Ранним июньским утром 1921 года Иван Чучин спешил в штаб Туркестанского фронта. Яростное ташкентское солнце слепило глаза, горячий сухой ветер хлестал по щекам. То и дело стирая рукавом пот со лба, Чучин быстро шагал по пыльным улицам.

Перед зданием штаба он столкнулся со знакомыми механиками. Один из них, тоже Иван, хотел ему что-то сказать, но Чучин отмахнулся.

— Не сейчас, потом поговорим, — буркнул на ходу. Времени было в обрез, Федор Жаров — комиссар воздушных сил Туркестанского фронта — во всем любил точность. Раз вызвал к 9.00, хоть кровь из носу, но в 9.00 будь как штык.

Когда Иван рванул на себя дверь кабинета, большие часы, висевшие в простенке между окнами как раз напротив двери, били девятый раз. Стоявший около окна Жаров обернулся. Всегда приветливый и веселый, сегодня он был озабочен.

— Садись! — кивнул хмуро на потертый, покрытый паутинкой мелких трещин кожаный диван, над которым помещалась, занимая полстены, карта Азии. Сам уселся в кресло и, словно забыв об Иване, надолго задумался.

Иван огляделся. В кабинете давно пора было делать ремонт. Обои выцвели, побелка осыпалась, потолок пожелтел. И только массивная мебель кабинета хранила на себе отпечаток прошлой, богатой и чужой жизни. В малахитовой пепельнице лежала груда окурков. Видно, комиссар уже давно на месте.

— Ну как, не надоело отдыхать? — словно спохватившись, спросил комиссар.

Чучин усмехнулся:

— Помнишь песенку? «Понапрасну, Ваня, ходишь, понапрасну ножки бьешь»? Так это про меня. Две недели как из госпиталя выписался, а машину не могу выбить, — ответил он и, глубоко вздохнув, добавил с горечью: — Сам знаешь, я без самолета не могу. Мне летать надо.

— Летать пока не придется, а дело тебе поручим действительно серьезное, — поднял указательный палец комиссар, словно пригрозив кому-то. — Отправишься в Афганистан. Будем открывать в Кабуле летную школу.

Слова комиссара были настолько неожиданны, что Иван не сразу осознал их смысл.

— Значит, как боевой летчик я уже не гожусь, списать меня решили! — вырвалось у него. — Но ведь я же совершенно здоров и лет-то мне всего двадцать пять!

Жаров резко поднялся, с коротким прищуром глянул на Чучина.

— Ничего-то ты не понял, Иван, — протянул с укором. — То, что ты в бой рвешься, это хорошо.. Но сейчас новые времена наступают. Ты знаешь, какие у нас отношения с Афганистаном? — вопросительно вздернул он правую бровь.

— Кто ж не знает? — Чучин пожал плечами. — Басмачи там недобитые прячутся. Оттуда налеты совершают на нашу территорию.

— Так было, — уточнил Жаров, — но сейчас все меняется. Мы должны иметь мирную границу. Еще два года назад в Афганистане англичане хозяйничали. Они ведь всегда считали, что голодными и неграмотными управлять легче. Представляешь, какая там бедность, как люди живут? Афганистану помощь требуется. А откуда ее получить? Правительство Амануллы обратилось к Советской России — больше не к кому. Разве мы можем отказать? В феврале подписан договор. Мы им технику дадим. Афганистану своя авиация нужна. Советское правительство решило подарить афганцам самолеты и открыть в Кабуле летную школу. Надо направить туда опытного инструктора, ты профессионал, в Англии школу высшего пилотажа окончил. Кому же ехать, как не тебе?

Федор Жаров говорил спокойно, в голосе его Чучин не мог уловить ни единой командной нотки. И тем не менее лицо комиссара, его цепкие глаза показывали, что он от своего решения не отступится.

— Нам же самим не хватает самолетов, — пытался отбиться Чучин. — Во всем Туркестане, наверное, двух десятков не наберется, и Термез теперь без своего единственного летчика останется.

— Решение об отправке самолетов принято самим Лениным, — давая понять, что спорить тут не о чем и всякие доводы бесполезны, отчеканил Жаров.

— Ты понимаешь, насколько это важно? — спросил комиссар, в упор глядя на Чучина и, не дожидаясь ответа, добавил, чуть понизив голос: — Запомни: мы тебя не на прогулку посылаем.

Жаров подошел к окну, надавил на створки. С улицы пахнуло свежестью, донесся протяжный автомобильный гудок, топот марширующей колонны. Чучин сразу узнал песню, которую пел проходивший мимо красноармейский отряд. Песня была новая. Совсем недавно попала она в Туркестан, кажется, откуда-то с Дальнего Востока.

«По долинам и по взгорьям шли дивизии вперед», — уверенным хором пели бойцы, впечатывая в брусчатку шаг.

— Ладно, когда ехать? — спросил Чучин, поднимаясь с дивана.

Жаров быстро обернулся. Глаза его ожили, в них блеснули веселые искорки.

— Вот это другой разговор, — добродушно пробасил комиссар и направился к висевшей над диваном карте. — Смотри, — провел ногтем по красной извилистой линии, соединившей Термез с Кабулом. — Это маршрут каравана. Дорога долгая — около трех месяцев займет. Афганцы обещали надежную охрану. Сопровождать вас будет королевская гвардия. Но и сами должны держать ухо востро!

Он положил руку на плечо Ивана и, помолчав, продолжил:

— Времени у тебя на сборы мало. Утром садишься на поезд и прямым ходом в Новый Чарджуй. Два самолета, запасные части, горючее уже там, в порту. Проследи, чтобы все аккуратнейшим образом погрузили на баржи. По Амударье доставите самолеты в Термез. И еще, — Жаров сделал короткую паузу. — В Чарджуе первым делом свяжись с местными чекистами. Они уже предупреждены, и охрана порта усилена. Вот, пожалуй, и все… — Комиссар задумчиво взглянул на Ивана, по-дружески обнял его за плечи: — Удачи тебе!

Если бы Генри Доббса разбудили среди ночи и попросили объяснить, как пройти от восточных ворот Кабула Дарваза-и-Лахури до расположенного на западной окраине города крупнейшего афганского завода «Машин-хане», английский дипломат без малейших раздумий самым подробнейшим образом описал бы весь путь, не забыв при этом перечислить наиболее примечательные караван-сараи и базары, встречающиеся по дороге. И дело тут не в особой любви Доббса к прогулкам по афганской столице: он считал своим профессиональным долгом досконально знать каждый город, в котором приходилось работать. В Кабул он приезжал еще при покойном властителе страны Хабибулле-хане, когда нынешний эмир Аманулла был тринадцатилетним мальчишкой — живым и любопытным, но порой чересчур настороженным и даже неприязненным по отношению к иностранцам, наполнявшим королевский дворец.

Теперь Генри Доббс получил новое назначение. Ему предстояло оставить пост секретаря по иностранным делам британского правительства Индии и перебраться в Афганистан. Подобная перспектива не радовала. И не только потому, что жизнь в неухоженном мусульманском Кабуле представлялась английскому дипломату слишком мрачной и унылой. В конце концов, он мог бы и потерпеть пару лет, мирясь с неудобствами. Но ради чего?

Что мог он сделать в афганской столице? Заставить афганцев поверить в хорошее к ним отношение англичан? Безнадежно. Запугать? Не удастся. Что же еще? Помешать зарождающимся контактам с Советской Россией? И в это Доббс не верил, однако понимал, что вся его дальнейшая карьера зависит от успеха миссии в Кабуле тем более что правительство придавало ей большое значение. Сам лорд Керзон пожелал еще раз принять Доббса и дать ему последние наставления.

Доббс вошел в кабинет не торопясь, стараясь угадать по выражению лица министра его настроение.

— Итак, — начал Керзон, — вам придется на некоторое время забыть о спокойной жизни и изучении индийской керамики. Займетесь не менее важным делом. — Министр позволил себе улыбнуться. — Вы должны четко определить свои задачи. Старые отношения между Британией и Афганистаном разрушены, новые пока еще не сформировались. Какими они будут — во многом зависит от того, как вы поведете переговоры.

Керзон замолчал, и Доббс понял: министр ожидает его ответа.

— Аманулла-хан, — начал Доббс бесстрастно, — чувствует себя слишком уверенно. Он не считается даже с духовенством, и муллы ему этого не простят. Им надо помочь, это одна из первоочередных задач.

— Британия богатая страна, — перебил Керзон, — но раздавать деньги и оружие кому попало было бы непростительным расточительством. Учтите, и то и другое должно попасть только к тем, кто может ими правильно распорядиться.

Десять лет назад Доббс едва ли не с восторгом смотрел на этого человека. Он знал, что со студенческих лет, проведенных в Оксфорде, Керзон страдал от искривления позвоночника, но ежедневными упражнениями сумел победить физический недуг. Работоспособность министра была фантастической. Но теперь его энергия и настойчивость в достижении цели оставляли Доббса совершенно равнодушным. Юношескую восторженность Доббс утратил давным-давно. Министру он не завидовал, хорошо сознавая разницу в их общественном положении, но с годами его все больше раздражали удачливость Керзона, искусство, с которым этот человек обращал в свою пользу самый неблагоприятный ход событий и, наконец, женитьба на дочери миллионера.

— Мне кажется, — сказал Доббс, — Аманулла-хан должен почувствовать решимость Лондона не отказываться от своих интересов в Центральной Азии.

— Аманулла-хан это почувствовал и даже слишком остро, — холодно ответил Керзон. — Эмир начал искать себе союзников в Советской России. Вы должны, — продолжал министр менторским тоном, — сделать все, чтобы помешать контактам Афганистана с Советами. Аманулла-хан хочет ввести в стране образование, он посылает детей учиться в Европу. Ему нужно развивать промышленность, транспорт, строить дороги. Он мечтает о новом Афганистане. Пусть мечтает. Ваше дело внушить ему, что без помощи Британии не будет и сильного Афганистана.

— Вы же знаете, что афганцы недолюбливают англичан.

— Мы не на дипломатическом приеме, Генри, — поморщился министр. — Говорите прямо то, что думаете, — они ненавидят нас! Что поделаешь, такова жизнь. Всем не угодишь. Главное — служить своей державе. Ах, дорогой Доббс, наша с вами задача заключается вовсе не в том, чтобы искать людей, которым нравится британская политика. Нам нужны люди, которые могут быть полезны. И тут вас учить не надо. Вы прошли хорошую школу в Индии и научились там, судя по результатам вашей работы, заставлять людей выполнять наши желания.

«Неужели этот человек и в самом деле может своей железной волей если не повернуть ход истории, то, во всяком случае, слегка подправить его?» — подумал Доббс, а вслух произнес:

— В Индии все проще. Но афганцы… они очень упрямый народ.

— Так воспользуйтесь этим, — неожиданно оживился Керзон. — Найдите человека, который мог бы их возглавить, которому они поверили бы, за которым пошли.

— К сожалению, — мягко возразил Доббс, — такой человек уже нашелся.

Керзон понял иронию, но отнесся к ней благосклонно.

— Оцениваю ваш сарказм, Генри, — кивнул он. — Да, признаю: Аманулла пользуется влиянием. Значит, нужен человек, который мог бы, стать для него серьезным соперником.

— Не бухарский же эмир Сейид Алим-хан? — пожал плечами Доббс.

— Разумеется, нет, — согласился Керзон. — Я имею в виду Энвера-пашу.

Доббс не сумел скрыть своего секундного замешательства.

— Конечно, — сказал он, кашлянув и покраснев, — генерал Энвер тщеславен, честолюбив. Ему хочется быть лидером. Но…

— Вас что-то смущает? — осведомился министр.

— Но ведь во время войны Энвер-паша сражался против англичан на стороне Германии. А вспомните резню армян, которую он устроил в четырнадцатом году! Об этом же знает вся Европа. Неужели человек с подобной репутацией…

Керзон с любопытством взглянул на Доббса, словно удивленный такими словами.

— Мы политики. Так не будем об этом забывать. Энвер, Алим-хан, Аманулла… кто они для нас? Инструменты, которыми мы можем пользоваться. Если плотник берет топор, разве он выясняет, что делали этим топором раньше? Возможно, он побывал в руках убийцы, но это не повод, чтобы выбросить его на свалку. Что нам за дело до того, какой человек Энвер-паша? Мы обязаны заставить его делать то, что нужно Британии. Вот и все.

Какой-то молодой человек без стука вошел в кабинет и, положив перед Керзоном конверт, направился к выходу.

— Мой зять Освальд Мосли, — пояснил Керзон, когда дверь за молодым человеком закрылась. — Новое поколение. Уверяю, они намного решительнее нас с вами и не обременены излишними сомнениями. Однако вернемся к генералу Энверу. Да, он был союзником Германии. Это всем известно. И прекрасно. Все его кровавые дела будут отнесены на счет Германии. Об этом позаботятся газетчики. Нам надо, чтобы он возглавил борьбу с большевиками в Туркестане. Мы установим связь с генералом, и афишировать ее мы не будем.

— Но если он действительно получит власть в Туркестане, то станет опасен. Такие люди, как Энвер-паша, способны…

— Такие люди, — резко парировал Керзон, — долго не живут. Они чересчур нетерпеливы и идут к цели напролом. К тому же у генерала слишком много врагов. Имейте в виду, контакты с ними нам тоже крайне полезны. Не забывайте и об Алим-хане.

— Алим-ханом, — сказал Доббс, — управлять несложно. Он сделает все, что потребуется.

Лорд Керзон поднялся, подошел к окну и несколько минут стоял молча, как будто что-то вспоминая, потом произнес:

— Двадцать лет назад, когда я был вице-королем Индии, мы могли запугать население колоний. Теперь у нас есть пулеметы, танки, самолеты. И что же? Наше положение в Азии нисколько не укрепилось. Я уверен, еще через несколько десятилетий люди придумают такое оружие, о котором мы не можем и мечтать, а управлять колониями станет еще сложнее. Для нас значительно нужнее, чем оружие, новые методы в политике. И создать их должны мы с вами. Это, если хотите, наш вклад в день завтрашний…

Через два дня после этой беседы Генри Доббс выехал в Кабул.

Состав подкатил почти бесшумно. Оглушительный свист покрыл площадь, приглашая пассажиров занимать свои места. Ошалелая толпа устремилась к путям. Люди будто боялись, что им не хватит места, хотя в конце концов поезд отошел от станции наполовину пустым.

Иван занял место в середине вагона у окна. И тут, к немалому удивлению, обнаружил, что странный старик, четверть часа назад привлекший к себе внимание, оказался соседом по купе. Старик опустился на скамейку рядом с ним, а напротив расположились двое парнишек в простых ситцевых халатах, достали шахматы и, не обращая внимания на невообразимый гвалт, стоящий вокруг, начали игру.

Поезд тронулся так же неожиданно, как появился у платформы, и, оставив позади сады и виноградники, вскоре вырвался в пустыню.

Некоторое время старик сосредоточенно молчал и не проявлял ни малейшего желания вступать в какие-либо разговоры. Лишь изредка он бросал беглые взгляды на шахматистов. Но вот, заметив, что Чучин с любопытством смотрит в окно, старик неожиданно подал голос:

— Недавно в Туркестане? — спросил он с едва уловимым акцентом.

— Почти два года, — не поворачивая головы, рассеянно ответил Иван.

— И вам еще не надоели наши сухие земли? Вы… военный? — кивнул старик на петлицы попутчика.

— Да, летчик, — коротко бросил Иван, соображая про себя, как бы повежливее отделаться от лишних объяснений.

Однако ничего объяснять не потребовалось. За весь путь до Бухары сосед больше не задал ни одного вопроса, зато сам охотно рассказывал о себе и своих странствиях по Востоку.

Звали странного старика Тахиром. Родился он, судя по его словам, в Бухаре.

— С детства, — рассказывал старик, — я тянулся к учению, но был беден. Мой отец всю жизнь от зари до зари работал, но так и не смог скопить денег к закату дней своих. Поэтому я использовал любую возможность овладеть знаниями. К сыну богатого человека, у которого я был слугой, приходил учитель. Я ловил каждое его слово — выучился грамоте, математике. Мне достаточно было лишь раз услышать какой-либо стих или изречение, чтобы запомнить его наизусть…

Тахир пожевал губами, глядя в окно, где проплывали безжизненные желтые дюны, затем продолжил:

— Сын богатея позавидовал моим способностям. Он обвинил меня в краже серебряной безделушки. Если бы меня схватили, могли казнить или же, помиловав, отрубить руку. Но аллах снисходителен — мне удалось бежать… — Тахир замолчал. Взгляд его сделался печальным. Чучин подумал, что старика и сейчас донимает боль от нанесенной ему в детстве обиды.

Один из сидевших напротив шахматистов, напряженно дожидавшийся хода соперника, вскочил и от радости захлопал в ладоши:

— Мат! — воскликнул он и победоносно взглянул на Чучина.

Иван улыбнулся.

— Я бродяжничал, изучал ремесла, торговал, — продолжал свой рассказ Тахир. — Много пришлось перетерпеть. Оставаться на одном месте я не любил. Из Афганистана перебрался в Персию, оттуда в Турцию. Жил и в Сирии, и в Египте. В вашем возрасте старался ничего в жизни не пропустить. С годами это проходит. — Он поднял руку к голове, спросил: — Вы, конечно, знаете, что означает зеленая чалма?

Вопрос был задан таким тоном, что Иван был вынужден неуверенно кивнуть. Но старик, видимо, почувствовал смущение собеседника, деликатно исправил свою ошибку.

— Такую чалму носят те, кто совершил паломничество в Мекку. Когда я устал от суеты, поселился на родине пророка. Много читал. У нас ведь не каждый мулла хорошо Коран знает, а я выучил его наизусть. Когда в Бухару вернулся, встретили меня как святого.

— Приятно, наверное, когда на тебя чуть ли не молятся? — поинтересовался Иван с единственной целью — польстить самолюбию старого человека.

Но старик не принял лести.

— Это только в молодости тешат тщеславие, а сейчас мне хочется одного — покоя, — безразлично отмахнулся он и, потеребив бороду, вздохнул: — К тому же: быть у всех на виду, может быть, и почетно, но иногда опасно.

— Опасно быть уважаемым человеком? — не понял Чучин.

— А вы как думаете? Люди не прощают тех, кто не оправдывает их надежд. Я лечу травами, от многих болезней средства знаю. Лечил и бухарского эмира. Он о своем здоровье очень заботился. Если бы ему показалось, что я плохие советы даю, приказал бы живым в песок закопать. Сейид Алим-хан человек жестокий…

Заметив, что Тахир снова пристально смотрит на шахматистов, Иван спросил:

— Любите шахматы?

— В молодости увлекался, а сейчас все позабыл, зато теперь человеческие лица говорят мне больше, чем шахматные фигуры, Смотрите, как они переживают, и радуются, когда одному удается обыграть другого, — тихо продолжал старик и, улыбнувшись, добавил: — Иногда довольно любопытно следить за игрой, смысла которой не понимаешь.

