Человек в штатском, но с военной выправкой диктует машинистке:

— Абзац. При таможенном досмотре сотрудник Алымов счел нужным произвести рентгеноскопическую проверку картины под названием «Подпасок с огурцом» кисти неизвестного художника начала века, которая находилась в багаже вышеупомянутого иностранного туриста. Точка. Абзац.

Рентгеновский снимок показал, что под картиной — кавычки — Подпасок с огурцом — кавычки — скрыта другая картина более раннего происхождения. Точка. Согласно заключению вызванного в аэропорт «Шереметьево» искусствоведа, консультанта Обнорского Ка Гэ, она подпадает под действующие инструкции о запрещении вывоза за границу предметов, составляющих художественный и культурный фонд страны. Абзац.

Принимая во внимание, что на картину «Подпасок с огурцом» предъявлен документ о приобретении ее в комиссионном магазине восемь дней назад, а также то, что попытка незаконного вывоза не состоялась и имела единичный характер, считать нецелесообразным возбуждение уголовного дела о контрабанде. Абзац.

Все материалы передать для дальнейшего рассмотрения в Главное управление внутренних дел Исполкома Мосгорсовета.

Редко доводится Томину посиживать в кабинете. Но еще реже вырывается он из Москвы. Так что с удовольствием шагает по улицам заштатного городка. Цель — краеведческий музей в бывшем купеческом особняке.

Город древний, особняков хватило и райкому, и райсовету, и множеству управлений с неудобочитаемыми вывесками, и милиции. Прочие дома и домишки печально ветшают, но остаются живописными и после столичных коробок ласкают взор.

Встреча с директором Пчелкиным, заурядным мужчиной средних лет, происходит в главном зале музея. Стены увешаны картинами. Бархатным канатом отделен уголок с мраморным столиком и старинными креслами.

Возвращая Томину его удостоверение, директор замечает:

— Здесь вы помоложе… Присаживайтесь, — и отцепляет канат.

— На музейную мебель?

— Что ей сделается?

Оба садятся.

— Я к вам насчет «Подпаска с огурцом», — пускает Томин пробный шар.

— Насчет кого? — изумляется Пчелкин.

— Так называется картина.

— Первый раз слышу. Чья она?

— Автор, к сожалению, неизвестен.

— Хм… А чем же этот подпасок интересен для угрозыска, кроме, простите, огурца? — острит директор.

— Парнишка замешан в темных махинациях… У вас там не Веласкес?

— Он самый! — гордо подтверждает Пчелкин. — «Инфанта», то бишь испанская принцесса. Я, если честно, в живописи не ахти, но тут явно чувствуется классика, верно?

— Я тоже не ахти.

— Тем не менее обратили внимание. А понимающие туристы, те прямо ахают и сразу — за фотоаппараты!

— Да?.. Скажите, товарищ Пчелкин, почему вы не сообщили в Управление культуры о краже в музее?

Пчелкин ошарашен:

— П-позвольте… О чем вы говорите?

— Кража восьми картин из собрания Таланова полгода назад.

— Но… никакой кражи не было!

— Как же не было, когда была. Мне рассказали здесь в милиции через десять минут после моего приезда.

— Не было кражи! — горячо протестует директор. — Была попытка. Неудачная попытка, которую ваши коллеги немедленно пресекли. Вы же видите — все возвращено, ничего не пропало!

— Это еще вопрос. Недавно «Инфанту», разумеется тоже с яблоком и с подписью Веласкеса, пытались вывезти за рубеж. Для маскировки ее переодели подпаском.

— Да вот же она!

— Точно ли она?

Пчелкин вскакивает, подходит к картине справа, слева, вглядывается.

— Ну конечно, она… Все то же самое. Даю вам честное слово!

— Честного слова мало, сами понимаете. Придется забрать вашу «Инфанту», чтобы специалисты могли их сравнить — которая подлинная.

Пчелкин с трудом усваивает новость.

— Картина чрезвычайной ценности, — нервно говорит он. — Я буду ее сопровождать.

— Отлично. А я буду сопровождать вас. Отправимся в среду утренним поездом.

Квартира Боборыкиных в старом доме с высокими потолками — не человеческое жилье, а дом-музей, где тесно от картин, статуэток, горок с фарфором и хрусталем и прочего антиквариата.

Боборыкин, Муза и ее муж Альберт завершают семейную трапезу, в которой главное место занимает богатая сервировка. Боготворимый Музой папа — человек в возрасте, но свеж, бодр и с властностью в повадке. Облик его производит впечатление солидности и некой округлости — не за счет легкой полноты, но из-за манеры держаться: плавные, округлые жесты, закругленные фразы, сглаженность в выражении эмоций и довольство собой.

Муж Музы — Альберт — полная противоположность тестю. Худой, угловатый, несдержанный, неспокойный.

— «Инфанту» я торговал еще у Конкина, — вспоминает Боборыкин. — Таланов перехватил буквально из-под носа.

— Вот жалость! — ахает Муза.

— Я ему сулил и денег кучу и обмен: двух итальянцев и Борисова-Мусатова в придачу. Нет, вцепился намертво. — Боборыкин чуточку сердится от давнишней неудачи. — А потом все собрание отдал в краеведческий музей. Ради чего? Чтобы красовалась табличка: «Передано в дар М. Талановым». Пустое тщеславие, ничего больше.

— Называется, человек пожертвовал народу, — бормочет Альберт с набитым ртом. — А народ даже сторожа не нанял. Муза, подвинь мне масло.

— Неужели действительно из музея украли?

— Ха! Из Лувра воруют. Котлет не осталось?

— Нет, Алик, — виновато отвечает Муза. — Хочешь, возьми мою.

Альберт забирает с тарелки Музы котлету.

— Если повадятся из музеев красть, то я просто не знаю… Кошмар!

— «Кошмар»!.. — передразнивает Альберт. — Да периферийному обывателю что Веласкес, что Собачкин — без разницы.

— Обожаешь строить из себя циника! Папа, чтобы не забыть, ты не ответил про Кипчака.

— Кипчак, деточка, существо безобидное и добропорядочное.

— А у кого, по-твоему, могла подняться рука записать «Инфанту»?

— Начинаем работать на органы? — хмыкает Альберт. — Делать нечего — нажарила бы мужу котлет вдоволь.

Муза со стоном вздыхает, глядя на стену.

— Что? — осведомляется Боборыкин.

— Вообразите, что здесь мог висеть Веласкес!..

— А интересно, сколько бы вы за него теперь выложили? — обращается Альберт к Боборыкину.

— Тысяч двадцать пять-тридцать, — равнодушно роняет Боборыкин.

Альберт на миг перестает жевать.

— Не жирно?

— Если всерьез — на доллары и фунты — за Веласкеса это гроши. Веласкес — это отель-люкс на Ривьере.

Развеселясь от какой-то мысли, Альберт напевает на мотив из «Риголетто»:

— Ля-ля! Ля-ля! Выходит, иностранец роскошно погорел! — и с аппетитом принимается доедать все, что осталось на столе.

— По ассоциации вспомнился забавный случай. В двадцатых годах в Польше жил один художник, который время от времени делал прелестных «Рубенсов», — начинает со вкусом рассказывать Боборыкин. — Варианты, эскизы и свои оригинальные сюжеты. Парочку я видел — гениальная имитация. И вот некий пан-ловкач подбил его на солидного, масштабного «Рубенса». Затем холст записали, нарочно кое-как, и повезли за границу. И таким же манером таможенников взяло сомнение. Технику тогда не применяли, раскрыли картину, глядят — Рубенс! Скандал, газетная шумиха, сенсация. Неизвестное полотно Рубенса пытались тайно вывезти из страны! Картину, естественно, завернули обратно, ловкача всячески срамили, а ему того и надо. Он стал признанным обладателем Рубенса. И пока правда не выплыла наружу, продал его за баснословную сумму.

— А помнишь старичка, который в Столешниковом приходил просить на опохмелку?

— Еще бы! — Боборыкин оборачивается к Альберту. — Классический был специалист по голландцам. Пока не спился, пек их как блины, один к одному. Он говаривал, что в любой галерее мира есть его голландец. И действительно — есть.

Муза бережно собирает на поднос хрупкую посуду и выносит ее из комнаты. Слышится телефонный звонок, отдаленный голос Музы, взявшей трубку, затем она появляется в дверях.

— Папа, Цветков.

Боборыкин выходит.

— На прошлой неделе тебя опять видели в ресторане с женщиной, — горестно говорит Муза, продолжая прибирать.

— Да? В каком? — невозмутимо интересуется Альберт.

— В «Славянском базаре».

— Тебя дезинформировали, дорогая. В «Славянском базаре» я был не с женщиной — с девицей. С этакой дурочкой в стадии молочно-восковой спелости. К сожалению, выяснилось, что ни на что путное она не годится. На беспутное — тем более.

Муза в ярости.

— Проверил?

