«Она сразу невзлюбила детдомовку Альбину Прямикову… Девчонка заявилась в общежитие со своими детдомовскими представлениями о том, кто имеет право быть воспитателем молодого поколения, ее не обманули уверенные манеры Ксении Петровны, и она не упускала случая поймать воспитательницу на полном незнании всего того, что знали святые люди, создавшие на русском севере, в доме декабриста детское государство справедливости».
1.0 — Скан, OCR, обработка, формат Doc, Txt:
Из сообщения командира дружины по охране общественного порядка в фабричный комитет:
Из решения фабричного комитета:
Из решения комитета комсомола:
— Давно мы с тобой не видались, — Меженкова потянула упирающуюся, как козел, Альбину к фабкомовскому дивану. Этот диван в пестром ситцевом чехле — узаконенное место для задушевных разговоров с глазу на глаз, как баба с бабой. Меженкова усадила Альбину, плюхнулась рядом, по-свойски пощупала рукав красного шерстяного платья. — Готовое брала или шила?
— Готовое, — Альбина супится, отворачивается. — Ты не хитри. Зачем вызывала?
— Красное тебе к лицу! — Меженкова ласково приобнимает Альбину. — Готовое, а сидит как влитое. Ты как девочка, худая, стройная. А я просто не знаю, что с собой делать… Вчера взвешивалась в бане. Семьдесят три кило. Целый месяц выдерживала диету, а толку что?..
— Толку никакого! — Альбина размахивается и шлепает Меженкову пониже спины. Звучно шлепает и хохочет. — Много в президиумах сидишь, потому и толстеешь. Тебя бы обратно в цех, на полгодика… Сейчас для женщины фигура важнее лица. Лицо сейчас раз-два, и готово. Из ничего можно сделать, хоть из задницы… — Альбина еще раз с маху шлепает Меженкову. — Не веришь? Из твоей даже четыре лица выйдет. Давай выкрою. — Она загибает пальцы: — Одна Джина Лоллобриджида, одна Алла Пугачева, одна Эдита Пьеха, а из остаточков Настя Вертинская…
Меженкову на такие крючки не подденешь, она двадцать лет на общественной работе, ничуть не обижается, хохочет от души, трясется всем телом, аж слезы потекли по круглому свежему лицу. Ох уж эта Альбина, ей на язык не попадайся. Значит, фигуру бережет?.. А постарела-то как! Морщина на морщине. По годам она даже на год младше, а выглядит… Никакого сравнения. Ну а кто виноват? Сама… В первую голову сама!.. Не совсем, конечно. Но могла взять себя в руки, устроить свою жизнь…
Обе примолкли, слышно, как голуби барабанят по фанерной кормушке за окном и неумолчно стучит-бренчит фабрика. По тому, как заметна пыль на стеклах, можно догадаться, что на улице ясный день. Меженкова лезет на стул, открывает форточку.
— Весна наконец-то, — говорит она, усаживаясь опять рядом с Альбиной. — Надоели холода.
Альбина смотрит на нее с ухмылочкой:
— Ты давай без подходов. Зачем вызывала? Если из-за Верки Столбовой… Не ей на меня жаловаться, а мне на нее.
— Да, не умеем мы воспитывать молодежь… — Меженкова осторожненько гладит Альбину по плечу.
— Только ты меня не подлавливай! — ершится Альбина. — Я к тебе не жаловаться пришла, ты сама меня вызвала. Но только она врет, что я по жадности. Не в деньгах дело, меня зло взяло. Как взаймы просить, я для них «Альбина миленькая», «Альбина золотая». А на людях она меня увидела и отвернулась. Ей с такой теткой поздороваться стыдно. А сама стоит в тех самых сапожках, на которые у меня деньги занимала. Это как называется? Вместе работаем, живем в одном общежитии. Ну я и не стерпела. Она, понимаешь ли, с хахалем своим стояла, с волосатиком в американских штанах. Я подхожу — не видит. Я ей: «Здравствуй, Вера», — она отворачивает морду. Это что же такое? Я при нем и говорю: «Когда, такая-сякая, вернешь деньги?» А она представляется, что меня в первый раз видит. «Что вам, гражданка, нужно?» И хахалю своему: «Сумасшедшая какая-то! Шурик, не обращай внимания». Это как называется? Я ее и приложила. И она меня по-всякому. Ой, что было! — Альбина рассказывает хвастливо, но губы уже кривятся, глаза стекленеют.
Меженкова ласковенько обнимает ее, притягивает к себе:
— Эгоисты растут. Уж кажется, все для них делаем. Живут в общежитии на всем готовом, зарабатывают по двести и больше… Ты, Аля, не переживай. Не стоит из-за каждой соплюхи. Ей на комитете комсомола такую баню устроили… Долго помнить будет.
— А их какое дело? — Альбина вырывается, вскакивает. — Чего они в комитете понимают? Мы с Веркой лаемся, а ее хахаль стоит и хоть бы что… Они в комитете об этом подумали? Они Верку пожалели? Я-то ее сгоряча разными словами… Мне там думать некогда было. Она на меня, я на нее. А уж после, вернулась в общежитие, валерьянки напилась и лежу, не сплю. Как же, думаю, он за нее не заступился? Что же за парни такие пошли? На его девушку налетела дура сумасшедшая, а он в своих американских штанах стоит, как посторонний. Мы лаемся, а ему хоть бы что… Я как вспомню! Лучше бы он мне в рыло съездил!
Меженкова всплескивает руками:
— Да ты что! Ты что городишь! Ты же все-таки женщина.
— Я тебе объясняю, что он дерьмо, Веркин хахаль. Он обязан был за нее заступиться.
— Ох, Аля, Алечка, добрая у тебя душа, — Меженкова с похвалами утягивает Альбину на диван. — Ты и в общежитии до сих пор живешь по своей доброте.
— По дурости! — огрызается Альбина.
— Конечно, не годится в наши с тобой годы. Тебе бы давно… Да ведь сама знаешь, как у нас было с жильем. Многодетные по скольку лет дожидались. Возьми меня с Виктором. Намаялись по частным квартирам, чуть до развода не дошло, а ведь двое детей. Теперь-то с жильем получше стало. Помнишь, фабком тебе предлагал комнату, а ты отказалась в пользу матери-одиночки. И зря отказалась. Мы к ней с добром, а она через год ушла из вашего цеха официанткой в ресторан… Ну, ладно, чего теперь вспоминать о старом, — Меженкова участливо вздыхает. Альбина, кажется, успокоилась, не дергается, слушает, только пальцами чутко шевелит, ловит нитку. — Мы в фабкоме уже сколько раз о тебе персонально вопрос поднимали. Ты у нас кадровая, с двадцатилетним стажем, у тебя все права, ты у нас в списке одиночек первая… — Меженкова делает паузу, расплывается в улыбке. — Я тебя, думаешь, зачем пригласила? — и тычет дружески Альбину пухлыми пальчиками, вроде как малышам показывают «козу». — Думаешь за этим? Из-за Веры Столбовой? Вот уж нет. Новый дом на подходе, и фабком добился, чтобы одну из квартир, трехкомнатную, отдали одиноким, кадровым, с большим стажем. А дом, я тебе скажу… — Меженкова всплескивает руками. — Не то, что старые. Ты же знаешь, у меня ни ванны, ни горячей воды. А в новом все удобства, даже мусоропровод. Ну, как? Пойдешь в новый дом?
