Можно с большой вероятностью предположить, что всем известная «Бригантина» была написана Павлом Коганом в соавторстве с Борисом Смоленским. В рукописях последнего обнаружен правленный его рукою текст песни. В 1976 г. издательство «Молодая гвардия» выпустило в свет сборник стихов поэтов, погибших на войне. Авторами «Бригантины» названы Павел Коган и Борис Смоленский. Издатели сочли необходимым назвать двух поэтов. Наверное, это было сделано из объективных соображений. Мы же заметим, что тематически это стихотворение — о дальних синих морях, о яростных и непокорных людях, о презрении к грошовому уюту — соответствует поэтическому обиходу Смоленского.

Море и мечта о капитанстве в стихах Смоленского были не столько конкретны, сколько символичны: речь шла о свободе, о силе, способной все преодолеть, о гордом соперничестве со стихией, о презрении обыденности:

На родине матери Бориса, в Невеле много воды: озеро и река, на которых стоит сам город, великолепные многочисленные озера в окрестностях. Славится своими озерами и Карелия, которую любил поэт. Может быть, мечта о свободной стихии моря и бесконечном воздушном пространстве над ним родилась у Бориса на озерных просторах.

«Слово сильное», способное выразить все, что наполняло душу поэта, было ему дано. Он был романтиком, скитальцем и мечтал о большом стихийном пространстве:

Поэту трудно дышалось в ограниченных биографических рамках, он искал простора и свежего воздуха — отсюда следует то, что мы не совсем точно называем романтическим отношением к миру, несомненно, присущим Смоленскому. Впрочем, немецким романтикам начала XIX века тоже были необходимы разомкнутые горизонты жизни.

Отец поэта, талантливый журналист Моисей Смоленский в 1937 г. был арестован и вскоре расстрелян.

В 1937 году, после ареста отца, шестнадцатилетний поэт писал:

Это одно из немногих стихотворений 1937 года. Н. Б. Левит пишет в своих воспоминаниях, о чем думал и что чувствовал шестнадцатилетний мальчик после ареста отца: «Борис, как и все мы в те времена, считал советский строй самым лучшим. Не зная истинных масштабов репрессий, он полагал, что с его отцом просто произошла какая-то ошибка (…)». Так думали многие, и наивность шестнадцатилетнего мальчика — это тоже факт духовной истории человека советского времени.

После окончания школы Борису все-таки удалось поступить в один из ленинградских вузов. Он ушел в армию со студенческой скамьи в начале 1941 года, а осенью первого года войны погиб. И никто не догадался записать любимую песню батальона, которую на фронте написал поэт. Погибли вместе с ним его фронтовые тетради, в которых были стихи и поэма об испанском поэте Федерико Гарсиа Лорке.

В 1939 году Смоленский написал балладу «Кабан». Сюжет, вероятно, заимствован из скандинавского эпоса и разработан с использованием характерных для творчества Смоленского реалий. Что имел в виду поэт — фашизм испанский или германский, а может быть, террор в России — трудно сказать. Скорее всего, образ кабана воплощает Зло, которое должно быть побеждено, несмотря на ужас, который оно внушает. Это еще одна грань романтического мировоззрения поэта. Эту балладу нельзя трактовать только как аллегорию фашизма, так как поэтический мир Смоленского гораздо глубже и сложнее. Его стихи — это такая поэтическая скоропись, иногда вдогонку мысли, что можно простить двадцатилетнему поэту, но он всегда стремится выразить сложность и многогранность своих представлений о мире, иногда даже в ущерб ритмическому строю стиха.

В жизни Бориса Смоленского было не так много дат — от рождения до гибели прошло всего двадцать лет. Эти даты — отражение истории в судьбе человека. У него не было времени для эпических размышлений, стихи стали единственно возможным концентрированным выражением того, чем он жил. В России надо жить долго. История редко бывала милостива к человеку, редко позволяла осуществить свое предназначение. Борису Смоленскому не суждена была долгая жизнь, но был дан талант поэтического высказывания.