Иван удивленно взглянул на своего спутника, но ничего не сказал.

Старик замолчал, повернувшись к проходу. Подозрительно щурясь, он с явным неодобрением разглядывал полного коренастого узбека с рябым одутловатым лицом, медленно пробиравшегося в другой конец вагона.

— Шатается тут всякий сброд, того и гляди что-нибудь пропадет, — проворчал старик.

— Вроде бы не похож на жулика, — сказал Чучин, еще раньше приметивший толстяка.

Тахир не ответил, лишь брезгливо скривил тонкие губы.

Рябой споткнулся о какой-то тюк, зло выругался и исчез в тамбуре.

— Вот, прочтите. Нашему человеку удалось получить это во дворце, — британский посланник в Афганистане Генри Доббс протянул подполковнику Вуллиту небольшой сложенный вдвое листок.

— Это инструкция министра Чичерина советскому послу в Кабуле, — пояснил Доббс — Для нас наступают не лучшие времена. И заметьте: чем ближе будут связи между Советами и Афганистаном, тем хуже придется нам с вами. В Лондоне успехов Москвы нам не простят. Они ведь не понимают всей сложности нашего положения, — добавил он и, откинувшись на подушки, устало закрыл глаза.

Они сидели в маленькой темной комнатушке захудалого караван-сарая на окраине афганской столицы. Стены помещения покрывали ветхие плетенки, на полу валялись циновки и пара грубошерстных, далеко не чистых ковриков.

— А вам, — неожиданно спросил Доббс, — не снятся по ночам самолеты? Или вы уже привыкли к жизни в этой дыре и не жалеете, что согласились на такую работу? Вам ведь и в авиации тоже неплохо платили.

— О нет, — усмехнулся Вуллит, — в этой, как вы выражаетесь, дыре, на самом краю земли, я узнал другую сторону жизни. Я даже не представляю теперь, что могу вернуться в Англию и снова преподавать в летной школе. — Подполковник аккуратно поправил чалму, взглянул на засаленные рукава своего халата и продолжал: — Я пошел в авиацию не из-за денег. Мне всегда нравилось рисковать. Мне надо знать, что моя судьба в моих руках, что все зависит от моего искусства и немного от удачи.

— Ну что ж, — улыбнулся Доббс, — очень скоро понадобится и ваше искусство, и ваша удачливость. Скажите, что удалось выяснить насчет самолетов.

Вуллит с довольным видом посмотрел на посланника.

— Мои люди поработали отлично. Ситуация следующая: Советы решили подарить Аманулле-хану три самолета.

— Как их доставят в Афганистан? — осведомился посланник.

— Сначала, — пояснил Вуллит, — отправят на баржах по Амударье из Чарджуя в Термез, а затем специальный караван под охраной королевской гвардии повезет их в Кабул.

— Зачем понадобились баржи и караван? Разве самолеты не могут совершить перелет в Кабул?

— Разумеется, могут, — подтвердил разведчик. — Однако перелет через Гиндукуш тяжелый, а ремонтировать самолеты в Кабуле было бы сложно. К тому же русские должны захватить с собой много всякого оборудования, запасные части, бензин. Так что все равно без каравана не обойтись.

— Здесь невыносимый запах, — вдруг поморщился Доббс. — Как вам удалось отыскать такое паршивое местечко?

— Я ищу не удобств, а безопасности, — рассмеялся Вуллит. — До сих пор я, кажется, не ошибался, но работать, замечу, становится все труднее.

— Боюсь, — кивнул Доббс, — когда самолеты прибудут в Кабул, станет еще хуже.

— Вы правы, — подтвердил разведчик. — Сейчас многие из тех, кто ненавидит англичан, все-таки уверены, что их помощь необходима Афганистану. Но если помощь начнет поступать от русских, это подорвет наши позиции. Так что дело принимает дурной оборот.

— А мне, — возразил посланник, — кажется, что с этими самолетами нам на редкость повезло.

Вуллит удивленно поднял на него глаза.

— Еще бы, — подтвердил Доббс. — Мы здесь из кожи вон лезем, чтобы доказать, что дружба с русскими Афганистан до добра не доведет, а тут нам и карты в руки. Афганцы ведь люди осторожные. Русские обещали им самолеты, а самолетов не будет…

— Вы хотите сказать…

— Самое лучшее, если самолеты не попадут в Термез. Например, авария на Амударье, пожар в порту или еще что-нибудь — вам виднее. У Советов положение тяжелое. Вряд ли они смогут выделить для афганцев еще пару аэропланов.

— Трудная задача, — произнес Вуллит. — Самолеты находятся под тщательным наблюдением.

— Вы узнали, кто из русских возглавит караван? — спросил Доббс, не обращая внимания на слова разведчика.

— Начальником каравана назначен некто Гоппе. О нем мало что известно, а вот другой летчик — Иван Чучин. Этого я хорошо знаю. Он из тех русских курсантов, которых я обучал летать в Англии.

— Старый знакомый? Хороший летчик?

— Классный пилот, — кивнул Вуллит.

— Может быть, — сказал посланник, — вам удастся договориться с русским летчиком?

— Исключено, — покачал головой Вуллит. — Чучин не тот человек.

— Что значит «тот», «не тот»?..

— Мне приходилось с ним сталкиваться, что называется, вплотную. Он патриот в абсолютной, что называется, величине этого слова. У нас с ним были разного рода беседы — в том числе по поводу возвращения в Россию… И знаете, что он сказал? Я здесь, дескать, лишь для того, чтобы с большей пользой затем служить Отечеству. Этакий подвижник времен Петра Первого… — он хохотнул, потом посерьезнел. — Нет, — произнес раздумчиво. — С Чучиным ничего не получится. В людях я ошибаюсь редко, а это, извините за каламбур, тоже весьма редкий тип…

— Тем хуже для него, — сказал Доббс. — Нет так нет. А вы уже знаете, кто мог бы вам помочь провести операцию?

— Есть один человек в Бухаре. Он уже глубокий старик, но полон сил и энергии. Очень умен и опытен…

— Я догадываюсь, о ком идет речь, — заметил посланник. — Я познакомился с ним в Кабуле еще пятнадцать лет назад. Но помните: он натура сложная и иногда становится совершенно неуправляемым. Вздорный, капризный старик. Будьте с ним поосторожнее.

— Я подумал, — сказал Вуллит, — что стоит подключить и нашего друга Ахмеда Али. Но как только намекнул, что от него-потребуется, он сразу запросил английский паспорт и такую сумму, на которую можно нанять целый отряд…

— Это было, вашей большой ошибкой, — Доббс смерил Вуллита долгим колючим взглядом и, помолчав, уточнил: — Ахмед Али тут же донесет обо всем Алим-хану.

— Я думаю, ему русские самолеты в Афганистане нужны не больше, чем нам. Алим-хан нам не помеха.

— Как знать… — протянул посланник. — Алим-хан подчас оказывается намного хитрее, чем можно было предположить заранее… Ну да ладно. То, что не удастся старику, сделают люди Энвера-паши.

— Вот те раз, — Плетнев быстро поднялся навстречу летчику. — На ловца, как говорится, и зверь бежит. Я как раз собирался за тобой послать. Да ты садись. Рассказывай, как добрался до Бухары? Надеюсь, без приключений?

Плетнев — плотно сбитый человек среднего роста с широкими скулами, массивным подбородком и большими навыкате глазами, нравился Ивану своей неиссякаемой энергией и решительностью. Вчера, собираясь к Плетневу, он размышлял, как лучше начать разговор, но комиссар, казалось, сам угадал его мысли.

— Добрался нормально, — ответил Чучин, осторожно присаживаясь на колченогий стул. — Вот только попутчики подобрались, мягко говоря, странные.

— Что так? — прищурился комиссар, занимая свое место за дубовым двухтумбовым столом с порезанным сукном на крышке.

Иван начал излагать все по порядку, стараясь не упустить ни одной детали. Он рассказал о том, как еще на ташкентском вокзале впервые увидел рябого толстяка. Вспомнил и о разговоре с цыганкой, и о том, как в поезде Тахир обратил внимание на рябого. Плетнев вроде и не слушал, перебирал исписанные листки на столе. Чучин сбился, понимая, что комиссар занят более важными делами.

«Явился неизвестно с чем, только мешаю занятому человеку», — подосадовал на себя Иван.

В дверь постучали. Высокий человек вошел в комнату, осторожно положил перед комиссаром какие-то бумаги. Тот молча их подписал. Человек бесшумно вышел.

— Сдается мне, — закончил Чучин, — толстяк неспроста по вагону шастал.

— Займемся мы твоим толстяком, будь уверен. — Плетнев наконец убрал в папку лежавшие перед ним листки и исподлобья взглянул на Ивана. — Значит, к старику решил не ходить?

— А вы как посоветуете?

Комиссар нахмурился, после небольшой паузы сказал:

— Не придется тебе уже увидеть Тахира.

— Что с ним? — встрепенулся Иван.

— Старика убили вчера вечером. Зарезали в собственном доме.

— Кто?

— Кто? — усмехнулся комиссар. — Так ведь убийца свой адрес обычно не оставляет.

— Значит, никаких следов?

— Внук у него остался, — сказал Плетнев. — Мальчонка двенадцати лет. Рассказывает, старик вернулся домой сам не свой. Угрюмый был, все молчал, а потом говорит внуку: «Пойдешь в город в гарнизон. Разыщешь летчика и передашь ему письмо». Сел писать, мальчонка пошел во двор лошадь кормить. Минут через двадцать вернулся — старик на ковре лежит. Мертвый.

— А письмо?

— Письма не было.

— Дервиши? — спросил Чучин.

— Кто знает? — пожал плечами Плетнев. — Мальчишка говорит, старик ждал в гости какого-то племянника из Нового Чарджуя, хотя никогда прежде про него не говорил…

— Значит, — рассудил Чучин, — Тахир хотел меня предупредить…

— Или завлечь в ловушку, — возразил комиссар.

— Скажите, — спросил Иван, — эти его рассказы о путешествиях, о Мекке — я так понимаю, он мне арапа заправлял?

— Ну почему же, — улыбнулся Плетнев. — Старику действительно пришлось скитаться по свету. Что правда, то правда. Но кто знает, куда его могло прибить, к какому берегу, во время тех скитаний…

— И эмира бухарского действительно лечил? — продолжал расспрашивать Чучин.

— Факт! — подтвердил комиссар. — И эмира, и его приближенных. При дворе Тахира ценили, но мне рассказывали, что однажды за какую-то провинность кто-то из приближенных эмира, приказал высечь Тахира на площади, у всех на глазах.

— Ну, коли Тахир от эмира пострадал, вряд ли он с басмачами связан, — предположил Чучин, в глубине души надеясь, что Плетнев выскажется определеннее. В словах комиссара ему слышалась недоговоренность.

Комиссар задумчиво пожевал губами и наконец произнес:

— Я опасаюсь, что все эти обстоятельства возникли неспроста и что они как-то связаны с твоим заданием. Обязан опасаться. — Он хлопнул ладонью по столу, давая понять, что разговор окончен. — Завтра пойдет поезд в Новый Чарджуй. Туда отправляется наш сотрудник. Поезжайте вместе. Мало ли что может случиться в дороге…

Энвер-паша лежал на диване и курил. Мыслей не было никаких. Только опустошенность и чувство краха.

Адъютант вошел в комнату в некоторой растерянности и сказал:

— Ваше превосходительство! Он здесь и требует, чтобы его пропустили к вам.

— Кто он? — без малейшего интереса осведомился генерал.

— Человек, на которого вы обратили внимание в городе. Он повсюду рыщет. Видно, что-то хочет выведать о вас.

— А… этот востоковед… Что ему нужно?

— Говорит, ему необходимо срочно передать вам важное сообщение.

— Хорошо, — Энвер-паша тяжело поднялся с дивана. — Проводите его ко мне. И оставьте нас наедине.

Офицер застыл на месте, с тревогой глядя на Энвера-пашу, не осмеливаясь возразить генералу и в то же время не решаясь выполнить его приказание.

— Не беспокойтесь, — горько усмехнулся тот. — Это не наемный убийца.

Вуллит вошел в комнату Энвера-паши с видом человека, после долгой разлуки разыскавшего наконец своего старого доброго знакомого.

— Присаживайтесь, — с тяжелым вздохом кивнул генерал. — Не знаю, о чем пойдет разговор, но мне кажется, что все интересующие вас вопросы мы уже обсудили в Берлине.

— Тогда вы отклонили мои предложения.

— Вы думаете, что я приму их сейчас?

— Союз с немцами не удался, — Вуллит сел в кресло, предложенное генералом. — Будем смотреть правде в глаза. Вы им были нужны, пока стояли во главе Турции, а теперь… Ну да что об этом говорить… Я только что из Баку, со съезда народов Востока. Я слышал ваше заявление. Знаете, оно не вызвало энтузиазма у делегатов. Многие даже негодовали.

— Вы пришли поделиться со мной своими впечатлениями? — холодно спросил генерал.

— Ну что вы, — возразил Вуллит. — Хотя я даже записал некоторые ваши заявления. — Он достал из кармана блокнот и прочел: — «Мы были вынуждены воевать на стороне германского империализма. Я столько же ненавижу и проклинаю германский империализм и германских империалистов, сколько английский империализм и английских империалистов».

— Ну и что? — остановил его Энвер-паша.

— Вам не поверили, — Вуллит убрал блокнот в карман. — Не поверили ни они, ни мы. Вы обратились к съезду, к людям, с которыми никогда не найдете общего языка.

— Они еще пожалеют об этом! — запальчиво воскликнул генерал. — Я еще вернусь в Турцию.

— Генерал, — сказал Вуллит с мягкой укоризной, — мы знаем вас как человека решительного, но реалистичного.

— Короче, — Энвер-паша начал выходить из себя, — вы хотите сказать, что моя игра кончена? А может быть, вы предлагаете мне поступить на службу в британскую армию?

— Мы только хотим помочь вам.

— Разве у нас общие задачи?

— У нас общие враги, что важнее, — сказал Вуллит. — Вы мечтали возглавить мусульман. У вас есть такая возможность. Вы поведете за собой население Туркестана. Вы начнете борьбу с большевиками. И всегда можете рассчитывать на нашу поддержку.

— В Туркестане, — возразил Энвер-паша, — есть бухарский эмир Сейид Алим-хан. Вы ведь помогаете ему.

— Алим-хан не рожден воином. Он и саблю-то, наверное, не умеет держать, а повелевать способен исключительно в своем гареме. А вам нужен простор, вам надо действовать. В Европе вы просто зачахнете.

— Туркестан… Значит, Туркестан, — задумчиво прошептал Энвер-паша.

— Да, именно Туркестан, — живо подтвердил «востоковед» Вуллит. — Мы подготовим почву. Алим-хан отдаст в ваше распоряжение все свои отряды. А вы пообещаете ему, что, когда Туркестан освободится от Советов, он снова станет бухарским эмиром.

— Нет уж! — воскликнул Энвер-паша в гневе. — Алим-хан никогда не вернется в Бухару!

— Конечно нет, — подтвердил англичанин. — Но нельзя же так сразу лишать его последней надежды. Впрочем, Алим-хан не настолько глуп, чтобы до конца вам поверить, но создавать вам помехи он тоже побоится.

— Не очень-то я полагаюсь на отвагу джигитов Алим-хана, — Энвер-паша испытующе взглянул на собеседника. — Хватит ли у нас сил выгнать большевиков из Туркестана?

— Желание у вас есть? — коротко спросил Вуллит.

— Как же не быть желанию сражаться за веру? — ответил Энвер-паша высокомерно.

— Ну и прекрасно. Что же касается солдат Алим-хана, то они становятся похожими на настоящих воинов, если им хорошо заплатить. А заплатим им мы. Мы дадим вам и деньги и оружие.

— Значит, пришло время заключить союз, — не то спросил, не то констатировал Энвер-паша. — Что ж, никогда не поздно изменить наши отношения…

— Да, мы обязаны заключить союз, — решительно произнес англичанин. — В политике главное — ясно видеть цель и идти к ней прямо. Все остальное может меняться в зависимости от обстоятельств.

— Я подумаю, — сказал Энвер-паша.

— Извините мою назойливость, — откликнулся Вуллит, — но я прошу вас не откладывать решения. Так будет лучше и вам и нам. — Он встал, четко, по-военному повернулся и вышел из комнаты.

Белые хлопья утреннего тумана густым покровом нависли над Амударьей, и лишь иногда вырывавшийся из горных ущелий ветер разрывал плотную завесу, обнажая свинцовую поверхность реки. Но когда солнце поднялось над горизонтом, туман из белого стал багровым, заклубился и мало-помалу совершенно исчез, будто растаял от солнечного тепла. И тогда дремавшие на волнах каюки стремительно рванулись вперед. Началась переправа.

Чучин не торопился. Переправляться он решил последним. Амударья — река с причудами, мало ли что может приключиться. А потому самое лучшее держать всю флотилию в поле зрения. Но вот головная лодка приблизилась к середине реки.

— Пошли! — резко взмахнув рукой, скомандовал гребцам Чучин. Упершись босыми пятками в днище лодки, гребцы заработали веслами.

Скрипели уключины. За бортом плескалась и пенилась вода. Чучин сначала смотрел на косо бегущие волны, отороченные зеленовато-желтыми гребешками, потом перевел глаза на пустынное небо. Сколько раз летал он над этими местами туда, в фиолетово-синюю даль, к снеговым вершинам Гиссарского хребта. Как прекрасны они, когда смотришь из кабины аэроплана!

«Ничего, еще полетаем!» — утешил себя Иван и повернулся в сторону шедшего первым каюка. На нем плыли Гоппе и переводчик Аванес Баратов.

Гребцы дружно работали веслами, и лодка быстро приближалась к середине реки. Там уже ждали лодки с афганцами. Афганцы кричали, размахивали руками, бросали в воду охапки цветов.

Когда Чучин соскочил наконец на песчаную отмель, Гоппе и Баратов уже совершенно освоились и беседовали с тремя афганцами, державшимися весьма высокомерно.

Иван подошел к ним, и его тут же представили — сначала одетому во все белое тучному рыжебородому мужчине с орлиным носом — министру двора. Рядом с министром стоял начальник королевской гвардии — стройный, в застегнутом на все пуговицы кителе красавец с лицом холодным и совершенно бесстрастным. Третьим был молодой человек с веселыми карими глазами и иссиня-черной аккуратной бородкой. Элегантный европейский костюм сидел на нем безукоризненно, хотя и не вязался с каракулевой шапкой.

— Камал, журналист, — назвался кареглазый.

Министр медленно провел рукой по лицу. Его пальцы были унизаны перстнями. Драгоценные камни играли на солнце. Высоким голосом министр произнес нечто певучее и торжественное.

— Милости просим на землю аллаха, — перевел Баратов. — Когда солнце появляется на небе, луна исчезает прочь. Наш великий эмир Аманулла-хан говорит, что теперь ничто не сможет помешать дружбе между нашими странами.