Альбине бы засиять от радости, а она недоверчиво супится:
— Что-то ты хитришь. А кто еще пойдет в трехкомнатную? Какие заслуженные?
— Вот это деловой разговор! Сядем-ка за стол! — Они усаживаются за длинный стол, крытый зеленым ситчиком, и Меженкова чертит на бумаге план квартиры. — Вот, Аля, смотри, твоя комната… Четырнадцать метров, балкон, встроенный шкаф… Да, чуть не забыла, солнечная сторона! — Меженкова подрисовывает растопыренное детсадовское солнышко. — А в большую, двадцатиметровую, окнами на север… В нее пойдут две жилички, это еще надо решить, кого туда поселим — или сестер Никитиных, Марусю и Таню, или еще кого. Таня, говорят, замуж собралась… В общем, это еще решать надо. А маленькую, значит, десятиметровую даем Ксении Петровне… — Меженкова кончила, подвигает листок Альбине. Что она скажет? С Альбиной никогда не знаешь, чего ждать.
Альбина откинулась на спинку стула, скучно разглядывает издалека красивый чертежик.
— Так, так, понятно… Ксению, значит, на пенсию?.. Давно пора, — она цапает со стола свои четырнадцать метров с балконом и солнышком, рвет в клочки, долго рвет, старательно, намелко. — Я с Ксенией в одну квартиру не пойду. Так и передай, — Альбина складывает костлявую фигу, направляет пистолетом на Меженкову. — Вот мой ответ, так начальству и передай: Прямикова заявила, что с Ксенией в одну квартиру идти отказывается. — Убрала фигу, усмехнулась нехорошо. — Я с ней двадцать лет в общежитии отжила. Она мне жизнь поломала. Тебе рассказать? Или сама вспомнишь?
Меженкова видит, что у Альбины дергается щека, вскакивает, обегает стол, плюхается рядом.
— Алечка, ты только не волнуйся. Люди забыли, и ты не вспоминай. Конечно, она человек старого закала. Новую воспитательницу нашли с высшим образованием, а разве в наше-то время были такие возможности? Ксения Петровна, конечно, не воспитатель, не педагог. Старалась, как могла, болела за порядок, за чистоту, а чтобы подойти к человеку душевно, насчет этого она, конечно… на нее и сейчас от девочек жалобы. Но, если хочешь знать, она бы еще поработала, все-таки с нею спокойно, в общежитии порядок… А теперь не знаю, не знаю… Новая воспитательница материал хочет собирать для диссертации, она по специальности философ. — Меженкова озабоченно собирает губы в кружок. — Уж какие она заведет новые порядки?.. Из горкома звонили. Спрашивают, скоро ли освободим комсомольское общежитие от перестарков… Наверное, она потребовала. Не знаю, не знаю… Ты, Алечка, не решай сгоряча, ты обдумай, никто тебя не торопит.
— Все, Меженкова! Поговорили, и хватит! — Альбина трясущимися руками завязывает и развязывает капроновый голубой шарфик с золотыми нитями. — Ты меня на скандал не вызывай.
— Да что ты, Алечка! — Меженкова подхватывается, обнимает Альбину, ведет к двери.
— Или я пойду в трехкомнатную, или она! — говорит Альбина уже на пороге.
— Ты только не волнуйся! — Меженкова заботливо поправляет на Альбине голубой с золотом шарфик. — Я твое мнение передам, мы обсудим. Ты иди, не беспокойся. И другим пока не говори, а то начнутся обиды: чем мы хуже Прямиковой? — выпроводила Альбину и налила себе воды из сифона. Слава богу, поговорили без крика. И на том спасибо. А с квартирой теперь будет неизвестно что. Или уговорим? Столько лет прошло, пора забыть…
Альбина шагает по апрельским снежным лужам через фабричный двор. В проходной вахтерша тянет руку за пропуском. Альбина на это ноль внимания. Пропуск она утром показывала, сколько можно к людям придираться, пора помнить свои кадры. Вахтерша не настаивает. Перед турникетом медлит, роется в сумочке девица из молодых специалисток. Альбина бросает: «Дорогу рабочему классу», проскакивает турникет. Железная вертушка захватывает и крутит медлительную девицу, Альбина слышит за спиной интеллигентный вскрик:
— Нельзя ли осторожней?
И вполголоса пояснение вахтерши:
— Лучше не связывайтесь. Она такая, скандальная.
Можно вернуться и выяснить отношения, но Альбине неохота. Устала она сегодня. Накануне ночь не спала из-за Верки. Все вспоминала, как ее парень стоял рядом и будто посторонний. Вроде бы не смотрела на него, пока с Веркой лаялась, а ночью раскрутилось, замельтешило в глазах. Он, значит, рядом стоял и даже с дружками своими переговаривался. Верка визжит, а он кому-то ручкой помахал: приветик, мол. И что за парни такие пошли, каких отцов сыновья… Утром Альбина поднялась с дурной головой, в цехе уже все знали, обходили ее сторонкой, не заговаривали. И она со зла работала как бешеная. У нее всегда после скандала выработка подскакивает. Ну просто ненормальная выработка.
В общежитии комнаты для пожилых одиночек в самом конце длинного коридора. Пока дойдешь, чего только не вспомнишь из прожитых здесь двадцати лет. В женском общежитии общая жизнь сложнее, беспокойнее, чем в мужском. Парень может без лишних разговоров убрать со стола немытый стакан, оставленный соседом по комнате. Для парня нет особой житейской сложности в том, чтобы чужой стакан даже вымыть и поставить в шкафчик. А для девчонки тут возникает сразу целое звено важнейших женских принципов: и нет охоты за другими прибирать, и есть чисто женское педагогическое чувство, что надо воспитывать того, кто сам за собой не убрал… И пошло, поехало… Но если сравнить, у парней в их общежитии порядка больше, чем у девчат. Парни скрытней, они убирают свои вещи с чужих глаз, даже майку грязную скомкает и запихнет в тумбочку. А девчонки разбрасываются по всей комнате: чулками, трусиками, комбинациями, бюстгальтерами. И если вошел чужой, они кидаются прятать, но так, чтобы все разбросанное еще сильнее шибануло в глаза.