При жизни поэта его стихи не были напечатаны, хотя Тихонов и Антокольский отзывались о них очень доброжелательно. В 60-е и 70-е годы стихи Бориса Смоленского печатались неоднократно в сборниках погибших поэтов, тех, кто ушел «недолюбив, недосказав». В Антологии русской поэзии «Строфы века» Е. Евтушенко писал:

В свои двадцать лет Борис Смоленский был удивительно взрослым, духовно богатым человеком. То, что он не успел пережить, было воплощено в стихе — такова сила поэтического слова и лирического чувства. Может быть, во многих случаях воображение дорисовывало то, что должно было быть пережито в реальности. Он был из тех, кто, по словам Вяземского, «и жить торопится, и чувствовать спешит». Первые строчки любовной лирики появились у поэта в восемнадцать лет:

Энергией восемнадцатилетнего дышат строфы с описанием стихосложения по Смоленскому:

Смоленский знал и любил прозу Грина, стихи Багрицкого и Светлова, но к числу подражателей его отнести нельзя, он, скорее, продолжатель, развивающий тему и делающий это с энтузиазмом талантливого юноши-поэта, разомкнувшего рамки обыденности. Он знал толк в словесной игре и красоте стиха и был лириком едва ли не классической складки.

Приведем в качестве примера стихотворение «Лунная соната», где, кажется, все, от движения мысли до мелодики и лексики, предусмотрено и развито с одной целью — адекватно, стиховыми средствами передать музыкальное впечатление:

Нужно было очень любить жизнь, чтобы шутить в те суровые годы, и это удавалось поэту. В шуточном стихотворении «Фонари созревают к ночи» мастерски использована звукопись:

Шуточных стихотворений у Смоленского было несколько, в том числе и знаменитая «Шоферша», и написанная совместно с Е. Д. Аграновичем «Одесса-мама». Поэтическое наследие Смоленского поражает объемом, широтой и многообразием его лирических пристрастий и проявлений. Он на многое успел отозваться.

Борис Смоленский родился в 1921 году, погиб на фронте в 1941-м. Служил Борис рядовым на самом берегу Белого моря.

Когда началась война, он поступил так, как писал в своем стихотворении 1939 года:

Поэт обладал двумя талантами — талантом жить и талантом писать. И этих двух талантов хватило, чтобы сделать такую короткую жизнь прекрасной и успеть рассказать «о времени и о себе»:

Л. Максимовская,

директор Музея истории г. Невеля

Декабрь 2007 г.

(Из композиции о Марксе и Энгельсе)

(Перевод из Федерико Гарсиа Лорки)

(Песня)

Из цикла «Порт»

Из цикла «Мастера»

У Бориса Смоленского сходная судьба с Николаем Майоровым и Павлом Коганом. Б. Смоленский погиб в ноябре 1941 года с оружием в руках, простым солдатом, защищая нашу Родину. С моей теперешней колокольни это почти мальчик — всего 20 лет. Но эти мальчики ценой своей жизни спасли Россию и отстояли Советскую власть.

Смоленский полностью представитель предвоенного поколения нашей поэтической молодежи тех лет. Одна из отличительных ее черт — глубокий и беззаветный, я бы сказал, «коминтерновский» интернационализм. Это, разумеется, и откладывало отпечаток на творчество всех нас, в том числе и Бориса Смоленского. Он, по сути, один из первых, кто открыл для нашего поколения стихи великого испанского поэта, расстрелянного фашистами, — Федерико Гарсиа Лорки. Тогда республиканская Испания была символом нарастающей схватки с черными силами. Отсюда напряженный, любовный интерес ко всему свободолюбивому в Испании, неосуществленная мечта моих сверстников самим участвовать в битве под Гвадалахарой… Ну что же, судьба готовила всем нам еще большие битвы, так что в долгу она перед нами не осталась.