Министр приложил руку к груди, слегка поклонился и жестом пригласил следовать за ним.

В нескольких десятках метров от берега высились огромные древние чинары. За ними открывалась широкая поляна, где был выстлан ярко-красный ковер, но не такой, какие Чучин видел в Туркестане — те были мягкие, с пушистым ворсом, а иной — жесткий, туго сотканный, афганский. У края ковра стояли солдаты королевской гвардии — неподвижные, как чинары, возвышавшиеся за их спинами.

Министр прошел на середину ковра. Его глаза светились.

— Великий аллах, волей которого вращается небосвод, дал человеку много бесценных даров, — начал он торжественно. — Творец Вселенной, всемогущий и милосердный, наделил человека разумом и знанием для того, чтобы отличать правду от лжи, добро от зла, истинных друзей от коварных врагов. Сегодня мы встречаем на афганской земле людей, идущих к нам с добрыми намерениями. Так пусть же земля вокруг наших друзей дышит благоуханием рейхана, пусть рассеются перед ними туманы, пусть печаль никогда не омрачит их сердца. Содеянное добро всегда приносит плоды. Тысячью алых цветов шиповника расцветет дружба наших народов…

Легко, как по-писаному, произносил свою речь министр, и как эхо звучал голос Баратова.

Наконец министр прижал ладонь к груди и замолчал. С ответным словом выступил Гоппе.

— Нам поручено доставить в Кабул самолеты — дар советского народа народу Афганистана, — сказал он. — Самолеты сокращают расстояния. И теперь мы уже стали ближе друг к другу. Мы пришли для того, чтобы организовать у вас летную школу, поделиться с вами нашими знаниями. И будем рады, если наши знания помогут афганскому народу, стремящемуся к миру и счастью…

«Наши знания, — повторил про себя Чучин. — А значит — и мои тоже».

Он посмотрел на небо. Внезапно ему представилось, как в этой ослепительной синеве кружит, покачивая крыльями, огромная птица — аэроплан.

19 февраля 1919 года в Лагмане, неподалеку от зимней резиденции афганского эмира, суетилось множество нарядно одетых людей. Конское ржание, лай гончих собак, человеческие голоса слились в невообразимый шум. Вернувшись с охоты, всадники спешивались с усталых лошадей, отдавая поводья прислуге.

Два молодых охотника, стоявшие в тени большого платана, насмешливо рассматривали пеструю толпу и над чем-то негромко смеялись.

— Как думаешь, Ибрагим, — спросил один из них своего спутника, — наш карлик не затерялся в лесу? Что-то его здесь не вижу, как ни напрягаю глаза!

— Тише, тише, — испуганно прошептал Ибрагим, — если карлик услышит твои слова, у него хватит силы одним ударом сабли отрубить тебе голову.

— Не волнуйся, не услышит. Им теперь не до нас. Охота была слишком успешной.

— В Лагмане даже деревья имеют уши, — Ибрагим многозначительно поднял руку.

Неожиданно шум стих, и все повернули головы направо — там появился одетый в английский костюм всадник на коне замечательной красоты. Это был тот самый «карлик», о котором только что говорили молодые охотники, — эмир Афганистана Хабибулла-хан. Он ловко спрыгнул с коня, и окружающие склонили головы перед его низкорослой, но мощной фигурой, внушавшей страх и почтение.

— Великий эмир опять показал нам, что такое настоящая охота, — осторожно поднимая голову, молвил угодливый придворный.

Эмир наградил его улыбкой, сделал знак высокому офицеру в круглой шапке с серебряным гербом следовать за ним и скрылся в своей палатке.

— Какие новости, Абдуррахман? Что пишет из Кабула наш сын Аманулла? — спросил эмир, устраиваясь поудобнее на уложенных одна на другую подушках.

— От Амануллы-хана никаких новостей, ваше величество, а вот Махмуд-бек Тарзи просит вашей аудиенции, — ответил офицер.

— Что у него? — недовольно скривился эмир.

Офицер пожал плечами.

— Подождет Махмуд-бек Тарзи, — заявил эмир надменно. — Вечно у него какие-то дела не ко времени. Успеем побеседовать с ним, когда вернемся в Кабул. Скажи мне лучше, Абдуррахман, что говорят о новой наложнице моего брата, Насруллы-хана, той, что ему подарил Сейид Алим-хан? Правда, что так уж она хороша собой?

— Говорят, необычайно. Но приближенные Насруллы-хана утверждают, будто все это пустые слухи и никакой наложницы Сейид Алим-хан ему не дарил.

Эмир усмехнулся, провел рукой по лицу, погладил густую бороду и сказал недовольно:

— Пить!

Офицер высунулся из палатки, что-то крикнул охраннику. Вскоре появился важный чиновник, за которым следовал слуга с серебряным самоваром в руках. Чиновник налил воду в пиалу и подал эмиру. Хабибулла-хан подозрительно посмотрел на пиалу, выпил воду и жестом велел унести самовар.

— Никому нельзя доверять, — сказал он офицеру. — Того и гляди отравят.

— Мне кажется, — робко заметил офицер, — ваше величество опасается напрасно.

— На все, конечно, воля аллаха, но разве ты забыл, что в прошлом веке только один афганский эмир умер своей смертью, — сказал Хабибулла-хан, слегка заикаясь. Он всегда начинал заикаться, когда волновался. Это было следствием страшного испуга, испытанного в детстве, когда малолетний наследник короны едва не погиб от коварно подсыпанного в его пищу яда.

— Ваше величество, — попытался успокоить его офицер. — Народ вас любит..

— Никогда не лги мне, Абдуррахман, — сказал эмир, сурово взглянув на офицера. — Меня не любят, а боятся. Это значительно лучше. — Он вдруг рассмеялся: — Знаешь, у тебя маленькие уши. В Турции это издавна считается верным признаком хорошего рода, а турки знают толк в приметах. Так ты говоришь — народ всем доволен? И последним повышением налогов тоже?

— Народ невежествен. Не все понимают, что это делается для пользы государства, — неуверенно начал офицер.

— Народа я не боюсь, — оборвал его Хабибулла-хан, — а вот тех, кто его мутит, следует остерегаться.

— Недовольные есть всегда…

— А все довольны быть и не могут, — задумчиво сказал эмир, — такой уж порядок аллах на земле завел. Недовольных нужно убеждать силой. Кстати, что выяснили насчет негодяя, которого арестовали в понедельник?

— Он распространял гнусные слухи, будто бы повышение налогов нужно для содержания гарема вашего величества и строительства нового дворца.

— Ну что ж, — рассеянно произнес эмир, перебирая желтые янтарные четки, — может быть, в тюрьме он научится лучше разбираться в государственных делах. Однако я не собираюсь из-за этого негодяя портить себе весь день. Пойдите и проверьте, все ли готово к обеду.

Офицер молча приложил руку ко лбу, поклонился и вышел из палатки.

Обед удался на славу, и Хабибулла-хан забыл обо всех своих печалях. В этот день, как обычно, эмир лег спать довольно рано. Караульные бдительно охраняли его сон. Была глубокая ночь, когда один из них спросил у своего товарища:

— Ты слышал шорох? Как бы не случилось беды… Может, заглянуть?

— А ты не ослышался? Ведь если разбудим эмира, нам не поздоровится…

Еще какое-то мгновение они прислушивались — шорох не повторялся. И вдруг внутри раздались выстрелы. В одно мгновение стражники распороли кинжалами застегнутый на ночь полог и ворвались внутрь.

Но было уже поздно. Хабибулла-хан лежал посреди ковра, раскинув руки. Его большие глаза были широко раскрыты. На лице эмира застыло выражение страха и изумления. Кровь темной извилистой струйкой стекала с виска. В задней стенке палатки зияла черная дыра. В возникшей суматохе о преследовании убийцы никто даже и не подумал.

Поначалу Иван немного беспокоился, будут ли афганцы достаточно осмотрительны с грузом. Самолеты как-никак вещь тонкая. Однако его опасения быстро рассеялись. Носильщики действовали быстро и уверенно. Их сильные руки надежно подхватывали ящики и несли их на ровную площадку, где около больших кованых желтых сундуков-яхтанов, лениво развалясь, отдыхали верблюды и прогуливались три медлительных и спокойных индийских слона.

Один из носильщиков — рослый, крепко сбитый юноша лет восемнадцати, подойдя к Чучину, который был как раз с переводчиком, спросил у него с некоторым недоверием:

— Это правда, что вы можете летать?

— Кто тебе сказал? — усмехнулся Иван.

— Да вот солдаты говорят: «Он выше орла подняться может», Говорят, что знаменитый маг открыл вам тайну, как человеку превратиться в птицу.

Чучин внимательно посмотрел в темное, словно вылепленное из обожженной глины лицо юноши.

— И ты веришь?

— Не знаю. Я видел, как змей заклинают, как по горячим углям босиком ходят. В Кандагаре жил странный человек. Он умел творить всякие чудеса. Однажды разозлился на своего соседа и так посмотрел на него, что у того на лице появился рубец, как от плети. А вот чтобы люди, как птицы, летали, я никогда не видел, — совсем по-детски огорчился молодой носильщик. Глаза у него были серьезные и пытливые.

Чучину искренне захотелось помочь юноше разобраться, что к чему.

— А сам хочешь научиться летать? — положил он руку на мускулистое плечо носильщика.

Когда Аркадий перевел вопрос Чучина, юноша вздрогнул и Чучин увидел, как глаза его подернулись грустью:

— Конечно, только кто же меня научит? Это, наверное, страшная тайна. У меня и денег никогда не будет, чтобы за нее заплатить.

— Ну, — рассмеялся Иван, — какая же это тайна…

И он рассказал, как пятнадцатилетним парнишкой, впервые увидев парящий над Череповцом диковинный аппарат, решил, что обязательно будет авиатором. Не на него одного, на весь город появление аэроплана произвело ошеломляющее впечатление. Гомонящая толпа с восхищением смотрела на летчика. Ивану этот улыбающийся, одетый в черную кожаную куртку человек казался посланцем из другого мира.

— Значит, и я смогу научиться летать? — радостно воскликнул носильщик.

— Сможешь, и тебе не придется превращаться в птицу, — заверил его Иван. — Здесь, в ящиках, аэропланы. Они и поднимают людей в воздух.

— В этом ящике аэроплан? — встрепенулся молодой афганец.

— Нет, — снова рассмеялся Чучин. — В этом только двигатель. А двигатель — сердце самолета. С ним надо обращаться очень бережно.

Юноша понимающе кивнул и побежал к берегу. Вымазав ладонь в пепле потухшего костра, он приложил ее к лицу, а затем к ящику.

Тут уже настала очередь Ивана удивиться.

— А это еще зачем?

Юноша обернулся и что-то прокричал.

— Он говорит: моя рука будет охранять самолетный двигатель моих друзей, — с улыбкой перевел Аркадий.

Притороченный к седлу деревянный футляр раскрылся, и украшенный изящной резьбой маленький пузатый сосуд с водой упал на дорогу. Всадник, офицер из охраны эмира, не заметил этого, а если бы и заметил, то все равно не остановил бы коня, чтобы поднять сосуд. Абдуррахман не мог терять ни секунды. Он все гнал и гнал коня и успокоился лишь тогда, когда перед его глазами показались высокие стены Джелалабада с видневшимися из-за них верхушками пальм.

Вихрем влетел Абдуррахман во дворец эмира и остановился посреди просторного светлого зала перед величественно-спокойным сановником.

— Я должен немедленно видеть его высочество Насруллу-хана, — задыхаясь, произнес Абдуррахман.

Ни один мускул не дрогнул на лице сановника. Он продолжал хранить молчание.

— Разве вы не слышите, что я говорю?! — повысил голос прибывший.

— Зачем так кричать, Абдуррахман? — услышал он знакомый голос. — Разве ты забыл, что сказано в Коране? Самый неприятный из голосов — это голос осла. — Говоря это, в зал вошел Насрулла-хан. Абдуррахман почтительно склонился перед ним.

Насрулла-хан степенно приблизился к нему и, испытующее глядя в глаза, неожиданно резко спросил:

— Так что у тебя? Что привело тебя в такое состояние? Отвечай же, не заставляй меня ждать!

— Ваше высочество… Великий эмир Хабибулла-хан убит…

— Молчи, несчастный! — Как бы пытаясь заслониться от этих слов, поднял руку Насрулла-хан. — Как ты смеешь произносить такие речи! Казнить его, немедленно казнить за эти слова! — театрально вскричал он.

— Все, что сделает ваше высочество, будет мудрым и справедливым, но, преисполненный неизмеримым горем, я вынужден повторить, что великий Хабибулла-хан убит сегодня ночью, — сказал Абдуррахман и склонил голову.

— Как это случилось? — все еще не опуская воздетых рук, спросил Насрулла-хан. — Убийца схвачен? Кто он? — В его словах Абдуррахман уловил тень беспокойства.

— Убийцы сбежали, но их, без сомнения, схватят, — с пылом ответил офицер. — Я не стал дожидаться результатов погони. Мне казалось, прежде всего надо предупредить вас. Теперь судьба великого государства Афганистана в ваших руках.

— Почему в моих? — с деланным сомнением произнес Насрулла-хан. — У моего брата — аллах, прими его душу! — остались дети Инаятулла-хан и Аманулла-хан. Они наследники власти.

— Они прекрасные люди и истинные мусульмане, — почтительно молвил офицер, — но еще молоды и горячи. Ими надо руководить. Только вы, ваше величество, — словно нечаянно оговорился Абдуррахман, — способны взять на себя тяжкое бремя государственной власти.

— Ты даешь мне совет, Абдуррахман? — высокомерно спросил Насрулла-хан.

— Простите, ваше высочество, — подчеркнуто смиренно склонил голову офицер. — Я хотел только сказать, что…

Насрулла-хан величественным жестом остановил его.

— Ты слишком неосторожен, Абдуррахман. Иди и запомни, я не люблю людей, забывающих свое место.

Абдуррахман еще покорнее согнулся перед Насруллой-ханом и, пятясь, удалился. Насрулла-хан проводил его взглядом.

— Старательный офицер. Мой брат ценил его, — сказал он, обращаясь к безучастно стоящему у окна сановнику, и спросил: — Что будем делать? Надо срочно принимать какое-то решение.

— Прежде всего следует вернуть Инаятуллу-хана, — оживился тот. — Он только что выехал в Кабул. Я думаю, Инаятуллу-хана не придется долго уговаривать. Он сам откажется от притязаний на власть.

— А может, форсировать события? — нервно потирая руки, сказал Насрулла-хан.

— Вряд ли это достойно вас. Лучше подождать до вечера. Сегодня же вас будут умолять взять власть в свои руки.

— А если нет? — с ноткой сомнения в голосе возразил Насрулла-хан.

— Будут, — со спокойной убежденностью ответил сановник. — У них нет выбора. Муллы хорошо понимают, чем им грозит приход на престол Амануллы-хана. Да и в армии далеко не все от него в восторге.

— Он и вправду чересчур горяч, — пренебрежительно сказал Насрулла-хан. — Все твердит о реформах. Окружил себя юнцами со вздорными идеями. Они не понимают, что живут не в Европе и даже не в Турции. А в Афганистане свои законы, и их надо уважать. Нам нужны твердая рука и сильная воля, а не реформы. Именно воли не хватало моему брату. А все-таки, — взглянул на собеседника, — может быть, нам поторопиться?

— Нет, — покачал головой сановник. — Государственные решения подобны плодам, — они должны созреть, и тогда спелый плед сам упадет к ногам терпеливого.

— Или сгниет на корню, — возразил Насрулла-хан. — Мы рискуем — я хорошо знаю своего племянника. Он спит и видит тот день, когда сможет приступить к своим реформам.

Сановник спокойно выдержал взгляд Насруллы-хана:

— Нужно срочно созвать вождей шинварийских племен. Если мы гарантируем обещанные им привилегии, они пойдут на смерть ради вас. Нужно дать им оружие. Я, — добавил сановник, — уверен в них больше, чем в джелалабадском гарнизоне.

— Шинварийским вождям? — задумчиво повторил Насрулла-хан.

— А почему бы и нет? — удивился сановник. — Что вас смущает?

— Я опасаюсь, они поймут, какая сила у них в руках. Если от их действий будет зависеть, кому править Афганистаном, неизвестно, на чьей стороне они выступят… Боюсь, этот мальчишка и их заразил своими бредовыми идеями.

— Если кто-нибудь из вождей забудет о своем долге, — надменно произнес сановник, — мы найдем способ объяснить другим вождям, что он зарвался и хочет лишить их власти и богатства.

Взгляд Насруллы-хана упал на большой перстень, который он носил на безымянном пальце левой руки.

— У меня потускнела бирюза, — произнес он. — Дурное предзнаменование. Впрочем, — решительно взглянул он на сановника, — мы уже не можем остановиться…

В тот же день Насрулла-хан провозгласил себя эмиром. На следующее утро войска джелалабадского гарнизона приветствовали нового правителя Афганистана. В своем первом фирмане он приказывал Аманулле-хану привести к присяге на верность новому эмиру население столицы, чиновников правительства и войска кабульского гарнизона.

Когда караван прибыл в Мазари-Шариф — город, потонувший в садах и виноградниках, первое, что бросилось в глаза Чучину, — невероятное множество цветов. Цветы были в руках у женщин, гирлянды цветов украшали ворота домов и лотки торговцев на вытянувшемся вдоль улицы базаре.

Появление необычного каравана вызвало оживление. Отовсюду стекался народ, чтобы посмотреть на русских, везущих важный груз для досточтимого эмира. На крышах домов стояли закутанные с головы до ног женщины. Со всех сторон слышались приветствия.

Человек, тянувший за собой на веревке осла с двумя корзинами, полными продолговатых мускусных дынь, остановился и что-то громко кричал. Чучин помахал ему рукой. Человек взял лежавшую на дынях охапку цветов и бросил Ивану, но тут же испуганно отшатнулся, потому что один из сопровождавших караван всадников направил на него своего коня и угрожающе поднял камчу. Пальцы у Чучина сами собой сжались в кулаки.

— Как можно так обращаться с людьми? — возмущенно повернулся он к Камалу.

Тот обменялся парой гортанных фраз с ехавшим рядом офицером охраны, а затем коротко объяснил Чучину:

— Говорят, таков приказ — конвой должен охранять вас от нападений и оскорблений.

Иван взглянул на гвардейца. Высокомерие его напомнило Чучину спесь царских офицеров. Сдернув с головы фуражку с красной звездой, Иван замахал ею в воздухе, приветствуя жителей Мазари-Шарифа — простых афганцев, гостеприимных, как и все простые люди земли.

Отряд проследовал через весь город и остановился в старом караван-сарае. Когда слоны, верблюды, лошади вошли в просторный посыпанный песком двор, ворота немедленно закрыли. Створки ворот скрепили массивной цепью с большим ржавым замком. Перед воротами выставили двух часовых. Они маршировали взад и вперед, перед тем как круто повернуться, с громким стуком ударяли о землю прикладами ружей.