В комнатах у пожилых привычно и строго блюдут границы и держат свои ковры на стенах, свои покрывала, свою посуду. У Альбины комната числится на троих, но одна из соседок днюет и ночует в поселке у сестры, помогает по хозяйству. Сестра замужем за оборотистым мужиком, отгрохали каменный домище с садом и огородом, работы там хватает да и квадратных метров достаточно, однако сестры меж собой рассчитали, что не стоит делать глупость и выписываться из общежития. Надо койку за собой сохранить, из койки рано или поздно должна получиться своя отдельная жилплощадь, а тем временем и дети подрастут, и вообще мало ли что в жизни бывает…
Другая соседка Альбины покупает чемоданы и складывает в них комплекты постельного белья, покрывала, тюль. Уже три чемодана набила. Зовут ее Клавдея. Не Клавдия, а именно Клавдея. Она тихая, воды не замутит, такая бесцветная на вид, что и возраста не определишь. С годами женщины этого типа избавляются от неуверенности в себе, даже вроде бы хорошеют, во всяком случае, обретают надежды, каких не имели в юности. Клавдея всерьез готовится к замужеству, она всем рассказывает, что не собирается век прожить в общежитии и что у нее все припасено для будущего. И про сберкнижку рассказывает. «И пускай, — говорит Клавдея, — мужик не на меня позарится, а на сберкнижку. И пускай не по любви, а по расчету. Любовь сегодня есть, а завтра куда-то подевалась. По расчету надежней, по расчету, значит, с умом».
Клавдея только что собралась вставать, эту неделю она в ночной смене. Сидит на кровати, расчесывает жидкую косицу. Халат на ней байковый, застиранный, для общежития вполне сойдет, не перед Альбиной же красоваться, а выйдет замуж, никто ее не увидит замарашкой, у нее халатов накуплено на всю будущую жизнь.
— Приветик! — бросает с порога Альбина.
Клавдея съежилась и отмолчалась. С Альбиной никогда не знаешь, как шагнуть, что сказать. Вот ведь послала судьба соседку-скандалистку. Клавдея исподтишка следит, как Альбина распахнула шкаф, переодевается. Кажется, злая заявилась. Вставать, что ли, поскорее? Или лечь, укрыться с головой?
Альбина, в черном с золотом халате, в индийских сверкающих туфлях с загнутыми носками, хватает со стола зеленый эмалированный чайник и отправляется на кухню, в другой конец коридора. Халат шуршит, туфли щелкают по пяткам. В коридоре пусто и тихо. Кто в смене, кто спит, кто умчался в город по своим делам. Альбина, размахивая чайником, толкает дверь в кухню и останавливается. У плиты раскорячила толстопятые ноги Ксения — и больше никого. Ксения всегда ловчит стряпать, когда на кухне никого. Стоит себе у плиты и жарит картошку на постном масле. Любимая ее еда — картошка тонкими ломтиками, каждый ломтик жарится у нее отдельно, с обеих сторон, чтобы коричневый и хрустел.
Альбина подождала, зло щурясь: неужели не почуяла чужих глаз, не обернется? Нет, не оборачивается. Масло скворчит — а Ксения стала туга на ухо. Поддела вилкой поджаристый ломтик и дует, чтобы остыл. Ну, гадюка, любит себя побаловать!
Альбина тихо, тихо подкралась ближе и рявкнула Ксении в ухо:
— Гаси огонь! Кончай работу!
Та и не вздрогнула. Оглянулась через плечо, глаза желтые, невозмутимые:
— Глупые у тебя шутки, Прямикова.
— Это я на радостях! — Альбина идет к крану, набирает полчайника воды. — Личная у меня большая радость! — Зажгла газ, поставила чайник на конфорку. Ксения Петровна молчит, но вся напряглась, готова к отпору, расплывшееся тело чутко колышется. — Очень большая радость, — Альбина возбужденно хихикает. — Тебе рассказать?
— Ну, поделись, поделись, — снисходительно разрешает Ксения Петровна. — Не все тебе горе мыкать. Надо и попраздновать.
Альбина упирает руки в бока.
— Еще как попразднуем. Всем общежитием. Тебя на пенсию спроваживают. Не веришь? Меженкова мне сама сказала. Я сюда прямо от нее. Завтра, говорит, вызовем эту старую ведьму и объявим: «До свидания, Ксения Петровна, больше в ваших услугах не нуждаемся, пора уступать место молодым, культурным, умеющим с людьми по-человечески разговаривать», — в голосе Альбины прорываются истерические нотки, а опытная Ксения Петровна на вид спокойна, однако на сковороде пригорает забытая картошка. — Все, Ксения. Кончилось твое царствование! Нашли новую воспитательницу, с высшим образованием. Она диссертацию пишет. Я спрашиваю Меженкову: «А где же она жить будет? В общежитии или квартиру даете?» — «Никаких, — говорит, — квартир она не хочет, а непременно в общежитии, среди молодежи. Поселим, — говорит, — новую воспитательницу на место старой карги, а каргу, то есть тебя, к пожилым одиночкам…» — Альбину всю трясет, глаза стекленеют. — Ну я и говорю Меженковой: «Хотя у нас одна койка свободная, мы Ксению не возьмем. И никто не захочет. Воняет потому что…»
Ксения Петровна тревожно потянула носом.
— Фу ты, заслушалась я тебя, думала, что дельное скажешь, — ослабила огонь под сковородкой, подлила масла из бутылки с краником, заботливо перевернула ломтики картошки, отложила на тарелку несколько пригорелых. Все эдак не спеша, уверенно. — А где я буду жить, тебя, Прямикова, не спросят. Разберутся поглавнее тебя. Я делу воспитания молодежи двадцать лет отдала, у меня стенок не хватит грамоты развешать, я себе почетную старость выслужила. — Ксения Петровна повернулась к Альбине всем крупным грузным телом. — Ты лучше о себе подумай, Прямикова, чем на меня налетать. Тебе ведь до пенсии не так уж много осталось… — Ксения Петровна колыхнулась в последний раз и успокоилась, сложила пухлые руки на груди. — Ты вот на меня со скандалом, а мне тебя жаль, Алечка. Я ведь тебя совсем молодой помню. Иной раз не спишь и думаешь, отчего у Али Прямиковой жизнь не задалась… — Ксения Петровна оглянулась на сковороду, выключила огонь и примолкла, погрузилась в печаль.