— Не привязывайся с глупостями. В рестораны я хожу потому, что дома нечего жрать. Мы едим на бесценном фарфоре и хрустале позолоченными вилками и ложками. Но что мы едим? Консервы, бутерброды, бесконечные яички всмятку, хорошо, если магазинные котлеты. Я всегда голодный. Я пережил ленинградскую блокаду! Как мы мерзли… Как мы боялись… Как голодали… Тебе не понять, ты была в тылу. А я хронически голодный.

— Но папа тоже перенес ленинградскую блокаду и очень умерен в еде.

— Ему легко быть умеренным. А мне нужно! Я на все жадный: жратва, деньги, женщины, удовольствия. Папа… У него уже переходный возраст. С этого света на тот.

— Не смей так говорить!

Разгневанная Муза выскакивает из комнаты. Входит Боборыкин.

— Снова ее дразнишь?

— Когда баба влюблена в мужа и ревнует двадцать лет подряд — это уже ля-ля, сплошной юмор, Анатолий Кузьмич.

— Юмор, что влюблена в тебя, Альберт.

Их прерывает звонок в дверь. Альберт выходит и через короткое время возвращается с пожилым добродушным человеком — Вешняковым, неся за ним упакованную картину.

— Кого вижу! — восклицает Боборыкин.

Друзья обнимаются.

— Муза, иди сюда! — зовет Боборыкин.

Появляется Муза.

— Ой, Алексей Николаевич!

Тот ласково целует ее.

— Есть хотите? — спрашивает Муза.

— Ни-ни! Сыт… в общем и целом.

— Тогда чайку, как раз вскипел, — Муза испытывает облегчение.

А Боборыкин косится на картину:

— Что-то привез. Что привез-то?

— Посмотрите — скажете. За приговором приехал.

— Посмотрю, отчего не посмотреть.

— Или я счастливый человек, или…

Альберт тем временем открывает коробку и вдумчиво дегустирует конфеты.

— Эх, терпения нет! Мусенька, давай ножницы! — машет рукой Вешняков.

Он разрезает веревки, снимает упаковку и открывает женский портрет. Долгая пауза. Все пристально вглядываются в картину.

— Где добыл? — коротко и деловито говорит Боборыкин.

— Выловил… из моря житейского. Вам первым показываю.

— Тебе, понятно, снится, что это Рокотов.

Вешняков тяжело вздыхает: угадал Боборыкин.

— А почему бы не Рокотов? — вмешивается Альберт. Он отступает на шаг и декламирует:

Из поездки в краеведческий музей вернулся Томин и застал Знаменского за необычным занятием: на столе его громоздятся альбомы с репродукциями и книги по истории живописи. С притворным ужасом Томин перебирает книги и читает названия, никогда не звучавшие в этом кабинете.

— Устроил себе искусствоведческий ликбез, — разводит руками Пал Палыч.

— Ясно, старичок. И далеко шагнул?

— Дошел до фразы, — Знаменский зачитывает скороговоркой цитату. — «Для достижения центростремительного построения художник подчиняет формы предметов контурным полуокружностям, контрастирующим с цветовыми плоскостями картины, и ставит задачу не портретирования, а конструирования».

— И переводишь без словаря?

— Запросто. Рассказывай, что привез.

— Привез вторую «Инфанту», привез директора музея. Еще привез вагон туману и маленькую тележку полезных сведений.

— Выкатывай хоть тележку.

— Ну, стало быть, картины были украдены и тотчас найдены. Украдены культурно: воры отключили недавно смонтированную сигнализацию. И пока ночной эфир струил зефир, вынесли, что им понравилось. Через окно нижнего этажа. Первым обнаружил пропажу сторож. Под утро, говорит, не спалось, пошел по залам, увидел. Бросился звонить в милицию. Отсюда начинается интересное: картины обнаружили через десять — двенадцать минут. Собака взяла след и мигом привела к котельной — рядом, в двух кварталах. Там все было аккуратно сложено.

— И на радостях никто не подумал, а зачем сложено?

— Естественно. Посмотрел я собаку в работе. По следу идет, но сбивается, возвращается, нервничает. А мне говорят: «Тогда она птицей летела!»

— Укрепили след!

— Угу. Натри подошвы копченой колбасой — любая дворняга птицей полетит.

— А какой музейный сторож? Да сядь ты, Саша, не мотайся.

— Могу и сесть. Сторож — голубое создание. Я его из подозреваемых вычеркиваю.

— Так… Но раз сумели отключить технику, то консультировал кто-то из тамошних.

— Не обязательно. Тут такая штука: городок стоит на туристской трассе, и месяц, в который произошла кража, был рекордным по числу посетителей.

— А при чем статистика?

— При том, Паша, что сигнализацию проводили и опробовали в рабочие часы музея. Практически на глазах этого самого рекордного числа посетителей.

— Идиоты.

— Примерно то же самое я сказал прорабу… в более крепких выражениях.

— И он?

Томин машет рукой.

— Объяснил, что все люди работают в рабочее время, оно потому и называется рабочее, а в нерабочее время люди не работают. И что обеспечение секретности — дело той организации, которая приглашает. Разумно?

— А у директора музея тоже есть разумное объяснение?

— Он отговаривается, что публика — дура, и разницы между сигнализацией и простой электропроводкой уловить не способна… Засим тележка опустела. Предлагается в неограниченном количестве туман.

Теперь Пал Палыч вышагивает взад-вперед, а Томин наблюдает за ним с дивана.

— Значит, на месте ни единой зацепки?

— По первому заходу — голо, Паша. Надо плотно садиться и процеживать всех и вся сквозь мелкое ситечко.

— Слушай, пошли кого-нибудь! Там уже полгода минуло, все, что люди могли забыть, — забыли, след простыл. А здесь — еще теплый, здесь ты сейчас нужнее.

— Попробую… Директор музея в коридоре. Звать?

— Зови, чего тянуть.

Томин приглашает Пчелкина: тот входит, заметно нервничая.

— Разрешите? Здравствуйте, — он смотрит на Пал Палыча и вдруг с облегчением всплескивает руками: — Павел… Это ты?! Вот свела судьба старых друзей!

Пчелкину радость — Знаменскому досада. Вовсе ни к чему ему Пчелкин в качестве подследственного!

В кабинете Скопина собралась вся тройка.

— Друзьями мы не были, хотя знакомство давнее, — хмуро говорит Знаменский. — Правда, лет десять не встречались, но у меня о Пчелкине твердое мнение. К сожалению, плохое. Просил бы освободить от объяснений, что и почему.

— Нет уж, Пал Палыч, потрудитесь назвать причину, — возражает Скопин.

— Ну хорошо… Пчелкин бывал в одной близкой мне семье. Считался женихом. Но обошелся без загса и смотал удочки. Конечно, не он первый, не он последний. Но… есть подробности, которых простить нельзя. В общем, Пчелкин мне решительно неприятен! А его действия предстоит объективно оценить. Мне это трудно — могу поддаться предубеждению. Потому считаю для себя неэтичным вести дело дальше. — Он кладет на стол папку.

Скопин щурит глаза.

— Значит, самоотвод? В горячее дело с ходу вводить нового следователя?.. Вынужден согласиться, — неожиданно заканчивает Скопин.

— Вадим Александрович, вы допускаете, что Пал Палыч может быть необъективен?! — Кибрит ушам не верит.

— Вполне допускаю, Зинаида Яновна. Постоянно держа в уме, что он предубежден, Пал Палыч не способен на объективность. Он же станет на каждом шагу бояться личной неприязни! Улики против директора, чего доброго, припишет этой своей неприязни и преуменьшит его вину… Пал Палыч, напишите рапорт.

— Хорошо.

— Вам досадно? — обращается Скопин к Томину и Кибрит. — Мне тоже, уверяю вас. — Он включает переговорное устройство.

— Зыков на месте?.. Вернется — срочно ко мне. — И снова к Томину и Кибрит. — Вы с ним работали?

Оба отрицательно качают головой.

— Последние дела Зыков провел удачно, хотя опыта маловато. Ну ничего, будет советоваться.

Знаменский достает из папки листок:

— На ближайшие дни я составил себе план.

— Давайте сюда, Зинаида Яновна.

— Первоочередное — это сравнительная экспертиза обеих картин: из музея и из таможни. Надеюсь договориться в Центральных реставрационных мастерских. Там и специалисты и аппаратура.

— Я бы проверил на подлинность все картины, которые крались-возвращались, товарищ полковник, — предлагает Томин.

— Согласен, с этим медлить не годится. Подумайте, Зинаида Яновна, кого направить в музей. А на что мы можем рассчитывать со стороны угрозыска?

— Пока общая разведка, товарищ полковник. Область для меня новая, люди новые. — Томин смотрит сумрачно: самоотвод Пал Палыча испортил настроение.

