все-таки придет в наше посольство, что его ожидает?

– Во-первых, его туда не пустят. Там серьезная безопасность, Анкара – это не Копенгаген. Какие, кстати, у него документы?

– Не знаю».

Гольдфарб, вопреки совету друга из Белого дома, полетел на следующий день в Турцию вместе с женой. Он взял с собой и адвоката по иммиграционным делам, которого он называет в предисловии только как Джо. Но с получением визы в США у Литвиненко и его уже приехавшей из Испании жены возникли серьезные проблемы.

Из Антальи, где Гольдфарб встретил Литвиненко с женой, они все поехали в Анкару, в американское посольство. Адвокат Джо, эксперт по беженцам, поджидал их в гостинице «Шератон». Выслушав Литвиненко, Джо сказал:

«– Просить политическое убежище, в США можно, только находясь на территории США. Посольство для этого не подходит. Находясь за границей, вы можете обратиться за беженской визой, если считаете, что на родине вас преследуют по религиозным, политическим или этническим мотивам. При этом существует ежегодная квота на беженцев, которая всегда перевыполнена. Поэтому ждать въезда приходится месяцы, а иногда и годы. А у вас, как я понимаю, нет времени.

– Я не хочу оставаться в Турции, – сказала Марина.

– Да, из Турции депортируют без проблем, – сказал Джо. – В основном люди просят политического убежища из Турции, а не в Турцию.

– Скажи ему, что до депортации не дойдет. Как только наши узнают, что я здесь, то сами приедут и всех нас тут замочат прямо в баре, – сказал Саша.

– Джо, ведь все-таки Саша офицер ГБ, а не какой-нибудь еврей-репатриант. Его действительно замочат.

– По этому поводу могу сообщить вам по секрету, – сказал Джо, – что у ЦРУ всегда есть запас чистых грин-карт, то есть разрешений на постоянное жительство. Нужно только вписать фамилию. Если человек им нужен, то через несколько часов он оказывается в Вашингтоне в обход всех иммиграционных процедур. Но это – сделка. Вы им – товар, они вам – укрытие. Ты должен решить: либо ты – жертва тирании, либо – торговец секретами. Совместить это трудно…

– Саша, у тебя есть секреты на продажу?

– Главный секрет, это кто сколько в конторе берет и по какой таксе. Какие у меня секреты, сам подумай? Могу еще одну пресс-конференцию устроить. Про то, как ФСБ взорвала жилые дома, чтобы свалить это на чеченцев. Или рассказать, кто убил Листьева, если это им интересно.

В экранированной комнате посольства главным оказался разговор начальника ЦРУ посольства с Литвиненко. “Я хотел бы иметь несколько слов с господином Литвиненко наедине”. И, предвосхитив мой вопрос, добавил по-русски: “Перевод нам не потребуется”.

Через несколько минут появился Саша. В общем, он держался молодцом, хотя и был бледен.

– Ну что? – спросил я, когда мы сели в такси.

– Ничего. Мужик этот полностью в курсе. Спросил, знаю ли я того, этого. Про кого он спрашивал, большинство я лично не знаю, хотя слышал. Спросил, есть ли у меня что-нибудь, что могло бы их заинтересовать. Я сказал, что нет. Спросил, собираюсь ли я сидеть тихо или выступать публично. Я сказал, что буду выступать, хочу написать книгу про взрывы. Он сказал: “Желаю успеха, это не по нашей части”. Всё».

Прибытие Литвиненко в Лондон и его просьба о предоставлении политического убежища не комментировались в британской прессе. Для британских служб контрразведки появление Литвиненко во втором терминале Хитроу, куда прибывают самолеты из Турции, оказалось неожиданным. Маловероятно, что Гольдфарб или Литвиненко информировали британских контрразведчиков, всегда дежурящих в аэропортах, об отказе в разрешении на полет в США. Однако в ЦРУ наверняка сразу же стало известно, что Литвиненко объявился в Лондоне. Об этом, скорее всего, уже знали и в российской разведке, так как по авиабилету, купленному до Москвы, Литвиненко не прилетел.

Я не думаю, что Гольдфарб, сопровождавший Литвиненко по поручению Березовского, действительно понимал то, что произошло в Анкаре во время беседы Литвиненко с представителем ЦРУ, свободно владевшим русским. Кадровый подполковник КГБ – ФСБ из особо секретного подразделения УРПО, безусловно, знает множество служебных секретов, которые могли быть очень ценными для ЦРУ. Это шифры, коды для координации операций, характер преступных группировок в горячих точках, прежде всего на Северном Кавказе, все имена и характеристики офицеров и генералов, которые участвуют в различных операциях. Немалое число преступных группировок, действующих на Северном Кавказе, получают финансирование и оружие из-за рубежа. От Литвиненко требовалось дать безоговорочное согласие ответить на все вопросы, которые ему задавали бы уже эксперты в Вашингтоне. Офицеры спецназа ФСБ, желающие получить политическое убежище в США, вряд ли нужны этой стране для литературной деятельности, даже если она будет иметь антипутинскую направленность. Согласие на те условия, которые были предложены Литвиненко в американском посольстве, означало новый уровень преступления – измену Родине. На это он не мог решиться по многим причинам. До этого в России на него было возбуждено и передано в суд дело о превышении служебных полномочий – избиении заключенных во время следствия. Для сотрудников УРПО, ведущих борьбу с организованными преступными группировками, вежливое обращение с арестованными никогда не было правилом. К этому обвинению добавлялся побег из страны при наличии подписки о невыезде. Переход на службу в ЦРУ был бы уже предательством. Последствия такого шага Литвиненко понимал. У него к тому же оставались в России двое детей от первого брака, родители и другие родственники. Было много друзей в спецназе.

Связь Литвиненко с Березовским установилась в тот период, когда олигарх занимал важный пост заместителя секретаря Совета безопасности РФ. В 1998–2000 годах Березовский занимал и другие важные государственные посты и был спонсором выдвижения Путина и на пост премьера, и на пост президента. Березовскому принадлежал Первый канал российского телевидения. Лояльность к Березовскому до осени 2000 года еще не представлялась предосудительной, тем более преступной.

Но и в Великобритании для политического убежища у Литвиненко не было оснований, так как его проблемы в России не имели характера политического преследования. Поэтому он получил сначала лишь разрешение на временное проживание в стране. Теперь уже Юрий Фельштинский должен был приехать в Лондон, чтобы срочно заканчивать книгу «Взорванная Россия», в которой содержалась попытка доказать, что взрывы домов в Москве и в других городах в сентябре 1999 года были организованы ФСБ для оправдания чеченской войны.

Сама идея была не новой. На чеченских и кавказских сайтах в Интернете обвинения ФСБ в организации этих взрывов появились сразу же.

На эту тему в конце 1999 года публиковалось немало статей, некоторые из них печатались в «Новой газете». Возникновение подобных версий неизбежно, особенно в период острой политической борьбы за власть, которая шла в России в конце 1999 года. Книга Фельштинского не была сенсацией, и сам Литвиненко, согласившись стать соавтором, не обладал нужной информацией, чтобы сделать эту работу убедительной. Однако выход этой книги на русском языке осенью 2001 года в Нью-Йорке и решение Наро-Фоминского гарнизонного военного суда, заочно приговорившего Литвиненко к трем годам лишения свободы на основании существовавшей видеозаписи избиения им подозреваемых заключенных, сделали очевидным, что возвращение Литвиненко в Россию пока невозможно. На этом основании и при активном ходатайстве Березовского Литвиненко получил в Великобритании политическое убежище.

По книге Литвиненко и Фельштинского был сделан телевизионный фильм «ФСБ взрывает Россию», который представил публике Березовский, выступивший перед британскими телезрителями. Я это выступление, сопровождавшееся кадрами из фильма, видел. Аргументы олигарха были неубедительны.

К этому времени Березовский предоставил в распоряжение семьи Литвиненко хороший дом в северной части Лондона, по соседству с домом Ахмеда Закаева, тоже принадлежавшим Березовскому. Правда, формальным владельцем этих домов был какой-то офшорный холдинг. Фонд гражданских свобод, директором которого являлся Александр Гольдфарб, установил для Литвиненко довольно щедрый грант в размере 60 тысяч фунтов в год, что примерно равно зарплате профессора университета в Лондоне. Фонд гражданских свобод, созданный Березовским в 2000 году в Нью-Йорке, выделил для этого 25 миллионов долларов. Фонд был открыт и для других пожертвований. Однако в распоряжении средствами фонда его директор Гольдфарб имел относительную свободу. Такие фонды освобождаются от налогов только в том случае, если сам создатель фонда отделяет его средства от своего личного капитала. У каждого фонда должен быть небольшой Совет, но ни состав этого Совета, ни имена обязательных для фонда «патронов» не публиковались. Фонд гражданских свобод зарегистрировал свои отделения в Москве, Киеве, Тбилиси и, возможно, в других городах. Эти отделения также имели свои финансы и могли субсидировать различные акции и публикации. Фонд, в частности, выделил 3 миллиона долларов на работу Музея и общественного центра имени А. Д. Сахарова в Москве. Этот музей и библиотека при нем существуют на частные пожертвования. Здание для музея было подарено мэром Москвы Юрием Лужковым.

Второй проект для Литвиненко состоял в написании книги «ЛПГ – Лубянская преступная группировка», которая должна была разоблачить ФСБ как организацию, ведущую Россию назад к методам террора. Эта задача самому Литвиненко была не под силу, что, конечно, понимали и его спонсоры. Между тем было очень важно, чтобы такую книгу писал не академический историк, а именно оперативный работник. В то время в Лондоне находился давний знакомый Березовского, журналист «Новой газеты» Акрам Муртазаев. Уже после смерти Литвиненко он рассказал Михаилу Сердюкову в интервью для еженедельника «Собеседник» (2006, № 48) историю этой книги:

«– Как ты познакомился с Литвиненко?

– Однажды зазвонил телефон. На трубе – Березовский. Чего он хотел? Пожелание было простое – есть парень, много знает, готов рассказать интересные вещи. Отсюда вопрос: возможно ли это оформить в виде книги?

– Ты сразу согласился?

– Да почему бы и нет! Интересная ж тема. Но я не знал, что это был за человек, а мне было бы трудно работать с человеком, который не вызывает у меня симпатии. Поэтому я попросил пару дней – для принятия окончательного решения.

– С чего ты начал свою разведку?

– Пошел к нему в гости. Познакомился с женой Мариной и сыном Толяном. В принципе, я принял решение, когда увидел его жену. Как она говорила, как смотрела на Сашку, а он на нее – сыграть невозможно. Тут я понял, что она – это и есть самое главное в жизни бывшего чекиста.

– Я читал книгу Литвиненко, там, на мой взгляд, много фантастики, и даже не научной. Ты проверял информацию, когда писал об этом?

– Это книга Александра Вальтеровича Литвиненко, а не моя. Автобиография, по сути. Я только “перевел” ее на русский язык, сохранив при этом стилистику автора и его интонацию. Но фактура целиком и полностью – авторская. Представь себе, как я мог проверить такой, например, факт, когда простой опер Литвиненко скромно задает вопросик: “А не хотите ли вы, Николай Дмитриевич, стать директором ФСБ?”

– Он задавал этот вопросик кому – Ковалеву?

– Ну да. И объяснил: мол, сидели мы вчера за чаем и обсуждали. Меня, Николай Дмитриевич, спросили, а, мол, кто вы такой, что из себя представляете. Ну, я и рекомендовал. Вы не против?

Понятно, что я несколько утрирую. Скажи, как я мог проверить этот факт? Но я верил Литвиненко. Потому что довольно часто в нашей стране случается нечто подобное».

В историю о том, что именно Литвиненко рекомендовал на пост начальника ФСБ генерал-полковника Ковалева, поверить, конечно, невозможно. Но таких историй в книге немало. Суть книги состоит в том, что ФСБ по линии террора имеет большие полномочия, чем КГБ, МГБ, НКВД, ГПУ, и приближается к ЧК, придерживаясь принципа (через секретные управления вроде УРПО), что «надо не судить главарей банд и отдельные неугодные личности, а уничтожать их без суда и следствия».

К книге, которую Акрам Муртазаев писал по рассказам Литвиненко, он подготовил второе, после Гольдфарба, предисловие. В нем он повторяет, что ФСБ, вернее некоторые его отделы, получила лицензию «на отстрел» людей, представлявших государственную опасность. Рассказы Литвиненко были слишком живописными, чтобы их воспроизводить текстуально. «Он вываливает на стол десятки тысяч слов, и диктофон послушно их глотает… Потом я (Муртазаев. – Ж. М.) вынимаю эти слова и просто расставляю их по местам, убирая тысячи подробностей и лишних деталей. И вдруг замечаю, что почти не задавал ему вопросов. Он торопливо задавал их сам».

Книга эта, написанная в форме диалога, не имела успеха и прошла незамеченной, хотя ее продавали и в Москве. Была слишком очевидной недостоверность множества историй, фантазия Литвиненко доходила до патологии. В 2002 году в окружение Березовского был внедрен журналист Олег Султанов. Это был авантюрный проект газеты «Московский комсомолец» – отправить на Запад профессионального журналиста, который якобы хочет написать книгу с критикой Путина. Условный заголовок книги был «Путинская Россия». Султанов вышел на Березовского через Гольдфарба и Лимарева, создавшего для Березовского интернетовский сайт. Султанов получил грант на книгу, около 40 тысяч долларов, и вернулся в Москву через четыре месяца, опубликовав в «МК» свои заметки об этой «спецоперации». Он объяснил, почему проект новой книги был принят так быстро: «Алекс Гольдфарб, ближайший соратник Березовского, откровенно мне признавался: книги Литвиненко потерпели крах. Их никто не покупает, поэтому нужно срочно создать новое забойное чтиво, которое докажет, что наше дело правое, а Путин – враг человечества».

Начиная с 2003 года для Литвиненко уже не было новых проектов, и он перестал получать грант Фонда гражданских свобод. На жизнь у него осталось лишь очень скромное пособие, которое предоставляется тем, кто, получив политическое убежище, теряет основную работу. Лишение гранта не дает права на пособие по безработице. Бюджет Литвиненко сразу снизился в 4–5 раз. Возникли долги, так как сын Литвиненко учился в частной школе. Непосильными стали и частные уроки английского. Евгений Лимарев, один из сотрудников Березовского, в декабре 2006 года утверждал, что между Литвиненко и Березовским возник разлад. Его детали он не объяснял. Однако главный помощник Березовского Александр Гольдфарб пытался опровергнуть информацию о разладе, хотя и не отрицал потерю гранта. 4 декабря 2006 года на интернет-сайте glavred.info появилось следующее сообщение:

Однако в основе «дружбы» олигарха и Литвиненко всегда были именно деньги. Без надежной финансовой базы жить в Лондоне с семьей, конечно, невозможно. Пользуясь кредитными карточками, можно только наращивать долги, при этом банкротство неизбежно наступает через несколько месяцев. Но какие могут быть «собственные источники доходов» у офицера ФСБ из оперативных подразделений, не владеющего к тому же английским языком? Тем не менее прошло почти три года, пока эти «новые собственные источники доходов» прервала неизвестная пока доза полония-210.

22 декабря 2000 года Русская служба Би-би-си сообщила, что Борис Березовский, выступая в Национальном клубе печати в Вашингтоне, объявил о создании Международного фонда гражданских свобод, на который он выделяет 25 миллионов долларов. Официальная цель фонда – «способствовать развитию гражданского общества в России».

Как говорилось в пресс-релизе фонда, он открыт для пожертвований других спонсоров в России и за рубежом. Березовский заявил, что он знает «многих предпринимателей, обеспокоенных возрождением авторитаризма в России, которые готовы присоединиться к этой инициативе».

В своем выступлении Березовский также сообщил, что исполнительным директором фонда назначен выпускник МГУ, микробиолог Александр Гольдфарб, заведующий лабораторией в Нью-Йоркском институте здравоохранения. Ранее он был одним из руководителей по распределению средств фонда Сороса в России. К сообщению Русской службы Би-би-си прилагалась краткая биография Гольдфарба. Я приведу здесь лишь ту часть этой биографии, которая касается жизни и работы Гольдфарба в СССР:

В этой биографии Гольдфарба, как и во всех других, и кратких, и более подробных, не освещен период в шесть лет между окончанием МГУ и эмиграцией в Израиль. Обычно в его биографиях нет и сведений о родителях. Его отца, Давида Моисеевича Гольдфарба, я знал достаточно хорошо, но с самим Аликом Гольдфарбом встречался раза три-четыре на семинарах моего друга Романа Хесина в 1970–1972 годах. Давид Гольдфарб, Роман Хесин и некоторые другие московские генетики, пользуясь покровительством академика Игоря Курчатова, создателя советской атомной бомбы, сумели основать отдел радиобиологии в Институте атомной энергии в Москве. Здесь можно было заниматься настоящей генетикой в период, когда почти во всех других институтах, включая и МГУ, еще господствовала «мичуринская» биология и Т. Д. Лысенко полностью контролировал не только Академию сельскохозяйственных наук, но и биологическое отделение АН СССР. И. В. Курчатов умер в 1960 году, но сменивший его на посту директора института академик А. П. Александров продолжал поддерживать развитие отдела радиобиологии, для которого было построено отдельное современное здание на площади, получившей имя Курчатова. Именно в лабораторию Романа Хесина поступил на работу после окончания МГУ молодой Александр Гольдфарб.

Роман Хесин, ветеран войны, участник обороны Москвы и Сталинграда, был исключительно талантливым человеком. Однако в 1948 году он был уволен из МГУ и несколько лет работал лаборантом. Затем он перешел на работу в университет в Каунасе, но переквалифицировался в биохимика. В Институте атомной энергии в Москве он создал лабораторию биохимии цитоплазмы. Профессор Давид Гольдфарб, инвалид войны, потерявший на фронте ногу, сосредоточил свои исследования на биофизике и генетике бактерий и читал очень яркие лекции в нескольких институтах.

Молодой Александр Гольдфарб вскоре стал аспирантом Института атомной энергии и готовил диссертацию по взаимодействию ДНК и РНК-полимеразы у бактерии – кишечной палочки E. coli, классического объекта биохимии микробов. В 1972 году Роман Хесин и Александр Гольдфарб с соавторами опубликовали на эту тему статью, причем сразу в иностранном журнале по молекулярной генетике на английском языке[13]. Результаты исследований были очень интересными, и предполагалось, что авторы находятся накануне важного и для биохимии, и для молекулярной генетики открытия. В начале 1973 года я уехал в Англию в годичную командировку, и моя связь с Романом Хесиным прервалась. После неожиданного лишения меня советского гражданства в августе 1973 года сотрудник суперсекретного Института атомной энергии имени И. В. Курчатова Роман Хесин уже не мог со мной переписываться. Контакты и переписка с иностранцами для ученых таких институтов требовали регистрации и разрешений «особых отделов».

Александр Гольдфарб неожиданно для всех, не дождавшись защиты диссертации, в начале 1975 года подал заявление на эмиграцию в Израиль. Еще более неожиданным было то, что он получил разрешение и визу и уехал в Израиль без прохождения полагавшихся трех или более лет «охлаждения», которые, по законам того времени, были обязательными для всех евреев, занимавших любые должности в «закрытых» учреждениях. В Израиле Гольдфарба приняли на работу в Институт имени Вейцмана. Эмиграция в Израиль была наиболее трудной именно в 1975 году, так как после принятия сенатом США в декабре 1974 года так называемой поправки Джексона к торговому законодательству, связавшей льготы в торговле СССР и США с квотами на эмиграцию евреев из СССР, правительство СССР ограничило эмиграцию и расторгло торговый договор с США. Сенатор Джексон требовал обеспечить ежегодную эмиграцию из СССР на уровне 65 тысяч человек. В 1975 году смогли уехать только 20 тысяч человек, в основном люди пожилого возраста и евреи польского происхождения. Отец Гольдфарба вскоре тоже подал заявление на эмиграцию, но получил отказ. Ему и его жене пришлось ждать отъезда еще десять лет.

Александр Гольдфарб, во всяком случае до конца 1972 года, не был ни диссидентом, ни переводчиком или секретарем академика Андрея Сахарова. Но в 1974 году, когда Сахаров, поддержавший поправку Джексона, начал активно встречаться с иностранными журналистами и давал в своей квартире пресс-конференции, Александр Гольдфарб, прекрасно владевший английским, действительно выполнял для Сахарова функции переводчика. Сахаров упоминает об этом в своих «Воспоминаниях».

Институт имени Вейцмана в Израиле входит в систему израильской Комиссии по атомной энергии. В нем так же, как и в Курчатовском институте в Москве, велись и исследования по радиобиологии. Однако этот институт известен еще и тем, что именно в нем произошел наиболее серьезный случай летального отравления сотрудников одной из лабораторий полонием-210. Это случилось в 1957 году, но последствия отравления продолжались очень долго. Утечка большого количества полония произошла в лаборатории профессора Дрора Садеха (Dror Sadeh). Загрязнения были обнаружены на руках, на одежде и в квартире ученого, который умер через несколько месяцев от лейкоза. Еще раньше умер один из студентов-физиков, работавших в лаборатории. Помещение лаборатории было закрыто и опечатано на длительное время. Однако через несколько лет умер другой профессор лаборатории, Волфсон, получивший меньшую дозу. Директор отдела профессор Амос де Шалит (Amos de Shalit) умер от лейкемии в 1969 году в возрасте 43 лет. Все подробности этого отравления неизвестны до настоящего времени, в частности то, что случилось с рядовыми сотрудниками и лаборантами, объем выброса полония и т. д. Этот случай радиационного отравления полонием обсуждался в прессе лишь после публикации в 2006 году книги М. Карпина по истории израильской атомной программы[14]. Гольдфарб, который работал в Институте Вейцмана 5 лет, наверное, знал об этом случае.

После нескольких лет в Израиле и двух лет в ФРГ Александр Гольдфарб переехал в США, где получил работу ассистента профессора на кафедре микробиологии Колумбийского университета в Нью-Йорке. Помимо научной работы на кафедре он по линии Государственного департамента участвовал в работе особых комиссий, члены которых проводили подробные беседы с еврейскими эмигрантами, приезжавшими в США с середины 80-х годов уже тысячами каждый месяц. Михаил Горбачев, стремившийся к отмене поправки Джексона, снял множество ограничений на эмиграцию, и из СССР уезжали в Израиль и США ежегодно около 200 тысяч человек. В эти годы уехал в США и мой знакомый биохимик Валерий Сойфер, которому из-за его работы в Институте атомной энергии в 1968–1970 годах пришлось ждать разрешения на эмиграцию почти десять лет. В 1971 году Сойфер работал в Институте общей генетики АН СССР, а затем в Институте генетики и молекулярной биологии растений ВАСХНИЛ, которые не были секретными. В своих воспоминаниях о прибытии в США Сойфер пишет:

«Сразу при выходе из здания аэропорта мы столкнулись с инвалидной коляской. В ней сидел милейший Давид Моисеевич Гольдфарб… а с обеих сторон его инвалидной коляски за ручки держались жена Гольдфарба, Цецилия Григорьевна, и сын, Алик. Алика я не видел лет восемь. Из юноши-аспиранта он превратился в зрелого мужчину с бородой. Оказалось, что Давид Моисеевич собрался лететь в обратном с нами направлении – в СССР, повидаться с внучками. Он рассказал, что страдает без внучек, не может без них существовать и вот решил слетать на время в СССР, чтобы унять сердечную муку, вызванную разлукой с самыми любимыми существами на свете (в то время дочь Давида Моисеевича Ольга с двумя дочками еще жила в стране Советов). Алик вызвался прийти вечером на ужин, организуемый нашими друзьями, встречавшими нас гурьбой в нью-йоркском аэропорту. Они сказали ему, в каком из ресторанчиков планируют встретиться вечером, и в назначенный час я увидел Алика. Он предложил мне выйти из ресторана минут на пятнадцать, чтобы поговорить о будущей работе (он в то время был принят в Колумбийский университет на временную должность).

– Хорошо, что вы получили должность полного профессора, иными словами, перепрыгнули через эту проклятую ступень Associate Professor, которую я никак перепрыгнуть не могу, но теньюра[15] вам ни за что не получить, – уверенно проговорил Алик. (Сойфер был приглашен только на год в маленький университет. – Ж. М.) – Ну, не отчаивайтесь, – добавил он, – мы вам поможем и в каких-нибудь второстепенных университетах на временных должностях до пенсии продержим.

Кто такие могущественные мы, он не уточнил, я счел неудобным про это спрашивать, но настроение у меня было паршивое. Я все-таки раньше верил, что смогу вернуться к полноценной работе в науке. Эти первые разговоры опрокидывали такие надежды и, казалось, не оставляли иного пути, кроме как пребывание на временных должностях»[16].

Под могущественными мы подразумевалась группа еврейских эмигрантов из СССР, приехавших в США уже давно, заслуживших доверие властей и начинавших занимать ответственные посты в американской администрации. В Советском Союзе началась горбачевская перестройка, и старые американские кадры советологов, выросшие в условиях холодной войны, просто были не в состоянии формировать новую политику США по отношению к СССР. В Госдепартаменте, в администрации Белого дома и даже в ЦРУ стали появляться русские, вернее, почти полностью русифицированные евреи. Объективно понимать реальные процессы в СССР может лишь человек, долго там живший и работавший. Никакой настоящий американец, даже изучивший русский язык и советскую историю в американском университете, не может быть компетентным экспертом политики этой совершенно иной по всем параметрам страны. Сложен для американцев и русский язык. Даже после многих лет изучения правильного и постоянно развивающегося русского языка они не знают. За 35 лет жизни за рубежом я не встретил ни одного иностранца-советолога или русиста, который в совершенстве владел бы русским языком, даже если он смог избавиться от акцента.