Альбина уже давно выучила назубок все приемы своего врага, но отчего-то безвольно цепенеет, как кролик перед удавом, ждет, что будет дальше. Ксения Петровна не торопится, шумно вздыхает всей грудью, в желтых глазах — понимание и сочувствие, вот-вот слеза прольется. Альбина знает, что это не игра, не актерство, тут что-то другое, чему и названия нет.
— Вот смотрю я на тебя, Алечка, и думаю… — будто через силу заговаривает наконец Ксения Петровна… Это у нее как бы проверка: крепко ли затянулась петля. Альбина кусает побелевшие губы и молчит. Ксения Петровна возвышает голос: — Вот ведь как в жизни несправедливо случается. И на работе ты в передовиках, и как женщина вполне привлекательная. Не красавица, врать не буду, но интересная. И одеться есть на что. Если бы ты за собой следила… — Ксения Петровна сочувственно склоняет голову, как бы оценивает все достоинства Альбины. — Ты все-таки, Алечка, не запускай себя, я тебе худого не присоветую, ты на свою жизнь крест не клади, в твои годы еще можно семью построить, еще не вечер, Алечка…
По Альбине сейчас видно, что самыми правильными, проникновенными словами можно при умении бить и хлестать со всего маху. Чем лучше слова, тем они обидней и беспощадней. Бывает у опытных людей такое изощренное умение, перед которым теряются самые бойкие ругатели и крикуны. Альбина судорожно хватает воздух белыми губами и разражается форменной истерикой, с хохотом, со слезами, с самой черной бранью. Все это мерзко и отвратительно.
Ксения Петровна подхватывает тряпкой сковородку и с печальным торжеством покидает поле битвы. Осатаневшая Альбина выскакивает в коридор, орет ей вслед страшные слова, слышные по всему общежитию, что особо радует Ксению Петровну. На кухне Альбина, всхлипывая, пьет из-под крана воду, отдающую хлоркой и ржавчиной. Как-то очень одиноко и бездомно Альбина запивает из-под крана свою бабью обиду, потом горстями кидает воду в зареванное лицо, утирается жесткой золоченой полой стеганого нейлонового халата. С зеркальца, вмазанного в стену, на нее глядит растрепанное страшилище с черными подглазниками. Завтра в цехе все опять будут ее обходить с опаской, опять она услышит за спиной: скандальная Альбина. А чего, спрашивается, психанула? Ведь знает Ксению, а попалась хуже новенькой. Ну, ладно, теперь уж в последний раз, кончилось ее царство, теперь заживем… Прямо с сегодняшнего дня и начнем жить по новой…
Альбина хватает с конфорки бьющий паром, перекипевший чайник, весело мчит к себе в комнату. Клавдея слышала крик из кухни, лежит, укрывшись с головой. Альбина достает из серванта заварной чайник, сыплет в него щедро полпачки грузинского, прикрывает полотенцем. Распахивает общий холодильник, выставляет все на стол: масло, сыр, колбасу, банку сгущенки. И сдергивает одеяло с Клавдеи.
— Вставай! Отпразднуем мою победу!
Клавдея притворяется, что ничего не слышала, хлопает глазами:
— Это какую же? Премию, что ли, выдавали?
— Я сейчас с Ксенией по душам побеседовала. Ее на пенсию вышибли, ну я ей и выложила напоследок, она у меня заткнулась как миленькая.
— Охота была связываться… — Клавдея в байковом линялом халате садится в постели, на стол старается не глядеть.
— Давай вылезай! — торопит Альбина, берясь за чайник. — Тебе покрепче?
— У меня сердце, — мямлит Клавдея, — мне послабее.
— Да уж знаю, какое у тебя сердце! — Альбина весело щурится. — Экономишь на чае. — И наливает Клавдее покрепче. — А кому нужна твоя политэкономия? — Альбина накладывает Клавдее в чашку несколько ложек сгущенки, режет ломоть хлеба, мажет маслом, лепит на масло толстый кусок вареной колбасы. — Здоровье не сбережешь — потом не купишь, ни за какие деньги. — Альбина подвигает Клавдее чашку, хлеб с колбасой. — Давай наваливайся.
Клавдея бочком присаживается к столу.
— В следующий раз моя очередь угощать.
— Да уж… Ты угостишь!..
Альбина подперла щеку рукой, глядит растроганно, как Клавдея уминает угощение. «Ишь порозовела вся, глазки замаслились, заблестели. Это тебе не плавленый сырок со спитым чаем. Я-то твои завтраки и ужины знаю. Жалость берет глядеть на твою экономию. И было бы для кого копить, ну хоть бы для племянников каких… А то ведь детдомовка, как и я, родни ни единой души. Живи на всю зарплату, а пенсию дадут, так и подработаем к ней, на наш век хватит…»
Альбина берет еще ломоть хлеба, мажет маслом, отхватывает пласт ноздреватого российского сыра, подвигает Клавдее. Где-то внутри разгорается нестерпимое сострадание к этой тихой, скучной женщине. Душа отмякает, сердце радуется тому, как вкусно и жадненько Клавдея уминает угощение. Самой почему-то есть расхотелось.
— А ты чего? — спрашивает Клавдея с полным ртом. — Меня угощаешь, а сама? — и опасливо кладет на стол недоеденный хлеб с сыром.
Альбина мастерит и себе бутерброд с колбасой, но потоньше.
— Я фигуру берегу. Для женщины фигура важнее, чем лицо.
Клавдея участливо помаргивает:
— Нервы тебе надо беречь… В журнале «Здоровье» пишут, сколько сейчас болезней на нервной почве, возьми хотя бы язву… А ты свои нервы не бережешь… Вот смотри я… У меня со всеми тихо и мирно. Иной раз накипит, а я сдержусь, промолчу…
— Это ты верно, — искренне подхваливает Альбина. — Ох как верно! Нервы надо беречь.
— Главное в жизни не связываться. — Клавдея утирает ладошкой замасленные губы. — О нас с тобой некому позаботиться, мы сами обязаны о себе заботиться.
— Обязаны, — вторит Альбина. — Ты права. Ох как ты права… Ты говори, говори. А то живем в одной комнате и не умеем советоваться. Я вот иной раз мучаюсь, а мне бы тебе душу свою излить — все легче. Ты мой характер знаешь… Ненормальный я человек. Выпала я, Клавочка, из жизни на полном ходу. А кто меня погубил, ты скажи? Она…
Альбина, стоит ей отмякнуть душой, непременно рвется рассказать всю свою поломанную жизнь. Рассказывает навзрыд малознакомым попутчицам в вагоне. В санаториях изливается соседкам по комнате. Клавдея эту историю слышала много раз и всегда готова выслушать сызнова. Уж очень жалостливая история, а главное — правдивая. Не в кино показывают, не по телевизору, ищет облегчения живой страдающий человек.