А тому вдвойне обидно: начало раскручиваться занятное дело, а пойдет дальше без него…

У комиссионного магазина, торгующего антиквариатом, роятся группки людей. Интеллигентный пожилой человек сидит на выступе фундамента, веером держа в руке кисточки, предназначенные на продажу. Похаживает взад-вперед парень с книгой альбомного формата в яркой суперобложке. Кто-то стоит с объемистой хозяйственной сумкой; когда к нему обращаются, с достоинством приоткрывает сумку, показывая, чем он торгует.

Здесь нет атмосферы вульгарной толкучки. Скорее нечто вроде примагазинного уличного клуба по интересам, где собираются коллекционеры, но мелькают и «жучки».

За широкой полосой газона, отделяющего комиссионку от проезжей части улицы, останавливается такси. В машине Томин и художник Орлов. Дальнейший разговор они ведут на ходу.

— Вы только представьте меня двум-трем завсегдатаям и бросайте. Опекать не надо.

— Хорошо, Александр Николаевич, постараюсь.

Приближаясь к магазину, Орлов высматривает знакомых. Какая-то женщина ему кивает, и он обрадованно представляет ей Томина.

— Томочка, познакомься, пожалуйста, мой друг. Я у него отдыхал на юге.

Женщина нехотя отрывается от нескольких людей, с которыми разговаривала, и окидывает взглядом Томина. Перед ней достоверный уроженец субтропиков — из породы тех, кто весьма доходно эксплуатирует климатическое преимущество этого края.

— Вот заболел человек любовью к прекрасному, — смущенно сообщает Орлов.

— Тяжелый случай, — роняет Тамара.

За спиной Томина кто-то хмыкает: «Осложнение после урожая фруктов».

Оттеснив Тамару немного в сторону, Орлов говорит:

— Томочка, моего друга потянуло на собирательство.

— Что же он собирает? — в тон Орлову Тамара понижает голос.

— Бессистемно, как всякий новичок. Ему надо помочь…

— Лично у меня для новичка ничего нет.

— Ты хоть познакомь его с кем-нибудь. Я обещал, неудобно.

— Ну пойдемте, — усмехается Тамара.

Они направляются к ближайшей группе.

— Разрешите вам представить — Саша с юга. Начинающий коллекционер.

Томин энергично пожимает руки: «Саша… Саша… Саша… Очень приятно…»

— Насколько я понимаю, — насмешничает Тамара, — трехэтажная избушка на море или в горах, которая нуждается в украшении?

— Примерно, примерно, — соглашается Томин.

Тамара отходит, оставив его на милость новых знакомых.

Но новым знакомым он тоже не интересен.

— Чем можем быть полезны?

— Решил коллекционировать что-нибудь настоящее, — с энтузиазмом объявляет Томин. — Посоветуйте, чтобы не ошибиться.

— Это зависит от вкусов и, простите, средств.

— За средствами не постою! — тон денежного олуха удается Томину в совершенстве.

— Но что вас все-таки привлекает? Я, например, собираю Хлебниковские эмали. Вот он гоняется за ранним Кандинским, за его стилизованными пейзажами а ля рюсс. А он имеет пристрастие к народной утвари и одежде. И так далее.

— Не знаю, понимаете, на чем остановиться. Хотелось бы сойтись с понимающими людьми.

— Слушайте, Саша, — говорит наименее вежливый из собеседников, — вы интересуетесь искусством? Вон там, — он указывает на длинную витрину магазина, — от угла до угла — сплошное искусство! Идите и выбирайте. Нам надо поговорить. — И демонстративно отворачивается к своим. — Так вот, други, насчет красного коня. Еще у экспрессиониста Марка были «Три красных коня». У него же есть «Синие лошади», «Голубая лошадь»…

Н-да, с налету не врежешься в среду любителей живописи, одержимых красными и синими конями. Но, в сущности, и Томину не они нужны. Он явился сюда в виде откровенной наживки для дельцов при искусстве. Для более тонкой игры нет времени. И успокоительно кивнув огорченному Орлову, который издали наблюдает, как его протеже получил от ворот поворот, Томин входит в магазин. За ним с улицы направляется «жучок», угодливо приветствуя выходящего из магазина Альберта в сопровождении почтительного молодого человека.

— Вон та, Альберт Иваныч, — указывает он на женщину, переминающуюся с ноги на ногу в сторонке.

— Что ж, позови, — разрешает Альберт.

Молодой человек подводит женщину.

— У меня старинный сервиз Поповского завода, — говорит она, зябко сжимая руки.

— Это разве старинный?

— Он очень красивый! И весь цел, им почти не пользовались.

— Почему же в салоне не берут?

— Они не называют стоимость. Привозите, говорят, оценим. Но в нем столько предметов! Пришлось бы нанимать такси… и притом комиссионный сбор… Может, вы посмотрели бы? Мне срочно необходимы деньги.

Этого женщина могла бы и не сообщать — Альберт сам видит.

В отличие от Знаменского Зыков работает в более прямолинейной манере. Его допросы — это допросы, а не доверительные беседы, как порой у Пал Палыча. Ведет их Зыков стремительно, напористо, без пауз. Последовательность вопросов, как правило, спланирована им заранее, и темп не оставляет допрашиваемому времени на формулирование уклончивых ответов. Приходится отвечать коротко и по существу. И тотчас Зыков, как фигуру в игре, двигает вперед новый вопрос, ни на секунду не выпуская инициативу из рук. Порой это приносит успех, порой нет: Зыкову недостает гибкости и чутья на людей.

Сейчас он взял в оборот Кипчака — того, кто сдал «Подпаска с огурцом» в комиссионку. Причастен ли он сколько-нибудь к афере с Веласкесом?

Кипчак растерян, нервничает:

— Полная неожиданность… Я только-только с аэродрома…

— Мне это известно, товарищ Кипчак. Часто ли вы продаете картины через комиссионный магазин?

— Собственно… один раз всего.

— У вас там знакомый приемщик?

— Н-нет…

— Когда вы сдавали картину, была очередь или никого?

— Очередь.

— Долго ждали?

— Порядочно. Не меньше часу.

— Что принесли другие?

— Помню маленькую акварель Бенуа…

— Проверим, проверим. Сколько дней спустя вы наведались узнать о судьбе картины?

— Я не наведывался, я почти сразу уехал в санаторий.

— В очереди было много знакомых?

— В очереди? Нет. Случайные люди.

— А санаторий, где вы отдыхали, лечебного типа?

— Да… у меня язва.

— Сочувствую. Кстати, вспомните имя-отчество приемщика.

— Но… я понятия не имею.

— Однако договоренность о приеме «Подпаска» существовала?

Вопросы так и сыплются: невинный оправдается, виновный запутается.

— То есть, загодя?.. Нет.

— Почему же вы были уверены, что его возьмут?

— Я не был уверен.

— Предложенная цена — шестьсот рублей — вас устроила?

— Даже сверх ожидания. Вещь плохонькая.

— С кем из сотрудников магазина вы раньше общались?

— Лично ни с кем.

— Если не лично, то, возможно, через посредника?

— Нет-нет.

— А после продажи?

— Да нет же! Вы будто нарочно сбиваете меня с толку…

— Следовательно, товарищ Кипчак, не имея ни предварительной договоренности, ни какого-либо опыта реализации картин через комиссионный магазин, вы отправляетесь туда в разгар своего рабочего дня. И битый час стоите в очереди, даже без твердой надежды на успех, потому что вещь «плохонькая». Так?

Кипчак беспомощно моргает светлыми ресницами:

— Ну… в принципе так.

— Очень хорошо, — подытоживает Зыков первый этап допроса. — Почему возникла острая необходимость продать «Подпаска»?

— Разве я сказал «острая необходимость»? Он просто не подходил мне.

— Сколько у вас сейчас картин?

— Шестьдесят четыре.

— Сколько лет вы занимаетесь коллекционированием?

— Лет двенадцать.

— За это время вы расставались с некоторыми полотнами?

— Естественно. Иначе коллекцию не соберешь.

— Какие еще картины вы продавали в комиссионный?

— Больше никаких. Между прочим, вы уже спрашивали.

— Возможно. — Зыков игнорирует обидные нотки в тоне Кипчака. — Вам не кажется странным, товарищ Кипчак, что, впервые за двенадцать лет обратившись «на авось» к услугам магазина, вы получили неожиданно хорошую цену? И что «Подпасок» был немедленно куплен иностранным туристом?

— Да, немного странно.

— Как вы объясняете, что единственную сданную вами картину, причем «плохонькую», купил человек, пожелавший увезти ее за рубеж?

— Откуда же мне знать! — волнуется Кипчак. — Мой приятель держит пошлый пейзаж за то, что там колодец напоминает ему родную деревню.

— Кому вы показывали пастушка до продажи?

— Да все видели, кто ко мне ходит.

— Уточняю вопрос: кому вы показывали картину, сообщая, что собираетесь сдать ее в комиссионный магазин?.. Жду ответа.

— Я пытаюсь припомнить… Нет, никому.