Процесс роста числа бывших жителей СССР на ответственных постах в ранге советников и помощников, особенно из числа высокообразованных людей, ускорился в период администрации Клинтона. В 2000 году, после прихода к власти администрации Джорджа Буша, он остановился. После смены администрации бывшие русские теряли важные должности и стала заметной явная русофобия. Путин не был для американцев популярным западником, какими были Горбачев и, особенно, Ельцин. Вся ельцинская приватизация проводилась под наблюдением и по рецептам западных консультантов.

Существовавший план превращения бывшего СССР в сырьевой и энергетический придаток западных экономик внезапно остановился именно в России. СССР развалился, но его самая важная часть, Россия, внезапно начала проводить полностью независимую внешнюю и внутреннюю политику. Доверие к русским экспертам в администрации США было немедленно утрачено, и консервативные сторонники холодной войны стали возвращаться на прежние посты. Если бы террористические акты 11 сентября 2001 года не направили внешнюю политику США в сторону Афганистана, для чего требовалось содействие Путина и среднеазиатских лидеров бывшего СССР, то конфронтация США именно с Россией могла бы стать реальностью.

В 1990–1996 годах Александр Гольдфарб был одним из руководителей программы Сороса по оказанию финансовой помощи советской науке. В этой программе был и гуманитарный, филантропический, элемент, но присутствовали и стратегические соображения. Администрация США была сильно озабочена уже начавшейся с конца 1991 года массовой вербовкой советских технических специалистов в области атомной энергии, ракет, военной техники и космических программ в другие страны. Советские эксперты высшей квалификации, терявшие работу не только в России, но и в Украине, Казахстане, Узбекистане и других странах, соглашались на работу по длительным контрактам в Северной Корее, Китае, Вьетнаме, Иране, Ираке, Бразилии и даже в Ливии и Пакистане. Идеологических барьеров для этого не было. Кроме программы Сороса появилось несколько программ финансовой помощи США и НАТО по ликвидации атомного оружия в Казахстане и Украине, по ликвидации запасов химического и бактериологического оружия и т. д. Многие из них были секретными. По соросовским и другим грантам происходил также достаточно объективный отбор молодых талантливых ученых для работы в США и в других западных странах. Именно в период 1992–1999 годов наблюдалась максимальная эмиграция молодых ученых из России и других стран СНГ. Наука в России и в других странах СНГ в этот период почти не финансировалась, и массовая эмиграция ученых была поэтому неизбежной.

Гольдфарб по линии фонда Сороса обеспечивал грантами академические институты в Москве, Новосибирске и других городах. Он оказал помощь и отделу радиобиологии Курчатовского института атомной энергии, который, оставаясь в том же здании, был преобразован уже в самостоятельный Институт молекулярной генетики. Свою собственную лабораторию в США Гольдфарб перенес из Нью-Йорка в Институт здоровья в Ньюарке, штат Нью-Джерси. Там был отдел туберкулеза, который получил в 1997 году большой грант в 13 миллионов долларов от Сороса на борьбу с устойчивым к антибиотикам туберкулезом в тюрьмах Томской области России. Для работы в лаборатории Гольдфарба в Ньюарк переехали около пятнадцати молодых русских ученых из Новосибирска, Иркутска, Москвы и других городов. По существу, эта лаборатория стала чисто русской и продолжала теоретическую работу по механизмам синтеза РНК и ДНК.

Фонд Сороса потерпел, однако, крах в августе 1998 года, вместе с экономическим кризисом. Сорос, как профессиональный валютный спекулянт, начал еще в 1995 году операции с очень прибыльными тогда российскими бонами Центрального банка, известными как ГКО, дававшими феноменальные 150 % прибыли в год. Это была государственная финансовая пирамида, рассчитанная на рост доходов от продаж нефти. Падение цен на нефть в 1998 году привело и к коллапсу финансовой пирамиды, и к дефолту. Сорос, по некоторым сообщениям, потерял на российском дефолте около 2 миллиардов долларов и поссорился со всей администрацией России.

Обида Сороса на Россию и отказ нового премьера Примакова даже от обсуждения соросовских проблем привели и к развалу всех соросовских программ. Для Гольдфарба это не было трагедией. Но он все же потерял свой международный статус. Распределение финансовых фондов и участие в решении судеб людей – это, возможно, своего рода страсть, зависимость. Текущая работа в лаборатории уже не стимулировала и не давала возбуждающего эффекта. Фонд Березовского по размерам был скромнее соросовского и ориентирован на политические авантюры в России, Украине и других странах СНГ. Да и сам Березовский, в отличие от Сороса, вмешивался почти во все дела по распределению денег. У Сороса было гипертщеславие. В молодости ему не удалось получить ученую степень, но позже он стал считать себя выдающимся ученым и философом. Отсюда и его требования, чтобы получатели даже скромных грантов добавляли к своему титулу определение «соросовский». Поэтому в России и в других странах СНГ появились соросовские профессора, доценты, аспиранты и даже соросовские учителя. Приставное «соросовский» стало почетным, знаком избранника с более высоким доходом. В настоящее время соросовские гранты переместились в Грузию и выдаются чиновникам, которые, однако, их не афишируют. Получают соросовские гранты и члены грузинского правительства. Они распространяются не для того, чтобы чиновники не уезжали из страны, а для того, чтобы они не брали взяток. Это, конечно, тоже благородная задача. Сомневаюсь, однако, что средства на эти фонды берутся из личных сбережений Сороса.

Должность правой руки Березовского для Гольдфарба была не слишком почетной, но зато, наверное, хорошо оплачиваемой. К настоящему времени через фонд прошло около 75 миллионов долларов. Но цели фонда не всегда благородны. Им субсидируются многие интриги, политические акции и разные аферы. Оплачиваемые фондом публикации недостоверны и чаще всего направлены против Путина.

12 июля 2006 года через радиостанцию «Эхо Москвы» Гольдфарб сообщил о том, что Фонд гражданских свобод закрывает свое представительство в России и не намерен проводить перерегистрацию в соответствии с новым законом о неправительственных организациях: «Мы продолжим финансирование проектов, направленных против путинского режима, но впредь не будем их афишировать, чтобы не помогать власти их уничтожить»[17].

Нельзя, однако, исключить и того, что Гольдфарба, тесно связанного с Госдепартаментом США, рекомендовали Березовскому для руководства фондом органы американской администрации. Оставлять без контроля столь беспокойного человека с его миллиардами долларов было, конечно, опасно. Журналист Олег Султанов, несколько месяцев проработавший в 2002 году в группе Березовского, сообщал впоследствии в интервью газете «Московский комсомолец»:

Уже 17 ноября, после смены больницы и формального объявления о намеренном отравлении, тогда еще предположительно таллием, британская полиция получила первое интервью у самого Литвиненко. Дата отравления у детективов не вызывала сомнений – 1 ноября. Было установлено и возможное место отравления – японский суши-бар на Пиккадилли. Именно туда Литвиненко приехал на ленч с итальянцем Марио Скарамеллой (Mario Scaramella), который прилетел из Неаполя, чтобы передать Литвиненко письмо, полученное из Франции по электронной почте от Евгения Лимарева, создателя интернет-сайта для Березовского РусГлобус, базировавшегося в небольшом французском городке в Альпах. В этом письме Лимарев сообщал Скарамелле, что, по полученным им сведениям, в России организацией ветеранов КГБ подготовлена секретная группа, которая будет направлена за границу для физической ликвидации Березовского, Литвиненко и самого Скарамеллы. Итальянец был явно испуган и 28 октября прислал Литвиненко электронное письмо с просьбой о встрече в Лондоне. Договорились встретиться в 15 часов в японском ресторане на Пиккадилли. Многие из своих конфиденциальных встреч Литвиненко назначал именно здесь. Бар «Итсу» в этом месте был одним из многих сетевых японских баров, разбросанных по всему Лондону. Это ресторан быстрой еды, цены в нем умеренные, и посетители не заказывают блюда через официантов для приготовления на кухне, а выбирают их на конвейере уже в готовом виде. Намеренное отравление пищи для конкретного лица в этом случае практически невозможно.

На следующий день после смерти Литвиненко суши-бар на Пиккадилли стал поэтому первым местом, куда полиция вместе с дозиметристами приехала для возможной идентификации радиоактивных загрязнений. Они были вооружены переносными сцинтилляционными детекторами, способными регистрировать даже очень слабые источники альфа-радиации. Дозиметристы, судя по сообщениям газет, зафиксировали слабую радиоактивность на двух креслах и одном столике. Конкретное место в баре, где сидели Скарамелла и Литвиненко в тот день, не было известно, но радиоактивность посчитали необходимым указателем. Персоналу бара и его посетителям в начале ноября было предложено пройти обследование на загрязнение полонием, а сам бар был закрыт как возможное место преступления. Витрину бара закрыли огромным щитом, и для охраны помещения выставили постоянный полицейский пост.

Марио Скарамелла, как сообщала пресса, был то ли юристом, то ли ученым, экспертом по «проблемам безопасности и активности КГБ в Италии». В данный период он являлся консультантом итальянской парламентской «комиссии Митрохина», созданной по распоряжению премьера Италии Берлускони в 2005 году. Эта комиссия изучала архивные документы КГБ, скопированные и вывезенные на Запад Василием Митрохиным, бывшим работником архива КГБ. Архивные документы, скопированные Митрохиным, содержали данные о связях КГБ с политическими деятелями, деловыми людьми и деятелями культуры западных стран, то есть «агентами влияния». Берлускони предполагал, что в этих бумагах можно будет найти компрометирующие данные на левых итальянских политиков, и прежде всего на Романо Проди, основного соперника премьера на грядущих выборах. Председателем комиссии был сенатор Паоло Гузанти (Paolo Guzzanti).

Поскольку архив КГБ был на русском языке, Марио Скарамелла часто приглашал в Италию Литвиненко и Лимарева для практической помощи в оценке тех или иных документов. Скарамеллу поэтому напугало послание Лимарева. В списке для ликвидации был Паоло Гузанти. На самого Литвиненко, бывшего работника ФСБ, электронное письмо Лимарева, связывавшего предполагаемые ликвидации с недавним убийством в Москве журналистки Анны Политковской, не произвело впечатления. Однако этот общий фон сразу ставил отравление Литвиненко в общий террористический сценарии. Для Скотленд-Ярда именно Скарамелла стал первым подозреваемым на роль отравителя. Литвиненко тоже подозревал Скарамеллу, так как итальянец в суши-баре отказался от японских блюд и пил только воду. К тому же он явно нервничал. Литвиненко не счел письмо Лимарева достаточным поводом для срочного приезда итальянца в Лондон. Лимарев был хорошо знаком и с самим Литвиненко.

Второй визит Литвиненко в этот день был в офис Березовского на Даун-стрит, это в пяти-шести минутах ходьбы от суши-бара. Литвиненко сделал там копию письма Лимарева для олигарха. В кабинет самого Березовского он не заходил. Он торопился на встречу с недавно прилетевшими из Москвы Андреем Луговым и Дмитрием Ковтуном. С первым из них у Литвиненко были давние дружеские и деловые связи. Детективы знали об этой встрече по информации, зафиксированной в мобильном телефоне Литвиненко. Однако в ноябре полиция еще не знала, где конкретно произошла эта встреча. В центре Лондона все места и все холлы гостиниц просматриваются видеокамерами. Изучение всех видеозаписей маршрута Литвиненко в этом районе заняло несколько дней. Полиция подозревала, что за Литвиненко могли следить какие-то агенты. Только 2-го или 3 декабря видеосъемки вывели экспертов Скотленд-Ярда на встречу Литвиненко с Луговым и Ковтуном в «Сосновом баре» гостиницы «Миллениум».

В течение последней недели ноября основным подозреваемым оставался Скарамелла. 26 ноября его вызвали в Лондон и положили в больницу на обследование. На следующий день в моче итальянца была обнаружена «массивная доза» полония-210, по заявлениям прессы, безусловно, опасная для жизни. Скарамелла был сильно напуган и не мог объяснить источник и причины своего заражения. Он, несомненно, считал себя мишенью для КГБ, веря предупреждению Лимарева. Но это означало, что покушение на него было совершено в Италии. Однако для британской полиции радиоактивность у Скарамеллы усиливала первоначальные подозрения. Одновременно в число подозреваемых все более и более определенно стал попадать и Андрей Луговой.

Режим пребывания Скарамеллы в больнице был довольно свободным. Он мог встречаться с журналистами и дал интервью итальянскому телевидению. В прессе появлялись противоречивые сообщения об уровнях полония в теле итальянца, иногда сообщалось об угрозе жизни. Чтобы прекратить спекуляции, представитель больницы, главный врач отделения гематологии Кейт Паттерсон (Keith Patterson), сделал 1 декабря официальное заявление для журналистов, которое было также опубликовано на веб-сайте больницы [битая ссылка] www.uclh.nhs.uk: «…Тесты установили наличие полония-210 в теле мистера Скарамеллы, но на уровне, который значительно ниже, чем у Литвинко. Пациент не обнаруживает признаков радиационного отравления. Тесты будут продолжены». В понедельник 4 декабря новое сообщение на сайте больницы было очень кратким: «…Тесты продолжаются, чтобы установить уровни полония-210 в теле мистера Скарамеллы. Однако нет оснований предполагать, что они в пять раз превышают летальную дозу, как сообщалось в некоторых публикациях». В заявлении 5 декабря больница констатировала отсутствие новых данных. 6 декабря Скарамелла был неожиданно выписан из больницы и вернулся в Италию. Но 10 декабря его вернули в ту же больницу для более обстоятельного обследования. Происхождение полония-210 в его организме оставалось загадкой.

В офисе Березовского следы альфа-радиоактивности были обнаружены не в том месте, где был Литвиненко, а на диване в кабинете самого олигарха. В интервью полиции Березовский сообщил, что на этом диване 30 или 31 октября сидел Андрей Луговой, который во время своих частых визитов в Лондон всегда заходил к олигарху. Луговой, в прошлом майор 9-го, охранного, управления КГБ, по приглашению Березовского в 1995–2000 годах работал начальником охраны первого российского телевизионного канала ОРТ, который в то время принадлежал Березовскому. Впоследствии Луговой занялся бизнесом, в том числе и охранным, и к 2006 году был уже очень богатым и независимым человеком. Полониевый след на диване был, очевидно, наиболее «грязным», так как никто в течение месяца не чистил это место.

Сам Луговой на пресс-конференции в Москве в мае 2007-го утверждал, что он посещал офис Березовского только 27 октября, во время визита в Лондон 25–28 октября. Березовский пригласил Лугового для обсуждения организации охраны в Москве журналистки Трегубовой. По мнению Лугового, Березовский указал неверную дату встречи намеренно, чтобы приблизить ее к 1 ноября, дате отравления Литвиненко.

Полиция в это время приняла простой подход к определению подозреваемых: чем сильнее радиоактивность следов полония, тем ближе они к тому человеку, который готовил покушение. В конце ноября было решено проверить кабины самолетов, которыми прилетел в Лондон и улетал из Лондона Андрей Луговой, бывший в октябре в столице Англии три раза – 15–17, 25–28 и с 31 октября. В последний раз Луговой прилетел в Лондон, чтобы посмотреть футбольный матч между российской командой ЦСКА и британским «Арсеналом». Он приехал с женой и тремя детьми. Все они улетели домой 3 ноября.

Все самолеты, как оказалось, были загрязнены полонием, предположительно на тех сиденьях, где находился подозреваемый. Эти данные нельзя было держать в секрете, так как Британская служба радиационной безопасности решила проверить на добровольной основе всех пассажиров, летавших на загрязненных полонием самолетах. За прошедший период эти самолеты, летая по разным маршрутам, перевезли более 30 тысяч человек. Такая массовая проверка вызвала определенную панику, тем более что у некоторых пассажиров находили легкое загрязнение, фиксировавшееся по наличию радиоактивности в моче. Загрязненные самолеты временно выводились из эксплуатации для более тщательной проверки и очистки.

В начале декабря полоний-210 был найден в двух гостиницах, в которых Луговой останавливался 15–17 и 25–28 октября, в тех номерах, где он жил. 15 октября Луговой приезжал в Лондон вместе с другом детства Дмитрием Ковтуном. В номере гостиницы, где жил Ковтун, также нашли следы полония, причем более «грязные». Появилось предположение, что в этот первый приезд два друга привезли в Лондон неплотно закрытый контейнер с радиоактивным изотопом.

Пресса называла Ковтуна бывшим агентом КГБ. Это было неверно. Ковтун в 1986–1991 годах служил в армии, в частях, расположенных в Восточной Германии. Он был капитаном армейской разведки. После демобилизации, в 1991–2003 годах, жил в Гамбурге. Он был женат на немке. Вернулся в Россию в 2003 году после развода и занялся бизнесом, частично в партнерстве с Луговым. Самолет, на котором Ковтун и Луговой улетели из Лондона в Москву 3 ноября, тоже оказался загрязненным радиоактивностью. А. Луговой стал в начале декабря главным подозреваемым, Ковтун его соучастником. Полиция еще не делала ясных заявлений, но пресса обсуждала это более определенно. В большинстве воскресных газет 3 декабря были напечатаны фотографии Лугового и Ковтуна именно как главных возможных злоумышленников. Луговой в эти дни пришел в британское посольство в Москве, чтобы выразить какой-то протест. Комната, в которой он беседовал с атташе, была сразу обследована, и на кресле, где сидел Луговой, тоже обнаружили полоний.

Оставалась, однако, проблема со Скарамеллой. Березовский, Гольдфарб, жена Литвиненко Марина и друзья Литвиненко в Лондоне заявили, что отравителем мог быть лишь человек из Москвы.

Британская полиция обратилась в прокуратуру России с просьбой о разрешении на поездку в Москву, где они хотели провести интервью с Луговым, Ковтуном и их общим другом Вячеславом Соколенке, который вместе с ними находился в Лондоне 31 октября – 3 ноября и останавливался в той же гостинице «Миллениум». Для полиции в этом запросе они были еще свидетелями, а не подозреваемыми. Прямых улик пока не было, следы полония-210 были все-таки очень слабыми. Их могли оставить люди, которые имели полоний в собственном теле, загрязнившись при контактах. Полоний-210 был обнаружен и в доме Литвиненко на севере Лондона, и у его жены Марины, и у сына Анатолия. Полоний-210, как было уже известно следователям, быстро накапливается в коже человека, отравленного этим изотопом.

Прорыв в расследовании произошел 7 декабря. В этот день эксперты, изучавшие следы полония в гостинице «Миллениум», обнаружили чашку, имевшую очень высокую радиоактивность. Это был первичный полоний. Во время короткой встречи в «Сосновом баре» гостиницы Литвиненко с Луговым и Ковтуном последний заказал для всех джин. Литвиненко алкогольных напитков не употреблял и, по более позднему свидетельству его жены Марины, рассказывая об этой встрече, сказал, что пил чай. Каких-либо доказательств того, что загрязненная полонием чашка была именно той, из которой пил чай Литвиненко, не было. Посуда бара использовалась и для обслуживания номеров. С даты встречи в баре прошло больше пяти недель, и радиоактивная чашка уже сотни раз прошла через посудомоечные машины и наполнение новым чаем. Возможно ли, чтобы раствор полония, который мог быть в чашке 1 ноября, все еще мог регистрироваться дозиметрами? Для меня, как биохимика, это кажется невероятным. Но для прессы и полиции нет невероятных вещей. Стали проверять посудомоечные машины, затем канализацию гостиницы, а затем и слив канализации в Темзу. Проверили весь персонал гостиницы и у семи работников «Соснового бара» обнаружили радиоактивное загрязнение намного более сильное, чем у пассажиров загрязненных самолетов. 9 декабря проверили номера, в которых жила семья Лугового. Там тоже обнаружили значительную загрязненность полонием. На следующий день было сделано решающее открытие – нашли заварочный чайник, дававший на внутренней поверхности интенсивное альфа-излучение. Этот чайник, довольно большой, за прошедшие 40 дней так же, как и чашку, множество раз мыли и наполняли кипятком. Тем не менее он все еще сохранял сильную радиоактивность. На внутренних стенках заварочного чайника обычно остается осадок танина из чайного листа, который отмывается особыми растворами. Проверка внутренних стенок на радиоактивность от альфа-источника невозможна с помощью тех мобильных сцинтилляционных счетчиков, которые использовались для обследования поверхностей диванов, кресел и других предметов. Эти сцинтилляторы приводят в прямой контакт с поверхностью, так как альфа-частицы имеют, даже в воздухе, очень короткий пробег. Для проверки заварочного чайника на радиоактивность нужно в лабораторных условиях заполнить его сцинтилляционной жидкостью и в нее погружать детектор от стационарной установки. Чашку тоже можно проверить лишь таким образом. Но, чтобы найти такие чайник и чашку, следовало изучить все чайники и чашки в этой гостинице. Луговой, находившийся в это время в Москве в радиологической больнице № 6 на обследовании, заявлял, что эти новые находки первичных загрязнений кем-то сфабрикованы. Чтобы подобные улики считались доказательствами, необходимо было ставить контрольные эксперименты по многократному отмыванию загрязненной посуды.

10 декабря полоний-210 был обнаружен в Гамбурге, в квартире бывшей жены Ковтуна и его тещи. Дмитрий Ковтун прилетел в Гамбург 28 октября на пути в Лондон, чтобы продлить вид на жительство в Германии. Его единственный сын жил в Гамбурге, и Ковтун все еще считал Германию своим постоянным местом жительства. Он вылетел из Гамбурга в Лондон 31 октября. В офисе иммиграционной службы, который Ковтун посетил 30 октября, тоже обнаружили радиоактивность. В квартирах бывшей жены и тещи радиоактивность была обнаружена в кроватях, на которых спал Ковтун. Было очевидно, что это результат контакта с телом, содержащим радиоизотоп в коже, в волосяных сумках и потовых железах. Немецкая полиция, однако, быстро открыла дело о нелегальном провозе радиоактивных веществ через территорию Германии. В самолете, на котором Ковтун прилетел из Гамбурга в Лондон, радиоактивности не обнаружили.

Между тем у Ковтуна в начале декабря начали появляться явные признаки лучевой болезни. Наиболее заметным из них стало выпадение волос. 5-го или 6 декабря его положили в радиологическую больницу на обследование. Было установлено, что он действительно получил большую дозу полония. Вслед за ним на обследование в ту же больницу положили Лугового. У него тоже нашли признаки отравления полонием, но значительно более легкие, чем у его друга. В Лондоне Гольдфарб и жена Литвиненко заявили в телевизионном интервью, что Лугового и Ковтуна «спрятали в секретной больнице», чтобы уберечь от встречи с прибывающими в Москву британскими следователями. Это не так. Британские детективы смогли провести многочасовые опросы свидетелей, но они происходили в больнице, и детали вопросов и ответов не разглашались.

У следствия оставалось два главных вопроса: во-первых, появление полония-210 в Лондоне 15–16 октября и, во-вторых, полоний в теле Скарамеллы. Итальянец, вернувшийся домой в начале декабря, был обследован у себя на родине. Результаты доказали, что его выписали из больницы слишком рано. 10 декабря Скарамеллу снова вызвали в Англию и положили в ту же Университетскую клинику, в которой умер Литвиненко. Возле его палаты постоянно дежурил полицейский пост, не допускавший к госпитализированному представителей прессы. Данные обследований также не сообщались. Из интервью в Москве следователи уже узнали, что Луговой и Ковтун 16 октября были вместе с Литвиненко в том же японском суши-баре на Пиккадилли. Скарамелла показал то место в баре, где он встречался с Литвиненко 1 ноября. По материалам прессы можно заключить, что загрязнение полонием было обнаружено в другом месте бара. Полиция сделала вывод, что именно там сидели за ленчем трое русских 16 октября. Нашли еще одно загрязненное кресло. Сразу возникла версия о двукратном отравлении Литвиненко. Согласно этой версии, первая попытка отравления произошла 16 октября. Однако полученная в тот день доза оказалась недостаточной: симптомы лучевого поражения не появлялись. Поэтому отравители срочно приехали во второй раз и привезли значительно большее количество радиоизотопа, которое Литвиненко получил в баре гостиницы «Миллениум» 1 ноября. Из-за неумения обращаться с радиоактивными препаратами Ковтун и Луговой, переведенные теперь в категорию подозреваемых, проводя какие-то операции с раствором изотопа в гостиничном номере Лугового, загрязнили и сами себя, тоже во второй раз. Первое их загрязнение произошло 16 октября, и от него остались многочисленные следы в разных местах. Существовавшие следы полония в местах, которые посещал Луговой 25–28 октября, иногда объясняли тем, что он и в этот приезд привез ампулу с радиоизотопом, очевидно, на всякий случай.

Двукратное отравление полонием – это версия, которой придерживались пресса и телевидение. Скотленд-Ярд никаких четких комментариев по этому поводу не давал. Сценарий преступления получался слишком сложным, малопонятными были и его мотивы. Трудным оказывался и вопрос, почему организаторы ликвидации Литвиненко выбрали исполнителями Лугового и Ковтуна – бизнесменов и богатых людей, не только не имевших никакого опыта в обращении с радиоактивностью, но и вообще никогда не занимавшихся заказными убийствами. Оставалась нерешенной и проблема Скарамеллы. Его шеф Паоло Гузанти выступил в Риме и объявил, что заказчиком покушения на жизнь Литвиненко и Скарамеллы мог быть Романо Проди. Он якобы расправлялся с ними в связи с тем, что они нашли в «архиве Митрохина» материалы, свидетельствовавшие о том, что Проди в прошлом сотрудничал с КГБ. Имена политиков в этом архиве были зашифрованы псевдонимами, но характеристика какого-то итальянского политика давала основания для подозрений, которые были озвучены Скарамеллой и Литвиненко накануне выборов.