Может быть, именно испанская трагедия наложила решающую печать на формирование романтического юноши, пылкого и серьезного, яркого и еще по-молодому необузданного — Бориса Смоленского. Я написал «необузданного» и задумался над смыслом этого слова. А ведь юность и всегда должна быть такой. Лишь с годами мы сами на себя надеваем ту или иную узду. Она помогает нам идти не сворачивая по той или другой дороге, но зато как порой хочется и сорвать ее! Но куда там! А молодость не разбирает — скачет, машет головой на всякие околичности, иногда и ломает буйну голову, но берет порой легко такие препятствия, которые после обходишь с раздумьем и осторожностью. Вообще говоря, как уже задолго до меня было сказано, «золотая сорвиголова».

Вот это ощущение у меня родилось, когда я читал стихи Бориса Смоленского. По-молодому неровные, но легко хмелящие, как еще не перебродившее вино, они оставляют в душе лишь один горьковатый осадок. Понятно какой: безмерно жаль, что так рано погиб талантливый человек. Тут уже ничего не поделаешь, но с тем, что он оставил после себя, можно многое сделать.

Его поэтический темперамент, внутренняя динамичность вылились в афористические строфы стихотворения о поэзии «Ремесло». Разнообразны стихи размышлений, настроений. Которые несли отпечаток времени и судьбы поэта. Глубоко патриотично звучат слова о тех, кто защищал берега советского Севера.

На фронте Смоленский готовил первую книгу стихов для Петрозаводского издательства. В нее вошло все написанное им и в 1941 году: фрагменты поэмы о Гарсиа Лорке, лирика, песня батальона, которая полюбилась однополчанам Смоленского, стихотворный текст первого «окна» Карело-Финского ТАСС и другое.

К сожалению, погибла и эта тетрадь…

Не буду подробно разбирать отдельные стихи или отрывки из незавершенных поэм Смоленского. Могу лишь сослаться на высокую оценку, которую им дали его учителя Н. С. Тихонов и П. Г. Антокольский.

Свою рецензию я кончу стихами самого Бориса Смоленского:

Эти строки оказались грустно пророческими. Концовка их о самом себе, а начало как будто (нарочно не придумаешь) о будущем читателе.

Жизнь длиной в двадцать лет и три месяца оборвалась 16 октября 1941 года. Погиб почти весь батальон в тяжелом бою, остался на карельской земле и рядовой боец Борис Смоленский. Тогда это называлось — Петрозаводское направление. Дважды до того успел Борис побывать на Севере: в 39-м и 40-м годах его призвали на флот. Но в силу стечения многих сложных обстоятельств снова оказывался в Ленинграде, где в ту пору учился на водительском факультете института инженеров водного транспорта. Казалось бы, осуществлялась мечта, заполонившая его еще с детства, — он станет капитаном дальнего плавания…

Но несмотря на то, что Север встречал юношу неласково, он написал свои лучшие строфы именно о нем, об озерной стране — Карелии, о тех, кто готов схватиться с врагом в Баренцевом море.

Тогда же в черновиках появились две строчки, как предвестие нерассеявшихся тревог:

Ничего из написанного Смоленским в армии, на фронте не вернулось к живым, кроме писем. Там, где-то близ Медвежьегорска, осталась — увы, ненайденной — полевая сумка, в которой лежала почти готовая рукопись первой книги. Он предназначал ее для издания, обещанного в Петрозаводске. Но его стихи уже в ту пору знали наизусть многие молодые москвичи и ленинградцы, увлекавшиеся поэзией.

Из всего написанного Смоленским напечатано при его жизни было только 24 строки. Они сложились у Бориса в августовский военный день, который он почти случайно провел в столице Карелии Петрозаводске.

13 августа 1941 года Борис писал в Москву:

Духовный опыт поколения, самым юным «краем» которого среди молодых поэтов оказался Борис, был необычайно велик, и это обозначилось в даровании юноши, в характере его нелегкой предвоенной жизни и даже в том, как он преодолевал трудности первых месяцев войны. Интенсивность жизни сказывалась во всем: в раннем возмужании, в умении на деле проявлять высокие бескомпромиссные мерила. А отмерено Смоленскому было всего двадцать. И теперь хотя бы пунктиром нужно обозначить хронику его жизни.