— Охрана надежная, — улыбнулся Камал, поймав взгляд Чучина, придирчиво осматривавшего внутренние строения караван-сарая.

Через весь двор протекал широкий арык, у которого росли старые раскидистые чинары. Небольшую беседку окружало несколько персиковых и абрикосовых деревьев. Всюду было чисто убрано.

Гоппе, Чучину и фельдшеру отряда Фатьме отвели по небольшой комнатушке-худжре. Остальные участники экспедиции разместились по четверо-пятеро.

— Нет, — заглянув в свою комнату, сказал Гоппе, — так дело не пойдет. Мы как баре какие-то жить будем, а остальным ютиться придется. Ты не станешь возражать, — обратился он к Чучину, — если мы с тобой и с Логиновым в одной комнате поселимся? Все-таки ребятам немного легче будет.

— Разумеется, — согласился Чучин, но Камал, которому он сообщил об этом решении, неожиданно горячо запротестовал.

— Нельзя! Вы гости эмира! — пояснил журналист. — Вас встретил министр двора. Вам должны повсюду оказывать почести, как генералам. Гвардейцы именуют вас дженераль-саибами. Таков наш обычай. Если им пренебрежете, обидите всех.

Гоппе молча удалился к себе, видимо, недовольный вмешательством журналиста и не очень убежденный его доводами.

Ушел и Камал. Оставшись один, Чучин оглядел свою комнатушку. Мебели никакой, за исключением железной кровати. На стенах выпуклые рисунки, сделанные алебастром. Потолок пестро раскрашен яркими желтыми и синими красками. На полу — камышовые циновки, а поверх них — полосатый палас. Единственное окно забрано решеткой, поэтому в комнатушке полумрак.

Ивану захотелось полчасика вздремнуть. Но в дверь постучали, и в комнату вошел Гоппе.

— Наконец-то ты один, — облегченно вздохнув, сказал он. — Нам с тобой надо серьезно потолковать. О чем ты с Камалом всю дорогу беседовал?

Чучин недоуменно посмотрел на него.

— Камал очень интересный человек. Он мне многое объяснил. Я ведь почти ничего не знаю об Афганистане, — откровенно признался он.

— Не нравится мне, что ты так быстро нашел себе друга, — строго произнес Гоппе.

— А что ты имеешь против Камала? — удивился Чучин.

— Да разве можно быть таким неосторожным? — возмутился Гоппе. — Первый раз его в глаза видишь, пускаешься во всякие разговоры. Нельзя же доверять каждому, у кого открытое лицо и приятные манеры. Врагов у нас слишком много, да и о Шульце не имеем мы права забывать. Вот Камал в Англии учился, а ведь ты не знаешь, чем он там занимался, с кем общался.

— Я тоже учился в Англии, — с раздражением возразил Чучин. — Что из того?

— Ты — другое дело. Ты кровью свою преданность революции доказал. Тебя мы знаем, а его нет.

— Он — сотрудник Махмуд-бека Тарзи, который выступает за дружбу с Советской Россией, — возразил Иван и взглянул прямо в осуждающие глаза Гоппе.

— Тарзи, Хабибулла, Аманулла, — небрежно махнул рукой Гоппе, — да кто во всей этой лапше разберется? Нас сюда послали не политическую обстановку выяснять, а самолеты в Кабул доставить. И мы обязаны выполнить задание любой ценой. Понимаешь?

Иван посмотрел в зарешеченное оконце. Ему на какое-то мгновение показалось, что она с Гоппе поменялись ролями. Ведь еще совсем недавно Иван подозревал всех напропалую, а теперь? Или он утратил бдительность? Нет, он тоже был за осторожность, но решительно против того, чтобы отталкивать тех, кто ищет дружбы. Иван совсем уже было собрался произнести все это вслух, но тут дверь скрипнула и открылась. В комнату заглянул незнакомый человек.

— Не помешаю? — спросил он по-русски. — Вы, кажется, уже освоились здесь?

Чучин и Гоппе выжидающе смотрели на незнакомца.

— Евгений Карпович Тегер, советский консул в Мазари-Шарифе, — представился вошедший.

— А мандат у вас есть? — на всякий случай осведомился Гоппе.

Тегер сунул руку во внутренний карман пиджака.

— Как же, с собой, — усмехнулся он и протянул свои документы. — Пришел посмотреть, как вас принимают, — объяснил Евгений Карпович цель своего визита.

— Принимают, что и говорить, отлично, по-королевски, — ответил Гоппе.

— Как генералов, — уточнил с улыбкой Чучин.

— Аманулла-хан придает очень большое значение вашей миссии, — сказал Тегер, расположившись за неимением стульев на койке, заправленной рыжим одеялом из верблюжьей шерсти. — Но я должен предупредить вас кое о чем. До сих пор все, что касалось доставки самолетов, держалось в строгом секрете. И все же известие об организации в Кабуле летной школы просочилось в близкие ко двору круги и, видно, не всех обрадовало. — Тегер поднялся и зашагал по комнате. — Я только вчера получил сообщение, что по столице поползли слухи, будто русские обманывают эмира и никаких самолетов не будет. Пока трудно сказать, что именно за этим кроется. Ясно только, что вы должны быть крайне осторожны.

Гоппе многозначительно посмотрел на Чучина. Его взгляд говорил: что, разве я не был прав? Твоя доверчивость до добра не доведет.

Визит Тегера продолжался недолго. Минут через двадцать он начал прощаться.

— Вы, наверное, устали с дороги. Вам надо как следует выспаться. Завтра отдыхайте, а послезавтра днем наместник края устраивает в вашу честь торжественный прием и обед. Утром, если хотите, я могу поводить вас по городу.

Когда Тегер и Гоппе ушли, Иван прилег и часа два проспал. А вечером он прогуливался по двору караван-сарая вместе с Камалом, несмотря на неодобрительные взгляды Гоппе. В тот вечер журналист рассказал ему историю Насруллы-хана, брата покойного эмира.

Высшие сановники Афганистана собрались во дворце. Министры, чиновники, офицеры, муллы, вожди племен ждали губернатора Кабула Амануллу-хана.

Аманулла-хан вошел в зал легко и стремительно. На нем была простая походная военная форма. Его смуглое, с правильными чертами лицо сохраняло выражение скорее суровое, нежели печальное. Придворные, застыв с почтительно склоненными головами, благоговейно смотрели на человека, который еще при жизни Хабибуллы-хана стоял в глазах своих приверженцев выше эмира, потому что на него они возлагали все свои надежды. Теперь наступил решающий момент. Каждый понимал — от действий, которые совершит сейчас Аманулла-хан, зависит будущее страны.

Губернатор прошел на середину зала. Один из сановников шагнул ему навстречу.

— Аманулла-хан должен знать, как искренне все мы сочувствуем постигшему его горю. И, что бы ни предпринял сейчас Аманулла-хан, мы будем с ним и поддержим его.

Другие придворные поспешили подтвердить эти слова, но Аманулла-хан остановил их:

— Я благодарен за сочувствие, но сейчас не время для печалей и горестей. Мы должны смыть кровь вероломно и беспричинно убитого Хабибуллы-хана. Лишь после этого мы получим право горевать. Я собрал вас для того, чтобы обсудить, как нам действовать дальше.

Губернатор говорил громко и отчетливо.

— Я получил фирман от Насруллы-хана. Он провозгласил себя эмиром и требует, чтобы я привел к присяге правительство, войска и население Кабула.

Глубокое молчание воцарилось в зале.

— Я хочу знать ваше мнение: должен ли я следовать указу Насруллы-хана? — продолжал губернатор. Придворные молчали.

Аманулла-хан обвел глазами присутствующих.

— Убитый, — твердо сказал он, — был не только моим, но и вашим отцом. Я лично не могу считать Насруллу-хана совершенно неповинным в убийстве, а потому не могу быть его сторонником.

Глухой ропот прокатился по залу.

— Убийство было совершено чуть ли не в присутствии всей свиты эмира. Удивительно, что убийц не изловили. Куда смотрели триста человек? Следствия, по существу, не велось. Все это наводит на печальные мысли. От подозрения здесь уже совсем недалеко и до прямого обвинения. Я, — продолжал Аманулла-хан ровным и твердым голосом, — не успокоюсь, пока убийцы не будут найдены.

Аманулла-хан снова обвел глазами придворных.

— Каждый, — заявил он, — должен честно и справедливо решить сам, может ли Насрулла-хан быть эмиром. И пусть каждый будет свободен в своем выборе. Я никого неволить не стану. Тем, кто последует за мной, буду признателен. Те, кто со мной не согласен, пусть поступают так, как велит им совесть.

И опять в зале воцарилось молчание. Слышно было лишь монотонное гудение гигантских электрических вееров-вентиляторов. Никто не решался высказаться первым. Наконец седобородый мулла с пергаментным лицом торжественно выступил вперед и, откашлявшись, начал говорить мягким вкрадчивым голосом:

— Все мы хорошо знаем, что Аманулла-хан не может поступить несправедливо, но если сейчас он откажется подчиниться Насрулле-хану, не приведет ли это к братоубийственной войне? Мы мечтаем о том, чтобы наша истерзанная страна стала сильной и независимой.

Аманулла-хан поднял глаза на хрустальную люстру.

— Если мы начнем теперь убивать друг друга, — с жаром говорил мулла, — если кровь афганских солдат оросит наши поля, это будет на руку англичанам и всем нашим врагам.

Аманулла-хан внимательно слушал речь муллы. Он стоял, плотно сжав полные губы.

— Не распри нам нужны, не раздоры, а единение и мир, — продолжал оратор. — Мы должны забыть о личных интересах и старых счетах во имя процветания великого и древнего государства Афганистан, — патетически закончил мулла, воздев руки к небу.

Одобрительные возгласы раздались вокруг. Аманулла-хан насупился.

— Вы полагаете, — спросил он муллу, — что во имя процветания Афганистана следует бросить будущее на произвол судьбы?

— Не бросить на произвол судьбы, — почтительно поправил его мулла, — но вручить в надежные руки опытного и искусного политика, брата вашего покойного отца. А если вы будете в чем-то не согласны с ним, — мулла обращался уже не к одному Аманулле-хану, а ко всем присутствующим в зале, — что ж, я уверен, он не откажется обсудить с вами любой спорный вопрос.

— Например, вопрос о наказании убийц эмира? — ледяным тоном спросил Аманулла-хан.

— Но ведь убийцы не найдены! — удивленно воскликнул мулла. — В таких вещах нельзя торопиться. Легко допустить ошибку. Слава аллаху! Насрулла-хан достойнейший человек. Он вне всяких подозрений.

— Увы! — печально вздохнул Аманулла-хан. — Факты говорят нам другое. Единственное, что движет сейчас мною, — забота о благосостоянии нации. Я всегда ставил это выше своих личных интересов.

— Готов поклясться, что это правда, — подтвердил горячо молодой офицер, — мы верим Аманулле-хану и пойдем за него на смерть, если потребуется. Только он будет нашим эмиром.

— Насрулла-хан хочет независимости для Афганистана. Это верно, — спокойно начал говорить Аманулла-хан. — Он хочет, чтобы никто не вмешивался в наши дела. На это мне тоже нечего возразить. Но к чему стремится Насрулла-хан? Он мечтает, чтобы мы жили, как пятьсот лет назад. Хочет отгородиться от всего мира, сохранить рабство, возродить порядки средневековья. Аллах милостив, и надеюсь, этого не случится. Народы ислама достойны лучшей жизни. Нет, Насрулла-хан не принесет счастья Афганистану, — продолжал Аманулла-хан, и его голос, звучал теперь еще звонче и увереннее.

— Подумайте, в какую бездну толкаете вы свой народ, — снова вмешался седобородый мулла.

— Если наша воля будет твердой, — убежденно заявил Аманулла-хан, — Насрулла-хан не решится вступить в открытое соперничество и откажется от своих притязаний. У меня нет никаких сомнений, что войны не будет. Арсенал и государственная казна в наших руках. В Джелалабаде нет даже достаточных запасов продовольствия. Наши потомки не простят нам, если мы в такой момент проявим малодушие, недостойное истинных афганцев..

Теперь уже никто не колебался. Фирман Насруллы-хана был отвергнут. Через два часа войска кабульского гарнизона были выстроены перед дворцом для принесения присяги новому эмиру Афганистана Аманулле-хану. Столица приветствовала его орудийным салютом.

Толпы ликующих, празднично одетых людей стекались по извилистым кабульским улицам ко дворцу, где происходила коронация.

Аманулла-хан в простой военной форме поднялся по ступенькам к трону и сказал:

— Если на то воля аллаха, с сегодняшнего дня Афганистан будет независим как в своем внутреннем управлении, так и во внешних сношениях с иностранными государствами. С сегодняшнего дня мы начинаем борьбу за свободу.

Обнаженная сабля эмира висела на портупее:

— Я не вложу саблю в ножны до тех пор, пока не отомщу за убийство отца! — поклялся Аманулла-хан.

Рано утром красноармейцы отправились в общественную баню. Это было большое просторное помещение с высокими потолками и бассейнами, наполненными горячей водой. Услужливые банщики мастерски, по всем правилам восточной науки делали желающим массаж, парикмахер проворно брил, без мыла и остро отточенной бритвой.

— Теперь бы, — мечтательно произнес Гоппе, — посидеть где-нибудь в тихом месте и выпить чаю.

Отправились в чайхану, где, несмотря на ранний час, уже сидели несколько завсегдатаев. Хозяин, на редкость добродушный толстяк в красной феске, возился около огромного пузатого самовара.

— Ребята, — воскликнул Иван, — а самовар-то, бьюсь об заклад, — тульский.

— Самовар-то у него тульский, да только чай зеленый, — ехидно заметил Гоппе. — Да еще без сахара.

— Спроси, — подмигнул Иван переводчику, — может быть, у него для нас черный чай найдется.

Баратов перевел. Любезный толстяк неодобрительно покачал головой и что-то невнятно пробормотал.

— Обиделся, — объяснил Баратов. — Решил, что мы над ним подшутить вздумали. Такие приличные господа, говорит, и вдруг черный чай просят. Так что, хотите — не хотите, а придется вам теперь к зеленому чаю привыкать, — положил он руку Чучину на плечо.

— А Ивана это теперь меньше всего заботит, — хитро улыбнувшись, сказал Гоппе.

— Почему? — попался на его удочку переводчик. — Иван, по-моему, большой любитель почаевничать.

— Был любителем, — многозначительно поднял кверху указательный палец Гоппе. — А теперь новый приятель приучил его пить вместо чая какую-то бурду.

— Не бурду, а аб-дуг, — поправил Чучин, но не обиделся, во всяком случае, не подал виду, что слова Гоппе задели его.

Он лишь досадовал на Гоппе за его внезапно проявившуюся подозрительность. Ивану казалось, что все самое трудное уже позади. Тем более что теперь-то они находились под двойной охраной. Правда, в глубине души Иван знал, что Гоппе, в сущности, прав. Но уж больно нравился ему Камал. Иван привык полагаться на свою интуицию, он считал, что хорошо разбирается в людях.

Ивану не хотелось возвращаться в унылую прохладу караван-сарая, сулившую вынужденное безделье. Поэтому, когда при выходе из чайханы красноармейцы лицом к лицу столкнулись с разыскивающим их Тегером, Чучин первым подал мысль совершить небольшую экскурсию по городу.

Гоппе, поначалу воспринявший такую идею в штыки, вынужден был в конце концов уступить дружному натиску большинства.

— Ладно, — махнул он рукой. — Только если ненадолго, — сегодня нас ждет к обеду наместник края. Нужно выглядеть бодрыми и отдохнувшими, чтобы не ударить лицом в грязь.

Мазари-Шариф мало чем отличался от знакомых Чучину туркестанских городов. Такие же серые глинобитные мазанки. Только крыши некоторых домов были не плоскими, а куполообразными. Два красивых изумрудно-зеленых купола мечети, построенной более четырехсот лет назад, очень выделялись на этом унылом фоне.

Евгений Карпович Тегер, человек веселый и общительный, оказался превосходным гидом.

— Мазари-Шариф, — рассказывал Тегер, — означает в переводе — благородная гробница. Существует предание, по которому, когда был убит Али — один из самых почитаемых у мусульман святых, двоюродный брат и зять Мухаммеда, основателя ислама, гроб с его телом положили на белую верблюдицу и по степному обычаю отправили в путь. Там, где верблюдица остановилась, святого похоронили. По всей видимости, это чистейший вымысел, но на этом месте, священном для верующих, теперь построена мечеть. Каждый год весною в Мазари-Шариф приходят слепые, хромые, увечные. Днем и ночью они молят аллаха о выздоровлении…

Внезапно Иван поймал себя на мысли, что не слушает Тегера. Разноцветье пестрых халатов, хижины, лепившиеся друг к другу по узким улочкам древнего города; Восток — разноликий и таинственный, кажется, уже знакомый Ивану, но все-таки другой, неузнаваемый и чуждый под бесцветным от зноя афганским небом, внезапно зачаровал Чучина какой-то необъяснимой новизной своей и тайной. И ушли прошлые тревоги, словно и не было уже гибели Шульца, слежки рябого, был пестрый мир, было познание этого мира — пусть смутное, но радостное. И он вдруг почувствовал какое-то отдохновение, и еще: почувствовал, насколько устал…

— Совещание начнется послезавтра ровно в одиннадцать, я буду в девять. Все, — сказал Аманулла-хан и повесил трубку дворцового телефона.

В сопровождении двух офицеров он вышел во двор и направился к своему «нэпиру». На эмире был полосатый френч, бриджи и сапоги с ботфортами. Он сам сел за руль: офицеры расположились на заднем сиденье.

Весна лишь недавно вступила в свои права, но снег уже растаял, и грязные ручьи полностью исчезли с улиц Кабула. Стоял теплый солнечный день. Машина мчалась в Пагман, летнюю резиденцию эмира, расположенную в двадцати восьми километрах от столицы, Чудесное место для отдыха, где Аманулла-хан, будучи еще принцем, любил часами гулять по тенистым аллеям парка.

Королева Сурайя, стройная грациозная женщина с большими карими глазами, бросилась навстречу мужу, обвила руками шею.

— Я ждала тебя!

— Ты встречаешь, как будто я вернулся из дальнего путешествия, — рассмеялся Аманулла.

— Мне кажется, — немного печально ответила Сурайя, — в этот месяц ты действительно удалился от меня. Теперь ты стал эмиром, весь в государственных делах.

— Скоро совсем забудешь обо мне.

— С кем же я тогда буду решать государственные дела? — неуклюже отшутился Аманулла. — Ты — мой главный советник.

Эмир нежно взял жену за руку и направился во дворец.

— Скажи, твой отец уже приехал?

— Он ждет тебя в зале, — ответила Сурайя.

Махмуд-бек Тарзи уже спешил навстречу в сопровождении следовавшего за ним повсюду как тень гиганта телохранителя.