24 декабря, в канун Рождества, Скарамелле наконец разрешили покинуть Лондон. Но по прибытии в Италию он был арестован уже в аэропорту, до встречи с родственниками и друзьями. Его отвезли в Рим и поместили в тюрьму «Реджина Чели». Судья отказался отпустить его под залог и сдачу паспорта. Против него выдвинули несколько обвинений, не связанных с радиоактивностью и Литвиненко. Среди обвинений были и торговля оружием, и клевета, и многое другое. В Англии о нем сразу забыли и его имя уже не появлялось в прессе. Только через несколько месяцев промелькнуло короткое сообщение о том, что Скарамелла переведен из тюрьмы в больницу в связи с инфарктом. Обвинение против него никто не поддерживал. Но в Италии в предварительном заключении можно провести несколько лет. Со Скарамеллой этого не случилось. В апреле 2007 года после двух инфарктов и сильного истощения он был переведен в тюремную больницу. После двух месяцев лечения Марио Скарамелла с признаками хронической лучевой болезни (выпадение волос и нарушения в работе органов) был отправен в Неаполь для содержания под домашним арестом. Он не имел права встречаться с журналистами, хотя прежние обвинения с него были сняты. В деле Литвиненко Скарамелла больше не фигурирует.

К концу января 2007 года, когда лондонская полиция объявила об окончании следствия и передаче всех документов в Королевскую прокуратуру, существовала уверенность в том, что все основные места загрязнений полонием в Лондоне идентифицированы. Рестораны, бары, офисы, номера гостиниц, в которых был обнаружен полоний, закрывались по распоряжению полиции для исследования и дезактивации на длительное время – недели, а иногда и месяцы. Загрязненные самолеты временно выводили из эксплуатации. Неизбежно возникал вопрос: кто должен оплачивать убытки частных владельцев или компаний? Поскольку Скотленд-Ярд состоит на бюджете Лондона, сумма всех убытков, составившая несколько миллионов фунтов, покрывалась за счет налогоплательщиков. Предъявления исков, оценки убытков и другие действия по компенсациям осуществлялись частными юристами и агентами страховых компаний, работа которых не могла оставаться секретной. Решения городских властей по оплатам принимались только в августе 2007 года. Ко всеобщему удивлению и прессы, и публики, обнаружился факт сокрытия полицией некоторых мест, загрязненных полонием-210. По объяснению Скотленд-Ярда, это было сделано в интересах следствия. Фактически это было сделано явно по настоянию друзей и жены Литвиненко, так как необъявленные случаи загрязнения противоречили уже созданному образу скромного бедного семьянина, которому отомстили за деятельность против режима Путина. К тому же они противоречили версии Скотленд-Ярда о том, что отравление полонием произошло 1 ноября в баре гостиницы «Миллениум».

Основное внимание пресса сосредоточила на четырех новых местах загрязнения полонием. Это были элитный ночной стриптиз-клуб в центре Лондона, марокканский ресторан, где оказались загрязненными подушка и трубка для курения кальяна, собственный «мерседес» Литвиненко, которым он 1 ноября не пользовался, а также такси лондонского окраинного района Ламбет. Естественно, что прессу заинтересовал в первую очередь ночной стриптиз-клуб. По сообщениям газеты «Таймс» и Би-би-си, загрязнения в клубе были не только на креслах, но и в кабинах, где танцы исполнялись для индивидуальных клиентов. Также писали, что клуб «Хей Джо» был закрытым и популярным среди состоятельных русских клиентов. Владелец клуба подтверждал, что Литвиненко имел клубную карточку и иногда приводил в клуб своих русских друзей. Луговой и Скарамелла в составе членов клуба не значились. Были сообщения о том, что Литвиненко, Луговой и Ковтун посещали этот клуб 17 октября после ужина в марокканском ресторане. Для скорейшего введения ночного клуба в разработку именно там была проведена быстрая дезактивация.

На стриптиз-клуб и марокканский ресторан полиция вышла по счетам кредитной карточки Литвиненко. Пока рано давать оценку этим новым сведениям. Не исключено, что посещения Литвиненко ночного элитного клуба были связаны с его планами шантажа богатых новых русских, чему я уделю внимание в другой главе.

Комитет государственной безопасности был упразднен в октябре 1991 года, еще до распада СССР. На базе КГБ были созданы: Межреспубликанская служба безопасности, Центральная служба разведки, Комитет по охране государственной границы и другие организации. В связи с этим производились очень большие сокращения штатов. После распада СССР возникло на короткий срок Агентство федеральной безопасности России. Федеральная служба безопасности (ФСБ) появилась только в декабре 1993 года, когда Ельцин, напуганный поражением на выборах в Думу партии Егора Гайдара «Выбор России», которую Ельцин поддерживал, провел новую реорганизацию органов безопасности. Председателем ФСБ был назначен Николай Голушко, вскоре его сменил Сергей Степашин. Потом в течение года ФСБ возглавлял Михаил Барсуков. Его, в свою очередь, сменил Николай Ковалев. Все эти начальники ФСБ были генералами и профессионалами. Однако в период экономического кризиса в июле – августе 1998 года Ельцин назначил председателем ФСБ бывшего полковника госбезопасности Владимира Путина. Он должен был провести массовое сокращение в ФСБ и увольнение многих генералов, которым Ельцин не доверял, считая их верными коммунистическим идеям. В ходе всех реорганизаций из огромного аппарата бывшего КГБ были уволены десятки тысяч сотрудников, профессионалов различных служб безопасности, часто очень высокого класса. Среди них были работники разведки, специалисты электронного прослушивания и охраны секретных объектов, прекрасно знающие иностранные языки эксперты аналитических служб, цензоры Главлита, эксперты по перлюстрации писем и высококвалифицированные сотрудники множества других служб, включая сверхважные архивные отделы, хранившие миллионы различных досье. С другой стороны, в составе ФСБ приходилось создавать новые подразделения, необходимые для капиталистического государства. Увольняемые из ФСБ сотрудники находили себе новые должности в охране частных компаний и их владельцев, в МВД, в спецподразделениях по борьбе с бандитизмом и коррупцией, а также и в бизнесе, включавшем приватизацию очень богатой собственности КГБ – нигде не зарегистрированных зданий, явочных квартир, дач и коттеджей, обширного секретного подземного хозяйства и даже часть архивных фондов некоторых исчезнувших отделов. Архивы КГБ СССР по бывшим союзным республикам не передавались в новые независимые государства СНГ.

Значительное число высококвалифицированных экспертов КГБ уезжало за границу, находя работу в спецслужбах США, Великобритании и других государств. Среди таких экспертов оказался, в частности, Юрий Швец, бывший майор КГБ, специалист по «черному рынку», финансовым махинациям международного характера и другим видам деятельности, которые считались преступными в СССР, но стали легальными в Российской Федерации. С 1985 года Швец был резидентом КГБ в посольстве СССР в Вашингтоне, прикрываясь должностью корреспондента ТАСС. В 1993 году он перешел в американские спецслужбы и опубликовал книгу «Моя жизнь как агента КГБ в Америке»[19]. В США Швец начал вполне легальную деятельность консультанта для различных компаний, которые намеревались осуществлять инвестиции в России, Украине, Казахстане и других саранах СНГ. Любая западная фирма, которая хочет произвести инвестирование в другой стране, предварительно изучает так называемый деловой климат в этой стране, уровень коррупции, существующие законы о собственности, надежность банковской системы и т. п. Этот предварительный этап называется «анализ экономического риска», и его составление заказывают профессионалам. Юрий Швец, уже немолодой профессионал пятидесяти трех лет, владеющий не только английским, но и французским, испанским и украинским языками, заслужил в США репутацию высококлассного эксперта, и его советами пользовались американские федеральные службы. В СССР Швец закончил юридический факультет и Академию разведки КГБ.

После смерти Литвиненко Швец неожиданно заявил, что он знает вероятную причину, которая могла привести к попыткам Кремля ликвидировать Литвиненко. Сотрудники Скотленд-Ярда летали в США, чтобы получить от Швеца более подробные сведения. Однако эти сведения не остались конфиденциальными – пропаганда требовала конкретных данных. Поэтому к 16 декабря 2006 года был подготовлен специальный выпуск телевизионной программы Би-би-си «Панорама» с участием Юрия Швеца. В этой программе Швец рассказал, что по поручению одной очень солидной британской фирмы, которая собиралась инвестировать несколько десятков миллионов долларов в один из проектов в России, он совместно с Литвиненко приготовил досье явно критического характера на очень высокого кремлевского чиновника, близкого к Путину и имевшего отношение к заключаемому контракту. Под впечатлением от этого досье британская фирма отказалась от контракта. Швец также предположил, что Литвиненко мог показать досье своему другу Луговому и тот, как бывший работник КГБ, обязан был доложить об этом ФСБ России. В результате ФСБ решила отомстить Литвиненко, виновному в потере важного контракта. Швец также сказал, что Литвиненко получил большой гонорар от фирмы, заказавшей досье.

К этой версии и в британской прессе, и, очевидно, в Скотленд-Ярде отнеслись серьезно, так как уже было известно, что Литвиненко в поисках работы посещал несколько британских фирм по анализу рисков и безопасности, предлагая свои услуги. Главной проблемой, затруднявшей его попытки стать консультантом, было очень слабое знание английского языка. Однако версия Юрия Швеца не могла стать убедительной до тех пор, пока оставалась неизвестной личность того важного кремлевского чиновника, о котором шла речь. Упоминалось только, что он сталинист и что по характеру досье, которое могло попасть в его руки, он понял, что Литвиненко мог знать намного больше о его прошлом.

Все это были гипотезы, направленные на обоснование перевода Лугового из свидетелей в подозреваемого, а затем и в обвиняемого. В связи с передачей дела в прокуратуру Великобритании необходимо было раскрыть все детали. Это было сделано в пятницу 9 февраля 2007 года в аналитической вечерней телевизионной программе Би-би-си «Ньюснайт», в которой главными обвинителями Кремля выступили Борис Березовский и Юрий Фельштинский. Повторив все, что касалось досье, Березовский сообщил, что оно составлялось на заместителя начальника администрации президента Путина Виктора Иванова, который по совместительству возглавляет крупную военно-промышленную фирму. Путин якобы раздал членам своей администрации главные фирмы: Газпром – Дмитрию Медведеву, Роснефть – Игорю Сечину и т. д., сделав их не только чиновниками, но и новыми олигархами.

Судя по всему, именно этот сценарий Скотленд-Ярд принял за основной для обеспечения обвинения Андрея Лугового. Для британской полиции это было удобнее всего, так как Луговой очень часто бывал в Лондоне и также имел связи с некоторыми консультационными фирмами и охранным бизнесом, который в Англии имеет совсем другую форму, нежели в России. В программе «Ньюснайт» Фельштинский также добавил, что во время визита в Лондон в сентябре 2006 года он встретил Лугового на улице. Можно было подумать, что Луговой находился в Лондоне нелегально. Вся программа была явным шоу для доверчивой публики. Луговой прилетал в Лондон в 2006 году 12 раз, и обычно британской авиакомпанией – все пассажиры рейсов остаются в компьютере авиалинии и доступны полиции, которой, безусловно, были известны и номера кредитных карточек Лугового. Поэтому все его расходы в течение последних шести лет могли быть отслежены. Шесть лет – это тот срок, в течение которого могут проверять свои счета и клиенты кредитных компаний.

Путин действительно назначил основных руководителей своей администрации на наблюдательные должности в крупнейшие государственные компании. Эти компании не входят в подчинение министерств, и этим актом Путин делал их подотчетными своей администрации. Никаких исполнительных функций Игорь Сечин, Дмитрий Медведев и другие не имели. Все контракты этих компаний по-прежнему заключаются только их исполнительными директорами. Ни Медведев, ни Сечин, ни Иванов не имеют акций компаний. Составление особого досье на Виктора Иванова для деловых контрактов – занятие пустое. Интерес к нему определяется тем, что он контролирует по линии администрации президента особое конструкторское бюро по противоракетной защите и военно-промышленную корпорацию «Алмаз-Антей», которая создает современные военные вертолеты и авиационную технику. Виктор Иванов, как и многие из близких к Путину людей, был в прошлом начальником ленинградского КГБ и имел звание генерала, то есть значительно выше, чем у Путина, который был в то время подполковником. Путин привлек его к работе в администрации мэра Петербурга Собчака после ликвидации КГБ. Поскольку Виктор Иванов контролирует секретные организации военно-промышленного комплекса, то он не появляется на российском телевидении и не дает интервью. О нем обычным людям и в России известно очень немного. Но он, безусловно, близкий друг Путина и в некоторых прогнозах рассматривался как возможный его преемник на посту президента России. Среди западных политиков этот вариант считался нежелательным. Фаворитом Запада на пост будущего президента являлся Дмитрий Медведев, так как он не связан ни с КГБ, ни с ФСБ. Юрист по образованию, он молод и общителен, более близок к горбачевскому стилю, который столь нравился и Европе, и США.

Совершенно непонятно, зачем Юрию Швецу понадобилось привлекать к составлению досье такого человека, как Литвиненко, оперативного работника, а не аналитика. Для сбора сведений об Иванове он мог пользоваться только русским сектором Интернета. На английских сайтах об Иванове помещено очень небольшое количество крайне поверхностных материалов, в то время как в Рунете – почти миллион статей, справок, биографий и т. п. Для того чтобы составить справку на Виктора Иванова на восьми страницах, как попросила английская фирма, достаточно одного дня. Швец мог сделать это без помощи Литвиненко.

В первых сообщениях о Юрии Швеце говорилось, что он является сотрудником Березовского. В действительности так оно и есть. Швец вместе с Гольдфарбом, Березовским, Фельштинским и Литвиненко участвовал в использовании дела Георгия Гонгадзе не только в целях дискредитации Кучмы, но и для шантажа. Микола Мельниченко, который тайно записывал разговоры в кабинете президента Украины Кучмы еще в 2000 году, опубликовал 28 апреля 2005 года в Вашингтоне заявление, в котором, в частности, говорилось:

«Международная группа Березовского, куда входят Борис Березовский, Александр Гольдфарб, Юрий Фельштинский, Александр Литвиненко, Юрий Швец, Александр Волков и другие, предлагала мне долевое участие в распределении миллиарда долларов США, которые Березовский должен был получить от людей Кучмы за то, что уведет Кучму от ответственности за преступления, совершенные им против Георгия Гонгадзе и Александра Ельяшкевича»[20]. Предполагалось, что миллиард долларов заплатит группе Березовского бизнесмен Пинчук. Это был, конечно, явный шантаж, который не имел успеха. Не вдаваясь в детали этого совершенно другого дела, я хочу здесь лишь подчеркнуть, что Юрий Швец – это не независимый эксперт, а член группы Березовского. В недавнем прошлом он активно следовал за Березовским против Кучмы, сейчас – против Путина. Он участвовал в расшифровке пленок Мельниченко, и эта работа финансировалась из Фонда гражданских свобод Березовского и Гольдфарба. Украинская газета «Сегодня» в марте 2005 года сообщала о том, что «финансирование группы Швеца превысило 65 000 долларов»[21].

Версия о том, что исходным эпизодом для убийства Литвиненко явилось составленное им совместно с Юрием Швецом досье на восьми страницах с данными на Виктора Иванова, стала доминирующей в британских средствах массовой информации. Согласно этой версии, Виктор Иванов поручил Луговому ликвидировать Литвиненко. Судя по тому, что подобную информацию распространяют в телепрограммах Би-би-си, Скотленд-Ярд относится к ней достаточно серьезно. В этой версии остается неясным выбор полония-210. О самом существовании этого изотопа ни Виктор Иванов, ни Луговой, безусловно, ничего не знали, и он никогда не входил в список токсинов, применявшихся в криминальном мире для отравлений. В общих руководствах по токсическим веществам указано несколько радиоизотопов, в том числе стронций и тритий. Есть сотни других токсинов, химических и биологических. Но полония там нет. К тому же от отмены предполагавшегося многомиллионного контракта реальные финансовые потери понесла лишь неизвестная британская компания. Бизнесмены боятся иметь дело с ненадежными партнерами, а не с людьми, близкими к президенту Путину.

Юрий Швец передал копию досье на Виктора Иванова детективам Скотленд-Ярда. Впоследствии отрывки из этого документа могли прочитать некоторые журналисты. Имя кремлевского чиновника в документе не раскрывалось, так же как и название британской кампании, заказавшей анализ. Стало, однако, известно, что досье на восьми страницах было передано руководству британской компании совсем недавно – 20 сентября 2006 года. Намечавшийся бизнес-контракт был отменен в начале октября. Полоний-210, как известно, появился в Лондоне уже 15 или 16 октября. Подготовить и осуществить столь сложную операцию с исключительно редким радиоактивным изотопом за 10–12 дней абсолютно невозможно. Кремлевские чиновники не могут работать с такой скоростью. Луговой и Ковтун могли бы, наверное, опровергнуть эту версию, предоставив документы о том, в каких числах сентября или октября они резервировали в Трансаэро билеты в Лондон и номера в гостинице Parkes Hotel, расположенной в центре города. В этих номерах даже через шесть недель была обнаружена альфа-радиация.

Главной проблемой для семьи Литвиненко с начала 2003 года стали деньги. После потери гранта Фонда гражданских свобод у Литвиненко осталось лишь скромное пособие для человека, получившего политическое убежище. Луговой говорил, что бюджет Литвиненко составлял 1 500 фунтов в месяц. Для Лондона это очень мало, меньше зарплаты медсестры или почтальона. Примерно столько платят начинающим кассирам – продавцам супермаркетов. Березовский, наверное, не требовал с Литвиненко ренту за дом, в котором тот жил. Но все коммунальные услуги, электричество, газ, телефон и транспортные расходы в Лондоне даже для небольшой семьи требуют не менее 500 фунтов в месяц. К этому добавляется плата за автомобиль. На частную школу, в которой учился сын Литвиненко, денег не оставалось. За счет долгов, кредитов и случайных заработков можно протянуть год-два, но не больше. Две книги, которые были изданы с участием Литвиненко в 2001 и 2002 годах, имели заказной характер. Их издание оплачивалось Фондом гражданских свобод, и гонораров от них не было.

В Лондоне очень много разных фирм и компаний, обеспечивающих охрану и безопасность дорогих домов, элитных кварталов города и особых «частных» улиц, где живут очень богатые люди. Но это в основном электронная охрана, обеспеченная сигнализацией и видеокамерами. Регистрируются номера въезжающих в богатые кварталы машин. Сейчас подобная система охраны устанавливается и в банковском районе Сити. В городе есть редкие полицейские посты, но в основном у экранов телевизоров сидят эксперты, просматривая практически весь центр и всю территорию вокруг правительственных зданий. Поэтому даже в очень богатых кварталах в домах нет стальных дверей, решеток на окнах, глухих высоких заборов.

В трех офисах компаний, занимающихся безопасностью, были найдены следы полония-210. Одна из них – Titon International, занимающаяся экономической разведкой, признала, что привлекала к сотрудничеству Литвиненко в качестве независимого консультанта, поставлявшего сведения о российских бизнесменах. Газета Financial Times ранее сообщала, что именно эта компания, занимающаяся экономической разведкой, платила ему за информацию о российских компаниях и связанных с ними людях.

В другую компанию, Erinys International, Литвиненко также заходил 1 ноября. С этой же компанией сотрудничали Луговой и Ковтун, которые занимались обеспечением охраны британской энергетической фирмы, работавшей в России. Однако наличие полония в офисе RISC Management было загадкой, так как туда Литвиненко не приходил ни 1 ноября, ни ранее. Его работе в компаниях такого типа мешало, конечно, плохое знание английского языка. Контрактов не было, судя по всему, ему приходилось довольствоваться случайными заработками.

Непосредственно Березовскому Литвиненко был уже не нужен, и, судя по интервью его соавтора Юрия Фельштинского, велись конфиденциальные переговоры о возможности возвращения Литвиненко в Россию и его амнистирования. Об этом Фельштинский сказал в воскресном интервью с Эндрю Марром (Andrew Marr) в программе Би-би-си, показанной утром 4 февраля 2007 года. Я это интервью видел лично.

В воскресенье 3 декабря 2006 года во всех лондонских газетах первые полосы были посвящены обзорам и анализам смерти Литвиненко. Но все следовали версиям The Sunday Times. Лишь старейшая лондонская воскресная газета и конкурент The Sunday Times газета The Observer провела собственный независимый анализ дела Литвиненко. На первой полосе этой газеты появилась необычная фотография Литвиненко на фоне британского флага, в шотландской шапке и с мечом в руках, названным «чеченским». На самом деле это был самурайский меч. Эту фотографию Литвиненко по неизвестной причине сделал по случаю получения британского гражданства. Общий заголовок был набран крупными буквами: «Раскрыто: Заговор Литвиненко – для шантажа русских». Статья начиналась следующей фразой: «ФБР было втянуто в расследование смерти Литвиненко после обнаружения того, что он планировал зарабатывать десятки тысяч фунтов путем шантажа важных русских шпионов и представителей бизнеса. The Observer получила интереснейшие показания российского ученого в Лондоне Юлии Светличной, которая встречалась с Литвиненко и получила от него больше 100 электронных писем…» Кратко упоминаются и свидетельства Юрия Швеца, о которых я говорил выше. Но к 3 декабря Швец еще не сообщал детали о том досье, которое было составлено на помощника Путина Виктора Иванова.

Через всю вторую и третью страницы The Observer шел крупный заголовок: «Я могу их шантажировать. Мы можем делать деньги». В основе всей истории лежали беседы редакционной бригады с российской гражданкой Юлией Светличной, женщиной тридцати трех лет, которая жила в Лондоне и работала в Вестминстерском университете. Вместе со своим коллегой Джеймсом Хартфильдом она хотела написать книгу о социально-экономических причинах начала чечено-российского конфликта. Основной темой Светличной, как аспирантки Вестминстерского университета, окончившей ранее факультет журналистики Санкт-Петербургского университета, было исследование связи искусства с политикой. Тема о Чечне возникла как журналистская, с перспективой написания книги – реальную суть чечено-российского конфликта в Англии почти никто не понимал.

Для осуществления творческого замысла Светличной важно было взять несколько интервью у Ахмеда Закаева, министра информации бывшего чеченского правительства. Закаев жил в Лондоне, входил в группу Березовского и получил в Англии политическое убежище. Но номера его телефонов были неизвестны. Светличной удалось раздобыть где-то номер телефона Березовского, который пообещал ответить на ее просьбу через несколько дней. Однако в конце концов решил дать ей номер Литвиненко, чтобы тот, как бывший работник ФСБ, оценил целесообразность знакомства Закаева и Светличной. Дом Закаева находился на одной улице с домом Литвиненко, и этот престижный район северного Лондона имел частную охрану со средствами видеонаблюдения и полицейским постом. Березовский при этом предупредил Светличную относительно Литвиненко: «Попробуйте поговорить с ним, но фильтруйте то, что он скажет, этот человек болтает слишком много».

Первую встречу со Светличной Литвиненко назначил на площади Пиккадилли, возле статуи Эроса. Телефонный номер Закаева Светличная тогда не получила. Вторая встреча состоялась в мае 2006 года в Гайд-парке. По словам Светличной, она спрашивала Литвиненко о Чечне и о чеченцах, живших в Москве. Далее цитирую рассказ Светличной из The Observer:

«Литвиненко, однако, рассказывал мне разные экзотические истории: о секретных операциях в Афганистане, о заговоре против Ельцина, об убийстве Джохара Дудаева… Впоследствии я пожалела, что дала ему мой электронный адрес…» (Литвиненко стал присылать Светличной множество разных писем и документов.)

Во время второй встречи в Гайд-парке «…он рассказывал мне без стеснения о его планах шантажа, направленных на российских олигархов: “Они получили очень много, почему не поделиться? Я буду делать это официально”».

О характере электронных писем от Литвиненко Светличная в интервью The Observer сообщила следующее: «Некоторые из них содержали конфиденциальные документы ФСБ, наследницы КГБ, в других были копии его собственных статей для чеченских сайтов. Многие из его “политических” текстов были явными выдумками».

Следующую встречу Литвиненко назначил уже в своем доме. Предполагалось, что придет и Закаев. Но чеченский «министр» почему-то не пришел. Жена Литвиненко приготовила чай, гостье показали и сад. «После этого, – рассказала Светличная, – мы прошли в кабинет Литвиненко, где он показал мне свою коллекцию секретных документов и фотографий». Однако подробно Светличная не знакомилась с ними. Происхождение этих материалов понять не очень трудно: в основном это были, очевидно, документы, которые Литвиненко собрал, готовя свой побег из России. В предисловии к книге «Лубянская преступная группировка» Акрам Муртазаев, придававший рассказам Литвиненко литературную форму, сообщал: «К тому же опер ушел не один. А с документами, видео– и аудиопленками. Ушел со своей удивительной памятью…»

Безусловно, в Лондоне Литвиненко систематизировал все эти материалы, рассчитывая на их коммерческую ценность. Но видео– и аудиозаписи были связаны с временами Ельцина, беззаконием которых в 2006 году кого-либо удивить было трудно. «Он сказал мне, что намерен шантажировать угрозой публикаций секретной информации о многих влиятельных людях, включая олигархов, коррумпированных чиновников и деятелей Кремля… Он назвал цифру в 10 000 фунтов, которые они будут платить каждый раз, чтобы предотвратить публикацию этих документов». Литвиненко также показал Светличной секретный отчет ФСБ, датированный 2005 годом. Наверняка эту информацию переслал ему через Интернет электронной почтой кто-либо из его бывших друзей или сообщников. Литвиненко дал Светличной компьютерный диск с этим отчетом. В нем была информация о связях некоторых депутатов Государственной думы с мафиозными группировками, упоминались имена известных политиков. Возможно, что отчет был составлен в той организации, в которой Литвиненко раньше работал.