Первые странствия, начало ранней детской самостоятельности, привычка заботиться прежде всего о других, душевная щедрость в дружбе — все это связано с отцом, одним из известных журналистов «Комсомольской правды» и деятельным сотрудником многих других газет. Моисея Смоленского очеркисты звали Кэпом, или Штурманом четырех ветров, и это «звание» перешло к сыну.

Борис брался за любую работу, чтобы помочь оставшимся близким. И упорно писал стихи, веря, что это и есть его основное призвание, кроме моря. В тот год Борис рвался в Испанию: «Теперь там передний край схватки с фашизмом», и он гневно читал мне на ходу, раскачиваясь, как моряк, свои стихи, написанные против фашистского диктата и тирании.

Захлебываясь словами, он торопился рассказать про судьбу гениального испанского поэта Федерико Гарсиа Лорки, которого всего за два года перед тем фашисты расстреляли близ гренадской дороги. Борис учил испанский язык, чтобы понимать и переводить Лорку.

Пройдет короткое время, и появятся вольные переводы Смоленского из Гарсиа Лорки. Они прозвучали по радио и в 1939 году были приняты к изданию.

Он неустанно искал новые варианты своих стихов, был жаден в узнавании и щедро делился обретенным. Но если убеждался в том, что его упорно кто-то хочет склонить к компромиссу — в искусстве ль, в жизни ль, — он, мягкий и добрый по натуре, способен был решительно хлопнуть дверью.

Мы много бродили по Москве, в которой он вырос. Борис знал ее, любил и понимал. Мы забирались на Ленинские горы, забредали в Петровский монастырь в самом центре города, рассматривая надгробья Нарышкиных, спорили о Петре и перебирали строки Пушкина. Он мог часами слушать чтение Маяковского, Пастернака, Цветаевой, Хлебникова и Багрицкого и сам знал бездну стихов наизусть. Мы любили слушать Баха и подолгу стояли перед полотнами художников, без новаторства которых жизнь показалась бы плоской. Он читал свои стихи, порой стесняясь их, переиначивая. Он не боялся просить совета и принимал самую беспощадную критику своих стихов. И умел вслушиваться серьезно в слово, найденное другими поэтами.

Еще семнадцатилетним он написал стихи «Ремесло», которые, в отличие от многих других, обязательно хотел включить в будущую свою книгу, и позднее продолжал шлифовать их:

Занимаясь постылым для себя черчением — надо было зарабатывать на хлеб, — он проходил свой искус, учился парусному спорту, не боясь показать себя неумелым, а по вечерам вырывался в театр и уходил потрясенный с постановок Мейерхольда. Он не расставался с двумя томиками писем Ван Гога, как с собственным дневником.

Со мной на фронте были его письма, черновики стихов, которые он еще хотел переделывать, но уже не смог.

Эти строки, пришедшие из зимы 1939—40 г., простукивали нам свои позывные во фронтовую сумятицу 1941 года…

Весной 1941 г. Борис Смоленский в третий раз попал на Север — он был призван и оказался в стройбате на берегу Белого моря. Оттуда он писал о том, как приходится ему и товарищам его вести войну с неласковой природой Беломорья, о новой своей профессии — землекопа и корчевщика. Он еще не знал, что война с фашистами, о которой он непрерывно думал с того момента, как в нее вступили бойцы интербригад в Испании, теперь придвинулась вплотную и к северным сопкам. Не знал, но чувствовал, возвращаясь к поэме о Гарсиа Лорке.

И хотя погибла тетрадь с записями Бориса, о которой он упоминает не раз, и уже не вернуть утраченных стихов, кое-что из его тогдашних раздумий восстанавливается по письмам.

Это написано восьмого июня 1941 г. — до войны оставалось две недели…

Еще письмо:

И вот до войны оставалась уже неделя:

А накануне войны, вечером 21 июня, в первый свободный от работы день, он пишет в письме: 

Началась война, еще более напряженным становится темп работы в батальоне, каждый день проходит в ожидании отправки на передовую.

Много позже о той поре рассказывал Смеляков:

А Борис в это время писал с тревогой о том, что Смеляков теперь вот не такой общительный, как бывало, — видимо, одолевала его усталость, и, понимая еще тогда размах таланта Смелякова, он не на шутку тревожился за его судьбу.