Альбина начинает свой рассказ всегда с детского дома.
— Меня святые люди воспитывали. Лучше бы мне у сволочей воспитаться. Не было бы так стыдно за бесцельно прожитые годы… Нас ведь на великих примерах воспитывали. В человеке все должно быть прекрасно. Умри, а поцелуя без любви не давай. Безумству храбрых поем мы песню… А я?.. Да что там говорить — не оправдала…
Святые люди устроили в детском доме для осиротевших детишек прекрасную игру в маленькое государство справедливости, где всегда торжествует правда. Начальство недоглядело за их наивными методами, детский дом находился на севере Ярославской области, в глуши, в старинной барской усадьбе. Война занесла туда супружескую пару из блокадного Ленинграда, еще несколько интеллигентов попали туда раньше по другим причинам. На их воображение неотразимо влиял старинный дом, уцелевшие портреты, на одном из которых был изображен молодой кирасирский полковник, декабрист, погибший на Кавказе. В ответ на послевоенную голодную и холодную жизнь пожилой заведующий, дистрофик, чем-то неуловимо напоминающий того молодого кирасира, вывесил у себя в кабинете вместо лозунга изречение неизвестного в районе поэта Майкова: «Чем ночь темней, тем звезды ярче». В столовой воспитатели написали аршинными буквами: «Хлеб-соль ешь, а правду режь». Девизы для спальных комнат дети выбирали сами. «Человек — это звучит гордо» красовалось на стенке в спальне старших девочек, где рядом стояли кровати Альбины Прямиковой и Вали Титовой.
Валя догадывалась, что игра — это игра, у нее свои пределы. Она пришла в детский дом десяти лет и кое-что успела повидать до того, как стала жить по законам государства справедливости. Альбина жила здесь с младенчества. За год до войны ее невзрослая мама и ее папа, очень любивший мороженое и футбол, ушли из десятого класса, совершенно ошеломленные тем, что у них должен появиться ребенок. А когда началась война, юные папа и мама записались добровольцами, они очень боялись, что война будет такой короткой, что и не успеешь на нее попасть. Альбина осталась на попечении бабушки, догадавшейся поступить кастеляншей в детский дом. Потом бабушка умерла, юные папа и мама не вернулись. Альбину учили быть достойной своих родителей. Детдомовцы уважали ее за прямоту, за смелость. Альбина оказалась самой верной и убежденной ученицей затерянной в северной глуши кучки наивных интеллигентов. Она вышла из детского дома с самыми книжными представлениями о жизни, не умела ни врать, ни хитрить, ни приспосабливаться. У нее и у Вали Титовой позади были семь классов, а впереди огромная и прекрасная жизнь.
В тот самый год в комсомольском девчачьем общежитии льнокомбината появилась новая воспитательница Ксения Петровна. Она оказалась тут не по специальности и не по призванию, а по несчастью. Когда-то сразу после школы она вышла замуж за курсанта военного училища, объездила с мужем всю страну, пожила на Крайнем Севере и в туркменской пустыне, ощущая продвижение мужа по службе как рост своего собственного положения. В войну муж Ксении Петровны преподавал в пограничном училище, так что и самая страшная пора для нее прошла спокойно. Время подходило к отставке, Ксения Петровна подумывала о собственном доме с садом где-нибудь на юге, на Кубани, но не в сельской местности, упаси бог, а на зеленой окраине Краснодара или Армавира… И тут-то вдруг рухнула ее семейная жизнь. События разворачивались с ужасающей быстротой. Пока Ксения Петровна писала жалобы на мужа и на аморальную особу, пытающуюся разбить дружную семью офицера Советской Армии, у аморальной особы родился ребенок. Муж Ксении Петровны твердо заявлял во всех инстанциях, куда она посылала свои заявления, что считает своим долгом развестись с первой женой — детей-то у нас нет! — и зарегистрировать брак с матерью своего сына. Мужа Ксении Петровны прорабатывали во всех инстанциях, но он стоял на своем. В конце концов ему даже пришлось расстаться с погонами и превратиться в штатского преподавателя техникума плюс полставки математика в вечерней школе. Для Ксении Петровны в этом была хоть какая-то доля справедливости. И она не собиралась упустить еще одну возможность испортить мужу нервы и прищемить его новую семью — Ксения Петровна подала в суд на алименты с супруга, оставившего ее одинокой и беспомощной после двадцати пяти лет совместной жизни и разъездов по военным городкам, где для нее не находилось никакой работы. Какие-то шансы у нее по закону имелись, но подвело завидное здоровье. Ей разъяснили, что она не так уж стара и вполне трудоспособна, никаких алиментов с бывшего мужа ей не полагается. Неисчерпанную до конца жажду справедливости Ксения Петровна утоляла уже на новом месте.
Она сразу невзлюбила детдомовку Альбину Прямикову. Ксения Петровна выбрала Альбину не потому, что девчонка оказалась похожей на ту аморальную особу. Вовсе нет. В Альбине она сразу же почуяла опасность для себя. Девчонка заявилась в общежитие со своими детдомовскими представлениями о том, кто имеет право быть воспитателем молодого поколения, ее не обманули уверенные манеры Ксении Петровны, и она не упускала случая поймать воспитательницу на полном незнании всего того, что знали святые люди, создавшие на русском севере, в доме декабриста детское государство справедливости.
Вскоре между Ксенией Петровной и Альбиной началась настоящая война. Девчонка давала бой невежеству и равнодушию по всем благородным правилам, внушенным ей святыми людьми, то есть честно и открыто, без всяких там интриг, сплетен, шепотков за спиной. И она, конечно, не учла, что кругом нее уже не свои ребята, не детдомовцы, а девочки, взятые сюда из дальних деревень, робкие и почтительные к человеку, имеющему власть, опасливо вживающиеся в новую среду, оглушенные в цехах грохотом машин, тщетно ищущие покоя после работы в беспокойных комнатах девчачьей общаги.
Альбина не сомневалась в победе. Если Ксения Петровна случайный человек на месте воспитательницы, то по всем законам справедливости она все равно уйдет — значит, чем скорее, тем лучше. И для общежития, и для нее самой. Так считала и подруга Альбины Валя Титова, но Валя советовала не лезть на рожон. Есть комитет комсомола, есть фабком — это их дело, а мы, если надо, поддержим.