— Ваша дочь жалуется, что ей плохо живется, — первым начал Аманулла-хан. — Скучно ей в нашем захолустье.

— Конечно, мы не в Париже, балов, танцев, европейских развлечений у нас нет. Но придется потерпеть, — сказал Тарзи, строго взглянув на Сурайю.

— Вы оба прекрасно знаете, — вспыхнула Сурайя, — что я никогда не мечтала о развлечении. Меня гнетет бессмысленность моей жизни. Я чувствую себя в заточении, как эти ручные газели в саду. Единственное, чего мне хочется, — быть полезной. Неужели это невозможно? — Она замолчала. Большие карие глаза ее сверкали. Аманулла-хан бросил на жену восхищенный взгляд.

— Повсюду, — с жаром продолжала королева, — только и говорят о речи, которую Аманулла произнес в Верхнем саду. Теперь все народы, населяющие Афганистан, объявлены равноправными, и индусы больше не обязаны носить желтую чалму. А женщины все еще в чадре. Разве это не позор?

— Наберись терпения, Сурайя, — задумчиво произнес Аманулла-хан, — всему свое время. У нас и без того слишком много врагов, противников любых реформ. Но, можешь поверить, настанет время, и женщины выйдут на улицы без паранджи. Уже в этом году мы откроем в Кабуле женскую школу. А теперь, прошу тебя, оставь нас. У меня важный разговор с твоим отцом.

Когда Сурайя удалилась, Аманулла-хан и Тарзи сели в мягкие кресла напротив друг друга. Некоторое время эмир молча посасывал позолоченный мундштук кальяна, потом спросил:

— Может быть, мы и в самом деле заходим слишком далеко? Например, разве не опасно лишать мулл государственного содержания? Они обозлятся, начнут мутить народ.

— Нет, — твердо сказал Тарзи. — Прогресс остановить нельзя. К переменам нужно приступать решительно. Народ пойдет за нами только в том случае, если поверит, что мы последовательны в своих решениях и не намерены от них отступать. Муллы, которые желают блага своему народу, будут с нами, а поддерживать средствами государственной казны тех, кто привык плести заговоры и интриги, бессмысленно.

— Меня, — сказал Аманулла-хан, — больше беспокоит то, что до сих пор нет никакого ответа на наше письмо вице-королю Индии лорду Челмсфорду.

— Я вас предупреждал, — спокойно возразил Тарзи, — что Челмсфорд не будет торопиться с ответом. Он специально медлит, чтобы проверить нашу решимость.

— Вы всегда все знаете заранее, — испытующе улыбнулся Аманулла-хан. — Скажите, какой же будет ответ?

Тарзи строго посмотрел на него, поправляя ордена на мундире, торжественно произнес:

— Я думаю, лорд Челмсфорд сделает вид, что не понял наших требований. Не может быть, чтобы Британия так просто согласилась с нашей независимостью.

— Значит, — сказал Аманулла-хан, — остается один путь — война.

— Другого выхода нет, — подтвердил министр.

— И вы не боитесь превосходства англичан в численности войск, не говоря уже о качестве вооружения? — спросил эмир.

— У нас нет другого выхода, — повторил Тарзи. — Однако, — тут же добавил он, — не стоит переоценивать и английскую армию. А во-вторых, не следует забывать, что у них нет надежного тыла. В Индии постоянные волнения.

— Мы совершенно одни, — мрачно произнес Аманулла-хан, — помощи ждать неоткуда. Возможно, — испытующе взглянул он на Тарзи, — следует обратиться к Германии? Немцы давно обещали помощь в борьбе с Англией.

— Ни за что на свете, — с жаром возразил министр. — У немцев свои интересы. Их цель — ослабить позиции Англии на Востоке, но сильный Афганистан им тоже не нужен. И тех и других устраивает лишь одно: слабая страна в центре Азии, которую можно эксплуатировать и извлекать свои выгоды. Нет, — продолжал Тарзи уже более спокойно, — англичане на Востоке — явление временное. Рано или поздно их выгонят из Индии, и они потеряют в Азии главную точку опоры. Другое дело — Россия. Она наш сосед навсегда. С ней могут сложиться справедливые и равноправные отношения. К ней мы и должны обратиться. И сделать это немедленно. Я в этом глубоко убежден.

— Как я понимаю, послание уже готово? — спросил эмир.

— Здесь два письма, — Тарзи протянул Аманулле-хану перевязанную алой шелковой лентой папку, — от вашего величества Ленину и мое письмо министру иностранных дел Чичерину.

— Вы уверены, что большевики нас поддержат? — вопросительно поднял бровь эмир.

— Да! — коротко и твердо сказал Тарзи. — Об этом говорит вся их политика. В январе Баркатулла[2] был в Москве, встречался с Лениным. Он говорит, что Ленин горячо сочувствует нашей борьбе за независимость.

— Что ж, будем надеяться, что Баркатулла не ошибся, — задумчиво произнес Аманулла-хан. — Тем более что это — наша единственная надежда.

Он развязал ленту и раскрыв папку, начал читать:

— «Хотя Афганистан по духу и природе своей со времени своего основания и возникновения всегда был сторонником свободы…»

— Где же он? — растерянно озираясь, спросил Чучин, остановившись на пороге длинной комнаты, слабо освещенной двумя медными керосиновыми лампами.

— Да вот, перед вами, — офицер кивнул на невысокого рябого человека, который казался совсем карликом рядом с двумя рослыми гвардейцами. Человек испуганно вглядывался в лица вошедших.

Иван лишь устало махнул рукой.

— Эх вы, арестовали какого-то хлюпика, будь он неладен, а рябого опять упустили…

Переводчик перебросился несколькими фразами с офицером и повернулся к Ивану:

— Он говорит, другого рябого в Мазари-Шарифе не видели. Именно этот сегодня был около караван-сарая. Говорит, из любопытства в ворота заглядывал.

— Скажи, чтобы его отпустили, — расстроенно произнес Иван. — Передай афганцам наши извинения и объясни, что произошла ошибка.

Он повернулся и, виновато взглянув на молчавшего все это время Гоппе, вышел из комнаты…

Вновь неопределенность… Вновь тягостное чувство неизвестно где таящейся опасности и беды, незримо, но неотступно следовавшей по пятам, И еще. Недоверие. Раздражающее, досадное недоверие к тем, кто, возможно, его ни в коей мере не заслуживал. Да и не было в натуре Ивана ни способности, ни желания подозревать и сомневаться в своих же, в тех, кто воевал рядом, плечом к плечу… Но сейчас шла война. Война с подлым, незримым врагом, жестоким и последовательным в ударах, наносимых из-за угла. И с таким врагом Чучин столкнулся впервые.

Смеркалось. Мухаммед Вали-хан отрешенно смотрел в окно вагона, хотя разглядеть там что-либо было уже невозможно. Силуэты медленно проплывавших мимо строений сливались в один темный непроницаемый фон.

— Знаете, Султан Ахмед, — блеснув золотом генеральских погон, повернулся наконец Вали-хан к сидевшему напротив секретарю — совсем еще молодому человеку в офицерской форме, — честно говоря, меня тоже не покидает ощущение, что мы не вовремя едем к русским. Да-да, не вовремя, — заметив его удивленный взгляд, повторил генерал. — Русским теперь не до нас. Идет война, повсюду разруха, голод. Разве могут они сейчас заниматься еще и нашими проблемами?

— Боюсь, что вы правы, — вступил в разговор сидевший в углу человек в мундире казия[3] афганской армии — Мовлеви Сейфуррахман-хан. — Русским сейчас очень трудно. Мне сегодня сообщили, что их главная газета «Правда» вышла на одном листке, потому что не хватает бумаги. Да что там бумага — у них нет ни продовольствия, ни оружия, ни медикаментов. Антанта готовит новое наступление…

— Все это так, — задумчиво произнес Вали-хан. — Но в то же время Ленин и в прошлом году говорил о поддержке борьбы порабощенных народов Востока. Разве тогда большевикам было легче?

Генерал снова бросил долгий взгляд в окно, а затем продолжал:

— Мы проделали нелегкий путь, и это даже хорошо, что пришлось проехать через всю страну и увидеть их жизнь своими глазами. Людям, которые так мужественно борются за свои идеи, можно верить.

Дверь в купе открылась, пропуская четвертого члена миссии — секретаря Феиз Мухаммед-хана.

— Господа, — мягко улыбнулся он, — вы так увлеклись разговором, что не заметили, как мы прибыли в Москву.

За окнами вагона ярко горели вокзальные огни, освещая большую группу встречающих. Их шляпы-котелки и строгие темные костюмы резко контрастировали с внешним видом остальной публики, заполнившей перрон. Через минуту заведующий ближневосточным отделом Народного комиссариата иностранных дел Нариман Нариманов вошел в вагон. Вали-хан поднялся Навстречу.

— Добро пожаловать! — протянул руку Нариманов. — От имени Советской власти и Народного комиссариата иностранных дел я приветствую в вашем лице дружественный нам Афганистан и его первого посла в нашей столице.

Члены афганской миссии во главе с генералом Мухаммедом Вали-ханом вышли на перрон. За ним следовали шесть телохранителей в ярко-красных, расшитых золотыми позументами бешметах и черных каракулевых шапках. Под звуки «Интернационала» афганцы прошли перед строем почетного караула.

Через два дня после прибытия в Москву, 12 октября 1919 года, афганская миссия была принята народным комиссаром иностранных дел Георгием Чичериным, а еще через два дня ровно в 19.00 генерал Мухаммед Вали-хан вошел в рабочий кабинет Ленина.

Владимир Ильич вышел из-за стола.

— Я очень рад видеть в столице нашего рабоче-крестьянского государства представителя дружественного нам афганского народа, народа, который страдает и борется против империалистического ига.

— Я надеюсь, — ответил посол, — что вы поможете освободиться от гнета европейского империализма всему Востоку. Мы тяжело страдали от английских захватчиков и готовы биться с ними до последней капли крови. Они не только ваши враги, они враги всех народов, которые стремятся к свободе.

— Вы правы, — сказал Ленин. — Империалисты — наши общие враги. Им нужен Афганистан как опорный пункт для расширения своих колоний и для нападения на Советскую Россию. Но им не удастся повернуть историю вспять.

— Скажите, — после паузы неожиданно спросил Владимир Ильич, — а какие у вас остались впечатления от поездки через нашу страну? Наверное, очень устали?

— Путь был долгим, но дал нам возможность многое увидеть и понять, — дипломатично ответил Вали-хан. — Но, откровенно говоря, увиденное заронило и сомнения — вовремя ли мы приехали.

Владимир Ильич прошелся по кабинету.

— Вам в пути приходилось беседовать с нашими людьми? — спросил он.

— Да, конечно, и очень со многими, — подтвердил Вали-хан. — Хотелось разобраться во всем, что у вас происходит. И знаете, лично на меня увиденное произвело огромное впечатление. Когда мы вернемся в Афганистан, расскажем о мужестве и стойкости ваших людей.

— А ведь они и стойкие и мужественные, — живо откликнулся Владимир Ильич, — потому, что поняли, будущее в их собственных руках. Они осознали свою ответственность, и в них пробудился настоящий интерес к жизни. Ваш народ теперь тоже почувствовал в себе достаточно силы, чтобы прогнать англичан, и я уверен — он добьется своего. А насчет того, что вы приехали не вовремя, — продолжал Ленин, — ошибаетесь. Я хотел бы просить вас выступить в Большом театре, рассказать о борьбе афганского народа. Сами увидите, с каким вниманием вас будут слушать.

Мухаммед Вали-хан протянул Ленину пакет.

— Имею честь вручить главе свободного русского пролетарского правительства послание от моего повелителя и надеюсь, что то, о чем говорит афганское правительство, обратит на себя внимание Советской власти.

— Самым внимательнейшим образом и в ближайшее время изучим письмо Амануллы-хана, — ответил Владимир Ильич, — и непременно сразу же дадим ответ.

В комнату негромко постучали, и на пороге появился лощеный английский чиновник.

— Надеюсь, у вашего превосходительства нет претензий к гостинице? — вежливо осведомился он. — Здесь останавливается только избранная публика.

Генерал Мухаммед Вали-хан ответил легким кивком и сдержанно поблагодарил.

— Ваше превосходительство, — продолжал чиновник, — сэр Эдвин Монтегю с нетерпением ждет вас.

— Сэр Монтегю? — удивленно поднял глаза Вали-хан. — А при чем тут министр по делам Индии?

— Сэр Монтегю, — почтительно парировал чиновник, — в курсе всего, что происходит в Азии.

— Передайте сэру Монтегю, — решительно произнес Вали-хан, — что у меня нет проблем, на обсуждение которых стоило бы отнимать его время. Кроме того, я попросил бы выяснить, когда меня сможет принять министр иностранных дел лорд Керзон.

Чиновник поклонился и молча вышел.

— Как вы думаете, лорд Керзон примет нас? — обратился Вали-хан к Феиз Мухаммед-хану.

— Я думаю, особой радости такая встреча ему бы не доставила, — ответил тот, — он все еще относится к Афганистану как к британской колонии. Уверен, что лорд Керзон постарается избежать встречи.

— В таком случае, — сказал Вали-хан, — я немедленно покину Лондон. С сэром Монтегю нам обсуждать нечего.

Через час чиновник снова был в отеле.

— Мне поручено проводить вас, — сухо сказал он генералу.

Машина мягко затормозила перед особняком на Даунинг-стрит. Чиновник предупредительно распахнул дверцу перед Вали-ханом.

— Это министерство по делам Индии, — шепнул генералу сидевший рядом переводчик. — Форин-офис находится напротив.

Чиновник попытался что-то объяснить, но Вали-хан рывком дернул дверцу на себя.

— В гостиницу! — коротко бросил он шоферу, и, обернувшись к секретарю, распорядился: — Немедленно готовьтесь к отъезду.

В отеле его ждало сообщение, что лорд Керзон назначил афганскому посланнику аудиенцию на утро следующего дня.

Тринадцать дней провел отряд в Мазари-Шарифе. Столько времени понадобилось для того, чтобы привести в порядок грузы и хорошо подготовиться к длительному и трудному пути через Гиндукуш.

И вот наступил день, когда каравану предстояло покинуть город. Во дворе рабата, постоялого двора, Чучин и Гоппе в последний раз осматривали снаряжение, придираясь к каждой мелочи. Погрузка закончилась. Слоны, верблюды, вьючные лошади могли выступать в путь. Иван еще раз внимательно оглядел каждого красноармейца. Неодобрительно покосился на Сергея Кузнецова. Тот показался ему чересчур веселым и беззаботным. Насвистывая игривую мелодию, механик подошел к гнедому жеребцу, вдел левую ногу в стремя и легко вскочил в седло. Жеребец был неспокойный, с норовом и мог бы доставить неприятности не слишком опытному наезднику, но Кузнецов держался совершенно свободно и непринужденно.

«Странно, — подумал Иван, — неделю назад он не знал, с какой стороны подойти к лошади, а теперь вот так сразу превратился в заправского джигита. Нет, что-то тут не так…»

Иван хотел поделиться своими сомнениями с Гоппе, но вспомнил, сколько шуму было в связи с поимкой мнимого рябого, и решил никого не будоражить понапрасну. «Понаблюдаю за ним сам», — решил он.

Караван покинул город ранним утром. Дорога вела на восток. Рядом с ней тянулись узкие канавки с водой. Постепенно растительность начала исчезать. Стебли сожженной солнцем травы жесткой щетиной покрывали землю. А вскоре пошла совершенно бесплодная известковая пустыня.

Иван посмотрел на ехавшего рядом с ним Камала и попросил:

— Расскажи еще что-нибудь о вашей стране.

— Я расскажу тебе историю древних времен, — сказал Камал. — Когда-то в этих краях располагалось сильное и богатое государство — Бактрия. С запада пришел Искандер. Так у нас называют Александра Македонского, — пояснил журналист, — и завоевал страну. Войска Искандера шли по пустыне, а жара была такая, как сегодня. Несколько дней подряд им не попадалось ни капли воды. Наконец один из воинов по имени Зефирус нашел и принес в своем шлеме немного драгоценной влаги. Когда Искандер увидел воду, он спросил у Зефируса: «Если я выпью ее, утолю ли жажду всех моих людей или только свою?» — «Только свою, господин!» — ответил солдат. «Но если все мои люди погибнут, что я буду делать один?» И Искандер приказал вылить воду на глазах у всего войска. Мне кажется, — добавил Камал, — так же поступил бы и Аманулла-хан.

Иван улыбнулся.

— Вот видите, даже Македонский понимал, что он — пустое место без своих солдат, — сказал он. — Судьбы стран вершат не цари, а народ.

— Великие цари, как звезды на небе, — ответил Камал. — Они одинаково светят всем: и богатому, и бедному, и разбойнику, и праведнику. Такие люди, как Искандер, рождаются для того, чтобы повелевать. Кто-то ведь должен возглавить народ.

Спорить Иван не стал. Он вспомнил свои разговоры с одним из инструкторов Комендантского аэродрома, искренне верившим в царя, заботящегося о своем народе. Словами его нельзя было убедить. Только время рассеивает подобные иллюзии.

— Чему ты улыбаешься, Камал? — спросил Чучин.

— Так, вспомнил. Ты ведь знаешь, что в Кабуле уже была одна летная школа.

— Кто же там преподавал? — поинтересовался Иван.

— Некий Александр Городецкий, белоэмигрант из Термеза.

— Городецкий? — удивился Чучин. — Знакомая фамилия.

— Встречались?

— Ну… в моей судьбе он сыграл определенную роль, скажем так. Но он же не летчик.

— Не летчик, и самолет, ему был не нужен, — улыбнувшись еще шире, ответил журналист.

— То есть как не нужен? — не понял Иван. — Как же он учил летать?

— А вот так, — рассмеялся Камал. — Распустил по Кабулу слух, что прожил несколько лет в Тибете, и там буддистские монахи научили его летать без всяких аппаратов.

— И много он набрал учеников?

— Да десятка два уж наверняка. Пообещал им, что Кабул с неба увидят. Не знаю, — после небольшой паузы продолжал Камал, — на что он рассчитывал. Людям долго морочить голову трудно.

— Значит, все-таки догадались, что он жулик?

— Нет, Городецкий объявил, что обучение длительное, рассчитано на пять-шесть лет. А недавно куда-то исчез. Должно быть, испугался вашего появления в Кабуле, — слегка подхлестывая узорной камчой коня, рассказывал Камал.

Караван между тем приближался к месту своей первой стоянки — рабату Наибабад.

— Ах, это вы, Усман-бек! — воскликнул Сейид Алим-хан, увидев на пороге комнаты высокого человека в охотничьем костюме. — Я уже давно жду вас. Эй, Сабир, принеси-ка для Усман-бека кальян, — крикнул он появившемуся на пороге мальчику в расшитой затейливыми узорами куртке.