«Однако досье, которое возбуждало Литвиненко больше всего, – пишет Светличная, – было так называемое досье ЮКОСа, которое включало компрометирующие материалы о том, как эта российская нефтяная компания, которой недавно владел Ходорковский… была поглощена государством». Каким образом это досье попало к Литвиненко, остается неизвестным. Однако The Observer сообщала, что «за несколько недель до отравления полонием-210 Литвиненко лично полетел в Израиль, чтобы вручить это досье персонально Леониду Невзлину, второму директору ЮКОСа, которого Россия пытается экстрадировать в Москву. Невзлин в настоящее время живет как принудительный эмигрант в Израиле. Он, однако, отрицает, что в чем-либо виноват, и передал досье властям». Как известно, Невзлин после смерти Литвиненко передал привезенное ему досье ЮКОСа в британское посольство в Израиле для отправки его в Скотленд-Ярд. The Observer сообщила, что в составлении этого досье участвовал и Юрий Швец. Неизвестно, однако, отправлено ли оно в Англию полностью – какие-то детали из него могли остаться у Невзлина.

Статьи и интервью в газете The Observer вызвали необычайное негодование в лагере Березовского. Они не вписывались в их антироссийскую и антипутинскую кампанию. По логике материалов, опубликованных в The Observer, именно шантаж, а не директива из Кремля, привел Литвиненко к гибели. В двух крупных газетах – Aftenposten в Осло и в The Sunday Times – намекалось, что Светличная, возможно, является агентом ФСБ, которой поручено дискредитировать Литвиненко. На многочисленных сайтах Интернета начались дебаты о том, кто такая Светличная. Было выяснено, что в советское время ее отец был секретарем городского комитета КПСС в индустриальном городе Череповце Вологодской области. Во времена приватизации он стал собственником местного завода минеральных удобрений «Азот», то есть олигархом местного масштаба. Умер в 1994 году. Хорошо известно, что при приватизации, даже по ваучерам, в провинциальных городах главная собственность постепенно переходила во владение представителей местной партийной и советской номенклатуры, вступавших в сделки с дирекцией предприятий. Создавались закрытые АО.

Юлия Светличная провела 8 декабря 2006 года пресс-конференцию в Вестминстерском университете, где старалась ответить на множество, в основном враждебных, вопросов. Ей пришлось нанять адвоката, чтобы защищать свою репутацию, если понадобится, через суд. В Англии это очень дорого и сложно. Однако уже в феврале 2007 года и Aftenposten, и The Sunday Times решили отказаться от суда и опубликовать извинения. Газеты сдались, так как никаких подтверждений того, что Светличная действовала по заданию ФСБ, у них не было. Лично я познакомился с Юлией Светличной во время своей лекции в «Пушкинском доме» в Лондоне 31 января 2007 года. Мы немного побеседовали, и я посоветовал ей защищать свою репутацию в прессе, а не в суде. Нападки на нее продолжаются в основном в Интернете. Светличная произвела впечатление принципиального и смелого человека. Но та среда политологов и бывших советологов, в которой она вращается в университетских кругах, безусловно, настроена к ней очень враждебно.

В Лондоне живет множество богатых новых русских, миллионные состояния которых, созданные во время ельцинско-чубайсовской приватизации, нельзя считать вполне законными. Среди этих миллионеров немало представителей бывшей партийной элиты и, наверное, немало влиятельных сотрудников бывшего КГБ, перешедших в бизнес. Биографии таких мультимиллионеров в Англии никого не интересуют. Но мало кто из них желал бы увидеть в прессе сообщение о своем советском прошлом. Есть миллионеры и с криминальным прошлым, члены разных мафий, «отмывшие» свои деньги. Для бывшего «опера», боровшегося с коррупцией, браконьерством и организованной преступностью, шантаж таких «новых русских» не представляет моральной дилеммы. К тому же шантаж применялся в КГБ вполне легально и достаточно широко. Путем шантажа и сейчас вербуют агентов в разведке, различных осведомителей, в том числе в тюрьмах и лагерях. КГБ подвергал шантажу Солженицына, Синявского, Пастернака и других деятелей культуры. Шантаж – занятие, имеющее богатую историю. Все мы помним, как шантажировали на сексуальной почве президента США Билла Клинтона, вынуждая его к досрочной отставке. Шантажом, предмет которого не разглашался, была названа неожиданная отставка британского лейбористского лидера Вильсона в 1976 году.

Шантаж по той схеме, которую готовил Литвиненко, – дело очень опасное. Шантажист-одиночка всегда рискует своей жизнью. Десять тысяч фунтов – это не такая уж большая сумма, ради которой какой-то миллионер с преступным прошлым пойдет на убийство, да еще с применением полония-210. Но для тех людей, которые подвергались шантажу на более крупные и постоянно растущие суммы, такое решение вполне вероятно. Отравление шантажиста радиоактивным изотопом с альфа-излучением может иметь очень большие преимущества по сравнению с тривиальным убийством. Жертва попадает в больницу на длительный срок, и полиция неделями не подозревает о преступлении. За это время пустой дом шантажиста может быть тщательно обследован на предмет удаления и уничтожения всех его аудио– и видеоматериалов, досье и файлов, содержащихся в его компьютере. Когда через три-четыре недели полиция все же придет с обыском в его дом в поисках радиации и других следов преступления, она может не найти тех документов, за каждый из которых тот же Литвиненко надеялся получать по 10 тысяч фунтов. В типичный английский дом квалифицированному человеку проникнуть очень легко, особенно через выход в заднюю часть сада. Дом пустой, жена дежурит в больнице, сын в частной школе, где ученики обычно и ночуют.

Легко теперь обвинить и Светличную – все те файлы и досье, которые ей показывал Литвиненко, можно объявить ее собственной выдумкой. Ей уже поставили в вину то, что она не записала тайно на сотовый телефон свои разговоры с Литвиненко у скульптуры Эроса и в Гайд-парке и не сообщила о них сразу в полицию.

На ежегодной Лондонской книжной ярмарке 16–18 апреля 2007 года я встретил Юлию Светличную и Джеймса Хартфильда, которые вместе с литературным агентом предлагали ведущим британским и американским издательствам проспект своей книги о Литвиненко, озаглавленной «Преступление или наказание?». Копию этого обширного проспекта на 62 страницах получил и я. Однако на первой странице проспекта было предупреждение о том, что он содержит конфиденциальную информацию и не может публиковаться без разрешения авторов. Проспект был интересным. В планируемой книге судьба Литвиненко рассматривалась на фоне истории России после распада СССР. Экономические процессы этого периода анализировались с позиций радикального марксизма – это отражало, по-видимому, взгляды Джеймса Хартфильда, в недалеком прошлом члена Коммунистической партии Британии и сотрудника нескольких марксистских журналов. Судя по приводимым в проспекте цитатам прямой речи Литвиненко во время нескольких встреч со Светличной в апреле – мае 2006 года, рассказы Литвиненко были в действительности записаны и документированы. Они приводятся в проспекте как «интервью». Издателя для этой книги пока не удалось найти.

Обвинения Юлии Светличной в связях с ФСБ, которые я упоминал, появились в норвежской газете Aftenposten 6 декабря 2006 года. Лондонский корреспондент этой газеты Хильда Гарбо (Hilde Harbo), собирая в Интернете информацию, обнаружила, что в 2005–2006 годах Юлия Светличная совмещала с учебой в университете работу в качестве менеджера по связям в компании «Русские инвесторы» со штаб-квартирой в Москве на улице Большая Полянка. Гарбо позвонила в московский офис и поговорила с Алексеем Яшечкиным, который назвался директором (Яшечкин действительно один из директоров этой компании, и ему принадлежат 4 % ее акций). Гарбо произвольно предположила, что компания «Русские инвесторы» является государственной. За эту ошибку Aftenposten и перепечатавшая тот же материал The Sunday Times поплатились поражением при рассмотрении в суде иска Светличной о клевете. Представленные пострадавшей стороной документы свидетельствовали о том, что компания «Русские инвесторы» является частной и акционерной. 49 % ее акций принадлежали брокерской конторе Russian Investor Holding Limited, размещавшейся в лондонском Сити на набережной Темзы. 16 марта 2007 года газета The Sunday Times опубликовала извинения и сообщила читателям, что «мисс Светличная никогда не работала в государственных российских компаниях». Однако ни в этих извинениях, ни в иске пострадавшей не упоминалось о том, что основателем, председателем правления и главным акционером компаний «Русские инвесторы» и Russian Investor Holding являлся Алексей Голубович, который одновременно был также финансовым директором и директором по стратегическому планированию нефтяной российской компании ЮКОС. После ареста Ходорковского и Лебедева в 2003 году Голубович, вместе с другими членами правления ЮКОСа, эмигрировал из России. В 2004 году Генеральная прокуратура России предъявила Голубовичу несколько серьезных обвинений, и он был объявлен в международный розыск.

Первая встреча Светличной и Литвиненко произошла 28 апреля 2006 года. Голубович в это время был в круизе на собственной яхте в Средиземном море. Однако 10 мая он должен был срочно лететь в Лондон на частном самолете, чтобы дать интервью для программы «Однако» российского телевидения. Но как только Голубович сошел на берег в итальянском порту Пиза, он сразу был арестован полицией по ордеру Интерпола. Россия требовала его экстрадиции. Интерпол имел ордера на арест еще десяти представителей ЮКОСа, живших в Англии и в Израиле. Арест Голубовича стал для них серьезным предупреждением. Досье ЮКОСа, составленное Литвиненко и его друзьями для возможного шантажа, безусловно, представляло интерес для всего правления этой компании. Нельзя исключить того, что после встреч Светличной с Литвиненко в апреле и в мае 2006 года существование досье ЮКОСа перестало быть для них секретом. Может быть, в ЮКОСе знали о нем и раньше. Литвиненко, готовый рассказывать даже случайным знакомым о своих планах обложения данью российских миллионеров, живших на Западе, был явно плохим конспиратором.

Организаторы убийства Литвиненко, безусловно, предполагали, что реального суда присяжных и приговора по этому делу не будет, во всяком случае – в ближайшей перспективе. Поэтому право вершить суд было предоставлено средствам массовой информации. Обвинение было вынесено раньше, чем появились газетные расследования, в которых наблюдался хоть какой-то разнобой. В драматической обстановке, на ступеньках больницы, где только что умер Литвиненко, Александр Гольдфарб зачитал памфлет, который являлся якобы заявлением самого Литвиненко, продиктованным им за два дня до смерти. Зачитывался перевод с русского оригинала, который так и не был обнародован. Все существующие в настоящее время русские публикации этого заявления являются обратными переводами с английского. В предсмертном заявлении, которое зачитывал Гольдфарб и которое сразу же передавалось по множеству телевизионных каналов и радио, был лишь один виновник убийства – господин Путин.

Предсмертное заявление Литвиненко было составлено в четких коротких выражениях, свойственных рекламному стилю: «Вы показали, что не стоите своего места, не заслуживаете доверия цивилизованных людей». Были в нем и лирические отступления: «Я уже начинаю отчетливо слышать звук крыльев ангела смерти». Литвиненко зачем-то благодарил британскую полицию, «которая энергично и профессионально расследует мое дело». Однако к 21 ноября, когда якобы составлялось это заявление, полиция вообще еще не проводила никаких следственных действий. Всего полстраницы текста, но все изложено ясно, четко, без лишних слов. Но Литвиненко просто не умел так четко выражать свои мысли. Вспомним его редактора, журналиста Акрама Муртазаева: «Он вываливает на стол десятки тысяч слов… потом я расставляю их по местам, убирая тысячи подробностей…» Вспомним наставление Березовского Светличной: «Фильтруйте то, что он скажет, этот человек болтает слишком много». Но тем не менее заявление Литвиненко определило направление полемики и комментариев сразу же после его смерти. В прессе вскоре появился подписанный Литвиненко английский текст с датой, вписанной от руки. Но мало кто из читателей знал, что Литвиненко практически не владел английским, даже разговорным.

В газете Financial Times от 4 декабря 2006 года сообщалось, что рекламная компания PR Bell Pottinger и лично Лорд Белл уже четыре года работают на Березовского по контракту. В интервью газете лорд Белл подтвердил, что пока Литвиненко лежал в одной из лондонских больниц, он на общественных началах консультировал родственников Литвиненко и Алекса Гольдфарба, представителя российского разведчика по вопросам связей с прессой. По информации газеты, «лорд Белл приложил руку к появлению и одной из самых узнаваемых фотографий года – Литвиненко в последние часы жизни, истощенный до крайности, – и заявления, оглашенного после смерти Литвиненко и якобы являющегося его последним словом, в котором умирающий обвиняет в своей смерти президента России».

Комментарии по поводу заявления Литвиненко были настолько скептическими, что в своей книге о смерти Литвиненко, вышедшей в июне 2007 года, Алекс Гольдфарб дает уже другую версию его происхождения. По этой версии, 20 ноября Литвиненко спросил Гольдфарба о своих шансах. «Врачи дают пятьдесят на пятьдесят, но ты силен…» – «Слушай! Я хочу написать заявление, но я не могу это сделать сам. Сделай лучше это ты на случай, если я не протяну. Назови прохвоста… напиши на хорошем английском, и я подпишу. И держи его у себя до того времени, когда понадобится»[23].

Под прохвостом (bastard) подразумевался Путин.

В течение более десяти дней все вечерние программы новостей по всем каналам Великобритании начинались с сообщений о прогрессе в полицейских расследованиях смерти Литвиненко и нахождении все новых и новых мест загрязнения полонием-210. На различные интервью и программы приглашались лишь представители группы Березовского. Ведущие тележурналисты постоянно подчеркивали, что такое отравление может совершить лишь государство, а не отдельный злоумышленник. Спор возникал лишь о том, участвовал ли в этом лично Путин и его непосредственное окружение, или это было делом только рук ФСБ. Иногда допускалось, что операция была подготовлена организацией бывших сотрудников КГБ «Честь и достоинство». Наиболее агрессивную линию вел Гольдфарб. В интервью популярной вечерней аналитической программе Би-би-си «Ньюснайт» 29 ноября Гольдфарб заявлял уже в утвердительной форме:

«Путин лично приказал, но подчиненные ошиблись в дозе. Хотели дать высокую дозу, чтобы смерть наступила в течение недели. Тогда не успели бы найти радиоактивность, так как симптомы лучевой болезни не сумели бы развиться».

Через год тема об ошибочной дозе полония была повторена Гольдфарбом, но в совершенно иной интерпретации. В интервью Би-би-си по случаю годовщины смерти Литвиненко Гольдфарб по-прежнему утверждал, что отравление Литвиненко осуществили по приказу Путина. Однако теперь он заявил, что путинские подчиненные не ошиблись в дозе, а им просто не повезло «Саша выпил только один глоток чая. Если бы он выпил два глотка, он бы умер в течение недели»[24].

Лорд Белл от имени Березовского и семьи Литвиненко – жены, отца и приехавшего в Лондон сводного брата, жившего в Италии, заключил эксклюзивные контракты на освещение всех событий по делу Литвиненко с газетами The Times и The Sunday Times. Это, естественно, обеспечивало общую линию в толкованиях событий по всему миру. Была быстро сформирована репортерская команда из двенадцати журналистов этих газет, двух репортеров из Италии и одного, Марка Франчетти, из Москвы. Воскресные газеты в Англии имеют большой формат и миллионные тиражи. Но к первому воскресенью после смерти Литвиненко еще не накопилось достаточно данных для детального анализа. Подробный специальный отчет готовился на 3 декабря. Он был дан под большим заголовком «Раскрытие кода ядерного убийцы» (Cracking the Code of the Nuclear Assassin). Основные усилия газеты были направлены на то, чтобы навязать читателю убежденность в том, что исполнителем убийства был Андрей Луговой. Была напечатана большая фотография Лугового. В подзаголовке всего обширного репортажа утверждалось, что «радиоактивный яд, которым был убит Литвиненко, имеет след, ведущий в Москву. Это убийство может серьезно ухудшить отношения между Британией и Россией».

В помещенных материалах кратко излагались и другие версии причин убийства. Но на первом месте стояла все же версия «это сделала Москва»: «Владимир Путин, президент России, приказал убить Литвиненко, чтобы он замолчал и послал сигнал предупреждения другим критикам его режима. Команда спецназа была отправлена в Лондон и использовала полоний, будучи уверенной, что наличие этого изотопа никогда не будет раскрыто».

Упоминалось также предположение, что убийство могли организовать и враги Путина, чтобы подорвать репутацию его правительства. Но из этих врагов исключался Березовский. По словам газеты, Березовский считает, что он обязан Литвиненко жизнью, олигарх не мог ничего выиграть от убийства друга, Россия пытается экстрадировать Березовского, и он вряд ли мог сделать что-то, подрывающее его статус политического беженца.

Подробные отчеты о расследованиях убийства Литвиненко публиковались в начале декабря почти во всех ежедневных газетах Великобритании. Частично этот беспрецедентный поток информации, отодвинувший на задний план события в Ираке и Афганистане, где гибли сотни людей, подогревался компанией лорда Белла. Но большое значение имели и регулярные сообщения полиции, открывавшей и в Лондоне, и на авиалиниях все новые и новые следы полония. К началу декабря полоний-210 был обнаружен в двадцати четырех местах.

24 ноября 2006 года в Ирландии была предпринята явная попытка отравления бывшего премьера России Егора Гайдара. Он был на краю смерти, но потребовал немедленного возвращения в Москву, не доверяя ни ирландским, ни британским врачам. Спекулируя на этом факте, газеты объединяли отравления Гайдара и Литвиненко и подчеркивали, что оба они являются критиками Кремля. Но своего пика кампания прессы, связывавшая убийство Литвиненко с руководством России, достигла 10 декабря, когда все центральные британские воскресные газеты, и солидные – The Sunday Times, The Sunday Telegraph, и массовые таблоиды – The Sun, The Daily Mail, The Daily Mirror и другие, общий тираж которых превышает 15 миллионов, предоставили свои первые страницы интервью с женой Литвиненко и ее рассказам, сопровождавшимся большими фотографиями плачущей женщины. На вопрос, кто мог убить ее мужа, Марина Литвиненко отвечала не столь определенно, как люди из окружения Березовского: «Я не могу уверенно утверждать, что приказ об убийстве исходил лично от Путина. Но то, что инициаторами были люди из Кремля или из ФСБ, в этом нет сомнения».

Следующее воскресенье, 17 декабря, было уже кануном рождественских праздников, и газеты не могли уделить делу Литвиненко много места. В субботу 16 декабря первую и вторую страницы своего расширенного выпуска посвятила этой теме только одна общенациональная газета – The Independent, которая предоставила читателям интервью с отцом Александра Литвиненко – Вальтером Литвиненко. Ныне пенсионер, в прошлом капитан МВД, служивший в охранных частях. На первой полосе газеты был помещен большой портрет Вальтера Литвиненко, на второй – такой же по размерам портрет Владимира Путина. Отец А. Литвиненко высказался более резко, чем вдова: «Я нисколько не сомневаюсь, что мой сын был убит ФСБ и что приказ об этом был дан бывшим шпионом КГБ президентом Путиным. Он является единственным человеком, который может дать такой приказ. Его люди затем его выполнят». В конце интервью Вальтер Литвиненко оправдал предательство сына очень просто: «Он прибыл в Лондон и начал борьбу против одной из самых террористических организаций в мире, которую возглавляет президент Путин». Весь этот материал был дан под крупным заголовком: «Путин убил моего сына».

Столь резкое заявление вскоре стало понятным: отец Литвиненко решил остаться в Лондоне и попросил политического убежища. Он остался жить с вдовой, чтобы следить за внуком.

Все газетные материалы, естественно, дополнялись телевизионными. Различные спекуляции появлялись в аналитических программах. Участниками телевизионных передач были, в основном, Березовский, Гольдфарб, Фельштинский, иногда – «независимый» Буковский.

Чтобы утвердить внедренную в сознание людей версию убийства, созданную СМИ Британии и США, срочно была подготовлена книга «Смерть диссидента: Александр Литвиненко и гибель российской демократии», авторы которой Александр Гольдфарб и вдова Литвиненко Марина. Проданы за большую сумму и права на экранизацию этой книги. Четвертый канал британского телевидения заказал производство телесериала об отравлении бывшего русского шпиона Александра Литвиненко. Проданы права и на экранизацию более ранних книг Литвиненко – «ФСБ взрывает Россию» и «ЛПГ». Конкуренцию Гольдфарбу и Марине Литвиненко составляет Алан Ковел, глава лондонского бюро газеты The New York Times. Он также готовит книгу «История Саши: Жизнь и смерть русского шпиона». Права на экранизацию этой книги тоже проданы Голливуду. Сюжеты этих книг и фильмов нетрудно угадать. Но творческая свобода не обязательно должна ограничиваться реальностью. Вся жизнь и смерть Литвиненко, безусловно, дают кинематографу богатейший и динамичный материал.

На моей памяти даже Чернобыльская катастрофа в апреле 1986 года не привела к столь сенсационному, длительному и устойчивому интересу британских СМИ. Тогда проблема подробно освещалась в течение того времени, пока радиоактивное облако из Украины двигалось в направлении Британских островов. В начале мая 1986 года радиоактивные осадки, в основном с цезием и йодом, выпали в двух районах Шотландии и в Уэльсе, и там был введен запрет на забой загрязненных овец. После этого радиоактивное облако ушло дальше – в Атлантику и на Север, и обсуждению всей проблемы уже не уделяли большого внимания. О жертвах аварии, умиравших в киевских, московских и минских больницах, писали немного – это были в основном проблемы для МАГАТЭ и Всемирной организации здравоохранения. Причиной столь явно разогретого, не только лордом Беллом и Березовским, внимания британской прессы к смерти Литвиненко был не только уникальный полоний. Весь этот скандал заслонил на время огромные международные проблемы Великобритании и США на Ближнем Востоке. В ноябре-декабре 2006 года в Ираке и в Афганистане шли наиболее ожесточенные бои с повстанцами и талибами. Гибель Литвиненко позволила на время избежать объяснений и оправданий гибели десятков американских и британских солдат, сотен иракцев и афганцев. Демонизация Путина ослабила нараставшую критику Буша и Блэра и отвлекла внимание от их крайне низкой популярности. Если инициатива расследований перейдет к российской команде детективов, такого же внимания к их работе, которым пресса награждала Скотленд-Ярд, ожидать не стоит.

В газете The Obsserver, от 3 декабря 2006 года, в интервью с Юлией Светличной, о котором я уже писал в восьмой главе, она признается: «В конечном итоге я почти пожалела, что дала Литвиненко мой имейл. После нашей первой встречи он начал посылать мне информацию с такой интенсивностью, что я начала удалять многие послания, не раскрывая их… Некоторые из его имейл были конфиденциальными документами ФСБ – наследницы КГБ…»

Можно вспомнить и свидетельство Акрама Муртазаева: «…К тому же опер ушел не один. А с документами, видео– и аудиопленками».

Светличная начала получать на свой электронный адрес именно эти документы. Они приходили к ней столь часто только потому, что Литвиненко просто включил ее в свой компьютерный почтовый список. Некоторые другие бывшие советологи получали документы от Литвиненко по почте или по электронной почте уже более двух лет. Многие из них были кем-то переведены на английский и содержали разъяснения переводчика. Английский текст содержал ошибки, что говорило о том, что перевод производили, очевидно, в России. На каждом таком документе стоял гриф «Секретно».

Можно предположить, что, задумав уже давно отъезд из России, Литвиненко начал собирать секретные документы ФСБ, полагая, что они будут иметь коммерческую ценность в США. Оказавшись в Англии и получив приличный грант от Березовского для написания книги о ФСБ «Лубянская преступная группировка», он использовал большую часть этих документов при ее написании, однако книга не вызвала интереса. Ее продавали и в Москве – тираж не был конфискован. Не удалось найти для этой книги английского издательства. Все эти документы были интересными и подлинными, но, как я уже упоминал, они относились к периоду правления Ельцина и разоблачали преступную практику ФСБ того времени, когда этой службой руководили генералы Барсуков и Ковалев. В них не было абсолютно ничего, компрометирующего Путина. Если бы кто-то взялся писать историю КГБ – ФСБ в период 1993–1998 годов, то такие документы могли бы пригодиться. Могла бы вызвать интерес, например, докладная записка подполковника ФСБ М. И. Трепашкина на имя президента Б. Н. Ельцина «О незаконной деятельности руководства ФСБ РФ», датированная 5 мая 1997 года. В ней утверждалось, что в ряды ФСБ проникли мафиозные боссы, которые с одобрения руководителя ФСБ Ковалева блокируют расследования чеченских мафий, действующих в Москве, получая за это большую комиссию. Другие конфиденциальные документы представляли собой внутреннюю переписку между сотрудниками ФСБ о деятельности разных банд и мафиозных групп в Москве и о взятках, которые получали от них отдельные офицеры. Содержалась там и расшифровка кличек главарей бандитов. Некоторые из них действовали на территории Узбекистана (нелегальный вывоз хлопка), Грузии, Киргизии и т. д.

Но беззаконием в период правления Ельцина в Великобритании, да и, наверное, в США в 2005–2006 годах могли интересоваться только немногие академические историки. Западная пресса рассматривала период Ельцина как либерально-демократический, и западные лидеры вспоминали о нем с ностальгией. Россия стояла с протянутой рукой, когда к власти в ней пришел Путин и начал устанавливать авторитарный режим, а одновременно – отдавать долги и ставить условия. Коммерческую ценность могли теперь иметь только разоблачения Путина. Ельцин, так же как ранее Горбачев и Брежнев, стал представлять собой лишь академический материал для диссертаций.