— Отчего же вы скрывали свое намерение?

— Скрывал?!

— Товарищ Кипчак, двенадцать лет вы реализовывали картины через друзей-приятелей и, по-видимому, они всегда были в курсе, что именно вы готовы продать. Но вдруг вы решили прибегнуть к помощи магазина. И никому об этом не заикнулись, ни с кем не посоветовались. Это ваши собственные слова, я ничего не присочинил.

— Да, но впечатление, будто я в чем-то повинен… — Кипчак оскорбленно вздергивает подбородок.

— Помилуйте, задача следствия — тщательно выяснить обстоятельства дела. Чем я и занимаюсь строго в рамках закона. Так почему вы скрывали намерение сдать «Подпаска» на комиссию?

— Как хотите, пусть скрывал… хоть я не скрывал, а получилось само собой. В нашем кругу он ровно никого не интересует. Что толку было разговаривать?

— Зачем же вы приобретали неинтересную вещь? Кстати, за сколько?

— Я не приобретал. Получил при обмене стенка на стенку.

— Не понял.

— Ну… ну это, когда говорят: давай махнемся — все, что у тебя висит на этой стене, на все, что у меня на той. Стенка на стенку.

— Цель подобного обмена? Попрошу подробно и вразумительно.

— Пожалуйста. — Кипчак обрадован возможностью поговорить наконец по-человечески. — Видите ли, каждое квалифицированное собрание отражает некий принцип. Даже развесить картины нельзя тяп-ляп. Должна рождаться гамма в цветовом сочетании, определенное взаимодействие полотен. Я, например, стараюсь найти в стене центр тяжести для глаз, от которого уже пойдет движение к периферии. Ну, словом, тут разные соображения, годами бьешься. И вот иногда наступает момент, когда все выстроено, и кончено — ни убавить, ни прибавить. То есть прибавить можно бы, но квартира не резиновая. Получается, надо остановиться. Для коллекционера немыслимо! Тогда разом идешь на большой обмен и опять при деле: выстраиваешь заново. Но некоторые полотна начисто выпадают, как, например…

— Ясно, достаточно. С кем и когда вы произвели обмен «стенка на стенку»?

— С Васей Кротовым из нашего же НИИ. Три месяца назад.

Зыков встает и поворачивает к Кипчаку «Подпаска», стоявшего до тех пор лицом к стене.

Кипчак, не заметив поначалу разницы, смотрит на Зыкова, ожидая новых вопросов. Затем физиономия его приобретает недоумевающее выражение.

— Позвольте… Это что же такое?..

Утро в квартире Боборыкиных. Альберт завтракает в домашнем халате с кистями. Муза уже перехватила что-то наспех и собирается уходить.

— Вернется папа из поликлиники — заставь полежать.

— Угу, — мычит Альберт.

— Да, знаешь какой сервиз ты притащил в пятницу?

— Знаю-знаю, элементарный Попов. Могу я иногда для развлечения купить Попова?

— Самое смешное, что это не Попов. Да будет тебе известно, что в кайзеровской Германии работала фабрика, которая занималась исключительно подделкой поповского фарфора.

Альберт уязвлен.

— И мне… мне! Всучили лимпопо?! Позор.

— Ну-ну, не расстраивайся. Где тебе было отличить. Ой, убегаю, — она торопливо уходит.

— Лобзаю тебя! — кидает вслед Альберт и, дождавшись, пока за Музой хлопнет дверь, звонит по телефону: — Алло, Ким? Мне нужен каталог… Да, сейчас. Клиентка придет… Ничего ей неизвестно, сырой материал, ее еще надо обольщать… Давай не ори. А-а, так бы и сказал. И не проспался еще?.. Ну шут с ней, подождет, принесешь в четверг. Лобзаю тебя.

Альберт убирает остатки завтрака, переодевается и причесывается, напевая свое «ля-ля! ля-ля!»

И вот является гостья — расфранченная дама лет тридцати пяти по фамилии Руднева.

— Если не ошибаюсь, Альбина Петровна?

— Да, Альберт Иваныч, по рекомендации Додика. Ах, в ваш музей даже боязно входить. Не знаешь, куда смотреть… — внезапно она делает охотничью стойку: — Какой дивный торшер!

— Стиль вампир, — это и шутка, и зондаж: каков уровень?

— А картин, картин… — млеет гостья, не отреагировав на «стиль вампир». — Живого места нет. Додик говорит — оклеить стены сторублевыми бумажками, вышло бы дешевле.

— Значительно.

— Сколько же на это потрачено денег!

— Дорогая моя, имея дело с произведениями искусства, вы не тратите деньги, вы их вкладываете. Самое выгодное помещение капитала. Вот, к слову, взгляните: «Голубые фламинго», Матисс. Слышали такое имя?

— Мм… приблизительно.

— Очень известный художник. Когда я в начале пятидесятых приехал в Москву, то забрел однажды в антикварный на старом Арбате. Эти птички висели там на продаже и, как сейчас помню, стоили пятьсот рублей. Тогдашних, дореформенных. Теперь им цена минимум десять тысяч. Нынешних.

— О-о… — Руднева таращится на «Фламинго». — Фантастика! И вы предугадали?

— Приобрел их, к сожалению, не я — мой будущий тесть.

— Во всем мире все удивительно дорожает.

— А знаете, почему? Наша Вселенная бесконечно расширяется.

— В каком смысле?

— В самом буквальном, дорогая моя. Непрерывно расширяется, расширяется и расширяется.

— Перестаньте, — хихикает Руднева.

— Научно доказанный факт: Вселенная расширяется, а старых вещей не становится больше. Вот и дорожают. (Дура ты стоеросовая.)

— Вы шутник.

— Слегка, дорогая, слегка. Так чем могу служить?

— Додик называл мне мастера, такая французская фамилия… да, Фабержье!

— Фаберже, — поправляет Альберт. — Но Фаберже — это серьезно.

— Я знаю. Мне нужна хорошая подарочная вещь, Альберт Иванович. Для мужчины.

— Ага… для мужчины…

— Точнее — для мужа.

— Да, это точнее.

— К годовщине нашей свадьбы.

— А по какой он, простите, части? Продукты? Мебель? Автомобили?

— Стройматериалы. И не он, а я.

— Ха, это тоже серьезно! — Альберт раззадорен. — Обожаю красивых деловых женщин… Значит, Фаберже — и никаких гвоздей?

— Додик сказал, это будет действительно ценный подарок.

— Очень ценный. И что вам мечтается? Портсигар? Пепельница?

— Вы покажите — я выберу… Но лучше всего… нельзя ли у вас купить торшер? Честно говоря, я прямо как вошла, как увидела — сердце упало… А?

— Ми-милочка, — урезонивает Альберт, — здесь не базар. Вы в доме Боборыкина!

— Ах ну, конечно, извините… Нет, лучше я повернусь спиной, он меня околдовал. — Она отворачивается от торшера. — Мы говорили о Фаберже.

— Предложить вам на выбор нескольких? Вы смеетесь, дорогая, одного добыть — и то мудрено.

— Но Додик сказал…

— Ну кое-что на прицеле есть. Из наследства известной петербургской балерины, любовницы великого князя.

— О-о…

— Приходите, дорогая, в четверг. На боборыкинский четверг. Соберется, как всегда, цвет коллекционерства. Договорились?.. Очень приятно было познакомиться.

По дороге к двери Руднева останавливается и ласкает торшер.

— Ах, что за красота, что за роскошь! Будь он поменьше, я бы просто украла, даю слово!

— Ха, вы мне нравитесь! Послушайте, Альбина Петровна, жизнь коротка, а до ужина далеко — не пообедать ли нам как-нибудь на пленэре? «Русская изба»? или «Иверия»?

— С вами хоть сегодня!

— Сегодня — нет. Категорически занят.

— Да-а, Сергей Рудольфыч, изрядно воды утекло, — говорит Томин, сидя против Ковальского за столиком в кафе.

— И должен заметить, Александр Николаевич, течет она ужасающе быстро!.. Последний раз мы с вами встречались в местах лишения, вы приезжали из-за побега одного заключенного, помните?

— Багров. Да, Багрова я помню.

Ковальский озадачен суровым тоном Томина.

— Что, так и не нашли его?

— Нашел… — он потирает простреленное Багровым плечо. — А вы, Сергей Рудольфыч, еще поете? «О, дайте, дайте мне свободу!», а?

— Редко, Александр Николаевич. И свободу дали, и прошлое отрезал, а что-то не поется… Знаете, я ведь имел глупость на вас обидеться. Тогда был у нас разговор в колонии, вы, наверно, забыли…

— Отлично помню, Сергей Рудольфыч. Помню вашу исповедь о Наде из Львова. Что она ждала ребенка, вы собирались жениться. Потом закрутились с какой-то аферой, уехали… и попали за решетку.

У Ковальского удивленно шевельнулись брови: действительно все помнит инспектор.