Усман-бек подошел к Сейид Алим-хану и, нагнувшись до земли, прикоснулся к поле его халата. Бывший бухарский эмир полулежал на мягком персидском ковре, облокотившись на набитую хлопком подушку.

С первого же взгляда Усман-бек понял, что повелитель пребывает в прекрасном расположении духа, а когда Сейид Алим-хан был в хорошем настроении — в последнее время это случалось все реже, — он любил поговорить.

— Как прошла охота? — спросил Алим-хан. — Я жалею, что не принял в ней участие. Говорят, твой сокол творил чудеса.

— Все мое имущество и моя жизнь принадлежат вашему величеству, — скромно ответил Усман-бек и учтиво поклонился. — Буду счастлив, если вы возьмете моего сокола в подарок.

— Ну нет, — добродушно усмехнулся Алим-хан, — оставь его у себя. Я не хочу лишать тебя такого наслаждения, как соколиная охота.

Усман-бек давно привык к манере Алим-хана начинать разговор издалека и терпеливо ждал, когда хозяин дома коснется истинной цели их встречи. И не ошибся. Через несколько минут Алим-хан перешел к делу.

— Скажи, Усман-бек, как здоровье нашего друга Энвера-паши? Он тоже был с вами на соколиной охоте?

— Нет, повелитель. Генерал сейчас не интересуется охотой, — осторожно ответил гость. — Я знаю, что Энвер-паша всецело поглощен делами политическими.

— Что поделаешь, — сокрушеннее, чем следовало бы, протянул Алим-хан. — Сколько наших надежд растаяло, как мираж в пустыне, и я подозреваю, что еще многие молитвы не будут услышаны всевышним… А как англичане, не передумали дать Энверу-паше деньги и оружие?

Усман-бек подозрительно посмотрел на собеседника. Откуда ему известно о предложении англичан? Впрочем, с этим хитрым шакалом нужно вести игру очень тонко. Иначе…

— Англичане обещают сдержать свое слово, как только будет уничтожен караван с русскими самолетами, — твердо произнес гость.

— Вот как? — деланно удивился Алим-хан. — Значит, это правда, что они решили сделать ставку на другого наездника? Не думаю, чтобы это было мудро с их стороны и принесло удачу.

Алим-хан затянулся, и, выпустив дым, долго рассматривал резной мундштук кальяна. Потом цепким взглядом впился в лицо гостя.

— Насколько я знаю, Энверу-паше не удалось остановить караван там, в Туркестане? Уже этого достаточно, чтобы понять — генерал не тот человек, с которым нужно иметь дело. Бухарское государство всегда было моим, и только я могу позволить что-либо предпринять на земле моих предков. Но Энвер-паша слишком горд и самонадеян, чтобы признать это. Что ж, за гордыню всегда приходится расплачиваться…

— Следует ли, повелитель, понимать эти слова так, что именно вы помешали генералу уничтожить караван? — поразившись своей догадке, ошеломленно посмотрел на хозяина Усман-бек.

— Всемогущий аллах покарал гордеца, — невозмутимо ответил тот, тяжело опустив веки. — У меня такое предчувствие, что всевышний разрушит и планы тех, кто рассчитывает с помощью этого выскочки покончить с большевиками в Туркестане. Для этого нужны опыт и мудрость, а именно их Энверу-паше не хватает.

— Но у него есть решимость и люди, повелитель. И если англичане поддержат генерала деньгами и оружием, он сможет повернуть события в угодное всевышнему русло. Кроме того, — поднял гость с ковра расписную пиалу с горячим чаем, — Энвер-паша поможет вам вернуть бухарский трон.

— Мне? — оскалился Алим-хан. — Боюсь, ты выдаешь желаемое за действительное. Он только о том и думает, как бы самому управлять Бухарой. Из Турции его выгнали, и обратной дороги нет. — Хозяин дома помолчал, подозрительно взглянув на гостя…

— Не слишком ли горячо ты за него заступаешься? Смотри, я не прощаю изменников!

— Мои предки бекствовали в Бухаре еще четыреста лет назад, — с глубокой обидой в голосе произнес Усман-бек. — Вы прекрасно знаете, что для меня нет в мире ничего дороже ваших интересов. Но я не хочу, чтобы вы лишились такого могущественного друга, как Энвер-паша.

Алим-хан коротко взглянул на собеседника и промолчал. Его вдруг остро пронзило ощущение безвозвратной утраты всех былых желаний и устремлений. Вероятно, это ощущение равноценно тому, что возникает при крупном проигрыше. И сейчас хотелось лишь одного: «Вернуть хотя бы затраченное…»

«Милостивый аллах! Помоги мне возвратить то, что предками оставлено мне, что утратил я в суете своей, когда, как глупый верблюд, пошел на поводу болтунов, потерявших чувство реальности в напыщенности своей, таких, как Энвер-паша…» — вознес он глаза к потолку.

Но вдруг как бы одернул себя, опомнившись, вернулся к прерванному разговору, стараясь не выдать этого своего единственного отныне стремления: вернуть, во что бы то ни стало вернуть деньги, и плевать на все их идеи, интриги… На миг он вспомнил оклеветанного им Тахира… А что, если так же поступить и с этим проклятым Энвером-пашой? Естественно — когда и если! — он завоюет власть, изгнав большевиков из Туркестана. И конечно же, сделает это чужими, не его, Алим-хана, руками.

— Э… — Алим-хан помедлил, рассеянно кивая головой. — Мне в самом деле чужды тщеславие и честолюбие Энвера-паши, дорогой Усман-бек. Ну кому пришло бы в голову объявить себя наместником Мухаммеда? — меланхолично добавил он. — А чего стоят россказни о его святой грамоте, начертанной горящими буквами?

— Да, хотел бы я посмотреть на эту грамоту, — расплылся в угодливой улыбке Усман-бек, чтобы дать собеседнику возможность полностью снять свои подозрения и убедиться в преданности приближенного.

— Впрочем, — воодушевленно продолжал Алим-хан, стараясь уверить себя в искренности собеседника, — чужие ошибки и слабости всегда приносят пользу тем, кто умеет правильно ими пользоваться.

Усман-бек с недоверием посмотрел на хозяина дома. Бывший повелитель продолжал лежать неподвижно, облокотившись на локоть левой руки. На его лице была печать полной отрешенности, и со стороны могло показаться, что беседа совершенно его не волнует. Однако Усман-бек слишком хорошо знал характер эмира, чтобы поверить этому обманчивому впечатлению.

— Я думаю, — выдержав паузу, продолжал свою мысль Алим-хан, — англичане скоро сами поймут свою ошибку и постараются исправить ее. Им, как и нам, не нужны русские самолеты в Кабуле, не нужна дружба большевиков и с Амануллой. Но я не могу допустить и того, чтобы они все решали по своему усмотрению. К тому же, если теперь что-нибудь случится с самолетами, которые охраняет гвардия эмира, подозрение сразу падет на нас.

— Вы предлагаете оставить в покое караван? — нерешительно спросил Усман-бек, пытаясь уловить логику в словах эмира. Но тот лишь горестно вздохнул:

— Только человек, потерявший последние остатки разума, не способен понять, что нельзя допустить открытия летной школы в Кабуле. Но после того как самолеты сгорят или свалятся в пропасть, мы не сможем засиживаться в этой стране. Нам понадобятся не жалкие гроши, обещанные Энверу-паше, а много денег и оружия, чтобы вернуться на родину. Мои люди уже засиделись без дела, они теряют надежду, а англичане продолжают кормить нас одними обещаниями.

Сейид Алим-хан поднялся на ноги, подошел к стене и, откинув занавеску, извлек из глубокой ниши шкатулку. Открыв ее, он протянул Усман-беку пакет.

— Вот, возьми это и немедленно отвези Энверу-паше. Будь осторожен — здесь условия, на которых мы можем объединить свои силы.

Усман-бек взял пакет и, почтительно поклонившись, направился к выходу. Почти у двери он обернулся, чтобы задать последний вопрос:

— Кто уничтожит самолеты?

— Тот же человек, который помешал это сделать Энверу-паше в Туркестане, — с надменной улыбкой ответил хозяин дома.

Он еще некоторое время стоял не двигаясь, и улыбка не сходила с его губ. Все прошло даже лучше, чем можно было ожидать. Англичане раскошелятся. Алим-хан в этом не сомневался. Чем дольше они будут думать, тем жестче можно ставить условия — ведь караван с каждым днем все ближе подходит к Кабулу. И когда с самолетами будет покончено, а деньги и оружие попадут к нему в руки, возможно, он даже поможет Аманулле-хану поймать злоумышленников. Конечно, генерал Энвер-паша — человек могущественный, но он засиделся в Афганистане и сейчас представляет угрозу хану. Нужно сдвинуть его с места и заставить воевать за интересы законного правителя Бухары. И поможет это сделать Усман-бек. Он, упиваясь своей хитростью, с которой, как он полагает, обвел Алим-хана вокруг пальца, скачет сейчас к Энверу-паше. Верно говорят: осел останется ослом, даже если побывает в Мекке…

Он откинулся на подушки, предавшись мечтам. Почему не все идет гладко, почему? С какой стати ему, умному человеку, надо подчинять свои планы, да и себя планам этого турецкого изгоя Энвера-паши? Но вдруг… Опять это эфемерное «вдруг». Однако если тот все же захватит Бухару и убедит мусульман объединиться вокруг себя? Тогда не надо думать ни об утратах, ни об издержках, ни о чем. Кроме одного: как извести новоявленного победителя и загнать его на место.

А пока, рассудил Алим-хан утомленно, караван пусть идет. И чем ближе он будет к Кабулу, тем сговорчивее станут и англичане, и Энвер-паша…

Аркадий Баратов зевнул, прикрыв ладонью рот, и присел на кровать рядом с Файзуллой.

Мальчишка снова что-то сбивчиво залопотал на своем гортанном языке. По мере того как он говорил, глаза Аркадия все больше округлялись.

— Сегодня ночью бандиты собираются поджечь самолеты, — продолжая вслушиваться в слова Файзуллы, коротко бросил переводчик Чучину.

Иван вскочил, схватил Файзуллу за плечи.

— Откуда ты знаешь?

— Только что один из постояльцев попросил его сообщить об этом русским летчикам, — ответил за Файзуллу Баратов. — Он объяснил, что случайно услышал, как бандиты обсуждали план нападения. Однако сам не решился идти к нам — опасается, что его примут за сообщника. А с мальчишки какой спрос.

— Спроси, не знает ли он, где сейчас бандиты, — потребовал Чучин, — и как они выглядят?

Баратов перевел вопрос Ивана и, выслушав ответ мальчишки, отрицательно покачал головой.

Иван бросился к Гоппе. Вместе они направились к начальнику охраны.

Офицер выслушал их совершенно бесстрастно:

— Не подавайте вида, что вы что-то знаете, — спокойно сказал он и добавил с высокомерной усмешкой: — Не волнуйтесь, идите спать. Все будет в порядке.

Иван вернулся в комнату, но не находил себе места. Дурацкая ситуация. Рядом с ним решается судьба экспедиции, а он не может вмешаться. Гоппе категорически приказал не выходить за дверь, как он выразился, «во избежание провокаций или других неожиданностей».

Развязка наступила часа через два. Короткая перестрелка переполошила обитателей караван-сарая. Чучин не мог сдержаться и выскочил во двор. Начальник конвоя, увидев его, кивнул на два валявшихся на земле трупа.

— Они уже не смогут причинить вам никакого зла. Потом, брезгливо скривившись, показал на двух привязанных к столбу людей:

— И эти тоже.

Позвали хозяина и выяснили, что люди эти ждали прибытия каравана в течение нескольких дней. Однако дальнейшие расспросы ничего не дали — хозяин пребывал в полном неведении, откуда прибыли постояльцы и кто они, а пленные упорно молчали.

— Надо бы поблагодарить мальчишку, — сказал Иван подошедшему Гоппе. — Если бы не он, неизвестно, чем дело могло кончиться.

— И заодно выяснить, кто рассказал ему о готовящемся нападении. Нам надо бы знать, откуда ждать сюрпризов, — согласился командир.

Файзулла сообщил, что человек назвал себя муллой Джунаидом.

— Невысокий такой, плотный, и лицо немного рябое…

Чучин и Гоппе поняли друг друга с полувзгляда и ничуть не удивились, когда хозяин сказал, что никакой мулла Джунаид в рабате не останавливался.

«Опять рябой. И опять полная неясность, — думал Чучин, засыпая. — Но почему из врага он вдруг превратился в союзника?»

— Можете не сомневаться — это не подделка, — английский посланник в Кабуле Генри Доббс осторожно поставил кофейник на стол и откинулся на мягкую спинку кресла. — Красивая вещь. Подумать только, сделана полтора столетия назад в Тюрингии, а теперь вот в Кабуле. Я уверен, что, если бы кто-нибудь описал приключения этого кофейника, получилась бы увлекательная книга.

— Ну что ж, — сказал Аманулла-хан, — приятно услышать заключение эксперта.

— Фарфор — мое хобби, — усмехнулся Доббс. — Моя профессия — политика. К сожалению, в этой области вы цените мое мнение значительно ниже. Я хочу вас убедить в одном: то, чего желает наше правительство, нужно в первую очередь вам.

— Значит, опять забота о нашем процветании? — с нескрываемой иронией спросил эмир.

— Разумеется, британскому правительству небезразлично положение дел в Центральной Азии. Но интересы наших государств вовсе не противоречат друг другу. Мы хотим вам помочь. Не отвергайте нашей помощи. Она вам еще пригодится. Тем более, — добавил Доббс, — что мы практически ничего не просим взамен. Разорвите договор с русскими. Вы ведь все равно ничего от них не получите.

— Вы уверены? — вскинул взгляд Аманулла-хан.

— Мне кажется, — сказал посланник, — вы возлагаете на русских слишком много надежд. Мы в Англии не очень-то доверяем большевикам. С ними надо быть настороже.

— Да, — заметил Аманулла-хан, — вы и в самом деле крайне осторожны, когда кому-либо надо помочь.

— Вы рассчитываете получить помощь от русских, — спокойно продолжал Доббс, — и совершенно напрасно. Они вам ничего не смогут дать, даже если захотят. У них голод, разруха. Им самим долго не выдержать. Через несколько лет с социализмом будет покончено.

Доббс посмотрел в глаза собеседнику, стараясь угадать, какое впечатление произвели его слова на эмира. Но лицо Амануллы-хана было совершенно непроницаемым. И хотя Доббс давно привык к невозмутимой восточной манере вести разговор, временами она его крайне раздражала.

— Вам кажется, что Лондон не слишком щедр? — спросил посланник. — Но двадцать тысяч винтовок и двадцать полевых батарей вам и сейчас не помешают. А за качество оружия я могу поручиться.

— Что и говорить, — подтвердил Аманулла-хан, — ваши пушки стреляют хорошо. В Афганистане это известно каждому.

— В Афганистане, — поморщился посланник, — никак не могут забыть прошлого. А мы, англичане, люди деловые. Знаете, говорят: время — деньги. Нам некогда ворошить историю. Мы привыкли смотреть в будущее. Прошлое все равно не исправишь.

— Исправить не исправишь, — задумчиво произнес эмир, — но и забыть прошлое иногда не так-то легко. Народ не поймет меня, если я соглашусь принять подачку от вашего правительства..

— Но ведь вы принимаете самолеты от Советской России, — возразил Доббс.

— Совсем другое дело, — сказал Аманулла-хан, — Россия — наш союзник. Она пришла к нам на помощь в тяжелое время, и у нас с ней равноправные отношения.

— Однако сейчас и между нашими странами начинаются новые отношения, — торжественно заявил посланник.

— Хотелось бы верить в это, — холодно произнес эмир..

— Оружие, которое вы получите, это только аванс. В течение 25 лет мы обязуемся выплатить вам 40 миллионов рупий. Мы поможем Афганистану стать могущественной страной.

— Итак, — спросил Аманулла, — между нашими государствами наступает период дружбы?

— Если вы того пожелаете, — подтвердил Доббс.

— И ваше правительство протягивает нам руку помощи?

— Конечно!

— Однако, — усмехнулся Аманулла-хан, — Лондон почему-то не спешит установить с нами равноправные отношения. Может быть, у вас еще надеются, что Афганистан снова станет британской колонией?

Генри Доббс помрачнел, недовольный таким поворотом разговора.

— Я вас понимаю, — сказал посланник. — Вы считаете, что англичане — это исчадие ада, что они виновны во всем зле, которое совершается в мире. Но поверьте, англичане творят не только разбой, и не вся несправедливость на земле исходит от англичан. В Лондоне уже относятся к Афганистану, как к независимому государству.

— Однако не спешат признать нашу независимость, — уточнил эмир.

— Видите ли, — пожал плечами Доббс, — на все нужно время. Британия — страна традиций. И хотя мы уже давно имеем дело с Востоком, в Лондоне еще немало людей, порой весьма влиятельных, которые не понимают, что происходит в Азии… Если бы это зависело от меня, можете не сомневаться, мы сегодня же пересмотрели бы наши отношения. Увы, даже британское правительство не властно само решать-такие вопросы. У нас есть парламент, а многие его члены живут представлениями прошлого века.

— Значит, — сказал Аманулла-хан, — вы предлагаете нам подождать, пока в вашем парламенте изменятся настроения. Что ж, наша страна веками ждала независимости, может потерпеть еще пару десятилетий.

— Когда закладывают фундамент нового здания, лучше не торопиться, — заметил посланник.

— Возможно, вам покажется это странным, — неожиданно резко хлопнул ладонью по столу Аманулла, — но мы хотим независимости не только для наших внуков, но и для себя. Признание нашей независимости именно теперь является гарантией мира и покоя в нашей стране.

Эмир порывисто поднялся и подошел к окну.

— Некоторые историки, — помолчав, сказал он, — утверждают, что характер народов зависит от географических условий, в которых они живут. У жителей равнин нравы не похожи на нравы горцев.

— Возможно, — рассеянно ответил Доббс.

— Видите, — продолжал Аманулла-хан, — до тех гор десятки километров, а кажется, что они совсем рядом. Мы в Афганистане с детства привыкли смотреть вдаль и не любим, когда что-либо заслоняет хороший вид, а у вас в Англии столь часты туманы. Вы научились ориентироваться даже в тех случаях, когда ничего не видите в пяти метрах перед собой. Но мне кажется, что и вы иногда ошибаетесь: или не видите, или не хотите видеть, куда ведет ваш путь.

— Что же я должен передать в Лондон? — спросил Доббс.

— Мы очень благодарны за проявление заботы со стороны британского правительства, — ответил Аманулла-хан. — Однако Англии не стоит вмешиваться в наши отношения с другими странами, и привилегиями, основанными на таком вмешательстве, мы воспользоваться не можем.

Когда караван снова двинулся в путь, Иван обратился к Камалу:

— Я надеюсь, не в каждом караван-сарае нас будут ждать подобные сюрпризы?