Погибли записки Смоленского, но сохранились в письмах описания северного лета, осени, удивительно точно написанные пейзажи, часы затишья и тревог — все чаще прилетали гитлеровские самолеты.

И через все — упорное стремление к поэтической работе и заготовки прозы.

И как всегда, мысль Бориса обращается к друзьям: «Слуцкий на фронте, Дезька (Давид Самойлов — Л. Р.), остальные почти все в ополчении…»

Вторая половина августа 1941 года. Смоленский пишет:

Он чувствует новые возможности стихотворной выразительности. И пишет «точнее, ударнее»…

Он вписывает в письма отдельные строфы, оговаривая: они еще черновые. Среди них осталось и двустишие:

Он пишет: «…начал при свете карманного фонарика, подвешенного на нарах Смелякова, кончаю в старом грузовике…»

В сентябре принимали они военную присягу:

Вскоре после войны стали известны стихи Смелякова о только что завершившейся Отечественной. И вспомнилось все, что успел написать Борис Смоленский с Севера. Было таким многозначительным соседство в армии одного из правофланговых нашего поколения, зрелого художника — Смелякова с одним из самых юных — левофланговых этого же поколения. И невольно строфы стихотворения Смелякова «Судья» адресовались нами к тому юноше из Москвы, нашему другу, который так и остался на Карельском перешейке:

Молодой поэт Борис Смоленский погиб в ноябре 1941 года около поселка Падун.

Следопытам Падунской восьмилетней школы под руководством З. И. Поглазовой удалось собрать богатый материал о жизни и творчестве Б. Смоленского. Уже несколько лет школьники Падуна ведут переписку с матерью поэта — Раисой Львовной Смоленской. И вот она приехала из Ленинграда в Медвежьегорск на Праздник Победы.

9 мая в клубе поселка Падун состоялся вечер, посвященный героической победе советского народа над фашистской Германией. Самым почетным гостем была Р. Л. Смоленская. Ей 82 года.

В проведении вечера приняли участие руководители Медвежьегорского района, учителя, ветераны войны, жители Медвежьегорска и Падуна.

— Откровенно говоря, — сказала Раиса Львовна, — я не ожидала такого теплого приема. Я очень взволнована и растрогана. Спасибо вам, спасибо за все…

Наши земляки свято чтят имена бойцов, погибших в боях с врагами. Не забыто и имя Б. Смоленского, который написал о Карелии проникновенные строки:

Эти строки живут в наших сердцах.

Несколько лед назад у поселка Падун был установлен знак — благодарная дань уважения короткой, но яркой жизни молодого поэта. К знаку часто приходят падунские следопыты, гости поселка, туристы… Побывала у знака и Раиса Львовна Смоленская.

…Сколько матерей пережили своих сыновей, сколько слез выплакали по ним материнские глаза!

Май 1981 г.

Газета г. Медвежьегорска

Борька был на два года моложе меня, еще школьником — а я первокурсник, — но дружба была высшей пробы. Как поэту ему не дали раскрыться полностью, так рано убили на Карельском фронте. Сохранилась тонкая тетрадочка стихов, порой блестящих, — демонстрация талантливости, обещание будущего взлета.

Предлагаемый любителям поэзии сборник содержит практически все написанные автором стихи, включая около четырех десятков ранее никогда не публиковавшихся и сочиненных в основном в школьные годы автора. Это стихи, сохранившиеся в черновиках Бориса, были переписаны в тетрадь матерью поэта — Раисой Львовной Смоленской. В 80-е годы она безуспешно пыталась их издать, после чего, будучи человеком преклонных лет, передала эту тетрадь своему племяннику, двоюродному брату Бориса Смоленского — Моисею Хасминскому в надежде, что наступит время, когда все написанное ее сыном увидит свет.

В настоящее время Моисей Семенович Хасминский и автор этих строк Нахим Борисович Левит — также двоюродный брат Бориса — единственные оставшиеся в живых его родственники, знавшие его с детских лет.