— Понимаю обиду, Сергей Рудольфыч: вы просили разыскать ее и сообщить адрес, а я не сообщил. Но…

— Не надо, Александр Николаевич, — прерывает Ковальский, — не надо, какие оправдания! Я ведь сам нашел ее, дознался, где живет. Но было поздно: два месяца — два месяца! — как вышла замуж… И все-таки я туда поехал, — продолжает он, помолчав. — Стоял напротив дома, ждал. Увидел Надю с мальчиком, оба веселые. Рванулся подойти — и только тут спохватился: а что я могу ей предложить? Себя? Которому уже не шестнадцать и не дважды шестнадцать? Что у меня за душой, кроме судимости? Словом, ушел. То ли поблагородничал, то ли струсил. А ведь она любила меня, и там мой сын… Если б на два месяца раньше!

— Сергей Рудольфыч, — мягко говорит Томин, — два месяца ничего не изменили бы. Надя давно была не одна, брак был предрешен. Я не сообщил адрес, потому что не счел себя вправе. Вламываться в чью-то жизнь с прошлым…

Он умолкает, и Ковальский тоже молчит, потупясь, осмысливая услышанное.

— Что ж, — произносит он наконец, — по крайней мере не буду больше казниться. Значит, все верно. Избавил себя и ее от напрасного стыда.

— У вашего сына хороший отец, Сергей Рудольфыч.

— Рад за него… — Ковальский крепко сжимает пустую чашечку.

— Но горько… Ладно, оставим. Спасибо, Александр Николаевич. Вы торопитесь, или возьмем еще по чашечке?

— Давайте возьмем, время терпит.

Ковальский приносит кофе, коньяк и решительно меняет тему разговора:

— В ваших сегодняшних заботах не могу быть полезен?

— Кто знает. В общем-то, вы причастны к миру, который меня интересует… Скажите, среди коллекционеров много мухляжа?

— Не без того, Александр Николаевич, бывает. Но по большей части — чистый народ. Как один тут про себя говорит: «Я — зажженный человек!» Вот в основном они такие — зажженные люди.

— У вас постоянная клиентура, связи?

— Целая кипа телефонов записана. Я им нужен.

— Случаем, не хвастался кто-нибудь, что достал английскую книгу под названием «Искусство Фаберже»?

— Где-то есть на руках, краем уха слышал. На всю Москву два, много — три экземпляра. Легче самого Фаберже достать, чем эту книгу. Фаберже я, например, в натуре видел, книгу — нет.

— И каков он — Фаберже, которого вы видели? — любопытствует Томин.

— Хорош, спору нет. Работа тончайшая, изящная. Я видел бокал золотой и пресс-папье — камень, а сверху спит серебряный лев. Производит впечатление. Но как представишь себе, что на то пресс-папье можно машину купить…

— Да будет!

— Честное слово! Мода, Александр Николаевич. Фаберже сейчас так превознесли — куда твой Бенвенуто Челлини!.. Попробую аккуратно расспросить, у кого есть книга. — И Ковальский, старый плут, подмигивает.

— Буду благодарен, Сергей Рудольфыч. Мне вас послал счастливый случай. Начинаю подумывать, а не удастся ли через вас некому Саше, владельцу дачи в южных краях, затесаться в среду художников и коллекционеров?

— Хм… — Ковальский чешет кончик носа.

— Если просьба бестактна — скажите напрямик.

— Вот что я скажу напрямик, Александр Николаевич, — не колеблется Ковальский. — Вы и Пал Палыч — люди, которым я верю. Так что готов… И, кстати, как говорит одна моя покупательница, «мне в голову зашла мысль». Есть пройдошный малый, общий любимец, он всюду вхож. А я с ним на короткой ноге. Представлю вас в лестных тонах, думаю, он познакомит с кем надо.

Старик Боборыкин с головой погружен в работу — занимается своей картотекой. На каждой карточке — фамилия коллекционера и список вещей, которыми тот владеет. Боборыкин заносит сюда также сведения о совершающихся сделках: он всегда в курсе движения товара на художественном рынке. Сверяясь с записями на отдельных листках, он делает пометки в карточках.

— Модильяни… Списываем Модильяни с Ветчинкина, поскольку он перекочевал к Орлецкому… А Ветчинкину заносим два эскиза Коровина… на доброе здоровье… Шадрин расстался с Верещагиным… Взял оного Верещагина Боборыкин, и правильно сделал… Так, Рязанцев. Покойного Рязанцева изымаем, да будет ему земля пухом. С Рязанцевым хватит возни на полдня…

Боборыкин потирает руки, смакуя предстоящую возню с наследием женского врача. Очень некстати кто-то звонит в дверь. Боборыкин прикладывается к глазку в передней — Ким Фалеев! Волосы взлохмачены, галстук на боку.

— Опять навеселе? — ворчит старик, отпирая.

— Я навеселе не бываю. Либо пьян, либо трезв. Сейчас просто веселый… — Ким шумно врывается в комнату. — Батюшки, что я сподобился узреть! Знаменитая картотека! Холодная летопись человеческих страстей и безумств.

— Не трогай!

— Не трогаю, на шута она мне.

Боборыкин снова садится за дело, но парень ему мешает.

— Я, по счастью, не собиратель чужого, — разглагольствует тот, — я художник, творец. Лет через пятьдесят начнут коллекционировать меня, Кима Фалеева! — и неожиданно дурным голосом запевает: «Гори, гори, моя звезда-а…»

Боборыкин вздрагивает.

— Фу, чтоб тебя! До чего ты весь крученый-верченый. Полчаса сычом смотришь, полчаса песни поешь. Терпеть тебя не могу!

— Взаимно, Анатолий Кузьмич, взаимно.

— Дерзишь? Гляди, выгоню.

— Не гоните, Анатолий Кузьмич, еще пригожусь, — смеется Ким. — Что Альберта не слышно? Обещал быть дома.

— У него массажистка. Три раза в неделю, пятнадцать рубликов сеанс.

— Хорошенькая?

— Нет.

— А Муза дома?

— Стряпает.

— Бедная. Алику бы на шеф-поваре жениться.

Из коридора слышны голоса — Альберт провожает массажистку. Затем появляется — разнеженный, в купальном халате.

— А, юный гений.

— Он самый. Спроси-ка меня, Альберт, почему я веселый такой.

— Почему ты веселый такой?

— Хорошую штучку принес. По всем статьям — Фаберже.

— Ля-ля! Ля-ля! Показывай.

Ким бережно разворачивает и ставит на стол серебряную пепельницу.

— Пепельница-лягушка? Недурно. Анатолий Кузьмич, полюбопытствуйте.

Боборыкин, не беря в руки, осматривает пепельницу.

— Превосходная работа. Если невооруженным глазом, весьма похоже на Фаберже. Но, естественно, надо смотреть и исследовать. Ты уж сам, Альберт, у меня полно дел. — Он забирает свои ящички и удаляется.

— На кой ляд старик передо мной притворяется, будто не знает?

Вместо ответа Альберт строит неопределенную мину и уносит пепельницу.

Ким взвинченно слоняется по комнате, напевая: «Гори, гори, моя звезда…»; приостанавливается перед одной из картин: «Ну и что в тебе такого особенного, неповторимого? Только имя, друг мой, только имя». Снова неспокойно бродит: «Гори, гори, моя звезда-а…». Достает сигарету, закуривает.

Входит Муза в фартуке и, заметя в руке Кима сигарету, ахает:

— Ты, паршивец, где куришь?!

— Простите, Муза Анатольевна, совершенно машинально, — он поспешно тушит сигарету.

— В любой картинной галерее заплатил бы штраф.

— Заплачу, Муза Анатольевна! — Ким начинает шарить по карманам, разыгрывая испуг человека, обнаружившего, что у него с собой ни гроша.

— Алик у себя?

— Он занят ненадолго. Лучше не беспокоить.

— Я только спрошу, класть лук или нет.

— Не класть! — преграждает ей Ким дорогу. — Если только целиком.

— Почему целиком?

— Потому что резать невозможно, глаза щиплет.

— А и ладно, пускай себе ест без лука! — улыбнувшись, решает Муза и возвращается на кухню.

Альберт появляется очень довольный, с пепельницей и лупой.

— Порядок. Клеймо на месте. «Поставщик Императорского двора» и прочая… Во сколько ты ее ценишь?

— Вещь первоклассная. На аукционе в Цюрихе за нее дали бы столько тысяч фунтов!

— Ха! — Альберт обводит комнату рукой. — Если тут все пересчитать на фунты — пуды получатся. Но, как с горечью подметил поэт: «Ты не в Чикаго, моя дорогая».

С деланно незаинтересованным видом заглядывает Боборыкин:

— Что там у Музы с обедом?

— У Музы полная икебана, — живо отзывается Ким. — Анатолий Кузьмич, сколько стоит этот Фаберже?

Вооружаясь лупой, старик придирчиво осматривает пепельницу со всех сторон.