— Большинство населения относится к вам хорошо, — осторожно ответил афганец. — Даже мулла счел своим долгом предупредить вас об опасности, а это многое значит. Улемы всегда были главной угрозой для эмира — ведь в их руках души верующих. А что касается бандитов — в Кабуле выясним, кто они и откуда.

Иван почувствовал, что журналисту не хочется продолжать этот разговор, и он переменил тему.

— Ты держишься в седле, как заправский наездник, — похвалил он Камала.

— Я ведь сын офицера, — улыбнулся журналист, — и мечтал стать военным. Знаешь, у нас есть пословица: «Трон для эмира, весы для торговца, плуг для крестьянина, меч для афганца». Меня с детства учили стрелять из винтовки и владеть саблей, а верховая езда была моей страстью. Когда отец хотел наказать меня, запрещал в течение дня подходить к коню. Я думал, вырасту — буду сражаться с англичанами. Думал по одному, вышло по-другому: стал журналистом. И не жалею. Пока мы не победим невежество, Афганистан сильной страной не будет.

Камал помолчал и с горечью добавил:

— Заразу надо уничтожать с корнем, иначе рано или поздно она уничтожит нас.

Иван огляделся по сторонам. Он уже успел привыкнуть к неожиданным сменам пейзажа. Теперь бесплодная степь сменилась дынными бахчами, у дороги росли абрикосовые и тутовые деревья.

— Что это? — удивленно спросил Чучин и показал Камалу на обнесенное невысокой оградой странного вида сооружение, украшенное рогами джейрана.

— Мазар, — объяснил журналист, — гробница святого. Мусульмане приходят сюда на поклонение.

Деревья вокруг мазара были увешаны лоскутами разноцветной материи. Перед оградой сидели дервиши, расстелив на земле камышовые циновки. Появление каравана не произвело на них никакого впечатления, и они продолжали, перебирая четки, монотонно и пронзительно выкрикивать какие-то слова.

Внезапно появилась группа всадников, которые быстро двигались навстречу каравану. Наездники пронеслись мимо, но Чучин успел хорошо рассмотреть молодого красивого офицера в парадной форме, за которым следовала небольшая свита щегольски одетых джигитов.

Иван взглянул на журналиста и по выражению его лица понял, что эти люди знакомы Камалу.

— Полковник Исмет-бай, — не дожидаясь вопроса, пояснил журналист, — адъютант Джамаль-паши.

— А кто это такой?

Теперь уже Камал смотрел на Ивана с нескрываемым удивлением, не веря, что можно не знать о Джамаль-паше.

— Это ближайший соратник Энвера-паши, — объяснил журналист. — Его-то ты, надеюсь, знаешь?

— Слышал, — подтвердил Чучин, — даже фильм про него смотрел. В Петрограде, когда в летной школе учился. Дай вспомню, как он назывался. Да, точно: «Энвер-паша — предатель Турции». Там еще было показано, как он резню армян устроил.

Иван произнес эти слова и осекся. Лицо журналиста сделалось сумрачным. Иван понял, что допустил оплошность, и посетовал на свою неосмотрительность.

— Нельзя верить всяким слухам, — неодобрительно произнес Камал. — Я допускаю, что у Энвера-паши есть заблуждения. Но он истинный мусульманин и хочет нас всех объединить. И англичан ненавидит, — добавил журналист свой последний веский аргумент.

— А правда, — осторожно осведомился Чучин, — что Энвер-паша поддерживает бухарского эмира и басмачей?

Вопрос немного смутил Камала, и он ушел от прямого ответа.

— Сейид Алим-хан, — сказал он, — ведет себя неверно. Он заботится лишь о своих корыстных интересах, а не о единстве мусульманского мира, которое помогло бы всему Востоку стать сильным, противостоять любым угнетателям. Аманулла-хан не поддерживает Алим-хана. Мы выступаем за дружбу с Россией.

Чучин нахмурился. Те же лозунги объединения мусульман в борьбе против «неверных» провозглашали и басмачи, которые безжалостно проливали кровь мирных жителей там, в Туркестане. «Зря я с Гоппе спорил, — подумал про себя Иван. — С человеком, который увлечен идеями Энвера-паши, надо быть осторожнее».

— О чем, Иван Григорьевич, так задумался, что не замечаешь, как прибыли на стоянку? — окликнул Чучина Аванес Баратов.

Отряд двигался по тенистой, обсаженной тутовыми деревьями улице небольшого поселка, посреди которого возвышались зубчатые стены рабата.

Хозяин караван-сарая поспешил навстречу гостям. Он подошел к начальнику конвоя и начал что-то объяснять. Тот выслушал его и угрожающе поднял плеть. Хозяин бросился на колени.

«Опять какие-то сложности», — вяло подумал Иван и, стегнув коня, направился к Баратову, который что-то обсуждал с начальником конвоя.

На лице афганского офицера выразилось неподдельное изумление. Он пожал плечами и молча удалился. Хозяин караван-сарая принялся горячо благодарить Баратова.

— Что произошло? — спросил у переводчика Чучин.

— Начальник конвоя угрожал наказать хозяина пятьюдесятью ударами плети за то, что тот вовремя не позаботился о еде, достойной гостей эмира. У него сегодня нет баранины. Есть только телятина, но он уверяет, что она парная и очень хорошая.

— И что же ты сказал офицеру? — улыбнулся Чучин.

— Что мы не будем в обиде, если телятина окажется действительно хорошей.

Пока повар отряда Валерка, взяв инициативу в свои руки, вместе с афганцами занимался приготовлениями к обеду, Иван решил прогуляться по поселку. Вместе с Аркадием Баратовым они спустились к бурной и стремительной горной речушке, берег которой покрывали цветущие сады. Ветхий подвесной мостик вел на другую сторону, к залитому водой рисовому полю.

— Искупаемся? — предложил Баратов.

— Можно, — согласился Чучин и первым скинул пропахшую потом пыльную гимнастерку.

— Прошу! — предупредительно распахнул дверь перед Усман-беком рослый стройный секретарь в офицерской форме, перетянутой белой портупеей. — Генерал уже ждет вас.

Усман-бек ответил легким кивком и вошел в кабинет Энвера-паши.

Это была просторная светлая комната с высоким потолком.

У правой стены — два приземистых шкафа с резными дверцами, у левой — мягкий диван с золочеными ножками в форме львиных ног.

Энвер-паша сидел за массивным письменным столом напротив двери. Он поднял глаза от разложенной перед ним карты и приложил руку к феске в ответ на приветствие Усман-бека.

— Присаживайтесь, — кивнул он на стоявшее перед столом кресло. — Ну, как идут дела у нашего друга Сейид Алим-хана? Как его драгоценное здоровье?

— Эмир весь день в молитвах, — не нарушая традиционного восточного этикета, ответил Усман-бек. — Он молится, чтобы поскорее наступил день, когда его земля освободится от большевиков.

— А мне казалось, — насмешливо сказал Энвер-паша, — после того, как Алим-хан купил себе прекрасное поместье Кала-и-Фату, он целиком поглощен его благоустройством и своими наложницами. Их у него сейчас, наверное, уже больше ста.

— О, нет, — улыбнувшись, возразил Усман-бек, — всего только сорок семь.

— Да, — продолжал Энвер-паша, — у Сейид Алим-хана действительно много важных дел. Одна торговля коврами и каракулем отнимает массу сил и времени.

— У эмира сложное положение, — сказал Усман-бек. — Вы ведь знаете: для того, чтобы снарядить армию, нужны деньги, очень много денег.

— Прекратите, Усман-бек, — презрительно бросил Энвер-паша, — у кого-кого, а уж у Сейид Алим-хана их вполне достаточно. Он имеет счет не в одном лондонском банке. Просто, — уже спокойнее продолжал генерал, — у него душа торговца, а не воина. Был бы он истинным потомком Мухаммеда, не сидел бы сложа руки, а с оружием в руках боролся бы с неверными, которые отняли у него власть. Но я, я сделаю это! Я объединю мусульман! А Амануллу…

Он осекся, нажал на кнопку звонка. В дверях появился секретарь.

— Кофе! — коротко приказал генерал и снова перевел взгляд на Усман-бека. — Почему столько времени не появлялись? Я уже начал беспокоиться.

— Сейид Алим-хан в последнее время стал очень подозрительным, — нахмурился Усман-бек. — Он бы не раздумывая повесил меня, если бы только заметил, что я направляюсь к вам без его ведома.

— Вот как? Но сегодня вам все же удалось улизнуть от его соглядатаев?

— Он сам меня послал к вам, — усмехнулся Усман-бек. — А это значит — мне еще доверяют. — Он вытащил из нагрудного кармана пакет. — Я должен передать вам письмо.

— Посмотрим, что придумал Алим-хан на этот раз, какие козни нам строит. — Энвер-паша сломал печать, вскрыл конверт. Извлек небольшой, аккуратно, сложенный лист бумаги.

— Он ничего не говорил вам о содержании письма? — спросил генерал, вчитываясь в вязь арабского текста.

Усман-бек покачал головой.

Генерал вложил письмо в конверт и убрал в ящик стола.

— Сейид Алим-хан сообщает мне, что-все готово к переходу границы. Он предлагает немедленно начать операцию по освобождению Туркестана от большевиков, объединив наши силы.

Усман-бек долгим взглядом посмотрел на генерала. В его глазах на мгновение вспыхнули искры подозрительности, но тут же погасли, что свидетельствовало о выработанном годами умении тщательно скрывать свои мысли от собеседника.

— Я подумал, — осторожно сказал Усман-бек, — вы будете рисковать жизнью, будете тратить силы и энергию ради того, чтобы…

Усман-бек запнулся. В комнату вошел секретарь и поставил на стол поднос с кофе.

— Ради того чтобы снова посадить на престол такое ничтожество, как Сейид Алим-хан, — закончил за Усман-бека генерал. — Вы ведь это хотели сказать?

Усман-бек покосился на секретаря и молча кивнул.

— Разве я похож на человека, который собирается вернуть Сейид Алим-хану его Бухару? — неожиданно рассмеялся Энвер-паша, протягивая руку за чашкой. — Скажу вам прямо, Усман-бек, без обиняков и околичностей. Сейид Алим-хан никогда не вернется туда. Я бы даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь ему в этом. Когда мы освободим Туркестан, бывший эмир нам больше не понадобится. Но сейчас его люди, его деньги очень облегчили бы мою задачу.

— Вы полагаете, он не догадывается об этом? — спросил Усман-бек, прищурившись.

— Не только догадывается — Алим-хан знает это наверняка, — спокойно произнес Энвер-паша и неторопливо отпил несколько глотков кофе. Затем встал из-за стола, прошелся по комнате.

— Но у него нет выбора, — продолжил свою мысль генерал. — Покончить с большевиками в Туркестане можно только совместными усилиями, опираясь на помощь всех, кого не устраивают новые порядки в России…

— Вы имеете в виду англичан?

— Да, и англичан тоже. Они давно разделались бы с этим выскочкой Амануллой, не будь у него за спиной твердой поддержки Ленина.

Генерал вернулся к столу, залпом допил кофе и снова зашагал по кабинету.

— В последнее время Аманулла-хан доставляет мне много хлопот. Его дружба с большевиками день ото дня крепнет, и у меня такое чувство, что не сегодня завтра он может выгнать нас из Афганистана. Одна надежда, что Аманулле-хану недолго осталось сидеть на троне.

Усман-бек не проявил признаков удивления.

— Вы хотите сказать, — спокойно взглянул он на генерала, — что восстание против Амануллы-хана уже подготовлено?

— Пока еще нет, — осекся Энвер-паша, понимая, что сказал лишнее, — но… Если и дальше события будут развиваться так, кто знает, что может случиться…

В дверь осторожно постучали, и на пороге вновь появился секретарь в парадной портупее. Он подошел к Энверу-паше и прошептал ему несколько фраз на ухо.

— Проклятье! — пробормотал генерал, изменившись в лице. Он жестом отпустил секретаря и, повернувшись к Усман-беку, сообщил: — Королевская гвардия арестовала наших людей, которые должны были сжечь русские самолеты. Я не сомневаюсь, что они будут молчать, но время уходит…

— Я думаю, вам следует благодарить за это нашего уважаемого Сейид Алим-хана, — все с тем же невозмутимым видом отреагировал гость. — Он очень обижен тем, что обещанные англичанами деньги и оружие достанутся не ему, и хотел бы пересмотреть ваше соглашение с англичанами с учетом его интересов.

— Паршивый шакал! — взорвался Энвер-паша. — Он всегда загребал жар чужими руками. Даже сейчас, когда мы начинаем священную войну против всех неверных, эта собака думает лишь о своих интересах, хочет урвать кусок пожирнее только себе…

«Убил бы его! — подумал он про себя с яростью. — Подлая, жирная гадина! Если бы не его деньги и люди, если бы! Как они связывают меня с этим подонком! И иного выбора нет!»

Генерал сжал кулаки и в бессильной злобе стукнул по столу так, что стоявшая на краю чашка из тонкого китайского фарфора подпрыгнула и со звоном упала на паркет. Энвер-паша отрешенно посмотрел на осколки, а Усман-бек мягким голосом продолжал:

— Насколько я понял, Сейид Алим-хан готов сам закончить это дело с самолетами, как только получит ваше согласие.

— Я должен подумать, — все еще не отрывая глаз от осколков, обронил Энвер-паша, и по его лицу Усман-бек понял, что приступ ярости прошел и в голове генерала зреет какой-то замысел.

Гость встал и, вежливо поклонившись, направился к выходу.

Когда Иван и Аркадий вернулись в караван-сарай, красноармейцы сидели за длинным дощатым столом, накрытым для них под навесом, и уже заканчивали обед.

Повар Валерка с гордым видом давал всем желающим добавки. Лицо его светилось довольством, и, весь его вид словно говорил: «Как ни гордитесь вы вашей восточной кухней, наша русская все же лучше».

— А где Фатьма? Разве она пошла не с вами? — удивленно спросил Чучина Гоппе.

— Нет, — пожал плечами Иван. — Мы только искупались — и сразу обратно.

— Она ушла вслед за вами. Сказала, что догонит, — отодвинув миску, встал Гоппе. — Куда же она запропастилась?

— Придется теперь искать, — раздраженно сказал Чучин, жадно принюхиваясь к запаху жареного мяса. — Ох уж эти женщины — с ними одна морока! Эй, Камал, — заметил он вышедшего во двор журналиста, — помоги нам. Куда-то Фатьма запропастилась…

Поселок был небольшой, но найти в нем Фатьму оказалось делом нелегким. Пустынные улицы. Глухие стены. Непонятно даже, с чего начинать. Но командир королевской гвардии, которого тут же привел Камал, и на этот раз вел себя так же хладнокровно, как обычно. Он быстро разослал своих людей по поселку, и уже через несколько минут с Гоппе, Чучиным и переводчиком они направились к дому, находившемуся всего в сотне метров от караван-сарая.

Офицер громко постучал кулаком в ворота, и из дома выскочил хозяин. Под грозным взглядом офицера он задрожал, пробормотал несколько невнятных фраз и исчез, а через минуту снова появился вместе с Фатьмой и еще каким-то высоким, неряшливо одетым человеком с землистого цвета лицом.

— Пошли отсюда, — хмуро сказал Гоппе, смерив Фатьму испепеляющим взглядом.

Но она уходить не собиралась.

— Там ребенок. Больной. Ему нужна помощь.

— Вот и зайдешь после обеда, — начал терять терпение Чучин, еще не расставшийся с надеждой отведать приготовленной Валеркой телятины. — Пошли, раз командир приказывает…

Фатьма отрицательно покачала головой. Почувствовав назревающую ссору, человек с землистым лицом вышел вперед и, протянув в сторону Фатьмы худую узловатую руку, что-то быстро с жаром заговорил, обращаясь к афганскому офицеру.

— Он уверяет, что она всем принесет несчастье, — переводил Аркадий. — Говорит, только злые колдуньи ходят без чадры, осмеливаются спорить с мужчинами. Болезнь у ребенка пройдет сама, а заговор останется навсегда и погубит весь поселок.

Офицер бросил человеку отрывистую фразу и занес плеть — тот зло сплюнул себе под ноги, но немедленно ретировался. Хозяин с растерянным видом посмотрел ему вслед.

— Кто это? — спросил Гоппе.

— Местный табиб, знахарь то есть, — с раздражением объяснила Фатьма. — Он чуть мальчишку не угробил.

— А что, собственно, произошло? — справился Чучин. — Как ты вообще сюда попала?

— Очень просто, — спокойно ответила Фатьма. — Вышла на улицу — вижу, около этого дома народ толпится. Подошла поближе — этот длинный кругами бегает, подпрыгивает, а на земле мальчишка лежит, аж посинел весь, бедный. Лихорадит его, тошнит. Я посмотрела: все признаки малярии. Но тут этот высокий схватил мальчишку на руки и понес в дом. Я, естественно, за ними — объясняю, что мальчишку в постель положить надо, укутать, а не на улице вокруг него прыгать. От волнения все слова, что знала, из головы вылетели. Пришлось на пальцах объясняться.

— А что табиб? — полюбопытствовал Гоппе.

— Сказал, что мальчишка должен умереть. В него, мол, вселился злой дух, но он все же пытается этого духа изгнать прижиганием и кровопусканием. Знаю я эти методы. Таким прижиганием и здорового мужика до шока довести можно. Мальчишка станет корчиться от боли, а табиб растолкует, что это злой дух из него выходить не хочет. Так и замучают ребенка до смерти.

Фатьма резко повернулась к Баратову и схватила его за руку:

— Попросите афганского офицера объяснить хозяину дома, что сын жив и здоров будет, если станет принимать лекарство. Может быть, он ему поверит!

Однако Баратов решил растолковать отцу все сам. Хозяин слушал его с явным недоверием и, видимо, лишь ждал момента, когда непрошеные гости оставят его в покое. Он достал из-за широкого пояса небольшую, сделанную из красной тыквы табакерку, вынул затычку из конского волоса, насыпал под язык щепотку растертого в порошок табака и с полным безразличием смотрел на переводчика.

Тогда вмешался до сих пор молчавший Камал.

— Как тебя зовут? — строго спросил он хозяина.

— Мухаммед Якуб, — ответил тот.

— Слушай меня, Мухаммед Якуб, — важно сказал журналист, — твой сын болен. Это наказание за твои тяжкие грехи. Но аллах милостив. Он дарует мальчику жизнь.

Камал пристально взглянул на оторопевшего хозяина и продолжал суровым тоном:

— Разве ты не знаешь, что всемогущий аллах может оказывать свои милости различными путями? Твоему ребенку он послал избавление через эту женщину. У тебя седая борода, но ты глуп, как юнец, и гонишь женщину прочь. Одумайся, пока не поздно, и проводи ее в дом. Иначе сейчас же уйдем, и тебе негде будет искать спасения.

Тирада произвела на Мухаммеда сильнейшее впечатление. Низко кланяясь, он принялся благодарить Камала за то, что тот открыл ему глаза, и во весь голос заклинал добрых людей не оставлять его в беде.