Трудно критиковать Литвиненко за то, что он переоценил интерес Запада к секретным документам ельцинского периода. Мафиозный характер руководства страной в те годы был известен и без этого. Секретные докладные свидетельствовали лишь о том, что и в ФСБ были офицеры, пытавшиеся, хотя и без успеха, бороться с коррумпированностью ее сотрудников. Надежды, которые питал Литвиненко относительно материалов ФСБ, имелись и у многих других работников спецслужб, уезжавших на Запад. Можно вспомнить Калугина, Швеца, Гордиевского и некоторых других, пытавшихся зарабатывать книгами о работе КГБ. Бестселлеров среди них не было. Но такие же ошибки совершали и некоторые советские писатели, надеявшиеся издать на Западе книги, которые им не удалось опубликовать в СССР. Эти книги издавались, но не вызывали большого интереса. Я напомню здесь лишь несколько заголовков таких книг, не называя авторов: «Инерция страха», «Факультет ненужных вещей», «Суховей», «В подполье можно ловить только крыс», «Управляемая наука», «Красная наука», «Заложники», «Спуск под воду», «Генерал и его армия» (о Власове), «Ожог», «Прогулки с Пушкиным», «Претендент на престол». Этот список можно продолжить на несколько страниц. Некоторые из этих книг издавались только на русском языке и требовали субсидий. Среди авторов было немало талантливых, но тематика их творчества просто не годилась для западного читателя. На гонорары с этих книг жить было невозможно. А нередко их вообще не было. Авторам приходилось искать какую-то оплачиваемую работу в русских газетах, на радиостанции «Свобода», в издательствах «Посев», «ИМКА-Пресс», в русском издании журнала «Америка» и т. п.

Литвиненко пробовал писать короткие очерки для чеченского сайта в Интернете. Платят там или нет, я просто не знаю. Все это, очевидно, и привело его в конечном итоге к мыслям о шантаже.

Не думаю, что его первые попытки в этом направлении были успешными. В Лондоне есть много очень богатых русских, которые не афишируют происхождение своих капиталов. Но если обнаружится, что м-р X или м-р Y до приватизации были секретарями горкомов КПСС или майорами КГБ, а потом успешно продали свой бизнес и уехали в Англию, чтобы спокойно жить и учить своих детей в частных английских школах, то их советское прошлое уже никого не интересует. Ходорковский был, например, членом ЦК ВЛКСМ. Это ему только помогло. Их деньги, миллионы или десятки миллионов, лежат в английских банках или в их офшорных отделениях, и именно это придает им респектабельность. Английское правосудие совершенно не интересует, честно или нет, например, тот же Роман Абрамович приобрел за несколько лет больше десяти миллиардов долларов. Это чисто российская проблема, от которой английский футбол крупно выиграл. В мае 2006 года, когда Литвиненко излагал Юлии Светличной свой план получения по 10 тысяч фунтов с каждого из богатых русских, которые не хотели бы разглашения сведений о происхождении своих капиталов, он был еще очень беден и даже не мог пригласить свою собеседницу на чашку кофе. Главные надежды он тогда возлагал на таинственное досье ЮКОСа, которое в сентябре 2006 года он самолично отвозил в Израиль Невзлину, второму после Ходорковского главному акционеру этой компании. Невзлин впоследствии утверждал, что приезд Литвиненко в Израиль был для него неожиданностью, но он все же согласился с ним встретиться и получить досье. Ему, безусловно, было интересно посмотреть этот документ, составленный, конечно, не Литвиненко, а группой людей, в которую входил Юрий Швец. Швец в прошлом был реальным советским шпионом в США и специализировался на финансово-экономических проблемах. В газетах сообщалось, что Ю. Швец после смерти Литвиненко перешел на секретный адрес, ссылаясь на то, что его жизни угрожает опасность.

Шантажист обычно не работает в одиночку. Ему нужна страховка. Объект шантажа предупреждают, что непродуманные и резкие ответные меры неизбежно приведут к выходу важной информации наружу. Нельзя поэтому исключить, что новые обвинения против Ходорковского и Лебедева, которые были предъявлены бывшим директорам ЮКОСа в начале февраля 2007 года следователями Генпрокуратуры, каким-то образом связаны с информацией, содержавшейся в том досье, которое Литвиненко отвозил в Израиль Невзлину. В Израиль, безусловно, отправили либо копию, либо только часть документов. Вряд ли все материалы для шантажа были изложены на бумаге. Часть из них, очевидно, передавалась устно, для этого и подходил бывший работник КГБ, достаточно владеющий методикой допросов, угроз и обещаний. После смерти Литвиненко копии, а может быть, и оригиналы этих материалов могли оказаться в России. Не исключено, что авторам досье, если оно было ценным для следствия, могли быть выплачены комиссионные, но не в том, конечно, размере, который они ожидали от ЮКОСа. По сообщению газеты «Время новостей» от 6 февраля 2007 года, «Ходорковскому и Лебедеву насчитали 25 миллиардов долларов преступных доходов». Считалось, что дело Ходорковского и Лебедева давно закрыто. Но неожиданно следствие получило новые материалы, часть которых, судя по комментариям газеты, была получена из-за границы. Ранее существовали предположения о том, что руководители и сотрудники ЮКОСа похитили и легализовали путем вывоза за рубеж около 7 миллиардов долларов. Как констатирует газета, названные новые цифры «превзошли все ожидания. Как следователи насчитали такие без преувеличения “сумасшедшие” размеры украденных и отмытых Ходорковским и Лебедевым средств, осталось неясным. Генпрокуратура ничего, кроме факта самого предъявления обвинения, не комментировала. А адвокаты, по их словам, еще не успели даже просто сориентироваться в огромной массе документов обвинительного материала».

Литвиненко умер 23 ноября 2006 года. Вскоре после этого, в начале декабря, Ходорковского и Лебедева этапировали из колоний, где они отбывали заключение, в Читу в СИЗО областного центра. Было очевидно, что это сделано с целью предъявления каких-то новых обвинений. Предъявление этих обвинений откладывалось несколько раз и произошло только 5 февраля 2007 года. Вся эта акция проводилась с необычайными мерами безопасности. В Читу для охраны СИЗО и прокуратуры прибыло более 100 сотрудников спецслужб. Адвокатов обвиняемых тщательно обыскали перед посадкой в самолет в аэропорту.

ЮКОС уже несколько лет назад, когда было впервые возбуждено дело против Ходорковского, Лебедева и Невзлина, стал самой крупной российской нефтяной компанией с самостоятельным экспортом и в Западную Европу, и в Китай. Существовал даже проект постройки ЮКОСом собственного нефтепровода с терминалом в Мурманске. Юридические действия против ЮКОСа были стимулированы не тем, что Ходорковский уже тогда считался самым богатым олигархом России, и не его политическими амбициями, как это принято утверждать почти во всех западных статьях о проблемах ЮКОСа. Правительство России было обеспокоено начавшимися в 2003 году переговорами о слиянии ЮКОСа и «Сибнефти» Романа Абрамовича с последующим объединением новой компании с двумя американскими гигантами – Exxon Mobil и Chevron Texaco. Переговоры велись секретно, но о них администрация Путина узнала от Юрия Голубева, одного из директоров ЮКОСа. Если бы состоялась продажа части акций уже созданной компании «ЮКОС – Сибнефть» американцам, то Россия потеряла бы контроль за значительной частью своих нефтяных ресурсов.

Юрий Голубев, который был одним из основателей ЮКОСа, также уехал в Лондон после ареста Ходорковского. Однако против него не возбуждалось никаких дел, и семья его осталась в Москве. Именно на Голубева, как одного из директоров ЮКОСа, была возложена задача вести переговоры о слиянии ЮКОСа с компанией «Сибнефть» и о продаже некоторых активов американским компаниям. Голубев работал в компании ЮКОС с 1993 года, еще до ее приватизации на залоговых аукционах 1996 года. В прошлом он работал в Министерстве внешней торговли СССР. В 1993 году ЮКОС объединял Юганскнефтегаз, три нефтеперерабатывающих завода в Самарской области и предприятия по сбыту нефтепродуктов в восьми регионах России. Во время залоговых аукционов эту компанию купил банк МЕНАТЕП, в котором главные роли играли Ходорковский, Невзлин и Голубович. Голубев не был олигархом и владел лишь небольшим пакетом акций МЕНАТЕПа. Он свободно путешествовал, приезжал в Москву и продолжал деловую активность. В Лондоне он жил один. 10 января 2007 года Голубева нашли мертвым в его лондонской квартире. Он умер 8 января 2007 года в возрасте 65 лет. Прокуратура РФ подозревала возможность убийства. Однако Скотленд-Ярд, расследовавший причины смерти, сообщил, что она произошла «в результате естественных причин».

Операцию, подобную той, что собирался осуществить ЮКОС, как известно, совершил ранее Михаил Фридман, владевший нефтяной компанией Тюмени. После секретных переговоров в Лондоне он продал 50 % своих акций транснациональной корпорации «Бритиш Петролеум». Возникла новая компания, но уже не российская. За счет ТНК «Бритиш Петролеум» увеличила свои нефтяные ресурсы почти вдвое, но заплатила за это всего лишь 7 миллиардов долларов, что составляло меньше 5 % общей капитализации объединенной компании. Для России это была крайне невыгодная сделка. Тюменская нефтяная компания к настоящему времени была бы одной из крупнейших в России, и ее капитализация превышала бы в десятки раз те 7 миллиардов долларов, за которые в 2003 году были проданы 50 % ее акций.

ЮКОС в 2003 году был крупнейшей нефтяной компанией России. Однако большая часть прибылей через офшорных посредников шла в разные инвестиции в других странах и распределялась как дивиденды. Доходы оседали на депозитах в западных банках. Но тогда так делали многие компании, так как российские банки были слишком ненадежными и часто разорялись. Они просто не умели производить все финансовые операции, которые необходимы очень крупным клиентам с миллиардами долларов прибылей. Не было еще практики обложения налогами сверхдоходов.

В 2002 году, незадолго до ареста М. Ходорковского, в состав исполнительного руководства ЮКОСа входило шестнадцать человек, причем сам Ходорковский был не только председателем исполнительного комитета, но и входил в состав компенсационного комитета и комитета по назначениям. Он также являлся членом совета директоров, состоящего из четырнадцати человек, среди которых были американские, французские и швейцарские банкиры и бизнесмены. Невзлин вышел из состава совета директоров, когда был избран в Совет Федерации, верхнюю палату российского парламента. Его также избрали президентом Гуманитарной академии, которой он пожертвовал 100 миллионов долларов. После ареста М. Ходорковского в октябре 2003 года Невзлин, находившийся в то время в Израиле, предпочел отложить свое возвращение, и должность президента этой академии долгое время оставалась вакантной.

Главные обвинения против Ходорковского и Лебедева были связаны с умышленной неуплатой налогов сначала только за 2001-й, а затем и за 2002 год. В 1999–2000 годах цены на нефть были еще невысокими и доходы ЮКОСа, очевидно, не слишком значительными.

Арест Ходорковского в октябре 2003 года не означал еще ликвидации компании, хотя такая возможность и обсуждалась. Государство требовало уплаты вполне законных налогов. Однако руководство компании утверждало, что суммы налогов слишком высоки и их уплата может привести к разорению. Но неожиданно на чрезвычайном собрании акционеров ЮКОСа 28 ноября 2003 года было решено почти всю прибыль компании за девять месяцев в размере 2 миллиардов долларов распределить на дивиденды. В этом случае акционеры могли получить по несколько сотен миллионов долларов. Это решение стимулировало активность прокуратуры и налоговой инспекции, которые начали проверять налоги и за 2003 год. В конечном итоге конфликт, подробности которого излагать здесь нет необходимости, привел к тому, что двенадцать членов совета директоров ЮКОСа и исполнительных директоров быстро уехали за границу, в основном в Англию. В то время никто точно не знал, какие суммы лежат на счетах ЮКОСа за границей. Предполагалось, что общая сумма приближается к 8 миллиардам долларов. В исполнительный комитет ЮКОСа был назначен британский адвокат Стефен Куртис (Stephen Curtis), который срочно начал распределять финансовые фонды компании по труднодоступным офшорным счетам, чтобы сделать их недосягаемыми для налоговых служб России. Деньги ЮКОСа, полученные от российской нефти, были теперь распределены по тайным счетам – от Гибралтара до Антильских островов. Это были миллиарды долларов. Между тем ЮКОС продолжал добывать и продавать нефть, хотя уже делались шаги по его аукционной продаже по частям. Формального нарушения законов не было, все решения принимались судами.

Стефен Куртис был очень богатым адвокатом, его личное состояние оценивалось в десятки миллионов фунтов. Его основной офис располагался в Лондоне, но он жил с семьей в обширном поместье в живописном приморском районе Дорсет в старинном замке. Это поместье находилось примерно в двухстах километрах к западу от Лондона. Обычно Куртис прилетал в Лондон и возвращался домой на личном вертолете. 3 марта 2004 года, несмотря на очень плохую погоду и ограниченную видимость, он так же решил лететь домой на вертолете. Через двадцать минут полета вертолет рухнул на землю и взорвался. Пилот и пассажир погибли. У вертолета сломался ротор, и пилот за 28 секунд до аварии сообщил о возникших проблемах. Длительное расследование аварии установило, что она произошла по техническим причинам, а не в результате постороннего вмешательства. Однако возникла версия, что аварию организовали российские спецслужбы. Подобные домыслы были практически неизбежны, они существуют и до сих пор, хотя никаких доказательств в их подтверждение представлено не было. И ныне, упоминая об этом происшествии, британские газеты называют его загадочной аварией, хотя ничего загадочного в падении маленького вертолета при сильном порывистом ветре нет. Между Лондоном и Дорсетом есть прекрасное железнодорожное сообщение, и вертолет давал выигрыш во времени не более получаса. Очень большое богатство – это тоже серьезный фактор риска для жизни.

Сам Стефен Куртис незадолго до этой аварии обращался в британскую контрразведку с просьбой об охране, считая, что за ним охотятся российские секретные агенты. Он утверждал, что получал анонимные угрозы и даже хотел перенести свой офис из центра Лондона в более безопасное место. Куртис был главой юридической компании, специализировавшейся на создании таких офшорных счетов для супербогатых клиентов, которые были бы недоступны для налоговых служб разных стран, включая Британию. Местные миллиардеры тоже стараются не платить налоги, которые при сверхдоходах составляют 40 %.

Ходорковский, хотя уже и отбывал срок в лагере, не был лишен акций ЮКОСа. Даже после расчленения компании оставшаяся часть ЮКОСа все еще имела капитализацию в 16 миллиардов долларов. Ходорковский, Лебедев и уехавшие за границу основные акционеры контролировали более 50 % акций через Группу МЕНАТЕП, зарегистрированную в Гибралтаре.

В Генеральной прокуратуре РФ было возбуждено дело против некоторых других членов исполнительного комитета ЮКОСа. Их тоже обвинили в уклонении от уплаты налогов и в финансовых махинациях. На этом основании прокуратура требовала экстрадиции российских членов руководства ЮКОСа, скрывшихся в Англии. Но английские суды всегда выносили решения не в пользу России. Наибольшее внимание английской прессы привлекло дело Александра Темерко, члена исполкома и совета директоров ЮКОСа. Представление прокуратуры РФ было поручено рассматривать тому же судье Тимоти Воркману (Timothy Workman), который в прошлом по аналогичным представлениям рассматривал дела Ахмеда Закаева и Бориса Березовского. Адвокаты Темерко утверждали, что обвинения российской прокуратуры имеют политическую мотивировку и что в России по его делу не будет справедливого суда. В экстрадиции было отказано.

Литвиненко, судя по его книге «ЛПГ», имел опыт шантажа, который применялся в конфликтах между спецгруппами ФСБ и мафиозными группировками. Взятка тоже форма шантажа. Маловероятно, что Литвиненко был способен составить какое-то серьезное досье по делу ЮКОСа. Главной в таком досье являлась, видимо, финансовая информация – где и сколько финансовых ресурсов, которые юридически принадлежали России, скрыто на офшорных счетах руководителей компании. Сумма в 25 миллиардов долларов слишком велика, чтобы можно было ее упрятать очень глубоко. В конце концов, и Темерко, и другие беглые олигархи несли большие расходы на жизнь, пользовались кредитными карточками, лечились в частных больницах и время от времени вынуждены были контактировать с банками. Возможно, что за всеми этими операциями велась серьезная слежка с использованием электронных средств. Сейчас все банки проводят операции через суперкомпьютерные системы. Создать абсолютную защиту от очень талантливых хакеров невозможно. Но рассуждать об этом в деталях пока рано. Ходорковскому и Лебедеву предъявлены обвинения, и суд по этому новому делу будет, возможно, долгим. Но цепь событий – составление именно на Западе нового досье по ЮКОСу, выбор бывшего опера спецназа ФСБ для доставки этого досье лично Невзлину в Израиль, отравление Литвиненко, обеспечившее длительную болезнь без диагноза с летальным исходом, обнаружение новых и очень больших финансовых проблем у ЮКОСа почти сразу после смерти курьера Литвиненко – все это вряд ли могло быть случайным.

Литвиненко летал в Израиль, как сообщалось в газетах, за два месяца до смерти, то есть в сентябре. Но досье ЮКОСа было готово или почти готово раньше, так как он рассказывал о нем Юлии Светличной еще в мае. Подобное досье могло состоять из большого количества различных документов, но уже в электронной форме, на компьютерных дисках. В этом случае легко иметь несколько копий. Литвиненко, как сообщают его биографии, получил британское гражданство 12 октября 2006 года, отметив это событие собственной фотографией с самурайским мечом, шотландской шапочкой и на фоне британского флага. Эта фотография, напечатанная на первой странице The Observer 3 декабря 2006 года, вызвала изумление. Некоторые друзья Литвиненко, включая Ахмеда Закаева, заявили, что это фотомонтаж. Однако жена и отец Литвиненко впоследствии подтвердили, что снимок настоящий, все его атрибуты украшали стену кабинета покойного.

В сентябре Литвиненко мог лететь в Израиль лишь с временным так называемым документом для путешествий, выдаваемым иностранцам, резидентам королевства, не имеющим национальных паспортов. Полет в Израиль с таким документом невозможен без визы, получение которой в эту страну связано с множеством формальностей. Имея политическое убежище в Англии, Литвиненко был обязан просить разрешения британских властей на любую поездку, даже по Европе. В других странах его могли арестовать и экстрадировать в Россию.

До получения британского гражданства Литвиненко довольно часто ездил за пределы Великобритании со своим временным документом для путешествий. В пределах Шенгенской зоны нет паспортного контроля при пересечении границ, но в любой гостинице требуют паспорт или заменяющее его удостоверение личности. Литвиненко полагался на то, что его британский так называемый документ для путешествий был выдан на другое имя. Людям, получающим политическое убежище в Великобритании, разрешается сменить имя. По рекомендации адвокатов, которые занимались его делами, Литвиненко в 2001 году выбрал для себя довольно сложное имя – Эдвин Редвальд Картер (Edwin Redwald Carter), в котором и имя, и «отчество», и фамилия были связаны с историческими фигурами: Эдвин – в честь саксонского короля, которому в 593 году пришлось бежать из своей провинции в результате заговора, Редвальд (Raedwald) – король Восточной Англии, который в 616 году восстановил Эдвина на престоле. Поскольку эти имена были слишком знаменитые, фамилию адвокаты решили выбрать малозаметную – по названию улицы, на которой находилась их адвокатская контора. Между тем Картер – тоже историческая личность и предок американского президента Джимми Картера, посетившего, в поисках своих британских корней 17 века, эту улицу в 1978 году. Выбор нового имени для Литвиненко был неудачным. Столь суперанглийское имя, свидетельствующее кроме того и об аристократическом происхождении, подразумевало, что владелец документа должен прекрасно говорить по-английски. Поскольку Литвиненко вообще не владел английским, то в любой гостинице он вызывал подозрения. На это имя нужно было оформлять теперь и банковские счета, и кредитные и медицинские карточки, и много других документов. В больнице в ноябре 2006 года Литвиненко также находился под этим именем. В прессе и в книгах о Литвиненко сообщалось, что он в 2002–2003 годах побывал в Грузии и в Турции. В Тбилиси «Саша в темных очках прошел паспортный контроль как Эдвин Редвальд Картер», – сообщает Алекс Гольдфарб в книге «Смерть диссидента». Визит Литвиненко в Грузию с целью посетить Панкисское ущелье для встреч с чеченцами – это, как мне кажется, придуманная легенда. В темных очках через паспортный контроль проходить просто не разрешается, так как проверка включает обязательное сравнение фотографии с натурой. При пересечении пограничных постов Литвиненко следовало избегать любых вопросов, так как вопросы на английском он просто не понимал и мог отвечать только на русском.

Прокуратура РФ не объявляла Литвиненко в международный розыск, поэтому не было и ордера Интерпола на его арест. Российские власти, безусловно, считали Литвиненко слишком мелкой фигурой, чтобы принимать в отношении него сложные и дорогие методы отслеживания.

После смерти Литвиненко его поездка в Израиль комментировалась в британской прессе. Звучали разные спекуляции о характере досье ЮКОСа. Сам Леонид Невзлин в интервью журналистам заявлял, что приезд Литвиненко в Тель-Авив был для него неожиданным. Он также сообщил, что после смерти Литвиненко передал досье в посольство Великобритании для отправки в Скотленд-Ярд. Нельзя, конечно, проверить, было ли передано досье полностью или только частично. На вопросы о содержании досье Невзлин обычно отвечал, что Литвиненко привез ему материалы о преступлениях российского правительства.

Леонид Невзлин был наиболее влиятельным партнером М. Ходорковского. После ареста Ходорковского и Лебедева в конце 2003 года Невзлин был вызван в прокуратуру РФ на допрос. Второго вызова он не стал дожидаться и улетел в Израиль, где сразу получил гражданство. Вместе с ним туда же приехали и двое его партнеров – Михаил Брудно и Владимир Дубов, которые, как евреи, тоже имели право на немедленное получение гражданства и защиту в этой стране. Другие члены руководства ЮКОСа, быстро покинувшие Россию, обосновались в Лондоне. ЮКОС в 2003 году был уже международной компанией, имевшей обширные активы за пределами России, главным образом в странах Балтии. Финансовый центр ЮКОСа, группа МЕНАТЕП, находился в Гибралтаре. Управлять компанией можно было не только из Москвы. В 2004 г. председателем совета директоров ЮКОСа был избран Виктор Геращенко, 67-летний бывший председатель Госбанка СССР и Центрального банка России, ушедший с этого поста в 2002 году.

Лично Невзлин вряд ли мог беспокоиться по поводу шантажа, с целью которого составлялось досье ЮКОСа. Он давно уже был обвиняемым по тому делу, по которому находились в заключении Ходорковский и Лебедев. Уже два года существовал международный ордер Интерпола на арест Невзлина и его партнеров в Израиле, а также нескольких директоров, живших в Лондоне. В любой стране, кроме Израиля и Великобритании, они подлежали аресту и экстрадиции в Россию. Шантаж, по-видимому, угрожал всей компании и ее финансам, распределенным по многим офшорным счетам. Личный капитал Невзлина исчислялся миллиардами долларов, капиталы других членов руководства ЮКОСа – сотнями миллионов. Богатые люди в случае шантажа не действуют по собственной инициативе, а советуются с доверенными адвокатами. У любой компании такого ранга есть службы безопасности с профессионалами, взятыми из спецслужб разных стран. Вне всякого сомнения, и адвокаты ЮКОСа, и специалисты его спецслужб объяснили своим клиентам, что Литвиненко только курьер, выбранный для наиболее опасной миссии, благодаря его прошлому опыту оперативного работника. За ним стояла какая-то более интеллектуальная группа людей, составлявших досье. Их возможности можно было оценить по характеру привезенных документов. Чтобы раскрыть состав этой группы, следовало установить тщательное наблюдение за всеми контактами Литвиненко. При этом надо было уложиться в определенные сроки – шантажисты не ждут слишком долго выполнения своих условий.

Уже в больнице Литвиненко говорил, что за ним следили; он и сам хорошо знал все приемы и наружного, и скрытого наблюдения. Он даже назвал имя человека, который якобы вел наружное наблюдение, – Киров. Журналисты стали искать Кирова в Лондоне и обнаружили, что человек с такой фамилией служил в российском посольстве в прошлом, но уехал в 2005 году или раньше. Наблюдение за Литвиненко в конце сентября и в начале октября выявило несколько его контактов и встреч. Прежде всего – с Луговым, Скарамеллой, Лимаревым, Швецом и Фельштинским. Литвиненко часто встречался и с Владимиром Буковским. После убийства в Москве 7 октября журналистки Анны Политковской Березовский, который был с ней хорошо знаком, решил создать группу для независимого расследования. В нее вошли Литвиненко, Лимарев, Скарамелла и Швец, они обсуждали эту миссию в Лондоне. Можно предположить, что эксперты службы безопасности ЮКОСа стали прослушивать и телефоны Литвиненко, домашний и мобильный. Для профессионалов это не такая уж сложная проблема. Ликвидировать, если такое решение было принято, нужно было всю группу шантажистов, а не только курьера. При ставках в миллиарды долларов другого решения не могло быть. Судя по следам полония, первая попытка отравления Лугового, Ковтуна и Литвиненко была совершена в середине октября, когда Луговой и Ковтун прилетели в Лондон и встречались с Литвиненко. Все места, где в тот приезд были Луговой и Ковтун, оказались загрязненными полонием. Для Ковтуна это была первая в его жизни поездка в Лондон, впервые он встретился и с Литвиненко. Вряд ли он был посвящен в дела ЮКОСа. Но Луговой бывал в Лондоне и летом, и в сентябре 2006 года и посещал Литвиненко в его доме на севере Лондона. Если Литвиненко подробно рассказывал Юлии Светличной в мае о своих планах по шантажу олигархов, то он, безусловно, посвятил в эти планы и Лугового. На пресс-конференции в Москве 31 мая 2007 года Луговой и Ковтун сообщили, что Литвиненко рассказывал Ковтуну о том, что он собрал обширный материал для шантажа Березовского и «обратился к Ковтуну с просьбой найти надежного человека, который познакомил бы Березовского с этими компрометирующими материалами»[25]. Литвиненко предполагал, что эти документы можно было оценить в несколько миллионов долларов. По словам Лугового, они с Ковтуном отказались от этого проекта. К началу этой встречи служба безопасности ЮКОСа была уже мобилизована для нейтрализации шантажистов. 1 ноября, когда Марио Скарамелла встретился с Литвиненко в суши-баре, они оба уже имели в своих телах какие-то дозы полония, оставлявшие следы. У Скарамеллы не было никаких контактов с Луговым и Ковтуном, он их даже не знал. Это означает, что итальянец мог быть отравлен полонием раньше, у себя дома в Неаполе.