— Сперва надо покупателя найти, потом рядиться.

— Мне деньги нужны сейчас.

— Если ты встретишь человека, которому деньги сейчас не нужны, подними меня хоть среди ночи, не поленюсь, приеду полюбопытствовать.

У Музы снова кулинарные сомнения.

— Алик, я хотела спросить… — начинает она, но при виде лягушки мгновенно забывает о стряпне. Словно по воздуху, плывет Муза к столу, крепко вытирает руки фартуком и поднимает пепельницу. — Так и думала — Фаберже! Ким, ты принес? Где откопал?

— Ким добрался до наследства петербургской балерины, любовницы великого князя, — говорит Альберт первое, что навернулось на язык.

— Точно. Как войдешь, сразу наискосок. Две старушки-сестрички, балеринины племянницы.

Муза увлечена и не замечает, что они балагурят.

— Продается? — спрашивает она, держа лягушку в ладонях.

— Продается.

— Сколько?

— Видишь ли, деточка, — вмешивается Боборыкин, — мы как раз решаем. Ким пришел советоваться.

— Папа, давай возьмем!

— Что ты, Музочка, что ты! Это совершенно не входит в мои планы.

— Тогда ты бери, Алик. Бери, не прогадаешь.

— Но ты же знаешь, во что нам влетел Рязанцев. Ни Анатолий Кузьмич, ни я просто не имеем возможности… На кухне ничего не пригорит? — Альберт тревожно поводит носом.

— Ой, Алик, помешай сам!

Альберт кидается на кухню — нельзя допустить, чтобы погиб обед!

Ким рад заварухе.

— Купите вы, Муза Анатольевна. Вам я уступлю подешевле.

— Пап, ты дашь взаймы?

— Ни рубля. Что за блажь?

— А и ладно, без вас найду! — поднимает Муза флаг мятежа. — Сколько, Ким?

— Оцените сами.

— Альберт! — призывает Боборыкин. — Ким подбивает Музу купить!

— Эй ты, кончай свои фокусы! — невнятно кричит из кухни Альберт с набитым ртом.

Ким смеется.

Боборыкин пытается умиротворить Музу:

— Давай договоримся — ко дню рождения ты получишь Фаберже.

— Но я хочу именно этого!

— Теперь не время! — отрезает Боборыкин и покидает поле боя. — Я умываю руки, — сообщает он Альберту, столкнувшись с ним в дверях.

— Ладно уж, распетушились! Не буду. Иди, Алик, я просто полюбуюсь. Ну? Полюбоваться я имею право?

Альберт неохотно скрывается.

Муза усаживается поговорить по душам.

— Слушай, Ким, как интересно — только сейчас начинают выплывать самые талантливые работы Фаберже. Будто где-то прятались и выжидали, пока их смогут оценить по достоинству.

Настроение Кима резко меняется, он вдруг мрачнеет.

— Не согласен?

— Вполне согласен.

— Из мастерских Фаберже выходило ведь немало и манерного. Не сплошь была красота, бывала и красивость. Особенно с золотом, с драгоценными камнями. А тут так просто и благородно — чистое серебряное литье. А эта лягушка, слегка утрированная, с ноткой иронии… Замечаешь?

— Это животное с настроением.

— Именно! И опять же — с чего я начала — появись она раньше, так в общем всплеске моды не обратили бы внимания, Фаберже и Фаберже. А сейчас, когда каждая находка на виду, начинаешь думать и сравнивать. Я считаю — то, чем все восторгаются, это средний уровень. А есть вершина творчества, золотой период.

Лицо Музы смягчилось, помолодело, она в своей стихии.

— И что еще вы относите к вершинам творчества?

— Из вещей, которые держала в руках, пресс-папье со спящим львом, например.

— А подсвечник-змея? — напряженно спрашивает Ким.

— Да, пожалуй. У тебя, Кимушка, отличный нюх. И все — в едином стиле и помечено московским клеймом. Я начала было статью писать. Алик даже название придумал: «Золотой период серебра Фаберже».

Жующий Альберт заглядывает в дверь и, послушав, о чем речь, исчезает.

— Дайте почитать, когда допишете.

— А, забуксовала что-то. Не пойму, на что выводить. Вряд ли это собственноручные работы старика Фаберже. Кто-то из его мастеров. Я уж в литературе, в архивах рылась — попусту. Петербургские мастера, те известны: Перхин, Соловьев, Горянов, Епифанов-Захудалин. Там мы знаем: если кроме фирменного клейма стоит «Ф.А.», — это Федор Афанасьев, «В.Б.» — Василий Бойцов и так далее. А в Москве всего-то было два или три личных клейма. Одно из них «И.П.», Но что за «И.П.»? Неведомо. Вещей его мало, они в таком же роде, — она кивает на лягушку. — Очень своеобразные.

— И вы подозреваете, что «золотой период» — это дело рук «И.П.»?

— В душе уверена.

— Отчего же на пепельнице нет букв «И.П.»? И на подсвечнике не было! — запальчиво возражает Ким.

— В том-то и загадка. Великолепные работы, его работы, но без инициалов! — Муза понижает голос. — Ким, я лягушку возьму, только пока помалкивай. Что старушки просят?

— Старушки темные, — неохотно врет Ким. — Знают, что старинное серебро, и все…

— Ладно, столкуемся, — шепчет Муза.

Что же следствие? Где наши сыщики? Не скажешь пока, что они далеко продвинулись. Докладывая дело начальству, лейтенант Зыков не может похвастать особыми достижениями.

— По-видимому, состав преступной группы разношерстный, товарищ полковник. И, судя по тому, что польстились на пиджак, на сигареты, мелкое жулье. Но должны существовать те или тот, кто все это организовал и взял на себя реализацию похищенного…

— А подтверждается, что у директора пропали личные вещи? — прерывает Скопин.

— Да, замшевый пиджак Пчелкин надевал, когда приезжали иностранцы. Названная им книга тоже была. Действительно подарил ее художник, а директор в благодарность повесил в музее его пейзаж. На переплете книги, между прочим, есть прожженное пятнышко — отлетела головка спички.

— Что еще дал розыск на месте?

— Пока больше ничего.

— Подытожим. Директор музея как соучастник кражи отпадает. Кипчак, продавший «Подпаска», тоже.

— Да.

— Другими словами, вы зашли в тупик.

— Нет, товарищ полковник, кое-что на моем счету все же есть. Директор вспомнил о группе студентов художественного училища. Они как раз снимали восемь копий. И судьба этих копий неизвестна.

— Вам неизвестна или студентам?

— Ни им, ни мне. История такая, товарищ полковник. Из треста общественного питания к училищу обратились с просьбой помочь художественно оформить вновь открытые точки. И прямо указали, копии каких картин хотели бы получить — именно тех, что потом украли. Деканат разрешил, даже порадовался, что не везде висеть одним «Медведям». А для студентов это был и заработок, и практика, им потом зачли копии за курсовые работы. Деньги училищу были переведены по почте. За картинами прислали машину с шофером, погрузили — и все, никаких следов.

— В тресте делают круглые глаза?

— Да, товарищ полковник, они картин не заказывали. Хотя заказ оформлен на трестовском бланке.

— Такой бланк мог достать любой завстоловой. В училище хоть помнят человека, с которым договаривались?

— Молодой блондин с бородой.

— Безнадежно. Есть даже шутка: особые приметы — усов и бороды нет… Думаю, вы отдаете себе отчет, что я жду максимума усилий. Если нужна помощь — говорите.

— В данный момент, товарищ полковник, — только автобус и командировка на два дня: повезу студентов в музей опознавать копии.

— Хорошо. А что делается для розыска самих картин?

— Легальные каналы реализации перекрыты. Все организации, занимающиеся покупкой произведений живописи, выставками и прочее, поставлены в известность. Полагаю, будем иметь некоторую информацию и о частных сделках — Томин нащупывает путь в круги художников и коллекционеров.

В краеведческом музее все по-прежнему, все так же сквозь высокие окна бывшего купеческого особняка светит случайное декабрьское солнце на две «талановские стены», на парчовые кресла и мраморный столик. Все по-прежнему, и Пчелкин пока тут, только вместо «Инфанты» — пустой квадрат.

Студенты художественного училища разглядывают картины и переговариваются.

— Ну и как? — спрашивает Зыков. — Узнаете свои работы?

— С одной стороны, как будто да, с другой — как будто и нет.

— Я могу сказать, что в основе натюрморт мой, некоторые детали помнятся, мазки. Но он подправлен, и заметно.

— И у меня!

— Да, кто-то по ним лихо прошелся.

— А главное — мы не обрабатывали под старину.

Зыков не обескуражен, такую возможность он предвидел.

— Хорошо, ребята, а если допустить последующую доработку, вы узнаете свои копии? Или сомневаетесь? Вот вы, например?

— Я не сомневаюсь. У меня здесь три облачка, а в подлиннике было еще одно, такое тающее в вышине. Я его писать поленился.