Альбина не догадывалась, какие раны бередят в Ксении Петровне ее постоянные наскоки, и продолжала по любому случаю резать правду в глаза. А Ксения Петровна применила против девчонки весь свой житейский дамский опыт, не пропуская ни единой возможности бросить комочек грязи, припачкать имя Альбины. Завела особую тетрадку для записи тех, кто возвращается в общежитие после десяти вечера — и первой угодила в тетрадку Альбина. Учредила переходящую хрустальную вазу для самой опрятной комнаты — и почетный приз ни разу не достался комнате, где жила Альбина, и это поссорило ее с соседками. Пригласила лектора о дружбе и любви и подсунула ему фактик про молодую работницу П., которая позволяет парням панибратски хлопать ее по плечу: где, спрашивается, ее девичья гордость?
Осада велась упорно, настойчиво, планомерно. Борьба Ксении Петровны против Альбины породила немало тех загадочных общественных инициатив, которые пришлось перенимать другим общежитиям города. Но Альбина беспечно не замечала, что за ней стараниями Ксении Петровны начинает утверждаться нехорошая репутация. Альбине казалось, что все люди относятся к ней замечательно, любят и уважают, как любили и уважали в детском доме. Ведь она все такая же правдивая и смелая, значит, и отношение к ней прежнее, и Вася Коробицын полюбил ее за все хорошее, что в ней есть.
А этот Вася Коробицын просто-напросто решил приударить за Альбиной, наслушавшись пересудов, что она груба, распущенна и о девичьей гордости — никакого представления. Вася надеялся, что Альбина долго ломаться не станет, а она и не догадывалась, что у него на уме. Святые люди, ваша вина!
Коробицыну сильно польстили в городской газете, заклеймив в фельетоне под заголовком: «Дон-Жуан из прядильного». Ну какой из него Дон и Жуан. Вася Коробицын из тех, о ком грубо говорят: «Соплей перешибешь». Но стоит ли удивляться, что Альбина с ее идеальными представлениями о жизни полюбила такого мозгляка. Пожалуй, не стоит. Девушки попрактичней обходят подлецов и негодяев, а идеальные могут и не разглядеть, кто перед ними.
Что Альбина Васю любила и была готова пойти за него на костер — факт, засвидетельствованный множеством людей. Она смело и честно говорила про свою любовь всем, кому доводилось разбираться в истории, нашумевшей на весь комбинат и на весь город тоже. Уж Ксения Петровна тут расстаралась, она не упустила своего счастливого часа и застукала Васю у Альбины, и устроила крик на все этажи общежития, и собрала толпу девчонок у двери, запертой изнутри ножкой стула.
— Вам бы, девушка, не мешало держаться поскромнее… Даже… Даже если вы уже не девушка, — брезгливо бросила Альбине инструкторша из профсоюза, прикатившая для участия в воспитательной кампании, затеянной по этому случаю. — А вы сами афишируете свою связь. — Крашенная в блондинку инструкторша глядела на Альбину свысока, у нее самой была связь, но не с каким-то прыщавым Васей, она жила со своим начальником, и он обещал сделать ее заведующей отделом. — Посмотрите, — продолжала инструкторша, кривя малиновый рот, — даже ваш… не знаю, как его назвать… даже он держится гораздо приличней и защищает вашу девичью честь, говорит, что между вами ничего не было, несмотря на запертую дверь.
— Было! — упрямо заявила Альбина.
Вася покраснел всеми прыщами и опустил глаза.
— Ничего не было…
Он действовал по советам своей мамаши, а та сразу догадалась сбегать в девчачье общежитие и порасспросить об Альбине Ксению Петровну. Разговор шел самый доверительный, и после него мамаша Васи Коробицына поклялась, что умрет, но не допустит, чтобы ее любимый и единственный сын женился на грубой и распущенной Альбине Прямиковой, тем более что он у нее не первый, так что нечего предъявлять требования. Наученный мамашей Вася все скромнее и скромнее выступал в кабинетах, где разбирались его отношения с Альбиной, а в уличных компаниях — опять же по совету мамаши — он, поплевывая, говорил, что Альбина ему сама вешалась на шею, проходу не давала, с ней по этой части просто, без лишних разговоров, каждый может убедиться, если охота…
Васина болтовня дошла через парней до девчонок, и Валя Титова по долгу подруги предупредила Альбину. По всем правилам идеального воспитания Альбина принародно ударила своего любимого по прыщавой щеке. Вася оказался настолько тупым, что хотел тут же дать сдачи, но приятели схватили его за руки: ты что, совсем ополоумел?
После пощечины воспитательная кампания резко притормозила и дала задний ход. Городская газета раздраконила Васю в фельетоне. Ксения Петровна повстречала его неподалеку от общежития и грозно потребовала, чтобы его тут и духу не было. Васина мамаша прибежала к Ксении Петровне за советом. Ксения Петровна с ней и говорить не пожелала.
— Ваш сын, вы и воспитывайте, — сказала Ксения Петровна, пересчитывая дверные ручки, свинченные во всех комнатах изнутри, чтобы никому не было повадно запираться стульями. Свинчивание ручек венчало полную победу Ксении Петровны.
Вася вскоре уволился с комбината, завербовался куда-то на Дальний Восток. Альбина стала ходить по комбинатскому поселку твердым, тяжелым шагом неустрашимого борца.
— Ты бы уехала куда, — советовала Валя Титова. — Ткачихи всюду нужны. В Среднюю Азию поезжай, там сразу замуж выходят…
— Уехать — это значит признать себя виноватой, струсить, — говорила Альбина. — И вообще… Пойдут слухи, что я помчалась за ним на розыски. Очень-то нужно…
Вале казалось, что Альбина что-то недоговаривает. Какая-то еще есть причина. Но Валя вскоре сама уехала. В газетах появился призыв: «Девушки, на целину!», на комбинате быстренько сорганизовались добровольцы из девчат, Валю выбрали бригадиром. Она хотела записать в добровольцы и Альбину, но ей посоветовали этого не делать. «На целине хорошие парни ждут хороших девушек, а не таких, как Альбина… Девушек! Поняла? Из-за твоей Альбины могут и о других черт те что подумать». Валя не сразу сдалась, она повоевала за Альбину и, может быть, все-таки увезла бы ее с собой, но Альбина наотрез отказалась проситься в девичий целинный отряд.
Она осталась жить в общежитии. Ксения Петровна не спускала с нее глаз и по прошествии известного времени заметила, что Альбина осунулась, потемнела лицом, в глазах застыла мучительная забота. Ксения Петровна подкараулила, когда Альбина осталась в комнате одна. Открыла дверь со следами от свинченной ручки, вошла. Альбина лежала на кровати лицом в подушку, Ксения Петровна села рядом, Альбина не подняла головы.