Вся цепь событий, которые привели к возможному второму отравлению Литвиненко, началась с Евгения Лимарева, создавшего в 2001 году под руководством Гольдфарба интернетовский сайт «РусГлобус» для Березовского, смонтировав все необходимое для этого оборудование в одном из городков французских Альп. Брат жены Лимарева, живший вместе с ним, был специалистом по компьютерам. В конце октября 2006 года Лимарев, анализируя разные электронные материалы, обнаружил, что образована ударная группа для физической ликвидации определенных людей. Эта группа была замаскирована под организацию «Честь и достоинство», созданную ветеранами КГБ. В том списке, который Лимарев по электронной почте отправил Скарамелле 28 октября, был и сам Скарамелла, его шеф по «комиссии Митрохина» сенатор Паоло Гузанти, Литвиненко, Владимир Буковский и кто-то еще. Это письмо Лимарева есть в Скотленд-Ярде, но полностью никогда не публиковалось. Маскировка «ударной группы» под ветеранов КГБ или ФСБ была понятной. Скарамелла, получив письмо Лимарева, очень испугался и позвонил Литвиненко с просьбой о встрече в Лондоне. Условились встретиться 1 ноября в японском суши-баре на Пиккадилли. Здесь и был впоследствии найден первый след полония. В настоящее время считается, что источник этого следа находился там же при встрече Литвиненко, Лугового и Ковтуна 16 октября.

Так или иначе, но все, кто контактировал с Литвиненко в октябре, были отравлены полонием, хотя и в разной степени. У Ковтуна волосы начали выпадать уже в декабре 2006-го, у Скарамеллы – только в марте 2007 года. Полоний-210 после попадания в организм дольше всего, в течение 5–6 месяцев, накапливается именно в волосяных сумках кожи. В других органах пики накопления приходятся на первые недели после отравления. Лимарев и Швец быстро «ушли в укрытие» и после смерти Литвиненко не обращались к врачам. Но я не исключаю, что и они получили определенные дозы полония, и им было бы полезно пройти обследование. Луговой получил меньшую дозу радиотоксина, чем другие. Однако его жена и трое детей, которые были с ним в Лондоне с 31 октября до 3 ноября, тоже прошли в Москве обследование на полоний.

Пресса и первые книги-детективы, рассматривая эти факты, развивали версию, которой придерживался и Скотленд-Ярд. Согласно ей, Скарамелла загрязнился полонием от контакта с Литвиненко (при встречах они целовались), тогда как Ковтун и Луговой были отравителями, неумело обращавшимися с ампулой или капсулой с радиоизотопом, и загрязнили сами себя. Такая теория годится только для наивных людей, не имеющих никакого представления о радиоактивных изотопах. Противоречивые сведения, появившиеся в прессе об уровне полония, обнаруженном у Скарамеллы, мешали полиции в первые недели сделать Лугового и Ковтуна главными обвиняемыми. Консультировавший Скотленд-Ярд по поводу полония профессор Ник Д. Прист (Nick D. Priest), эксперт по токсикологии, работавший в одном из университетов Лондона, произвольно предположил, что при анализе образцов мочи Скарамеллы на полоний их могли просто перепутать с анализами мочи самого Литвиненко, так как эти анализы проводились в одной и той же лаборатории атомного центра в Олдермастоне. Это нелепое объяснение сразу попало в прессу, и Скарамеллой перестали интересоваться. Полоний выделяется из организма на 98 % с желчью, через кишечник, а не с мочой. У Литвиненко полоний действительно был обнаружен в моче, в последнем ее образце, полученном за несколько часов до смерти. Скарамелла проходил специальное обследование на полоний, притом дважды – в конце ноября и в течение двух недель декабря. Эти тесты включали не только мочу. Перепутать результаты анализов Литвиненко и Скарамеллы было просто невозможно.

Загрязнения радиоизотопами, попадающие на кожу, не проникают в кровь. Опасны лишь аэрозольные отравления, очень редко происходящие на предприятиях, производящих чистые радиоактивные изотопы. Я сам работал в лаборатории с разными радиоизотопами в течение почти сорока лет, в 1950-е годы – в Москве, в 60-е – в Обнинском институте радиологии и с 1973 года – в Лондоне. В 1953–1961 годах при работе с растениями дозы часто были очень большими, до 500 милликюри, а средств защиты, экранов или даже тонких резиновых перчаток, не было. Соблюдая осторожность, я никогда не был загрязнен. Но пальцы рук нередко имели повышенную радиоактивность, которая легко отмывалась.

После 1958 года во всех научных институтах, имеющих дело с радиоактивностью, были введены достаточно строгие правила контроля. В Обнинске, в корпусе института для работы с радиоактивными материалами, всех сотрудников проверяли на радиоактивность на одежде, обуви и на руках при выходе из здания. При наличии загрязнений, что иногда случалось, нужно было менять одежду и отмываться в душевых. Если полоний, привезенный в Лондон, был в форме раствора соли, который добавили в чай, как следует из версии британских детективов, то уровни загрязнения, обнаруженные у Скарамеллы, Лугового и Ковтуна, и то, что радиоактивность сохранялась долго, можно объяснить лишь оральным поглощением.

С полонием-210, которым отравили Литвиненко, работал, конечно, опытный человек или группа. Ошибка была совершена, по-видимому, при определении дозы. Она, наверное, при планировании операции, рассчитывалась по существующим данным из опытов на животных. Между тем мелкие лабораторные животные, такие как мыши, крысы или морские свинки, намного чувствительнее к уровню радиоактивности, чем крупные животные и человек. Кроветворение происходит у мелких животных в 4–5 раз интенсивнее, чем у человека. Это относится и к общему метаболизму. Зрелые эритроциты циркулируют в крови крыс 25–30 дней, в крови людей – 120–130 дней. Приводимые в справочниках так называемые летальные дозы разных радиоизотопов рассчитаны, как правило, на основании их внутривенных инъекций. Между тем, если, например, соли радиоактивного фосфора или соединения радиоактивного углерода или трития всасываются из пищеварительного тракта в кровь почти на 100 %, то соли полония и других тяжелых металлов очень плохо проходят в кровь через кишечную стенку. В кровь попадает лишь 5–6 % полония, если он добавлен в пищу. В обзорах по токсикологии эту цифру округляют до 10 %. Для радиоактивного фосфора летальная доза начинается с 10 милликюри, или 0,4 гигабеккереля.

Полоний более токсичен. При оральном попадании в организм 3 гигабеккерелей, которые якобы получил Литвиненко, это не сто летальных доз, как утверждала пресса, а лишь одна. Летальной считается доза изотопа, от которой умирают не все, а только 50 % экспериментальных животных. Организаторы этого преступления должны были знать основные сведения из радиобиологии. Однако маловероятно, что они хорошо знали токсикологию полония. С радиоактивными материалами в настоящее время работают десятки тысяч лабораторий и сотни тысяч людей. Число специалистов, имеющих опыт работы с полонием-210, во всем мире, наверное, не превышало в 2006 году 150–200 человек. Интерес к полонию 20–30 лет назад был значительно выше, чем сейчас. Резко снизилось и его производство для научных целей.

Первое отравление полонием Ковтуна, Лугового и Литвиненко произошло в середине октября, вскоре после того, как друзья Литвиненко прилетели в Лондон. Этот визит, безусловно, обсуждался заранее по телефонам и по электронной почте, и он не был неожиданным. Самолеты, которыми Луговой и Ковтун прилетели тогда в Лондон и улетели через три дня домой, принадлежали российской компании «Трансаэро». По сообщениям прессы, эта компания не разрешила экспертам Скотленд-Ярда проверить салоны самолетов на альфа-радиацию. Однако российские эксперты, безусловно, проделали эту работу. Ее результаты пока засекречены. Но гостиничные номера в Лондоне, где останавливались Ковтун и Луговой, были загрязнены полонием. Дозы, полученные тремя русскими в середине октября, были значительными, но не летальными. Для полония, из-за его очень медленного выведения из организма, летальность, то есть возможность умереть из-за постепенной аккумуляции дозовой нагрузки, растянута на несколько месяцев. В этот же период получил полоний, по-видимому, и Скарамелла. Были ли попытки дать полоний Лимареву и Швецу, пока неизвестно, так как они не проходили обследований. Но это можно сделать и через год с помощью биопсии кожи. В интервью Элеоноре Сюльеер, опубликованном 22 декабря 2006 года в женевской газете Le Temps, Евгений Лимарев сказал: «Поскольку я вижу, что произошло с Литвиненко, я боюсь, что со мной может произойти то же самое».

Луговой и Ковтун решили пройти обследование в начале декабря по собственной инициативе. Это было результатом ухудшения самочувствия Ковтуна и начавшегося у него выпадения волос. Их поместили в специализированную радиологическую больницу № 6 Минатома, где в прошлом лечились чернобыльские ликвидаторы и где тысячи чернобыльцев проходят периодическое обследование.

Во всех многочисленных версиях о причинах убийства Литвиненко, в том числе и в той, пока неизвестной, которая лежит в основе расследований британской полиции, считается, что Литвиненко был единственной жертвой и единственной мишенью преступников. Но эта теория делает совершенно непонятным, почему был использован полоний-210, ранее никогда для подобных целей не применявшийся. Нередкие попытки объяснить применение полония стремлением вызвать особо мучительную смерть или всемирную сенсацию совершенно неубедительны. Профессионалов «нейтрализации» интересует прежде всего гарантия надежности выбранного средства. Полоний обнаружить очень трудно, и поэтому возникшая сенсация была случайной. Если бы смерть жертвы наступила днем раньше, никакой сенсации не было бы. Необходимость «нейтрализации» группы шантажистов, состоящей из нескольких человек, живущих к тому же в разных странах, делает более понятным выбор именно этого изотопа. Радиационное отравление обеспечивает большой резерв времени. Симптомы даже от летальной дозы начинают появляться через 10–15 дней из-за отсутствия эффективного кроветворения. При радиационном отравлении изотопами с гамма– и бета-радиацией симптомы отравления появляются быстрее. Особенно ярко проявляется кишечный синдром – из-за поражения делящихся стволовых клеток кишечника. Альфа-радиация полония не проникает в слой стволовых клеток через стенку кишечника. Разные альфа-источники дают также небольшое гамма-излучение, что делает возможным их обнаружение радиационным мониторингом в аэропортах. У полония гамма-спектр минимален, и его невозможно обнаружить в аэропорту. Если бы для «нейтрализации» группы шантажистов были выбраны другие методы, то акции нужно было бы проводить синхронно, что трудно в случае, если члены группы живут в разных странах. Если погибнет только один или два человека, то остальные могут передать досье тем, кто сможет его использовать против интересов акционеров ЮКОСа. Поэтому ни автомобильные аварии, ни пистолеты, ни химические яды не подходили для этой цели. Некоторые биологические яды действуют медленнее, иногда через два-три дня. Таллий действует еще медленнее, и именно поэтому в первом диагнозе было подозрение на отравление таллием. Но для отравления им нужны очень большие дозы, больше грамма. Полония же требуется в миллионы раз меньше. От радиоактивности люди сначала попадают в больницу и лежат там долгое время. При отравлении полонием диагноз поставить очень трудно не только потому, что он дает только альфа-излучение, но и прежде всего потому, что полоний раньше никогда для криминальных целей не использовался. Ни в одном руководстве по общей токсикологии ничего не говорится про полоний-210.

Я совершенно не уверен, что в группу шантажа кроме Литвиненко входили все те люди, у которых были обнаружены большие дозы полония, или те, которые попали в список, посланный Лимаревым Скарамелле. Но у тех, кто организовал контрмеры против шантажа, именно они могли вызывать подозрения из-за своих связей с Литвиненко.

Лимарев и Швец были специалистами по компьютерным расследованиям на уровне хакеров. Никто из них не имел постоянной работы и стабильного дохода. Их стремление зарабатывать деньги любым способом и в больших количествах было очевидным. Заявление Лугового для прессы о том, что он мультимиллионер, владелец завода напитков в Рязани и охранной компании «Девятый вал», появилось лишь в декабре 2006 года. В Лондон он приезжал очень часто именно для заработков и частных контрактов. На пресс-конференции 31 мая 2007 года Луговой рассказал, что составлял вместе с Литвиненко инвестиционные рекомендации для некоторых британских компаний, которые очень щедро оплачивались. Скарамелла занимался шантажом уже с юности, когда, незаконно присвоив себе звание «инспектора», проверял богатые имения в окрестностях Неаполя и, находя нарушения экологии и незаконные постройки, требовал штрафы наличными, которые нигде не регистрировались. Работа комиссии Митрохина по выявлению агентов КГБ в Италии также была рассчитала на шантаж левых политиков, включая кандидата в премьеры Романо Проди.

К концу октября 2006 года стало очевидно, что дозы полония, которые получили некоторые из шантажистов, оказались недостаточными. Нужно было повторять операцию, причем не только по отношению к Литвиненко. Хотя досье отвезли Невзлину, не исключено, что и другие члены руководства ЮКОСа, прежде всего в Лондоне, тоже подвергались шантажу. Шантажируемые люди не обращаются в полицию. Полет Литвиненко в Израиль невозможно было совершить секретно. Но акции по отношению к лондонским мини-олигархам из этой компании могли быть более скрытыми. После смерти Литвиненко живший в Лондоне Алексей Голубович, директор ЮКОСа по стратегическому планированию и корпоративным финансам, совершенно неожиданно решил вернуться в Россию, сдаться властям и дать показания на новом судебном разбирательстве против Ходорковского и Лебедева в обмен на юридический иммунитет. Предоставление иммунитета кому-либо из членов преступных группировок в обмен на показания – это широко применяемый юридический прием. Он нередко использовался и в Великобритании, особенно в период конфликта в Северной Ирландии.

Управление акциями и финансами ЮКОСа проводилось через Группу МЕНАТЕП, банковский офшор в Гибралтаре. Голубович владел только 4,4 % этого офшора. Это были сотни миллионов, но не миллиарды долларов. Российская прокуратура обвинила Голубовича в тех же финансовых преступлениях, за которые были осуждены Ходорковский и Лебедев. Но Голубович успел вместе с семьей уехать в Англию. В Лондоне он основал небольшую инвестиционную компанию. В России тем временем был оформлен ордер Интерпола на арест Голубовича. В Англии этот арест ему не грозил, но за пределы королевства выезжать было опасно. Однако весной 2006 года Алексей Голубович решил все же рискнуть и поехать в Италию. 10 мая 2006 года он был арестован итальянской полицией в Пизе. Российская прокуратура немедленно потребовала его экстрадиции. Но решение об этом мог принять только суд. В Италии такие разбирательства тянутся долго. Прокуратура Тосканы поддерживала требование об экстрадиции. Дело слушалось в суде этой провинции. Суд, состоявшийся только 18 октября 2006 года, отказал российским властям в экстрадиции Голубовича. Причины отказа пока неизвестны, так как судебное заседание по просьбе Голубовича было закрытым. За этими событиями в России внимательно следила газета «КоммерсантЪ». У Голубовича был серьезный конфликт с остальным руководством ЮКОСа по поводу распределения акций группы МЕНАТЕП. Голубович считал, что ему должно принадлежать 7, а не 4,4 %. Он заявлял, что на него и на его семью было два покушения, в одном из которых в качестве яда использовалась ртуть. В организации покушений он подозревал службу безопасности ЮКОСа. Голубович настолько боялся за свою жизнь, что даже место, где происходил суд по поводу экстрадиции, было засекречено. Прокуратура Тосканы обжаловала решение суда в апелляционном суде Флоренции, и дело продолжилось.

Леонид Невзлин не был наиболее уязвимой мишенью для шантажа среди руководства ЮКОСа, так как ему лично терять было особенно нечего. Главными мишенями для шантажа, связанного с раскрытием каких-то финансовых активов, о которых не знали в Москве, могли быть Ходорковский и Лебедев, уже находившиеся в заключении. Им в этом случае грозил новый суд. Но особенно тяжелые последствия информация из досье ЮКОСа могла представлять для Алексея Голубовича, финансового директора ЮКОСа, который в сентябре 2006 года находился под наблюдением полиции в Италии, ожидая решения суда об экстрадиции в Россию по ордеру Интерпола. Именно Голубович осуществлял в 1999–2003 годах создание офшорных компаний, покупавших нефть в России по внутренним ценам и перепродававших ее по мировым, скрывая прибыль на тайных счетах. Деньги переводились на разные счета на основании подписей Голубовича. Невзлин был вторым после Ходорковского держателем пакета акций ЮКОСа, но он не имел исполнительных полномочий. Трудность положения Голубовича определялась также и тем, что у него в России оставались очень большие активы: компании «Русский текстиль», «Русские инвесторы» и другие. Жена Голубовича Ольга Миримская тоже была крупным дельцом и владела компанией «Русский продукт», состоявшей из множества предприятий пищевой промышленности по производству чая, кофе, овощных консервов, геркулеса и многих других. Капитализация «Русского продукта» приближалась к двум миллиардам долларов. Личный капитал Ольги Миримской, возможно, превышал капитал ее мужа. Миримская и ее трое детей жили в России, однако проводили значительную часть времени за границей.

К Голубовичу у Генеральной прокуратуры РФ были такие же претензии, как и к Ходорковскому и Невзлину. Дело ЮКОСа началось в России именно с них не потому, что они были наиболее богатыми членами руководства компании, а потому, что они стали слишком активно заниматься оппозиционной политической деятельностью. Первые документы для следствия по делу ЮКОСа, поступившие в Москву в 2003 году, касались операций с прибылями компании, которые проводил Голубович. Они поступили из Франции, так как отмывание прибылей ЮКОСа осуществлялось в основном через французские банки. Доверенная сотрудница Голубовича, гражданка Франции русского происхождения Елена Попова Коллонг (Elena Popova-Collongues) создала в разных безналоговых мини-государствах около 30 счетов, на которые переводились прибыли ЮКОСа. Французские налоговые службы, обнаружив прохождение через банки более 300 миллионов американских долларов, предъявили Елене Поповой налоговые требования на 15 миллионов долларов, которые она не могла уплатить. В 2003 году Елена Попова была арестована в Париже, и ей грозило тюремное заключение. Именно этот эпизод стал началом дела ЮКОСа и в России. В 2003 году финансовые детали этого дела достаточно подробно обсуждались в западной прессе именно как коммерческие, а не политические. Голубович по непонятным причинам отказался заплатить французские налоги. Елена Попова в результате этого передала всю документацию по банковским операциям российским властям для оказания давления на ЮКОС. Это спасло ее от тюрьмы. Она и сейчас живет под охраной полиции. Но в Генеральной прокуратуре РФ возникло дело Голубовича. Сам олигарх быстро уехал в Англию. Уже после этого у него возникли конфликты с Невзлиным, главным образом из-за финансовых проблем. Голубович хотел консолидировать свои активы и начать самостоятельный бизнес. Но он претендовал на такую долю финансовых активов ЮКОСа, которая не устраивала других членов компании. Он также обвинял Невзлина в попытках отравления и его самого, и его жены. Боясь за свою жизнь, Голубович жил в основном на своей яхте «Халила». В ночь на 18 июня 2006 года лондонский офис Голубовича был взломан и ограблен. Но похищены были только личный компьютер олигарха и ряд документов. Пытались унести и сейф, но он оказался слишком тяжелым. Сам Голубович подозревал в этой акции службу безопасности ЮКОСа. Нельзя, конечно, исключить и того, что сведения из персонального компьютера Голубовича и другие документы пополнили досье ЮКОСа, которое готовилось для шантажа. Лондонская полиция начала расследование этого налета, но выводов о его организаторах нет и до настоящего времени.

С другой стороны, нельзя исключить и того, что ликвидация компьютера Голубовича и некоторых документов была просто попыткой скрыть от полиции сведения о финансовых трансакция, имевших нелегальный характер. Еще в ноябре 2003 года британский финансовый веб-сайт thisismoney co/uk(23 November 2003) опубликовал в статье «British connection in Moscow oil saga» данные о том, что между 1995 и 2000 годами Елена Попова производила переводы денег на офшорные счета и через британские банки и лондонское отделение американского банка JP Morgan Chase. Было переведено около 800 миллионов долларов в банки Швейцарии, Сейшельских, Багамских островов, Панамы, Люксембурга и других стран. Британия, однако, имеет более либеральные банковские законы, и здесь никаких претензий в отношении налогов не было. Но Голубович был столь напуган арестом Ходорковского, что его местонахождение после побега из Москвы было неизвестно. Впоследствии выяснилось, что он находился на Маврикии в Индийском океане.

Однако сам Голубович не стал ждать окончательного решения и вступил в переговоры с российскими властями. 16 января 2007 года, после гарантий прокуратуры России, Голубович вернулся в Москву. Он решил, что жизнь в России будет для него безопаснее. Сейчас он активно сотрудничает как свидетель со следствием по новому делу против Ходорковского и Лебедева. Он не встречается с прессой, и место его жительства засекречено. Генпрокуратура РФ заявила, что намерение вернуться в Россию выразили и другие члены руководства ЮКОСа. Но их имена пока не были названы.

Смерть Литвиненко и дело ЮКОСа в расследованиях Скотленд-Ярда никак не связаны. Британская полиция изучала только след полония и не пыталась расследовать возможные мотивы преступления. Однако Генеральная прокуратура России, возбудив в начале декабря дело об убийстве гражданина России Литвиненко и покушении на убийство гражданина России Дмитрия Ковтуна, объединила его с уже находившимся в разработке делом ЮКОСа, расширив таким образом число людей, которых российское следствие хотело допросить в Лондоне. Британская полиция допрашивала в Москве только тех свидетелей, которые оставили в Англии и в Германии следы полония-210. У российских следователей появился более широкий круг свидетелей. Официальный запрос из России по этому поводу был подан в министерство внутренних дел Великобритании 28 декабря 2006 года. Однако российские следователи смогли приехать в Лондон лишь в марте 2007 года, и число людей, с которыми они могли беседовать, было сильно сокращено.

Те люди, которые выбрали полоний-210 для достижения поставленной ими цели – нейтрализации группы шантажистов, вряд ли стремились к широкому паблисити. Это было им просто ни к чему. Полоний расширял для них оперативное время для действия в нескольких странах, включая и Россию. Он обеспечивал длительную изоляцию отравленных в больницах, причем источник заболевания было трудно предсказать. Несколько фатальных исходов в разных странах и в разное время к тому же трудно было бы связать между собой. Но когда сенсация все же разразилась, радиоактивные метки давали возможность «нейтрализаторам» оставлять множество ложных следов и создавать удобную для них «руку Москвы». Полоний, как природный элемент, образующийся при распаде атомов урана, всегда в ничтожных количествах присутствует в среде, обеспечивая некоторую часть естественной радиации. Каждый день любой человек поглощает с водой и продуктами питания от 1 до 5 пикокюри полония, то есть от одной до пяти миллиардных долей кюри, или от 37 до 150 беккерелей в секунду. Поскольку только небольшая часть полония проходит из кишечника в кровь человека, то было подсчитано, что в среднем каждый житель США получает за сутки в систему кровообращения около 0,2 пикокюри полония[26]. Половина этой дозы поглощается из воздуха через легкие. Этот полоний обеспечивает годовую дозу облучения, или так называемый дозовый эквивалент в 1 миллизиверт. В Англии Агентство по радиационной защите, проверявшее людей, летавших в загрязненных полонием самолетах, посетителей суши-бара и работников гостиниц, где жили Луговой и Ковтун, определило, что полонием были загрязнены в той или иной мере 116 человек. Из них 13, все лондонцы, получили дозу свыше 6 миллизиверт. 73 человека имели дозы от 1 до 6 миллизиверт. Самые высокие дозы (выше 6 миллизиверт, но точных цифр не публиковалось) были у семи работников бара гостиницы «Миллениум», где, по версии Скотленд-Ярда, было произведено отравление. Поскольку этот более высокий уровень загрязнения неожиданно обнаружили лишь спустя две недели после смерти Литвиненко, нельзя быть уверенным, что это был тот же самый полоний, которым был отравлен Литвиненко. С помощью радиоактивности очень легко не только запутать следствие, но и направить его в желательном направлении.

На сайте «[битая ссылка] Газета. Ru» 6 января 2007 года появилось следующее сообщение:

«Генпрокуратура России подозревает в отравлении Александра Литвиненко бывшего совладельца ЮКОСа Леонида Невзлина. Следственные группы, расследующие дело Невзлина и дело Литвиненко, уже объединили свою работу. На этом основании Россия с новой силой требует экстрадиции Невзлина, находящегося сейчас в США.

В расследовании отравления экс-агента ФСБ Александра Литвиненко произошел неожиданный поворот. В среду поздно вечером Генпрокуратура распространила специальное сообщение, в котором указывалось на связь между уголовными делами об убийстве Александра Литвиненко, а также о покушении на убийство предпринимателя Дмитрия Ковтуна (оно было открыто Генпрокуратурой в начале месяца) и делом по обвинению ряда руководящих сотрудников ЮКОСа в совершении преступлений против жизни и здоровья граждан. Следователи по этим двум делам с этой недели объединили работу, сообщили в Управлении взаимодействия со СМИ Генпрокуратуры».