— А вы?

— Мы, конечно, старались, товарищ следователь. Но кое-что все-таки упрощали. Кое-где грешки просвечивают.

— Таким образом, на данный момент в музее находятся сделанные вашей группой копии. Все изменения были внесены кем-то без вашего ведома и уже после того, как деканат зачел копии за курсовые работы. Правильно?

— Правильно, — вразнобой подтверждают студенты.

— Моей копии нет, — выступает вперед хорошенькая синеглазая девушка.

— А что вы копировали?

— «Инфанту с яблоком» Веласкеса.

— Ясно. Вам ясно, товарищ Пчелкин? — адресуется Зыков к директору, уныло подпирающему колонну.

— Мне ясно, но мне до лампочки. Я сдаю дела.

Девушка трогает Зыкова за локоть и отводит в уголок посекретничать.

— Скажите, вот это… что копии дорабатывались без нашего ведома и после сдачи… Это для следствия важно?

— Чрезвычайно важно.

— Тогда я обязана сообщить — с «Инфантой» было иначе…

— Слушаю.

— Понимаете, напросилась я на эту практику, деньги были позарез нужны. Но Веласкес оказался мне абсолютно не по зубам. Никак не давалось лицо, платье… И как-то так вышло, что Антон Владимирович начал мне помогать… В сущности, копия скорей его, чем моя.

— А кто такой Антон Владимирович?

— Наш руководитель практики. Цветков.

У себя в кабинете Томин разговаривает по внутреннему телефону:

— Что?.. Пусть позвонит мне ночью в гостиницу.

Он смотрит на часы и включает электрический чайник. Звонит другой аппарат — междугородный вызов.

— Да… Олег? Привет. Слушаю… Ясно. Ясно… Как и следовало ожидать… Но Цветков был в городе в день кражи?.. Постарайся, братец, постарайся. Кстати, следи, не появится ли он снова. И еще один вопрос: сестра кочегара, ее отношения с Цветковым.

Входит всегдашний помощник Томина — Аркадий.

— Саша, тобой интересовались в гостинице.

— Да ну?!

— Сегодня у дежурной справлялись. А у коридорного на этаже выясняли, живет ли рядом «юридический чин».

— Значит, сработал боборыкинский четверг. У кого-то там, стало быть, рыло в пуху! Передай спасибо Петру Сергеичу.

Томин отыскивает в записной книжке номер и звонит по городскому телефону.

— Добрый день, Сергей Рудольфыч. Извините, как всегда спешка, а вы сегодня работаете… По поводу книги вестей нет?.. Та-ак. И давно?.. У-у, отпадает. Я ищу ту, что появилась недавно… Да, у Боборыкиных есть, слышал. А у них когда?.. Вот и я не знаю. Скажите еще, Сергей Рудольфыч, вы видели две вещи Фаберже, их происхождение известно?.. А пресс-папье?.. Через старшего?.. Ах, через Альберта. Это любопытно, может пригодиться. Спасибо вам и всего хорошего, отдыхайте.

Томин оборачивается на голос Кибрит. Та вводит приземистого мужчину лет шестидесяти.

— Профессор Балиев. Крупнейший специалист по драгоценным металлам и по истории ювелирного дела.

Томин и Балиев знакомятся, обмениваются первыми общими фразами. Кибрит, заслышав свист чайника, достает кофе, открывает шкаф и восхищенно ахает:

— Откуда у тебя такая посуда?

— Это, Зинаида, не посуда. Это поповский фарфор. Я его выиграл в бильярд при исполнении.

— Шу-урик!

— Не было выхода.

Томин юмористически рассказывает о ситуации, в которую попал. Он обязан был выиграть — иначе плати деньги. А где взять инспектору три тысячи?

Гости смеются.

— Я просто не умею так играть, как я эту партию сыграл!.. Подал начальству рапорт — не знаю, что с этим выигрышем решат. Пока попользуемся.

Кибрит с удовольствием расставляет красивые чашки и заваривает кофе.

— Геннадий Осипович, я в пожарном порядке должен быть подкован по теме «Фаберже».

— Биографические данные? Творческий портрет?

— Нет, общие сведения.

— Карл Фаберже держал мастерскую в Петербурге — примерно с середины прошлого века, позже — в Одессе и Москве: Кузнецкий мост, 4. Фаберже был главой фирмы и, так сказать, ее художественным руководителем. Материалы использовались самые разнообразные: металлы, эмали, дерево, камни — от драгоценных до поделочных Ассортимент изделий перечислять бессмысленно, потому что Фаберже был мастером единичной вещи — двух одинаковых предметов из его мастерских не выходило.

— Одинаковых не было? — настораживается Томин.

— Нет. За исключением наградных портсигаров, которые делались по правительственным заказам в годы первой мировой войны. Некоторое время существовали филиалы фирмы в Париже и Лондоне. Отсюда лондонское издание книги Сноумена «Искусство Фаберже», отсюда и нынешняя мода на него — перекинулась к нам из-за границы. Впрочем, он вполне заслуживает своей славы… Что-нибудь почерпнули?

— Почерпнул. Стало быть, портсигары делались стандартными?

— По двум образцам, — офицерские и солдатские.

— А книгу Сноумена вы видели?

— Да, это богато иллюстрированный искусствоведческий и биографический очерк. В ведущих библиотеках она есть.

— А у частных лиц?

— Возможно.

— Так. Какова цена на изделия фирмы в сравнении с другими из того же примерно материала?

— Даже сравнивать трудно, цены астрономические. Еще вопросы?

— Пока все, профессор.

— Если набегут, Зинаида Яновна даст мой телефон. — Он встает. — Спасибо за кофе. Между нами: сервиз не поповский. Был такой промысел — подделка русского фарфора.

— Подделка?

— Прошу прощения, если огорчил.

— Ничуть. Напротив… Мне «зашла в голову мысль»… Еще одну секунду — как определяется принадлежность вещи Фаберже?

— Для профессионального глаза — это прежде всего безупречность, почти фантастическая безупречность изделия со всех точек зрения. Рассказывают, что старик Фаберже обходил по утрам мастерскую с молоточком и, если замечал малейший изъян, вдребезги разбивал вещь. На любой стадии работы. Ну, а вообще принадлежность определяется по клейму. Оно встречается в различных вариантах: «Фаберже», «К. Фаберже», просто инициалы «К.Ф.». Для вещей на вывоз употреблялся при этом латинский шрифт. Но тут уже начинаются тонкости для гурманов. И, наконец, доказательством подлинности являются фирменные коробочки.

— То бишь упаковка? Неужели они сохранились?

— В хороших руках сохранились. Ну, мне пора.

Он прощается, уходит. Томин в задумчивости вертит чашку.

— Значит, мне всучили лимпопо… Большое спасибо за профессора, Зинуля.

— А почему «лимпопо»?

— Погоди, не сбей смысли… — Томин набирает номер. — Алло, Сергей Рудольфыч?.. Снова я, что приобретает уже хронический характер. Два слова: те вещи, о которых мы говорили, — они были в коробочках?.. А пресс-папье — нет?.. Все. Еще раз до свидания.

Кладет трубку, подпирает щеку кулаком.

— Как мне быть, да как мне быть… В бильярд Фаберже не выиграешь, купить не могу, время жмет… Зинуля, кипяток остался? Налей-ка еще. Что воды в рот набрала?

— Сам же велел молчать.

— Слушай, есть безумная идея. Что, если я попрошу задержаться попозже вечером и подыграть мне в маленьком спектакле?

— Хорошо попросишь — соглашусь. А в каком?

— По жанру это будет водевиль. Конечно, при условии, что начальство позволит.

Вдруг как-то неожиданно в деле наступает перелом. Хотя начинается знаменательное утро с события не столь уж впечатляющего.

Когда Зыков возил студентов на опознание копий, с ним непременно пожелали встретиться члены общественного совета музея — они горели стремлением помочь следствию. Зыков и думать о них забыл, а они дали о себе знать по междугородке. Оказывается, объявили собственный розыск, списались с любителями живописи и выяснили, что Плющевскому музею предлагали купить две картины. Копии того Врубеля и Венецианова, что были перевешены Пчелкиным и уцелели.

— Те, что ворам не пригодились? — уточняет Зыков.

— Ну да. Предлагали письменно из Москвы. От имени Боборыкина. Прикрылись уважаемой фамилией, понимаете?.. Письмо? Нет, не сохранилось, так как музей отказался, нет средств… За что же спасибо? Это наше кровное!

Муза в расстроенных чувствах. Нетерпеливо переступая с ноги на ногу, она разговаривает по телефону.

— Ну говори, Ким, говори скорее… Простить?.. Ладно, прощаю, не первый раз… А за что за другое? В каком смысле за будущее?.. Что?.. Куда ты уходишь?.. Ничего не разберу. По-моему, ты под градусом… Хорошо-хорошо, я постараюсь тебя понять. Протрезвишься, тогда звони… Да не до тебя мне сейчас!