Я познакомился с Борисом еще в школьные годы, когда он приезжал в Невель (небольшой город на юге Псковской области), где жили его дед, прадед и другие наши общие родственники и где родилась и выросла Раиса Львовна, которая в 1920 году вышла замуж за Моисея Смоленского и уехала с ним в Москву. Уже тогда я был поражен начитанностью Бориса, его осведомленностью не только в вопросах литературы, но также в вопросах истории и искусства. Мне даже сначала казалось, что Борис просто хочет прихвастнуть перед сверстниками-провинциалами своей эрудицией. Но потом стало ясно, что это совсем не так: эрудиция его действительно была высокой. В Невеле на досуге мы играли в очень популярную в те годы среди подростков игру — лапту, катались по озеру на парусной байдарке, сделанной его дядей — Борисом Хасминским, погибшим в первые недели войны. Уже тогда Борис умело управлял парусом. Последняя наша встреча состоялась в самом начале 1939 года, когда на зимние каникулы в Ленинграде собралась группа из пяти близких по возрасту родственников — школьников, приехавших из разных городов. Мы вместе посетили ряд музеев, съездили в Пушкин, Павловск, Гатчину, смотрели балет в Мариинском театре. Борис, уже проживший два года в Ленинграде, обычно выполнял роль гида. Он не только много и интересно рассказывал обо всем увиденном в музеях и на улицах города, но и читал большое количество стихов. Некоторые напевал. Читал он свои переводы из Гарсиа Лорки — нам тогда совсем неизвестного поэта, читал и свои стихи. Многие из них запомнились полностью или частично. К их числу относится шуточная песня «Одесса-мама», о которой Борис говорил, что написал ее совместно с Евгением Аграновичем. Видимо, позже оба автора порознь дорабатывали текст, так как есть различия в том, что записано в тетради у Раисы Львовны и на сайте Е. Аграновича. Хорошо запомнилась «Бригантина», причем я долго был уверен, что ее автор — Борис, пока эта песня не стала в 60—70-х годах популярной и в песеннике тех лет не была опубликована с указанием двух авторов: Павла Когана и Бориса Смоленского. Это был тот же самый давно запомнившийся текст, полностью совпадавший с записями черновиков Бориса, сохранившихся у Раисы Львовны (текст на сайте у Когана несколько отличен). В шуточном стихотворении «Шоферша» есть редко встречающаяся рифма — рифмуются до пяти последних слогов. Напевал Борис написанную им песню на мотив и в подражание популярной довоенной песни, начинавшейся словами «Служили два друга в нашем полку…» У Бориса песня начиналась словами «Учились два друга в классе одном…» Далее говорилось, что один из друзей потом погиб, сражаясь в Испании против фашистов, а другой — изменил родине, стал шпионом, был разоблачен и расстрелян. Впрочем, были и другие варианты конца этой песни. Все это было в духе того времени. Запомнились отрывки из других стихотворений Бориса, которых, к сожалению, не оказалось в тетрадке Раисы Львовны. Вот, к примеру, один из таких отрывков на любимую Борисом морскую тематику:

Эти стихи он напевал на один из популярных в те годы мотивов. Напевал он и еще одну очень трогательную песню на ту же самую морскую тему и довольно известный простой мотив. Песня начиналась словами: «Девушку из маленькой таверны / Полюбил суровый капитан». Далее шло: «Полюбил за пепельные косы, / Алых губ нетронутый коралл, / За который пьяные матросы / Поднимали не один бокал». Заканчивалась песня куплетом: «И никто не знал о той причине, / Даже сам хозяин кабака, / Девушка из маленькой кантины / Бросилася в море с маяка». Возможно, что текст написан Борисом, это была его тема.

Борис Смоленский очень хотел стать моряком, но в мореходное училище его не принимали как сына расстрелянного «врага народа». Видимо, по той же причине его не печатали. Море и мечта о капитанстве были достаточно конкретны: он уходил в туристические плавания по порожистым рекам Урала и Сибири. Борис был красивым юношей, рослым, широкоплечим. Он ходил слегка покачиваясь, подражая бывалым морякам. Обладая обостренным чувством справедливости, он всегда готов был сходу вступиться за обиженного, даже если это был совсем незнакомый человек.