Однако в этом заявлении Генпрокуратуры России отсутствовал очень важный компонент любого обвинения – возможные или предполагаемые мотивы преступления. Было совершенно неясно, почему совладельцу ЮКОСа требовалось устранение Литвиненко. Можно было только предположить, что поездка Литвиненко в Израиль в сентябре 2006 года вызвала подобную реакцию со стороны ЮКОСа. Но об этой поездке знали лишь немногие, и она не фигурировала в следствии Скотленд-Ярда.

При расследовании сложного убийства всегда возникает вопрос о его причинах. Технология самого преступления является уже вторичным фактором. Скотленд-Ярд не стал изучать причины данного преступления, ему была сразу навязана политическая версия – месть шпиону, предавшему свою Родину. Это было понятно обывателю, удобно для прессы и телевидения. То, что Литвиненко не был шпионом, уже не имело значения. Он в своих книгах объявил ФСБ Лубянской преступной группировкой. Это было четыре года назад, и его книга не имела успеха. Но и это никто не принимал во внимание. Принято считать, что секретные службы безопасности, имеющиеся у каждого государства, не прощают предательств.

В Генпрокуратуре Российской Федерации, также возбудившей дело по факту убийства российского гражданина Литвиненко, жившего в Англии, и попытки убийства российского гражданина Ковтуна во время его посещения Англии, была выдвинута другая, экономическая версия этого преступления. Она связала его с серией заказных убийств и отравлений, происходивших на территории России и в других странах, причинами которых были острые конфликты, возникавшие при разделах финансовых и материальных активов нефтяной компании ЮКОС. Наличие таких конфликтов было реальностью, которая подтверждалась соответствующими приговорами российских судов и наличием около десятка ордеров Интерпола на розыск, арест и экстрадицию в Россию конкретных, довольно известных лиц.

До 2006 года Литвиненко не имел никакого отношения к делам компании ЮКОС и на него в российской прокуратуре никто не обращал внимания. Однако, включившись в создание особого следственного досье, которое он сам отвез в Израиль Леониду Невзлину, совладельцу компании ЮКОС, Литвиненко предоставил Генпрокуратуре РФ веские основания для включения его проблем в дело Невзлина, существующее с 2003 года и подкрепленное ордером Интерпола. Решение Генпрокуратуры РФ об объединении этих двух дел было объявлено 27 декабря 2006 года. Оно не вызвало никаких возражений британской полиции. Скотленд-Ярд не был обрадован этим решением, но понимал его законность и объективность. Мгновенную негативную реакцию на это решение проявила только группа Березовского. Поскольку сам Березовский, как человек, получивший политическое убежище, был ограничен в свободе критики российского руководства, выступил Гольдфарб, заявление которого было почти сразу же размещено на сайте «Лента. ru» – в тот же вечер, в 22 часа 55 минут. На следующий день позиция Александра Гольдфарба была изложена и в британской прессе, но в менее резкой форме.

«Заявление Генеральной прокуратуры России о связи уголовного дела об отравлении Литвиненко с обвинениями против бывшего совладельца компании ЮКОС Леонида Невзлина, – утверждал Гольдфарб, – является попыткой отвлечь внимание от главных подозреваемых в этом деле – Андрея Лугового и Дмитрия Ковтуна… Прокуратура привыкла фабриковать и вешать дела на невиновных. То, что Лугового и Ковтуна всячески пытаются скрыть, поместить в больницу, говорит о том, что они стоят за этим преступлением. Как говорится, вор всегда первым кричит: “Держи вора!”»[27]

Следует подчеркнуть, что сам Леонид Невзлин в конце ноября в интервью британской газете Times рассказал, что незадолго до своей смерти Литвиненко передал ему досье по делу ЮКОСа. В декабре это досье было отправлено Невзлиным в Скотленд-Ярд через британское посольство в Израиле. Ранее я высказывал мнение, что составление досье по ЮКОСу, которое могло бы содержать финансовую и другую информацию, необходимую для шантажа укрывшихся в западных странах главных акционеров этой компании, было не под силу одному Литвиненко. Он был курьером для выполнения наиболее рискованной части проекта. Сразу же после смерти Литвиненко детективы Скотленд-Ярда хотели допросить Евгения Лимарева, электронное письмо которого итальянцу Скарамелле стало причиной его приезда в Лондон и предшествовало ленчу в японском суши-баре, считавшемся на тот момент местом отравления. Письмо Лимарева Скарамелле нигде не публиковалось полностью, лишь кратко излагалось, чаще всего на разных интернет-сайтах. Но при этом во всех случаях подчеркивалось, что Лимарев информировал Скарамеллу о том, что российская организация ветеранов КГБ «Честь и достоинство» сформировала ударную группу для физического устранения самого Скарамеллы как сотрудника комиссии Митрохина, работающего с документами из архива КГБ, которые он скопировал и вывез на Запад несколько лет назад, сенатора Паоло Гузанти, возглавлявшего комиссию Митрохина, а заодно – Литвиненко и Бориса Березовского.

Организация ветеранов КГБ «Честь и достоинство», возглавляемая полковником Валентином Величко, действительно существует. В нее входят в основном отставные разведчики, обеспечивающие взаимную экономическую поддержку и добивающиеся помощи от государства, прежде всего финансовой и медицинской. Из числа бывших сотрудников КГБ, МВД и военнослужащих было создано много таких организаций, без которых даже заслуженные генералы и маршалы, потерявшие свои персональные пенсии, государственные дачи и привилегии, не могли обойтись в условиях инфляции, разрухи и хаоса постсоветского периода. В Лондоне на рынке коллекционеров военных наград в 1994–1995 годах появились не только ордена Ленина и Славы, но даже ордена Кутузова и Суворова (с наградными удостоверениями), которыми награждались лишь генералы. Семьи покойных генералов продавали их награды от крайней нужды. Ветераны разведки объединились в своего рода пенсионный профсоюз «Честь и достоинство» вовсе не для мести предателям.

Как мы уже говорили, Евгений Лимарев был создателем сайта для Березовского «РусГлобус», обосновавшемся на французской стороне швейцарско-французской границы в небольшом селении Клюз. Естественно, что следователи Скотленд-Ярда хотели побеседовать с Лимаревым как со свидетелем и попросили своих французских коллег с ним связаться. Эта просьба на следующий день обернулась очередной сенсацией. Французская полиция сообщила, что вся семья Лимарева – жена, дочь и брат жены, эксперт по компьютерам, – исчезла из своего дома и ее местонахождение неизвестно. Судя по всему, Лимарев пересек франко-швейцарскую границу и скрылся в Швейцарии. Были сообщения, что он и его жена похищены. Лимарев скрывался больше двух недель. Возвратившись домой, он в объяснении полиции заявил, что в ноябре, когда он находился в Италии, двери его автомобиля взломали и похитили ключи от его французского дома. Вернувшись домой, он обнаружил пропажу некоторых документов. Именно это обстоятельство вызвало у Лимарева панику. Он полагал, что организация «Честь и достоинство» после Литвиненко намерена покончить и с ним.

Лимарев, безусловно, боялся за свою жизнь, но совсем по другой причине. Он был достаточно опытен и понимал, что его деятельностью могли заинтересоваться совсем другие люди. Он нередко заявлял о том, что пишет книгу об активности ФСБ за границей. На этом основании Лимарев собирал информацию о нефтеперегонном заводе Mazitkiu Nafta в Литве. Этот большой завод, построенный еще в СССР, перешел в собственность республики. Однако литовское правительство продало его небольшой американской компании Williams. Но поскольку снабжение завода российской нефтью прекратилось, то предприятие стало убыточным. Его очень дешево продали ЮКОСу в 2001 году, в период, когда премьером Литвы был Бразаускас, бывший партийный лидер этой республики. Этот завод когда-то был самым крупным предприятием Литвы. Лимарев предполагал, что директора ЮКОСа заплатили очень большую взятку-комиссию Бразаускасу. Это вполне возможно, однако неизвестно, что именно смог выяснить Лимарев, проверяя банковские счета Бразаускаса и его жены в Прибалтике. После ареста Ходорковского ЮКОС как компания продолжал существовать. Но, предчувствуя скорый конец, директора ЮКОСа решили продать свой пакет акций (53,7 %), оцененный в 2,3 миллиарда американских долларов, ведущей польской нефтяной компании PKN Orlen. Сделка была завершена в мае 2006 года. От имени ЮКОСа в этих переговорах выступал директор ЮКОСа Голубович. Акции ЮКОСа хранились в отделении этой компании в Голландии. Лимарев вел работу по изучению этих трансакций совместно с Литвиненко, с которым он познакомился в 2001 году. Литвиненко, находясь в Лондоне, изучал возглавляемую Голубовичем лондонскую инвестиционную компанию. Досье ЮКОСа, которое Литвиненко повез Невзлину, содержало какие-то материалы по этим проблемам и о судьбе тех миллиардов долларов, которые были получены от продажи акций. Лимарев поэтому имел все основания беспокоиться за свою жизнь после убийства Литвиненко. Его разговоры об организации ветеранов КГБ «Честь и достоинство» были исключительно для прессы и телевидения.

Лимарев познакомился со Скарамеллой в 2003 году благодаря Литвиненко.

Лимарев Евгений Львович, родившийся в 1965 году в семье офицера КГБ, окончил факультет экономики элитного Московского института международных отношений. В интервью женевской газете Le Temps 22 декабря 2006 года он сообщил, что с 1988 по 1991 год работал в КГБ, но ушел из этой организации после распада СССР, занявшись бизнесом. Некоторое время он пробовал заниматься политикой и был помощником спикера Государственной думы Геннадия Селезнева. Он также был членом некоторых комитетов Думы с международными связями и часто бывал в Швейцарии. К этому времени относится и знакомство Лимарева с Березовским. ЮКОС имел много счетов в разных банках Литвы, Латвии и Эстонии. Лимарев пробовал следить за перемещениями этих фондов. Нет сомнения, что досье, которое Литвиненко повез в Израиль в сентябре 2006 года, составлялось с участием Лимарева.

В лондонской воскресной газете The Observer от 3 декабря 2006 года, в которой впервые появилась версия шантажа ЮКОСа как одной из возможных причин смерти Литвиненко, основным составителем досье ЮКОСа назван Юрий Швец. Его вклад был, безусловно, максимальным, так как для него это была профессиональная работа. Сам Литвиненко имел хороший опыт получения секретной информации через Интернет, но только на русском языке. А почти все компьютеры ЮКОСа в России были конфискованы еще в 2003–2004 годах. Недоступной для российской прокуратуры могли быть только зарубежные активы этой международной компании. Швец был очень встревожен отравлением Литвиненко и несколько раз звонил ему в больницу. Все эти разговоры, очевидно, записаны службой Скотленд-Ярда. Швец был также одним из консультантов комиссии Митрохина в Италии, и Скарамелла прилетал в США для обсуждения с ним некоторых документов этого архива. Скарамелла и сенатор Гузанти изучали этот архив для того, чтобы определить возможность проникновения КГБ в политическую элиту Италии через сильные в прошлом левые партии.

Материалы комиссии Митрохина в Италии также тщательно изучались для возможности шантажа левых политиков и ученых Италии. Главной мишенью этого шантажа был Романо Проди, основной конкурент Берлускони на предстоящих выборах. Поскольку записи Митрохина были рукописными копиями и имена в бумагах КГБ были зашифрованы псевдонимами, использование их в судах не представляло возможности. Но для шантажа они подходили. Попытка шантажа Романо Проди, предпринятая главой комиссии Гузанти, провалилась, и поэтому претворение в жизнь его угрозы разоблачить Романо Проди как агента КГБ было возложено на Литвиненко. 3 февраля 2006 года Литвиненко перед камерами итальянского телевидения сделал заявление о том, что он как бывший полковник КГБ получил еще в 1996 году информацию от генерала КГБ/ФСБ Анатолия Трофимова о том, что Романо Проди, в то время занимавший пост президента Европейского союза, – «наш человек, он кооперирует с КГБ» и «мы с ним работаем». Вопросы Литвиненко задавал Скарамелла. Перевод на итальянский делал Максим, сводный брат Литвиненко, живший в Италии. Заявление Литвиненко, переданное по какому-то из каналов телевидения, было сфабриковано, и оно не произвело большого впечатления в Италии. Проверить его не представлялось возможности, так как генерал Трофимов был убит в Москве в 2005 году, уже после выхода на пенсию. Литвиненко по своему положению в ФСБ в 1996 году не мог находиться в контакте с Трофимовым, заместителем председателя ФСБ, и обсуждать с ним проблемы внешней разведки. Романо Проди, естественно, заявил, что это намеренно сфабрикованная клевета. Службы безопасности Италии, расследовавшие это эпизод, пришли к такому же выводу.

После смерти Литвиненко Юрий Швец тоже боялся за свою жизнь и временно исчез из своего дома в Вирджинии, недалеко от Вашингтона. Однако его временное убежище было известно ФБР, и британские детективы, прилетевшие в США для беседы с ним, ознакомились с его объяснением причин убийства Литвиненко. Версию Швеца я уже обсуждал в седьмой главе. Швец признал, что именно он выполнял главную работу по составлению досье на Виктора Иванова, одного из главных руководителей администрации президента Путина. Это досье, по утверждению Ю. Швеца, могло стать причиной ликвидации Литвиненко, который был соавтором и представлял досье в какую-то неназванную британскую фирму, отменившую в связи с этим подписание коммерческого контракта. Объяснение Швеца было одним из вариантов версии о мести Кремля, которая не имеет никаких серьезных доказательств. Швец, являясь членом группы Березовского, уже в 2004 году выполнял для олигарха сложную техническую работу по расшифровке записанных на пленку разговоров в кабинете президента Украины Кучмы в 1999–2000 годах. Эти пленки также планировалось использовать для шантажа. Поскольку возникла группа (Литвиненко, Лимарев и, возможно, Скарамелла), готовившая досье ЮКОСа, то вполне вероятно, что Швец, как эксперт по банковским операциям, отмыванию денег, коммерческим сделкам глобального масштаба и по анализу финансовых документов, оказывал им профессиональную помощь. В США он консультировал ФБР именно по проблемам отмывания денег, поступавших в американские банки из стран бывшего СССР. 21 сентября 1999 года по этой же проблеме Швец давал показания в комитете по банкам и финансовым трансакциям Конгресса США.

Следует отметить, что Швец, окончивший в свое время Академию КГБ, является профессиональным разведчиком, перешедшим на сторону США. Если он и помогал Лимареву и Литвиненко в составлении досье ЮКОСа, чтобы получить свою долю от продажи досье руководству этой компании, маловероятно, что он мог передать в Генпрокуратуру России компрометирующие ЮКОС сведения в случае убийства курьера Литвиненко. Литвиненко это, безусловно, понимал. Он, очевидно, не был уверен, что страховку ему может обеспечить Лимарев, хотя для Лимарева это было бы единственным спасительным шагом. Именно поэтому Литвиненко в апреле – июне 2006 года рассматривал на такую роль Юлию Светличную. Трудно найти другое объяснение тому, что он, профессиональный работник и КГБ, и ФСБ, столь подробно рассказывал Светличной о своих планах шантажа олигархов и о «горячем» досье ЮКОСа, на которое он возлагал наибольшие надежды. Он также выбрал Светличную и ее коллегу Джеймса Хартфильда для исповеди, о которой я писал в восьмой главе. Джеймс Хартфильд был марксистом и в прошлом – членом компартии. Однако Литвиненко понимал, что и эти люди не являются профессионалами, способными выполнить столь деликатное и опасное дело. Это, возможно, и привело его к контакту с Андреем Луговым, бывшим коллегой, которого он давно знал. Дмитрий Ковтун, которого Литвиненко раньше не знал, возможно, также был информирован о досье ЮКОСа и поездке Литвиненко в Израиль. Они были для Литвиненко надежными людьми, которые могли бы обеспечить передачу досье ЮКОСа в Россию, если с ним что-нибудь случится.

Но за контактами Литвиненко с Луговым и Ковтуном в середине октября 2006 года или ранее наблюдали и другие люди. Логично предположить, что это были не державшиеся на виду неизвестные члены службы безопасности ЮКОСа. По существующей в настоящее время версии Скотленд-Ярда, первое отравление Литвиненко произошло именно в середине октября, когда Луговой и Ковтун находились в Лондоне и обсуждали с Литвиненко ряд деловых проблем. О том, что к этому времени у Литвиненко и Лугового уже были какие-то совместные проекты, свидетельствует заявление Лугового, что в тот визит он привез Литвиненко особую телефонную карточку для связи. А Литвиненко передал Луговому лондонскую телефонную карточку, которая, как выяснилось позже, уже была, загрязнена полонием-210.

О существовании досье ЮКОСа, которое готовили Литвиненко, Швец, Лимарев и, может быть, кто-то еще, стало известно во время встреч Литвиненко с Юлией Светличной в мае 2006 года. Однако не исключено, что подготовка досье не была секретом для служб безопасности ЮКОСа. Шантажистам для сбора компрометирующей информации нужно было взламывать разные секретные файлы, изучать банковские счета и электронную почту. В настоящее время опытные хакеры могут проникать в секретные базы данных даже Пентагона и ЦРУ и снимать деньги с плохо защищенных банковских счетов. Однако само проникновение хакеров в конфиденциальные базы данных регистрируется суперкомпьютерами. Утечку секретных данных не всегда удается предотвратить, но проникновение в базу данных не остается незамеченным. И если службы электронной безопасности ЮКОСа обнаружили «наблюдение», то они, безусловно, подозревали в этом российские спецслужбы. Сигнал тревоги в отношении Литвиненко и его группы мог быть поднят либо в мае 2006 года, либо раньше, если Литвиненко рассказывал об этом досье кому-нибудь еще кроме Светличной. Контрмеры, несомненно, начали принимать в мае 2006 года или раньше. ЮКОС в это время все еще функционировал в России. Совет директоров компании возглавлял Виктор Геращенко, бывший председатель ЦБ РФ.

Шантаж руководства ЮКОСа, грозивший новыми сроками для Ходорковского и Лебедева, экстрадицией Голубовича из Италии и самому существованию компании, не мог, конечно, оцениваться сотнями тысяч долларов или даже миллионами. Такая игра просто не стоила свеч. От ЮКОСа наверняка требовали более высокие суммы, не менее миллиарда долларов или больше. Но подобные требования не могли быть сформулированы Литвиненко, Лимаревым или Швецом. Они были слишком мелкими игроками в столь большой игре. Они – технические исполнители. За их спиной, очевидно, стояли более крупные фигуры, которые и финансировали достаточно дорогостоящее создание самого досье ЮКОСа, для этого нужны были более совершенные и, значит, дорогие компьютеры и немало времени, не менее одного-двух лет.

Незадолго до первых симптомов лучевой болезни, с которой Луговой попал в больницу, примерно 3 и 4 декабря 2006 года, он, считавшийся тогда в Англии главным подозреваемым в отравлении Литвиненко, дал в Москве интервью германскому журналу Spiegel. В этой беседе участвовал и Дмитрий Ковтун, который в то время был уже явно болен, так как начал терять волосы и решил обрить голову. «Он выглядел так же, как и Литвиненко в последние дни своего пребывания в больнице», – отметили корреспонденты немецкого журнала. Когда это интервью было опубликовано в Германии, Ковтун уже лежал в больнице в очень тяжелом состоянии. Совершенно очевидно, что отравление Ковтуна было реальностью, а не симуляцией.

По объяснениям Лугового, он познакомился с Литвиненко в середине 1990-х годов, когда они оба работали на Бориса Березовского. Березовский, и как олигарх, и как член Совета безопасности РФ, имел охрану, в составе которой Луговой и Литвиненко выполняли разные функции. После того как Березовский, а затем и Литвиненко оказались в 2000 году в Великобритании, связь Лугового с ними прервалась до 2004 года. Луговой встретился с Литвиненко снова в октябре 2004 года, уже тогда у Литвиненко возникли серьезные финансовые проблемы в связи с потерей гранта Фонда гражданских свобод. Обсуждались возможности работы в частных компаниях по проблемам безопасности. Луговой к этому времени уже создал в России охранную компанию «Девятый вал» и хотел включить ее в международные системы частных служб безопасности, для которых Лондон является основной базой. Литвиненко нередко звонил Луговому в Москву. На пресс-конференции в Москве 31 мая 2007 года Луговой сообщил, что летом 2006 года он посещал Литвиненко в его доме, причем в отсутствие жены Марины. Не исключено, что именно в тот приезд в Лондон Луговой узнал от Литвиненко и о досье ЮКОСа. В середине октября Луговой прилетел в Лондон вместе со своим другом и сотрудником Дмитрием Ковтуном. На той же пресс-конференции Луговой сказал, что они обсуждали совместные проекты, причем один из них касался возможности шантажировать Бориса Березовского. 16 октября 2006 года Литвиненко пригласил Лугового и Ковтуна на ленч в тот же суши-бар на Пиккадилли. Детективы Скотленд-Ярда впоследствии предположили, что загрязнения полонием-210 в этом баре были связаны с этой встречей трех русских, а не со встречей Литвиненко и Скарамеллы 1 ноября. Но эти следы радиоактивности не означают, что отравление произошло здесь и всех фигурантов вместе. Не исключено, что все трое уже были отравлены и именно поэтому оставляли следы. Скотленд-Ярд считает, что отравление Литвиненко произошло 1 ноября в гостинице «Миллениум». К этому времени Литвиненко и его российские друзья находились под наблюдением, хотя приезд Лугового и Ковтуна в Лондон был действительно связан с намерением посмотреть футбольный матч. Когда популярные российские команды играют в Лондоне, из России, как правило, приезжают от двух до трех тысяч болельщиков, иногда и больше, в основном это достаточно состоятельные люди. По словам Лугового, они не планировали ни встречу с Литвиненко, ни других деловых встреч. Именно Литвиненко звонил в гостиницу и настаивал на встрече. Луговой приехал в Лондон с семьей. Встреча в баре гостиницы продолжалась около тридцати минут. Ковтун заказал для всех джин, но Литвиненко отказался и предпочел чай. Здесь следует отметить, что Литвиненко очень заботился о своем здоровье, он не курил и не употреблял спиртных напитков. В его доме всем гостям было запрещено курить – курильщикам нужно было выходить в сад.

Именно в этом баре британские эксперты нашли через четыре недели загрязненную полонием чашку и еще сильнее загрязненный заварочный чайник. Этот чайник был рассчитан на шесть чашек, чай заваривает обычно персонал бара. Луговой и Ковтун пришли в бар, в котором было назначено свидание, прямо с бизнес-встречи с руководством фирмы безопасности Erinys International Ltd. Все трое договорились о встрече на следующий день. У Литвиненко были к партнерам какие-то предложения, которые предстояло обсудить.

Литвиненко также предлагал свои услуги Erinys. Это была международная компания, для работы в ней хорошее знание английского языка было менее важным, чем опыт работы в КГБ, ФСБ или спецназе. Основана она была недавно, в 2002 году, и обеспечивала охрану и безопасность банков и других финансовых институтов в разных странах, особенно нестабильных, Африки, Ближнего Востока, и даже в Ираке. Ее группы охраны обеспечивали перевозки ценностей самолетами, поездами, автотранспортом и морскими судами. Оперативный персонал фирмы имел хорошую спецподготовку. В последнее время множество таких фирм возникло и в Англии, и в США для выполнения частных охранных функций в Ираке, Афганистане и в других горячих точках. Оперативные команды этих фирм, например в Ираке, освобождают от подобной работы армейские подразделения. Их сотрудники не имеют военной формы и подвергаются меньшему риску. На работу в такие фирмы идут многие участники бывших военных конфликтов в Южной Африке, Родезии, Анголе. Большая часть бывших военнослужащих группы УНИТА в Анголе служит в подобного рода частных компаниях безопасности. Эти люди воевали с ранней молодости по 10–15 лет и поэтому к другой работе мало пригодны. Именно такую работу, но, естественно, не в Ираке или в Африке, а в Англии искал для себя и Литвиненко. Такие охранные компании, которых в Западной Европе очень много, рекламируют свои возможности только через особые, засекреченные сайты в Интернете, и большая часть жителей Англии или Франции о их существовании ничего не знает. Различные группы безопасности есть почти у каждой крупной бизнес-корпорации. Судя по косвенным данным, Луговой и Ковтун, близкие друзья с детства, пришли к идее о необходимости создания подобных фирм и в России, возможно, в кооперации с уже существующими.

Если Литвиненко выбрал Лугового для подстраховки своей миссии в Израиле, то пакет с досье ЮКОСа и необходимыми инструкциями Луговой получил до отъезда Литвиненко в Тель-Авив. Юрий Фельштинский в одном из своих интервью Би-би-си утверждал, что он случайно встретил Лугового в Лондоне в сентябре 2006 года. Сам Луговой не отрицал, что он был в Лондоне в 2006 году много раз. Так или иначе, Литвиненко мог лететь в Израиль с досье ЮКОСа лишь тогда, когда копия этого досье уже находилась в Москве в надежных руках. Вряд ли Лимарев или Швец знали об этом. Что они сделали с копиями досье, которые у них тоже были, установить трудно.

Я понимаю, что моя попытка воспроизведения событий, повлекших групповое отравление полонием-210, в результате которого погиб человек, является гипотезой. Она возникла отчасти на основании неожиданного изменения отношения российских правительственных чиновников к Александру Литвиненко. До 2006 года он входил в категорию предателей, изменников Родины и т. д. После его мучительной смерти о нем стали говорить совершенно иначе, и повод к этому дал лично Путин. 24 ноября 2006 года Путин находился в Хельсинки на саммите ЕС – Россия. Ему уже было известно о зачитанном Гольдфарбом заявлении Литвиненко после смерти. Путин дал ясно понять, что считает это заявление фальшивкой. Интерфакс привел следующие слова президента России: «Смерть человека – это всегда трагедия, и я приношу свои соболезнования близким господина Литвиненко и его семье».