Муза спешит в спальню, где лежит на кровати одетый Альберт.

— Алик, что случилось? Что ты лежишь-молчишь, сердце надрывается смотреть… Ну Алик, ну родненький, что с тобой?!

— Я слушаю голоса давно умерших.

Муза хватается за спинку кровати.

— Что?.. — И, не дождавшись продолжения, робко спрашивает: — Алик, а покушать ты не хочешь?

Хлопает входная дверь. Муза выбегает в прихожую. Разгневанный Боборыкин швыряет ей на руки пальто.

— Папа, где ты был? Я вся переволновалась. Ни записки, ничего…

— Твой благоверный идиот дома?

— Ну вот — один пришел не в себе и второй туда же. В чем дело?

— Зови этого негодяя.

— Не позову, он лежит. Даже есть не хочет. Чем он тебе не угодил?

— «Не угодил»? Да ты знаешь, что он сделал? Осрамил, опозорил, замарал мое имя!

— Успокойся, папа, успокойся, на тебя не похоже так волноваться. Сядь хотя бы.

— Я три часа сидел, ноги свело. Три часа мне задавали оскорбительные вопросы. И все из-за этого негодяя! В мои годы!

— Но где?

— На Петровке, Муза, деточка, на Петровке тридцать восемь. Явился вежливый молодой человек, попросил дать небольшую консультацию, внизу ждала машина. А консультация обернулась допросом…

От пережитого старик запоздало всхлипывает. Муза бросается к нему, целует руки.

— Бедный папочка!.. Да как они посмели!..

Боборыкин, увидя Альберта в дверях, вновь распаляется гневом:

— Этот человек… этот проходимец… этот твой Алик… Недаром я предостерегал тебя еще двадцать лет назад!.. Муза, он замешан в краже! В той самой, где «Инфанта» Веласкеса. Он связан с воровской шайкой!

— Папа, опомнись… — отшатывается Муза. — Алик, почему ты молчишь?

— Он молчит, потому что нечем оправдываться. Тебе нечем оправдаться, ворюга! Я видел в кладовке эти копии Врубеля и Венецианова, которые ты потом сватал в Плющевский музей. Мне теперь все понятно задним числом. Все твои шушуканья с Цветковым и пачки денег. Наскучило работать у тестя на процентах, да? В моем доме, в моем доме жулик и аферист! Фамилию Боборыкина станут трепать на перекрестках! Видеть тебя не могу… перед лицом этих вечных творений, — трагическим жестом он обводит увешанные картинами стены.

— Алик?.. — шепчет потрясенная Муза. — Неужели… Алик!!

— Хватит! — обрезает Альберт. — Теперь я поговорю. Такой у нас будет вечер монологов. Перед лицом этих вечных творений. Да, я жулик и циник. Я веселый аферист. Я задумал артистическую операцию по изъятию картин, стоимость которых выражается шестизначным числом. И совесть не гложет меня при мысли о многих «жертвах искусства». Но я надувал сытых. Сытых, жирных и благополучных. А ты, стервятник? Вспомни, кого грабил ты, вымогатель у одра умирающих! Полковник Островой завещал тебе четыре полотна. Четыре! Где ты взял остальное? За полстакана крупы, за шесть кусков сахару… или просто так, у кого не хватало сил сопротивляться? Ммм… — мычит Альберт как от свирепой боли. — Он был, видите ли, самоотверженным хирургом. Да ты был завхозом в госпитале, подлюга! Ты помнишь Романовского? Профессора Романовского, а?

— Если ты немедленно не прекратишь… — начинает Боборыкин, выкатывая глаза, но не находит, чем пригрозить.

Муза в ужасе держится за голову.

— Папа, о чем он?

— Вероятно, о том, что, несмотря на дистрофию и ужасы блокады, деточка, я имел мужество…

Но Альберт не дает ему свернуть на накатанную дорожку:

— Заткнись, мародер! Не было у тебя дистрофии. До госпиталя ты заведовал базой райпищеторга. Она сгорела, но твой домик уцелел, и подвал, и не знаю, что в подвале, — только дистрофии у тебя не было! Ты шастал с мешком по заветным адресам. А Питер горел. Бомбежку девятнадцатого сентября я до сих пор вижу во сне… как я тушил зажигалки… вот такой мальчонка. А ты? Ты небось радовался, что фрицы сделали тебе светло?!

Муза ощупью находит стул и садится. Никогда не видела она Альберта таким исступленным.

— Дистрофия была у нас с дедом, когда мы едва дотащили мать до ближайшего фонарного столба. Так хоронили, помнишь? Полагалось класть ногами к тропке… Это не ты — я «бадаевскую землю» сосал! — Альберт оборачивается к Музе. — Не слышала? Осенью сорок первого сгорели продовольственные склады. Горело масло, горел сахар и тек в землю. Ее потом сообразили копать… Не было у тебя дистрофии, стервятник! Когда ты пришел к Романовскому, тот едва дышал. Ты сунул Тициана в мешок и ничего не дал, ни крошки!

— Где ты подобрал столь гнусные измышления? — Боборыкин пытается изобразить негодование.

— Нашлось кому рассказать… Дочь Романовского еще застала его в живых в тот день. Он успел прошептать.

— Откуда ты это приволок?

— Из надежного источника.

Боборыкина трясет от злости, но по реакции Музы он чувствует, что моральный перевес не на его стороне, и сбавляет тон:

— Послушай, Альберт, твои обвинения глубоко несправедливы. Кто-то прошептал в предсмертном бреду! По-твоему, я чуть ли не украл Тициана, в то время как я его спас. Дом через неделю был разрушен снарядом, я видел развалины. И дочь Романовского еще предъявляет претензии? А что она сделала для сохранения бесценного полотна? Ничего! Это я прошел полгорода, нес картину под обстрелом, собой заслонял. И это сейчас она бесценная, а тогда, в Ленинграде, не стоила ломаного гроша. Никакая картина ничего не стоила. Я из своего пайка отдавал людям самое дорогое: пищу, а значит, жизнь. Я все получал на основании добровольного обмена, и мне еще были благодарны. А то, что на чаше весов в те дни равно весили Тициан и горстка крупы, — извини, войну устроил не я. И пусть дочка Романовского, которая наговорила тебе ужасов, катится со своими претензиями куда подальше!

— Мне не дочка наговорила. Инспектор МУРа. Он разыскал в Ленинграде Полунова. Улавливаешь? — злорадно спрашивает Альберт.

Пауза. Боборыкину уже не до того, чтобы сохранять лицо. Он оценивает ситуацию чисто практически — и приободряется.

— Не напугал. Пусть твой инспектор вместе с Полуновым тоже катятся подальше. Пусть он попробует со своими сказками забрать у меня хоть один холст! Срок давности, Альбертик, до того истек, что весь вытек. Думай лучше о себе.

— Ай нет! Коли дойдет до суда, я тебя утоплю по уши. На то есть «золотой период» Фаберже. Забыл, тестюшка? А за него полагается с конфискацией.

— Надеюсь, хоть это мы не будем обсуждать при Музе? — пробует Боборыкин остановить Альберта.

— Решил пощадить ее чувства? Не поздно ли? — Альберта сейчас остановить нельзя. — Сожалею, Муза, еще одно разочарование. В нашем семейном бюджете была хорошенькая доходная статья — «взлет Фаберже». Лил его Ким, сбывал я, а папочка ставил клеймо. Всегда собственноручно. Он запасливый, папочка, чего только не нахапал, по жизни шагая. За что ему и причиталось шестьдесят процентов барыша, мне — двадцать пять, а Киму, соответственно, — пятнадцать.

Кажется, сказано все. Но следует еще один удар, и наносит его Муза:

— Самое смешное, — говорит она медленно, — что Ким, кажется, пошел с повинной. Я теперь поняла, про что он говорил.

— Ай да Ким! — восклицает Альберт, почти с восхищением.

Провинциальный город. Провинциальный домик. Вечер. Заснеженный палисадник. Луна. В тени крыльца постукивает ногой об ногу, дрогнет Цветков. Завидя приближающегося кочегара, обрадованно выступает навстречу.

— Здравствуй.

— Здорово, — удивляется кочегар.

— Я стучал-стучал… Маруси, видно, нет?

— Что это вы надумали?

— Соскучился, — фальшиво улыбается Цветков.

— Горим, что ли? — в лоб спрашивает кочегар.

— Надеюсь, пронесет. Но лучше пока тихо пожить у верного друга.

— Скрываться приехал. Значит, напортачил чего-то, — наливается злобой «верный друг». — Эх, с вами связываться!.. Не лезь в дом, не пущу. А если хоть что про нас сбрехнешь, пожалеешь люто! Не доходит?.. Сейчас дойдет.

Он крепко, с замахом бьет Цветкова в челюсть, тот отлетает в сугроб, наметенный у крыльца.