— Ты от меня не отворачивайся, я тебе помочь хочу. В больницу тебе надо ли идти?.. Все узнают, опять пойдут разговоры… Я бы тебя устроила частным образом. Возьмешь три дня за свой счет, уедешь… Все будет шито-крыто.
Альбина боялась подлой ловушки, нового позора, но деваться ей было некуда, под подушкой лежало письмо из детского дома, от святых людей.
Они сообщали детдомовские новости, звали погостить — и ни словечка о случившемся с Альбиной. Очень ласковое беспричинное письмо, со смешными детдомовскими происшествиями, с прекрасными цитатами, с советами, что почитать из классики и из книжных новинок.
«Они всё, всё знают, — поняла Альбина. — Им написала, наверное, уже с целины Валя Титова. А они не ханжи, они меня примут. Они всегда любого своего детдомовского примут, что бы с ним ни случилось, чего бы он ни натворил… Приласкают и ни о чем по своей деликатности не спросят. Вот потому-то я к ним и не поеду, не могу. Нету у меня сил глядеть им в глаза… Ну, будь они хоть чуть-чуть похуже, поглупее, погрубее, не такие честные, не такие добрые… Я бы поехала к ним, они бы меня отругали как следует, попрекнули бы своей заботой — и то легче. Но приехать на их ласку, на их деликатность, на доброту, на веру в человека — это все равно как обокрасть самое дорогое, обокрасть и оплевать…»
Ксения Петровна явилась как раз вовремя. Альбине легче было принять ее сомнительную помощь, чем самую малость от святых людей.
И Ксения Петровна не обманула, не выдала — все устроила наилучшим образом. Никто ничего не узнал, ни тогда, ни после. Ксения Петровна сберегла Альбинину тайну — не только потому, что в случае разоблачения ей и самой отвечать. Ксении Петровне требовалось для закрепления своего торжества еще и подать руку помощи той, которую сама же толкнула в грязь. И вообще между людьми, враждующими давно и упорно, возникает, кроме взаимной ненависти, и какой-то род привязанности. Враги друг без друга жить не могут. Умрет один — недолго жить и другому, если меж ними существовала настоящая вражда. Людям вообще свойственно подбираться парами, в любви, в дружбе, во вражде.
Валя вернулась с целины через четыре года, пришла с чемоданом в общежитие, новая вахтерша ее не пропустила, мимо пробегали новые незнакомые девчонки, где-то шла визгливая перебранка.
— Что там случилось? — спросила Валя.
— А-а… — досадливо отмахнулась какая-то новенькая, — ничего не случилось. Альбина скандалит. Она всегда…
Ксения Петровна разрешила Вале подселиться временно в комнату к Альбине, на Альбинину койку.
— Неужели тебе не надоело собачиться с Ксенией? — спросила Валя, выслушав Альбинин рассказ о ее житье-бытье. Они говорили шепотом, лежа рядом и укрывшись с головой, как, бывало, в детдоме. — Ты бы послушала, что о тебе болтают в общежитии. И не только в общежитии. Я сегодня на комбинате была, в городе кое-кого встретила… И у всех о тебе мнение… Кто такая Прямикова? Скандальная Альбина… Рассказывали, за что тебя с доски Почета сняли. Не надо было, Аля, налетать на мастера с оскорблениями. Сходила бы к начальнику цеха, объяснила, какие у тебя претензии к мастеру. Ведь потом в цехе разобрались, вернули твою фотографию на доску Почета, но все равно нехороший осадок остался… — Валя на целине обрела уверенность, говорила с Альбиной, как старшая с младшей.
— Ну, конечно, я сама виновата, — каялась Альбина. — Кругом виновата… Тебе не холодно, Валечка? Дай-ка я тебя укрою получше. А про меня чего уж говорить. Выпала я, Валечка, из жизни. Вылетела кувырком… А кто мне пинка дал? Она, Ксения…
— Плюнуть тебе давно пора на все прошлое, — строго внушала Валя. — И люди бы забыли. Ты сама без конца напоминаешь всем о том, чего им и знать не надо. Ты оглянись, в общежитии уже никого из старых. Живи, Алечка, потише…
— Чтобы я? Смирилась? Перед ней? — жарко шептала Альбина. — Да никогда! Не тому нас учили в детском доме! Таким, как Ксения, нельзя доверять воспитание молодежи. Я не за себя воюю, я за молодых. Ксения меня боится. Ты обратила внимание? Ручки-то обратно привинтили.
— Ты на пустяки себя не разменивай, — бормотала Валя, засыпая в обнимку с Альбиной. — Тебе личную жизнь строить надо, семью создавать.
Валя на целине вышла замуж за Витьку Меженкова из их детского дома. Надо же было судьбе устроить такую встречу, вычертить по огромаднейшей территории две линии — одну из фабричного города в центре России, другую из дальнего северного гарнизона — и скрестить линии в степи, в той точке, где построили новый целинный совхоз. Там Валя и Витька слепили своими руками дом из самана, там у них один за другим появились на свет двое сыновей, но именно из-за ребят и пришлось уехать: они стали болеть, и врач посоветовал переменить климат. Третья линия судьбы выводила Меженкова, отца двоих сыновей, к встрече с Альбиной. Он в детском доме вздыхал по ней, а вовсе не по Вале.
Когда Альбина рассказывает малознакомым людям навзрыд всю правду про свою жизнь, она называет знакомого с детства Витьку Меженкова «мужем лучшей подруги». Он караулил ее возле общежития, клялся, что детская любовь теперь распылалась в его груди жарким огнем… Меженкову надоело мыкаться по частным квартирам, надоело, что Валя ударилась в общественные дела и пропадает до ночи на собраниях, что ребята не вылазят из простуд…
Рассказывая о том, как ее преследовал муж лучшей подруги, Альбина признается, что он ей очень нравился, но у него жена, двое детей. Нельзя строить свое счастье на несчастье других… Не тому ее учили с детства.
Многие не верят, что все обстояло именно так, но это святая правда.
…В комнате стемнело, но неохота зажигать свет. Неохота и отозваться на стук в дверь. Ни Альбина, ни Клавдея никого к себе не ждут, к ним может постучаться только какая-нибудь соседка по общежитию, попросить щепоть соли или денег до получки. Постучалась, не дождалась ответа, заметила, что в комнате темно — и уходи. Нет ведь, стучит и стучит нетерпеливо.
— Привадила ты их, — укоряет шепотом Клавдея.
Альбина кричит:
— Кто там? Входи!
В комнату влетает шалая девчонка, шарит по стенке выключатель — выключатели во всех комнатах на том же месте, справа от двери. Щелкнула, и глядите — Вера Столбова во всей красе, льняные волосы разметаны по плечам, в голубых очах дрожат злые слезы.