И в старой России, и в СССР, и в Российской Федерации измена Родине, как известно, считалась самым тяжким преступлением. Мера наказания за это преступление хорошо известна. Смерть предателя вряд ли кто-либо из российских лидеров мог счесть трагедией, и никто не стал бы выражать соболезнование семье покойного. Заявление Путина у многих вызвало удивление. После убийства журналистки Политковской Путин, находившийся тогда в Германии, никаких соболезнований семье покойной не высказал. Я могу предположить, что Литвиненко, передав досье ЮКОСа в Генпрокуратуру РФ, а это могло произойти уже в середине ноября, когда стало известно о его отравлении, в определенной мере реабилитировал себя перед теми немногими людьми, которые знали об этом. Если бы у Генпрокуратуры РФ не было оснований для объединения дела Литвиненко с делом ЮКОСа, то вряд ли в Москве стали бы открывать уголовное дело по поводу смерти гражданина России Литвиненко. К этому времени он уже был гражданином Великобритании с британским паспортом на имя Эдвина Картера.

Высказанные соображения и предположения являются, безусловно, сугубо предварительными. Антитеррористический отдел британской полиции, который вел расследование убийства Литвиненко, в других случаях обычно формулирует обвинение и готовит дело для суда. Прокуратура выступает с обвинениями только в суде. В деле Литвиненко этот порядок был по неизвестной причине нарушен. Скотленд-Ярд закончил расследование и передал дело в королевскую прокурорскую службу, не сформулировав никаких четких обвинений. С 1 февраля 2007 года никаких новых следственных действий британской полицией не проводилось. В прессе несколько раз появлялись сообщения о том, что обвинения уже сформулированы и вскоре будут объявлены. Заявление прокуратуры ожидали в марте, затем в апреле. Однако оно появилось только 22 мая 2007 года. Представитель королевской прокуратуры Кен Макдональд, не приводя никаких конкретных фактов и деталей, просто заявил, что «свидетельств, переданных нам Скотленд-Ярдом по делу Александра Литвиненко, достаточно для выдвижения обвинений в отношении Андрея Лугового». Заявление было сформулировано таким образом, чтобы создать впечатление, что решение по этому делу принимал лично Кен Макдональд, без всякого влияния со стороны правительства.

Королевская прокурорская служба обратилась в Генеральную прокуратуру РФ с требованием об экстрадиции Андрея Лугового, но не подкрепила это требование отправкой в Москву так называемой доказательной базы его вины. Адвокаты Лугового не получили никакой возможности для ознакомления с материалами обвинений. Все детали расследования, включая результаты вскрытия (патолого-анатомического и радиологического исследования), оставались засекреченными. Все эти детали обязательно должны быть представлены в суде. При наличии реальных доказательств вины суд мог бы состояться, но без всякой экстрадиции, непосредственно в России. Но в этом, судя по всему, британская сторона не заинтересована. «Замороженность» всего дела будет сохраняться очень долго.

Полоний-210, попадая в кровь, распределяется по внутренним органам неодинаково. Наибольшая его часть, 45 %, концентрируется у человека в печени. Сильно повреждаются почки и костный мозг.

Для преступных целей ни полоний-210, ни другие его изотопы ранее не использовались. Однако случаи отравлений полонием все же происходили, так как производство полония в прошлом было значительно выше, чем в настоящее время. В 1960—1970-х годах полоний, прежде применявшийся в качестве запала для атомных бомб, стали использовать для генераторов электроэнергии на спутниках связи, а также для тепловых батарей «Лунохода-1» и «Лунохода-2». В электрические генераторы того времени в СССР загружалось 7 700 кюри полония. В США изготавливались полониевые генераторы электроэнергии с загрузкой от 1 500 до 2 000 кюри. Они обеспечивали работу аппаратуры спутников в течение лунной ночи. В тепловых батареях луноходов содержалось до 40 тысяч кюри полония-210.

Большинство случайных отравлений полонием и другими радионуклидами происходило на радиохимических предприятиях атомной промышленности, и сведения о них не публиковались в открытой печати. Только в 2001 году в руководстве по радиационной медицине были опубликованы подробности одного случая острой лучевой болезни с летальным исходом от поступления в организм полония. 28 июня 1954 года[28] произошла разгерметизация емкости, содержащей полоний-210, с выбросом полония в воздух рабочего помещения. Сотрудник сорока двух лет, имя которого не называется, работал в течение пяти часов в условиях очень сильной загрязненности воздуха радиоактивным аэрозолем и поглотил через легкие около 3 милликюри полония. Это значение было установлено по распределению полония в разных органах уже после смерти пострадавшего, последовавшей на тринадцатый день. Больной был доставлен в клинику Института биофизики АМН СССР уже на третий день после инцидента. К тому времени наиболее поврежденным органом оказались легкие, у больного развились одышка и пневмония. На шестые-седьмые сутки появились сыпь и геморрагический синдром кровоизлияния в кожу, слизистые оболочки и другие симптомы. Летальный исход наступил при явлениях дыхательной и сосудистой недостаточности. Причиной смерти были двустороннее воспаление легких и генерализованный геморрагический синдром из-за повреждения микроциркуляторного русла – капилляров.

В этой же публикации дается обзор исследований по установлению летальных доз полония-210 в опытах на животных. В экспериментальных условиях полоний всегда вводился путем подкожных или внутривенных инъекций растворов солей. Аэрозольный способ не применялся, так как в этом случае трудно контролировать дозу и неизбежны загрязнение помещения и выброс полония через системы вентиляции. При введении собакам летальных доз полония, вызывавших гибель животных в период от 10 суток до 14 недель, скрытый период острой лучевой болезни продолжался обычно от 5 до 7 суток. Первыми признаками лучевого синдрома были рвота, понос и сильная жажда. У пострадавшего от аэрозоля полония 28 июня 1954 года первые признаки отравления в виде рвоты с желчью появились через 5–6 часов после выхода из загрязненного помещения. К концу первых суток появились боли, одышка и возбуждение. Аналогичные симптомы появились и у Литвиненко в ночь на 2 ноября 2006 года. Следует отметить, что столь быстрая болезненная реакция при попадании аэрозоля в легкие определяется не дозами радиации, которые еще невелики, а микроожогами слизистых оболочек от содержащихся в аэрозоле так называемых горячих частиц. Эффект «горячих частиц» был хорошо изучен у жертв Чернобыльской аварии в 1986 году. Микроскопические частицы в аэрозоле полония имеют температуру около 500 °C. Частицы аэрозоля, попавшие в легкие, постепенно перемещаются в ротовую полость и удаляются с мокротами при рвотах и в результате поносов. Все эти симптомы были у Литвиненко в первую неделю пребывания в больнице. Пожелтение кожи вызывается повреждениями капилляров кожи (геморрагический синдром). У Литвиненко пожелтение началось на 12-й день. У больного, погибшего в 1954 году, геморрагический синдром развился на шестые сутки. Поглощенная доза при этом составляла около 3 милликюри.

Это был единственный до смерти Литвиненко случай острой лучевой болезни, описанный в научной литературе. А вот еще несколько случаев смерти от загрязнения полонием, которые упоминались в общей прессе. Нобус Ямада (Nobus Yamada), японский ученый, работавший в лаборатории Марии Кюри, скончался в 1927 году, Ирен Жолио-Кюри (Irene Joliot Curie), дочь Марии Кюри, умерла в 1956 году. Профессор Института Вейцмана в Израиле Дрор Садех (Dror Sadeh) и его коллеги, профессор Ехуда Волфсон (Yehuda Wolfson) и профессор Амос де Шалит (Amos de Shalit), погибли не от лучевой болезни, а от отдаленных последствий альфа-радиации, от лейкоза, резвившегося через несколько месяцев или даже лет после загрязнения полонием. Его утечка произошла в Институте Вейцмана в 1957 году в секретной лаборатории, сотрудничавшей с американской Комиссией по атомной энергии. Дрор Садех, загрязненный больше других, умер через несколько месяцев от рака. Профессор Волфсон, руководитель лаборатории, умер через несколько лет, тоже от рака. Профессор Амос де Шалит скончался от лейкоза в 1969 году, через 12 лет после попадания неизвестной дозы полония в его организм. Медицинский контроль за всеми сотрудниками этой лаборатории осуществлялся, несомненно, и в последующие годы. Можно предположить, что Александр Гольдфарб, который работал в этом институте в 1975–1980 годах, знал эту историю.

В советской медицинской литературе описаны два случая коллективного загрязнения полонием-210 детей. Данные по первому из них опубликованы в журнале «Медицинская радиология» А. К. Гуськовой с соавторами в 1964 году[29]. Гуськова в 1986 году была главным радиологом знаменитой больницы № 6 в Москве, лечившей пострадавших в Чернобыле, а в год выхода статьи работала в больнице засекреченного центра по производству оружейного плутония и других радиоактивных материалов – «Челябинск-40» (ныне г. Озерск). Поэтому можно предположить, что случай отравления подростков полонием произошел именно там, но точная дата не сообщается. Четверо подростков «самовольно похитили и вскрыли» ампулу смеси полония и бериллия, содержавшую 4 кюри полония в расчете на радиоактивность. Это была огромная доза в 150 гигабеккерелей. Такая ампула служит запалом атомной бомбы и дает мощное нейтронное излучение. Полоний-210 поступал в организм детей с загрязненных кожных покровов рук «через желудочно-кишечный тракт и органы дыхания». Их доставили в больницу только через 21 день, и поэтому все наблюдения были начаты с большим опозданием. Определялось выведение полония с мочой и калом и на этом основании устанавливались приблизительные дозы. Они оказались небольшими – от 0,5 до 11 микрокюри. Первоначальные дозы и степень облучения нейтронами оставались неизвестными. С калом выделялось в 10–20 раз больше полония, чем с мочой. Курс лечения включал внутримышечные инъекции антидота – унитиола и переливания крови, а наблюдение за пострадавшими продолжалось полтора года. Лишь у одного из подростков с максимальной дозой наблюдались диффузное расширение сосудов носа и зева, увеличение печени и небольшие изменения почек.

В 1969 году в том же журнале «Медицинская радиология» был описан аналогичный случай, когда десять детей в возрасте от шести до пятнадцати лет имели контакт с полониево-бериллиевым источником. Полоний-210 поступил в организмы через желудочно-кишечный тракт и органы дыхания, причем в больших количествах, чем в случае, наблюдавшемся А. К. Гуськовой. Дети были помещены в больницу с большим опозданием, и содержание полония в их органах определялось через 2, 9, 21 и 46 месяцев после загрязнения. По динамике выделения полония было определено, что его максимальная доза в организме составляла 113 микрокюри. Двое из пострадавших получили дозы 47 и 13 микрокюри, остальные – от 4 до 0,28 микрокюри. Через 9 месяцев в организмах детей оставалось лишь около 1 % первоначальной дозы. Выделение полония с калом происходило в 20–40 раз интенсивнее, чем с мочой. Детей лечили антидотом – унитиолом, мочегонными, желчегонными и гемостимулирующими средствами. Только у одного из пострадавших, поглотившего 113 микрокюри полония-210, наблюдались, начиная с пятой недели, признаки слабой формы лучевой болезни – точечные геморрагии на голенях и увеличение печени. Не исключено, что у этих детей могли быть отдаленные последствия от воздействия полония, например в форме лейкоза, что становится очевидным лишь через 10–15 лет. Однако наблюдений за ними в течение столь длительного периода не велось. Это исследование проводилось группой сотрудников Харьковского института медицинской радиологии[30]. Однако, где конкретно произошло загрязнение детей, не сообщается. Было подсчитано, что у мальчика десяти лет, получившего максимальную общую дозу 4 мегабеккереля, доза 6 рад приходилась на костный мозг, 20 рад – на печень и 30 рад – на почки. Функциональные повреждения органов начинаются примерно с уровня 100 рад, а доза 400 рад является для костного мозга уже летальной.

В опытах на животных данные о летальных дозах очень разнятся. Однако на основании экспериментов, проводившихся на крупных животных, собаках и обезьянах, в настоящее время принято считать, что дозы от 100 до 300 мегабеккерелей полония-210, поступившего в кровь, то есть от 3 до 10 милликюри, могут вызвать смерть взрослого человека со средним весом 70 килограммов в течение одного месяца. Но при попадании полония-210 в организм с пищей это соответствует 1–3 гигабеккерелям (от 30 до 100 милликюри) или даже больше, так как в кровь из загрязненных полонием-210 продуктов попадет лишь 10 % радиоизотопа[31]. Полоний является токсином только благодаря альфа-излучению. 1 гигабеккерель активности соответствует 1 микрограмму хлорида полония.

Полоний-210 выделяется из организма главным образом вместе с желчью, через кишечник, то есть благодаря функции печени. Выделение с мочой составляет не более 5—10 % от выделения с калом. На третьем месте находится выделение с потом, через кожу. При попадании в легкие часть полония перемещается в ротовую полость и попадает в кишечный тракт или выделяется из легких с мокротами наружу. При поступлении полония-210 с пищей в кровь всасывается не более 5—10 % изотопа. Кишечник, чувствительный к гамма– и бета-радиации, мало повреждается альфа-радиацией. Проходя в ткани лишь на 30–40 микронов, альфа-частицы не достигают делящихся стволовых клеток кишечной стенки, находящихся на наружной поверхности кишечника.

Основные данные о скорости выделения полония у человека были получены не в тех немногих исследованиях случайных отравлений, а в работах с добровольцами, которые соглашались принять внутрь небольшие и неопасные количества радиоактивных препаратов. В период 1950—1960-х годов, когда способность радиоактивных веществ вызывать генетические повреждения клеток и увеличивать шансы раковых заболеваний еще не была изучена, эксперименты с вводимыми добровольцам небольших количеств радиоактивных соединений были распространены достаточно широко. Полоний-210 и некоторые другие изотопы полония с более коротким периодом полураспада применялись и в противораковой терапии. Это было оправдано в тех случаях, когда ни оперативное вмешательство, ни внешнее облучение не могли применяться – например, при метастазах в печени и миелоидных лейкозах. Применение полония-210 для лечения таких форм рака проводилось, в частности, в Онкологическом центре в Москве и в радиологических клиниках разных стран, но лишь в 60-е и 70-е годы, обычно на последних стадиях болезни. Выздоровлений не наблюдалось.

Опубликованные недавно обобщенные данные по радиотоксичности полония показывают, что из тех 10 %, которые поступают в кровь из загрязненной радиоизотопом пищи, за 30 дней из организма удаляется около половины всей радиоактивности. При этом главной системой удаления полония является желчеобразование. Печень поэтому освобождается от радиоактивности быстрее других органов. Из почек удаление полония идет медленно, а в коже изотоп продолжает накапливаться за счет других органов[32]. Через 2–3 месяца кожа содержит почти половину всего полония, оставшегося в организме. Эта картина обнаруживается и при других отравлениях тяжелыми металлами, например свинцом и ртутью, так как они очень плохо фильтруются через почки. Почки приспособлены к удалению токсических веществ, которые образуются в организме. Печень является органом детоксификации ядов из внешней среды, которые нередко повреждают и клетки самой печени.

В коже полоний-210 накапливается главным образом в волосяных фолликулах. Он повреждает делящиеся клетки, которые обеспечивают рост волос. Поэтому волосы через 10–15 дней или позже начинают выпадать вместе с нагруженными полонием клетками волосяных сумок. Именно это явление вызывает загрязнение полонием подушек, матрасов, кроватей и других объектов. Как известно, в Германии, в Гамбурге, полоний-210 был обнаружен в кровати, на которой спал друг Лугового Дмитрий Ковтун, останавливавшийся там 28–30 октября 2006 года на пути в Лондон. Эти загрязнения были явно от уже начинавших выпадать волос. Немецкая полиция быстро открыла дело о нелегальном провозе через Германию радиоактивных веществ, которое не было закрыто и через год. Это было поспешное и неразумное решение, принятое без тщательного радиационного обследования. Ковтун был заражен полонием в середине октября либо через желудочно-кишечный тракт, либо через легкие. Может быть, это произошло еще раньше. Все места в Лондоне, которые он посетил 15 и 16 октября – офисы, рестораны и номера гостиниц, содержали следы полония альфа-радиации.

Когда Ковтун прилетел в Германию 28 октября, его бывшая жена Марина Вал (Marina Wall) встречала его в аэропорту. Именно в машине BMW, в которой Марина привезла Ковтуна домой, были обнаружены впоследствии максимальные уровни загрязнения полонием, в основном на том месте, где сидел Ковтун, но не на сиденье, а на подголовнике. Это говорит о том, что на нем оставались волосы, в фолликулах которых обычно и накапливается полоний. Все эти находки, сделанные уже в декабре, вызвали панику в Гамбурге. На поиски следов полония было мобилизовано более шестисот полицейских, которые обследовали сотни магазинов и ресторанов.

То же самое относится и к Луговому, полониевые следы которого также были обнаружены в некоторых местах после его приезда в Лондон в середине октября. Поскольку эти находки радиоактивности были сделаны почти через полтора месяца, то тщательное, точечное, а тем более радиоавтографическое обследование загрязненных объектов могло бы, наверное, обнаружить радиоактивные волосы, оставшиеся на одеялах, диванах, коврах даже после многих чисток пылесосом. Волосы особенно трудно удаляются из ковров – каждый человек, когда-либо имевший собаку, это хорошо знает.

Радиоавтография является намного более чувствительным методом обнаружения полония-210, чем сцинтилляционные переносные счетчики, применявшиеся полицией. Внутриклеточный полоний (в клетках кожи и волосяных сумках) остается локализованным благодаря оболочкам клеток, тогда как следы полония от выделения пота, мочи или мокрот подвергаются расползанию, вызванному самим альфа-излучением. Крупная альфа-частица, выбрасываемая с большой энергией, сильно отталкивает остаточный атом свинца и соседние атомы полония по принципу отдачи. В радиочувствительной пленке, которую просматривают под микроскопом с увеличением в 500–700 раз, обнаруживаются звездообразные треки разброса альфа-частиц и атомов полония, и они растут при увеличении сроков экспозиции пленок с загрязненной поверхностью. Насколько мне известно, радиоавтографические методы идентификации следов полония не были использованы ни немецкой, ни британской полицией.

Степень адсорбции полония-210 из пищи в кровь на уровне 10 % является условной величиной. В случае потребления полония в очень небольших количествах вместе с естественными продуктами, относительно более богатыми полонием, например мясом северных оленей, питающихся лишайниками, или мясом крабов и устриц, коэффициент усвоения полония значительно выше. Полоний, добавленный в пищу в форме солей, проникает в кровь очень плохо, этот показатель составляет 6 % для хлоридов и 5 % для нитратов. Поскольку коммерческие препараты полония, продаваемые радиохимическими компаниями лабораториям, стоят недешево, почти во всех исследованиях последних десяти лет по токсикологии полония растворы полония вводились животным (мышам, крысам, собакам, бабуинам, морским свинкам) путем внутривенных инъекций, то есть сразу в кровь. Летальные дозы для разных животных определялись путем внутривенных инъекций, так как в этом случае возможна была определенная точность. Именно этим можно, наверное, объяснить неверный расчет летальных доз и необходимость вторичного отравления Литвиненко, Ковтуна и Лугового. Преступники, очевидно, ориентировались на данные, полученные на животных и доступные в Интернете. Очень слабое поступление полония из кишечника в кровь было обнаружено в исследованиях 50—70-х годов, которые нельзя изучить через Интернет.

Применение полония-210 для ликвидации нескольких человек было исключительно сложной задачей, которую не под силу выполнить даже группе лиц, не имеющих представления о радиоактивных веществах и радиобиологии. Должен был существовать какой-то сценарий и рассчитаны дозы токсичности для перорального и ингаляционного вариантов. Пока нет никаких доказательств того, что не использовался аэрозоль полония, по крайней мере в октябре. Однако маловероятно, что в подготовке отравлений участвовали лица, имевшие реальный опыт работы с полонием. В настоящее время с радиоизотопами работают сотни тысяч людей. Но поскольку полоний имеет очень ограниченное применение в экспериментальных работах с животными, во всех странах мира работают с ним, наверное, не больше 150–200 радиобиологов, в основном там, где имеется развитая атомная промышленность или добыча урана. Во всей полониевой тематике доминируют проблемы детоксификации, то есть способов ускоренного выведения полония из организма. Каких-либо других проблем для радиобиологии полония в последние годы не было. Изучение токсикологии полония также сильно сузилось, так как производство и применение полония сведены к минимуму. От 1980 к 2007 году число публикаций по радиобиологии, радиохимии и токсикологии сокращалось. Прекратилось изучение полония в онкологии. В полониевой тематике в настоящее время доминируют исследования по экологии природных изотопов полония в различных биоценозах.

Если взять минимальную летальную дозу полония-210 в 3–4 милликюри, то она соответствует дозе для внутривенного или ингаляционного введения. При добавлении такого количества полония в заварочный чайник, то есть способом, который «открыл» Скотленд-Ярд, в кровь жертвы попадает лишь 4–5 % полония или меньше, так как чайник рассчитан на несколько чашек. Летальная доза влечет за собой лишь 50 % смертности. Поэтому для гарантированного покушения следовало иметь не менее 100 милликюри полония или даже больше. Технически осуществить такой замысел очень трудно, так как коммерческий полоний-210 продается научным лабораториям и в Европе, и в США в форме раствора в концентрированной азотной кислоте. До сравнительно недавнего времени кислотные растворы полония можно было заказать в фирмах: M.G.P-AEA Technology в Чехии, Brawnschweig в Германии и Amersham-Buchler в Великобритании. Сильный кислотный раствор не подходит, естественно, для добавления в чай. Нельзя исключить, что для данного конкретного преступления полоний был заказан в какой-либо иной форме, например, в растворе с органической кислотой. Производство коммерческого полония для научных лабораторий сейчас настолько ограничено, что проверка всех каналов движения расфасованных в ампулы или контейнеры дозированных порций полония в сентябре – октябре 2006 года или в предыдущие два-три месяца не представляла неразрешимой проблемы, так как в течение этого периода вряд ли было больше двадцати-тридцати заказов. Изготовление полония по полному циклу – от висмута до дозированной ампулы раствора Ро-210 – вне уже существующих радиохимических предприятий невозможно, тем более за такой короткий срок.

Поскольку полоний, попавший в организм, подвергается перераспределению между органами и тканями в течение недель и месяцев, радиационные измерения в лабораторной фазе после вскрытия могли установить ориентировочные даты первичного и вторичного отравлений. Однако результаты вскрытия пока засекречены.

Пока нет и сообщений о тех дозах полония-210, которые были обнаружены при обследовании Скарамеллы, Лугового и Ковтуна. В октябре 2007 года, во время визита в Институт биофизики в Москве, при котором находится больница № 6, мне удалось получить информацию о том, что дозы полония в организмах Лугового и Ковтуна в период их обследования там в декабре 2006 года не представляли опасности для их жизни и что лучевая болезнь не диагностировалась. Конкретные величины доз, которые, безусловно, рассчитывались, остаются засекреченными. Но ущерб здоровью был, а опасность отдаленных последствий остается на всю жизнь.

При радиационных поражениях организма от внешних гамма-источников или рентгеновского излучения та или иная, сублетальная или летальная, доза может быть получена мгновенно. Острая лучевая болезнь развивается постепенно, в результате первоначальных повреждений органов и тканей. Никаких радиоизотопов в организме нет, но лучевая болезнь прогрессирует, и все стадии этого процесса достаточно хорошо изучены. При попадании радиоизотопов внутрь организма степень облучения органов, выражаемая в тех или иных величинах, беккерелях, бэрах, радах или грэях, нарастает постепенно. Симптомы лучевой болезни появляются постепенно и последовательно. В первую очередь признаки поражения появляются в тканях, состоящих из интенсивно делящихся клеток, таких как костный мозг, селезенка, наружные слои кишечной стенки и т. д., поскольку делящиеся клетки являются самыми чувствительными к радиационному повреждению.

Другие радиоизотопы ведут себя иначе. Радиоактивный цезий, как аналог калия, повреждает мышечные ткани. Радиостронций, как аналог кальция, откладывается в костях и повреждает главным образом костный мозг. Радиоактивный йод избирательно накапливается в щитовидной железе. Полоний-210 накапливается в органах выделения, быстрее всего в почках, затем в печени и коже. Поскольку выделение полония происходит медленно, то так называемая дозовая нагрузка на ткани постоянно растет. При полониевом отравлении критическим органом оказываются почки.

Было подсчитано, что при попадании в организм 1 гигабеккереля полония-210 и при 10 % его поступления из кишечника в кровь к тридцатому дню после отравления аккумулированная доза на почки составляет 39 грэев или 3900 рад. Печень аккумулирует 25 грэев, а кишечник только 1 грэй. Аккумулированная доза на костный мозг к тридцатому дню равна 4,8 грэя. Повреждение костного мозга более заметно, так как почти прекращается кроветворение. Но функции почек также нарушаются. Эти расчеты сделаны группой ученых из Великобритании и США специально для того, чтобы показать, как мог распределиться полоний-210 в организме Литвиненко. Соответствуют ли они реальным результатам вскрытия, пока неизвестно. Повреждений мышц, сердца, мозга, артерий при отравлении полонием почти нет. Литвиненко, как известно, умер от инфаркта. Поэтому не исключено, что в этом случае, как и в случаях Ковтуна, Лугового и Скарамеллы, гарантированной летальной дозы полония в его организме не было. Если бы диагноз полониевого отравления был поставлен вовремя и были бы начаты инъекции препаратов, которые ускоряют выведение полония из организма в три-четыре раза, то смерть могла бы не наступить.