Отец Бориса Моисей Пантелеймонович в 1937 году был арестован и вскоре расстрелян. Развод родителей состоялся до ареста отца, поэтому мать избежала репрессий, а сын — детского дома. Не зная истинных масштабов репрессий, Борис полагал, что с его отцом просто произошла какая-то ошибка, тем более что никаких сведений о нем он не имел и думал, что власти во всем разберутся и отец вернется домой.

Любимым местом Бориса была Карелия, защищая которую, он в 1941 году погиб.

Борис Смоленский похоронен в городе Медвежьегорске. Одна из школ там названа его именем, а во дворе школы ему был установлен памятник. Раису Львовну несколько раз приглашали в эту школу, она выступала на вечерах памяти, посвященных ее сыну и другим погибшим в Отечественную войну. Об этом она рассказывала сама, и были публикации в местной прессе.

Даты написания стихов, опубликованных в первой части предлагаемого сборника, не везде указаны точно. Многие из этих стихов Борис читал нам раньше на год или на два. Это неудивительно: автор не всегда датировал свои стихи.

Во второй части сборника помещены стихи с указанием лишь тех дат написания, которые были обозначены в черновиках. Эти стихи были написаны, когда автору еще не исполнилось 20 лет.

Декабрь 2007 г.

Первую часть книги составляют стихотворения, ранее опубликованные в сборнике «Борис Смоленский. Стихи» (Москва, «Молодая гвардия», 1976). Некоторые стихотворения, опубликованные в сборнике «Стихи» 1976 года, впервые были напечатаны в книгах «Имена на поверке» (Москва, «Молодая гвардия», 1963) и «Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне» (Москва, Ленинград, «Советский писатель», 1965). Отдельные стихотворения Бориса Смоленского были опубликованы в альманахе «До последнего дыхания» (Москва, «Правда», 1985). Борис Смоленский — один из героев художественно-документальной книги Кирилла Голованова «Матросы Наркомпроса» (Москва, «Молодая гвардия», 1974).

Стихотворения второй части книги печатаются по рукописи матери поэта Р. Л. Смоленской. Фрагменты некоторых стихотворений опубликованы в книге «Матросы Наркомпроса», а также в альманахе «День поэзии» (Москва, «Советский писатель», 1981) и книге «Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне». Значительная часть стихотворений из тетради Р. Л. Смоленской публикуется впервые.

Стихотворения «В тот год, когда, теряясь в днях…», «Наружу, как пчелы из ульца…», «Теряет синий свет окно…», входившие в сборник 1976 года, являются фрагментами больших по объему стихотворений, сохранившихся в рукописи Р. Л. Смоленской и опубликованных во второй части книги.

Л. Руднева отмечает, что поэма «Кабан» начинается строками «Вступления», но в тетради матери поэта это стихотворение не включено в поэму.

Воспоминания Л. Рудневой «Кэп» и статья из медвежьегорской газеты «Мать поэта в Падуне» печатаются с сокращениями. Из воспоминаний Е. Аграновича «Борис Смоленский, друг» и его поэмы «Борису Смоленскому — поэту и воину» публикуются небольшие отрывки.

Редакция

Борис Смоленский. «Стихи» (Москва, «Молодая гвардия», 1976)

«Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне» (Санкт-Петербург, «Академический проект», 2005)

«Строка, оборванная пулей» (Москва, «Московский рабочий», 1985)

Евгений Агранович. «Я в весеннем лесу пил березовый сок…» (Москва, «Книжный магазин „Москва“», 1998)

Кирилл Голованов. «Матросы Наркомпроса» (Москва, «Молодая гвардия», 1974)

Книга создана при участии:

Нахима Левита, Александра Фарбермана, Александра Хасминского, Людмилы Максимовской, Алены Моисеевой, Веры Ефремовой, Вадима Николаева, Ирины Соловьевой, Людмилы Алексеевой