— Вот ваши деньги! — Вера хлопает на стол перед Альбиной пачку мятых рублевок и трешек, требует мстительно: — Пересчитайте при мне! А то скажете — недодала. Еще один скандал устроите.
— Ну и дура-а-а… — удивленно тянет Альбина, щурясь от света. — Насбирала? По всему общежитию?
— Не ваше дело! — презрительно бросает Вера. — Пересчитайте. При мне.
Клавдея сидит ни жива ни мертва. Не ей ли взяться пересчитать? Упаси бог. Пускай сами разбираются. Может, Альбина спектакль хочет устроить. Пересчитаешь — все сорвешь. Нет, с Альбиной надо быть осторожной… Клавдея привстает и пытается выбраться из-за стола в сторонку, на свою кровать.
— Куда? — рявкает Альбина. — Сиди! — И к Вере: — Ты что же это, а? Ты почему мне деньги на стол швыряешь?
— А ты бы как хотела? — Вера взглядывает свысока. — С поклоном? После того, как ты меня при всех скомпрометировала? — Вера гордым поворотом головы отбрасывает льняные отутюженные волосы назад. Давно ли сама из деревни? А уже научилась манере городских модниц презирать в автобусах и магазинах немолодых, немодных женщин.
— Какие мы… Фу-ты, ну-ты… — Альбина поднимается, упираясь руками в стол, лицо белое, ни кровинки, глаза стекленеют, рот кривится. — Не хотим говорить спасибо, не хотим кланяться. Все, Столбова, разговор окончен, считаю до трех… Или ты скажешь спасибо, или… Начинаю… Раз…
Вера испуганно вскидывает руки:
— Да вы что?! Ну, спасибо… Пожалуйста, мне не жалко. Большое спасибо, возвращаю долг с благодарностью… Если уж вы так хотите… Чтобы вам поклонились…
Вся красная от стыда, она наклоняется, словно бы что-то поднять с пола, и выскакивает в коридор, хлопнув дверью со всего маху.
— Видала? — Альбина захлебывается от смеха. — Как она, а? Раскланялась! Ты свидетель… Ну, театр!
Успокоенно хихикает Клавдея.
— И правильно, Аля, ты их отваживай, а то повадились… Я тебе всегда говорила, они добра не ценят, у тебя же займут и тебя же ославят…
Альбина принимается убирать со стола, споласкивает и вытирает чашки, сметает крошки с клеенки. Клавдея наблюдает, когда же Альбина приберет деньги и будет ли пересчитывать. Но Альбина, вытирая клеенку тряпкой, обошла пачку мятых рублей и трешек. Клавдея выдумала себе какое-то срочное дело и умчалась, сгорая от нетерпения порассказать, какой театр опять устроила Альбина.
Пачка мятых рублевок и трешек лежит на клеенке. Хоть бы одна пятерочка просинела сквозь желтое и зеленое. Хоть бы сбегала дура на первый этаж, в буфет, поменяла бы на крупные, сбрехнула бы, что хахаль узнал, из-за чего сыр-бор, полез в бумажник — бери, милая Верочка…
Под дверью звякает ведро, шлепает швабра, без стука заглядывает уборщица общежития тетя Маня.
— Альбиночка, ты спишь? — тетя Маня входит, вытирая руки о халат и зорким глазом мечет в пачку денег на столе. — Беда у меня, Альбиночка, даже не знаю, с чего начать… — Тетя Маня присаживается к столу и начинает рассказывать долгую историю про сына: как он взял покататься чужой мотоцикл, поехал, а тут откуда ни возьмись самосвал. У тети Мани все рассказы про сына, известного в поселке пьяницу и лодыря, состоят из горькой капли истины и большой бочки небылиц, придумываемых ею в оправдание сидящего у нее на шее ненаглядного сорокалетнего дитяти.
Альбина слушает тетю Маню внимательно и терпеливо, переспрашивает, качает головой, сочувствует и негодует. Она знает, человеку в горе надо выговориться до конца.
— Платить придется, — таков обычный конец рассказов тети Мани. — Сто рублей. Альбиночка, милая, выручи. Сколько можешь!
— Возьми на столе, — говорит Альбина. — Там пятьдесят, больше у меня нет. Только ты пересчитай.
Тетя Маня обрадованно цапает пачку, мусолит бумажки искривленными, опухшими в суставах пальцами.
— Пятьдесят, тютелька в тютельку. Век тебе не забуду. Добрая ты, Альбиночка, уж такая добрая…
— Ладно, ладно, — грубо обрывает старуху Альбина. — Я спать хочу.
Выпроводив тетю Маню, она стелет постель, ложится, и сразу же на нее накидываются неотвязчивые мысли: «Не так я живу, не так… Надо все переменить, не дергаться по пустякам, сначала сосчитать до десяти, потом выступать…»
Альбина зарывается лицом в подушку, и приходят лучшие минуты ее жизни. Она отказывается от комнаты на солнечной стороне, с балконом. Она восседает в фабкоме на диване, обтянутом пестрым ситцем, и говорит стоящим перед нею Вере Столбовой и тому парню в американских штанах: «Берите мою комнату, только живите дружно, а появятся дети, я вам дам отдельную квартиру. Вы же знаете, у нас теперь лучше с жильем…» Растроганная Вера садится рядом и обнимает Альбину: «А вы как же? Вам дадут отдельную, однокомнатную?» Альбина смеется: «Я остаюсь в общежитии. Я там очень нужна. Принято решение, чтобы в каждом общежитии жили немолодые кадровые работницы и чтобы они не давали в обиду неопытных девчонок». Вера Столбова потрясена: «Вас назначили воспитательницей вместо этой гадины Ксении Петровны? Поздравляю!» И Альбина спокойно поясняет: «Нет, моя должность общественная. Но ты угадала, гадина уходит». У Веры на глазах сверкают слезы радости: «Наконец-то». Альбина говорит ласково и твердо: «Правда всегда побеждает. Запомни это и передай своим детям». Вера и ее парень удаляются, взявшись за руки. Рядом с Альбиной садится пригорюнившаяся Клавдея. Альбина объясняет ей, что жить надо смело. Входит озабоченная Валя Меженкова: «Альбиночка, там за дверьми огромная очередь, ты успеешь сегодня со всеми переговорить?» «Я должна успеть», — отвечает Альбина тихо и скромно.
Подушка тепло сыреет от легких очищающих слез. Ровно и привычно шумит на разные голоса девчачье общежитие. За окном что-то ухает, это с крыши обрывается пластами отяжелевший снег.