— Хорошо, — смягчился журналист, — не будем терять время на пустые разговоры. Пошли в дом.

Фатьма спокойно осмотрела ребенка, пощупала ему живот и, достав из полевой сумки хинин, заставила мальчика принять.

— Скоро ему будет лучше, — объяснила она хозяину, когда ребенок заснул. — Но я еще обязательно зайду.

На обратном пути журналист спросил Чучина:

— Ты не осуждаешь меня?

— За что? — удивился Иван.

— За то, что пришлось убеждать отца такими доводами. Сам видел: другого пути не было. Табиб наверняка покалечил бы мальчишку. Большинство из них лечат травами, — пояснил Камал. — Некоторые знают свое дело очень хорошо. Но есть и такие, которые пользуются невежеством людей — от укуса скорпиона прикладывают к ране разрезанную мышь, от расстройства желудка прижигают пупок раскаленным железом.

— А настоящих врачей у вас совсем нет? — спросил Чучин.

— Их мало даже в крупных городах, — с горечью ответил журналист. — Да и, по правде говоря, население им пока не очень-то доверяет. Но Аманулла-хан, — живо добавил он, — потребовал, чтобы мы посылали молодежь за границу изучать медицину.

В воротах караван-сарая журналист вдруг остановился и извиняющимся тоном сказал:

— А все-таки предупреди Фатьму, что ей не стоит разгуливать одной по поселку. Тем более без паранджи.

— Вы меня поражаете своей наивностью, Джаббар, — Ахмед Али не спеша поднялся с камышовой циновки и, поигрывая зажатым между пальцами золотым риалом, прошелся по комнате, разминая затекшие ноги. — Как можно всерьез верить во всю эту болтовню Энвера-паши о стремлении возродить чистоту ислама и изгнать неверных с земли аллаха? Именно эта болтовня, а не его дружба с англичанами является тактическим ходом, цель которого — снова дорваться до власти. Лично меня жизнь научила верить лишь одному богу — вот этому…

Ахмед Али щелчком подбросил монету вверх и молча наблюдал, как она описала дугу под потолком и устремилась вниз. Уже у самого пола он ловким движением подхватил ее и снова зажал между большим и указательным пальцами.

— Я привык делать только то, за что мне платят, — повернулся он к молчавшему все это время Джаббару. — Уверяю — ты и сам в этом убедишься со временем, — Энвер-паша, как и Алим-хан, служат тому же богу, что и я, с той только разницей, что они общаются с ним теснее. Здесь, в Афганистане, они оба подобны скорпионам в банке — стремятся уничтожить друг друга. А англичане, как хозяева аттракциона, стравливают и вовремя разнимают их, чтобы не допустить смертельного укола.

Ахмед Али прервал затянувшийся монолог и снова сел на циновку напротив своего молчаливого собеседника. Его смуглое рябое лицо слегка раскраснелось от возбуждения.

— Пойми, Джаббар, сейчас у нас есть реальный шанс наладить дела с англичанами напрямую, без посредников, которые только и думают, как тебя обобрать. И англичане вовсе не боги. Я убедился в этом там, в Туркестане. Сомневаясь в возможностях Энвера-паши, они решили подобраться к каравану через своих людей. И кого, ты думаешь, подрядили на это? Полоумного старика, который помогал им еще, когда Сейид Алим-хан сидел в Бухаре. Мне кажется, старик так и не поверил мне, когда я передал, что Алим-хан требует оставить караван в покое. Он заявил, что не собирается помогать бывшему эмиру, и даже пригрозил заявить в чека. Что мне оставалось делать? Если уж они на таких людей рассчитывают, то на нас будут молиться… Сейчас главное — провести эту встречу как надо, а дальше будет проще…

Рябой вытащил из кармана массивные серебряные часы и откинул крышку.

— Пора, — сказал он. — Все уже в сборе. Ты уверен, что слежки не будет?

— Исключено, — подал наконец голос Джаббар. — Все продумано. Люди проверены. За мечетью находятся два мазара. Туда часто ходят паломники, так что на нас никто не обратит внимания. А самое главное, — улыбнулся он, — никто не обратит на нас внимания, даже если мы соберемся на базарной площади.

— Даже так? — недоверчиво спросил Ахмед Али.

— Вчера в город приехал Маасум Садык. Когда он читает проповедь, все забывают о своих делах и идут слушать.

Ахмед Али с достоинством расправил плечи.

— Мы проведем проповедь не хуже. Меня беспокоит другое — вдруг кому-нибудь из мулл вздумается потом болтать о нашем собрании?

— И что же он расскажет? — усмехнулся Джаббар. — Что был в старой мечети, где собрались какие-то люди и ругали эмира? А кто именно там был, он не знает. Да его за такие речи повесят на ближайшем базаре, и мальчишки забросают труп камнями.

Ахмед Али плотно замотал лицо шарфом, оставив лишь щель для глаз.

— Пошли, — поднялся он.

У входа в мечеть им дорогу преградил мрачного вида верзила в одежде дервиша. Джаббар назвал пароль, и дервиш тут же исчез.

Мечеть, старая и давно заброшенная, была внутри ярко освещена, так что Ахмед Али мог рассмотреть лица присутствовавших.

Джаббар встал посреди мечети и, показав на Ахмеда Али, торжественно заявил:

— Братья мои! Сейчас с вами будет говорить Султан Мухаммед. Десять лет назад он уехал из Кабула в Мекку, чтобы там изучать мусульманскую науку. Недавно он вернулся в Афганистан, но не узнал свою многострадальную родину. Слушайте внимательно, что скажет вам достойный и уважаемый улем.

Ахмед Али вошел в михраб — нишу, ориентированную на Мекку, и оглядел собравшихся. Взгляд его остановился на самом старом из них — высоком старике в туго подпоясанном байковом халате. Ахмед Али повернулся к нему и начал:

— Прежде всего давайте помолимся за нашу веру, за то, чтобы справедливость наконец восторжествовала и на неверных обрушилась кара аллаха. — Ахмед Али опустился на колени и зашептал молитву. Краем глаза он видел, как все присутствующие последовали его примеру. Закончив ритуал, вновь поднялся на ноги и, выдержав паузу, перешел к делу.

— Все вы знаете, зачем мы собрались. Нас заставила прийти сюда забота о судьбе нашей несчастной родины. Милосерден аллах, но, верно, слишком тяжки наши грехи, если на афганском престоле оказался теперь нечестивый эмир, а всеми делами правит Махмуд-бек Тарзи, который ест и курит днем во время рамазана.

Ахмед Али замолчал, давая возможность собравшимся уяснить смысл сказанного.

— Но, может быть, кто-нибудь из вас считает, что я говорю неправду и Амануллу-хана нельзя назвать нечестивым? — неожиданно спросил он. — Может быть, кто-нибудь осмелится возразить?

— Аманулла-хан совершил много ошибок, но он мусульманин, — раздался из глубины мечети робкий голос.

— Вы так думаете? — спросил Ахмед Али, не поворачивая головы. — И другие, кажется, с вами согласны? Нечего сказать, хорошие времена наступают. Уже и муллы отказываются бороться за веру, — произнес Ахмед Али горько. Но голос его снова наполнился звучанием металла, и он продолжил: — Скажите мне, зачем понадобилось эмиру отвергать чалму? Почему он предпочел ей шляпы, принятые у неверных? Почему он отверг исламские одежды, которые носили наши предки? Почему он хочет снять чадру с наших жен и дочерей, выставить их напоказ для посторонних взоров? Отвечу — он делает это для того, чтобы унизить тех, кому дорога наша вера.

Ахмед Али был доволен собою — муллы слушали затаив дыхание.

— Аманулла-хан посылает наших детей в школы. Даже женщин он хочет заставить учиться. Зачем? Я спрашиваю вас, зачем он это делает? Может быть, он заботится об образовании и развитии науки? Нет, говорю я вам, нет! Истинный свет знаний несут лишь слова Корана, но он забывает о нем. Если так пойдет дальше, скоро наступят времена, когда каждому голодранцу будет наплевать на слова улема.

Ахмед Али подошел ближе к стоявшему перед ним старику.

— Вы мулла и всю жизнь посвятили тому, чтобы учить людей верно понимать Коран.

Старик кивнул с важным видом.

— Вы разъясняете людям смысл жизни, — продолжал Ахмед Али, — и, когда они не знают, как им поступить, они обращаются за советом к вам.

Старик снова кивнул.

— Но ведь ни вы, ни другие почтенные люди, пришедшие сюда, не знают того, чему учат в школах, не умеют читать по-английски и не помнят имена и годы жизни бывших царей неверных и прочую бесполезную чепуху. И никому эти знания не нужны. Не о мусульманской науке заботится Аманулла-хан. Иначе не стал бы эмир казнить улемов.

По залу прокатился одобрительный рокот, и Ахмед Али повысил голос. Он страстно говорил об уничтожении лунного летосчисления, об отмене приветствия «Салям», узаконенного пророкам, о том, что Аманулла-хан против заповеди пророка об обязательном ношении усов и бороды.

— Вы хорошо знаете, — закончил оратор, — что требуется от вас. Идите к тем, кого беспокоит будущее нашей священной земли. Расскажите им правду о преступном эмире и помните — веру нужно защищать с Кораном и мечом в руках.

Когда зал опустел, Джаббар, почтительно глядя на Ахмеда Али, сказал:

— Вы были просто великолепны!

— Ты считаешь, я убедил их? — удовлетворенно спросил Ахмед Али.

— В этом нет ни малейшего сомнения, — воскликнул Джаббар.

— И они действительно поверили в то, о чем я говорил?

— Это не самое главное, — ухмыльнулся Джаббар. — Главное, они поняли, как нужно защищать свои интересы.

Он провел рукой по бороде, поправил халат и добавил:

— Согласитесь, Аманулла-хан поступил с ними жестоко. Эмир, конечно, человек умный, но здесь он явно просчитался. Раньше муллам и муэдзинам платили из государственной казны, а теперь они сами должны работать и добывать себе средства на жизнь. А к этому трудно привыкнуть. Будьте покойны, каждое ваше слово они разнесут по всему северу Афганистана.

— Ладно, — небрежно махнул рукой Ахмед Али. — Будем считать, что с этим покончено. Теперь займемся караваном…

Широкая наезженная дорога кончилась, и теперь караван медленно двигался через узкое ущелье, по которому едва могли пройти верблюды. А когда уже казалось, что самое трудное позади, отряд вышел на карниз, под которым зияла казавшаяся бездонной пропасть.

Как обычно, Гоппе ехал во главе растянувшегося на полкилометра каравана, а Чучин замыкал процессию.

Три глухих удара раздались один за другим из самых недр земли. Конь испуганно рванулся, и Иван с трудом удержал его.

Метрах в десяти перед Чучиным дорога делала крутой поворот. Караван уже скрылся за изгибом. В поле зрения остался лишь один погонщик, ехавший на своей бурой приземистой лошаденке позади нагруженного двумя яхтанами верблюда.

Внезапный грохот оглушил Ивана. Сильнейший толчок едва не выбил его из седла. У жеребца подкосились ноги, и он опустился на колени. Иван с силой сжал шенкеля и обхватил жеребца за шею. Конь медленно поднялся и, трясясь всем телом, прижался к стене.

Гора гудела и дрожала. Сверху сыпались камни. Сначала небольшие, затем величиной с голову верблюда. Погонщик соскочил с лошади, Иван сделал то же самое.

Камни рушились на карниз и на боковую стену как раз в том месте, где дорога делала изгиб. Верблюд испуганно рванулся вперед, к изгибу, увлекая за собой погонщика, безрезультатно пытавшегося его удержать. На самом изгибе погонщик отступил, не удержался на ногах и, взмахнув руками, полетел в пропасть.

Чучин рванулся к обрыву, но новый град камней заставил его присесть и прижаться к стене. Камнепад кончился так же внезапно, как начался. Внизу, в ущелье, еще слышался гул падающих осколков, а сверху с легким шорохом сыпались тоненькие струйки мелкого песка. Иван некоторое время сидел не двигаясь, оглушенный внезапно обрушившейся на него тишиной, затем осторожно встал, осмотрелся.

Положение было хуже некуда. От подземных толчков скала треснула, отделившийся от нее обломок перегородил путь так, что перебраться через него даже без коня не было никакой возможности.

Он подошел к краю обрыва и заглянул вниз. Там, на расстоянии чуть больше человеческого роста, находился небольшой выступ. У самого его основания, припорошенный песком и мелкой пылью, недвижно лежал погонщик.

«Может, жив еще, — мелькнуло в мыслях. — Надо бы спуститься, помочь… Если даже и погиб, не оставлять же его здесь. Не по-людски как-то…»

Пока Иван обдумывал, как следует поступить, рука погонщика шевельнулась, с нее ссыпался в пропасть ручеек песка и мелкого щебня.

— Эй! — обрадованно крикнул Иван. — Ты жив? — И он тут же отпрянул назад, спасаясь от града мелких острых камушков, сорвавшихся сверху от звука его голоса.

Когда Чучин ползком снова подобрался к краю пропасти, погонщик уже сидел, осторожно отряхиваясь. При каждом его движении вниз срывались мелкие осколки, и он настороженно замирал, выжидая. Завидев Ивана, приложил палец к губам и попытался встать, но щебень под его ногой все сыпался и сыпался.

— Погоди, — шепнул Чучин и, мигом вернувшись к лошади, снял сбрую, связав ее в длинный ремень. Подергав, проверил, выдержит ли он вес человека, и снова подполз к обрыву.

— Держи, — аккуратно опустил он конец вниз. Погонщик, не вставая, обмотал ремень вокруг запястья и жестом показал, что можно тащить. Иван уперся ногами в каменную почву и медленно попятился. Вскоре, облокотившись на свободную руку, погонщик перевалился через край обрыва. Некоторое время он лежал, переводя дыхание, затем встал, и к нему вернулась обычная невозмутимость.

Длинным кожаным ремнем афганец привязал верблюда к своему седлу, вскочил на коня и сделал Чучину знак следовать за ним. Его уверенность несколько ободрила Ивана. Затеплилась надежда: может быть, погонщик знает другой путь.

Вскоре они добрались до начала карниза, где в сторону от дороги отходила едва заметная тропа. Иван последовал примеру погонщика и, соскочив, с седла, шагал рядом с конем, держа в руках поводья. Подъем становился все круче, при каждом движении камни сыпались из-под копыт животных. Горное солнце палила немилосердно, мокрая от пота гимнастерка противно липла к телу. Но Иван не замечал этого. В мыслях было только одно — побыстрее добраться до каравана, выяснить, кто пострадал, что с грузом.

Постепенно дорога выровнялась, теперь они двигались вдоль пологого склона, идти стало легче. Чучина волновало, что они удаляются от того места, где был караван, но афганец жестами объяснил, что другого пути нет.

Жара постепенно начала спадать, солнце коснулось заснеженной вершины горы и стало скрываться за ней. Пора было думать о ночлеге — в горах быстро темнеет.

Выйдя на обширную, окруженную кустарником и хилыми деревцами поляну, Чучин и погонщик молча переглянулись и сразу поняли друг друга. Первым делом афганец достал толстую, сплетенную из конского волоса веревку и окружил ею место ночевки. Иван узнал этот обычай еще в Туркестане. Там считалось, что конский волос надежно защищает от скорпионов, фаланг и ядовитых змей.

«Проверим на практике», — устало подумал Иван.

Вместе с погонщиком они расседлали и стреножили лошадей, освободили от груза верблюда и принялись готовить костер. Иван пошел за хворостом к кустарнику, и вдруг что-то темное блеснуло перед ним. Он внимательно всмотрелся, но ничего не мог разглядеть.

Он уже повернулся, чтобы идти дальше, когда раздалось шипение и, словно подброшенная пружиной, взлетела перед ним голова змеи. Гюрза медленно раскачивалась перед летчиком, блестя ледяными глазами и постреливая перед собой раздвоенным языком.

Иван замер. Он знал: бежать нельзя, гюрза часто нападает на человека, и прыжок ее в сторону спасающейся бегством жертвы молниеносен и неотвратим…

Выстрел раздался из-за спины Ивана. Пуля размозжила голову змеи, в последних судорогах свившейся в сильные толстые кольца. Погонщик спокойно опустил свой карабин.

Как ни в чем не бывало афганец разжег костер, достал две большие лепешки, одну из них протянул Ивану.

Ночь провели относительно спокойно. Спали по очереди: пока отдыхал один, другой дежурил у костра. Едва рассвело, они начали седлать лошадей. В это время до слуха Ивана донесся громкий лай собак.

Он обрадовался: значит, поблизости люди.

Лай приближался. Иван взглянул на афганца. Тот был не на шутку встревожен.

— У вас очень утомленный вид. Устали? — участливо поинтересовался Джаббар.

— Для меня провести двое суток в седле — это удовольствие, — вяло поморщился Ахмед Али. — Главное чтобы был результат. Разве легче ремесленнику, который трудится целый день, не разгибая спины, и получает за это жалкие гроши? Мы по крайней мере знаем, за что работаем. Постой-ка, — прислушался он и, мягко, по-кошачьи, подойдя к двери, осторожно выглянул из комнаты. — Показалось, — вздохнул с облегчением, возвращаясь назад.

Ахмед Али тяжело опустился рядом с Джаббаром на циновку, снял свою белую чалму, медленно размотал и сложил на коленях.

— Я заварю чай, — предложил Джаббар, но Ахмед Али жестом остановил его.

— Вы уверены, что человек Усман-бека сумеет все сделать сам? — спросил Джаббар.

— В горах с этим справится даже ребенок, — отозвался Ахмед Али тихим ровным голосом. — Насчет самолетов у меня сомнений нет — с ними будет покончено, если это уже не произошло. Меня волнует другое — англичане настаивают, чтобы народ получал все новые доказательства порочности эмира и его окружения.

— Конечно, — согласился Джаббар, — доказательства не помешают, но откуда их взять?

Ахмед Али пошарил рукой в белой ленте чалмы, достал небольшой пакет и протянул его юноше.

Джаббар взял пакет и вытряхнул его содержимое на циновку рядом с собой. Это были фотографии. Он осторожно поднял одну из них и долго изучал.

— Просто потрясающе! Какая женщина! — наконец подобрал он нужные слова и даже причмокнул.

А через минуту, приняв театральную позу и воздев руки к небу, Джаббар причитал:

— Вот она, королева-распутница! Смотрите, королева Сурайя без паранджи, с открытым лицом. А что за одежда на ней? Какой пример для наших девушек? Руки голые, а взгляд, какой вызывающий взгляд!

Джаббар схватил следующую фотографию, на которой девушка-афганка сидела на коленях у европейского юноши, обхватив руками его шею.

— Понимаю, — вскричал Джаббар, сопровождая свои слова выразительным жестом, — вот так проводят время наши девушки, которых посылают учиться в Европу!

Лицо Джаббара искривилось в усмешке, когда он взглянул на фотографию, где афганская девушка в легком платье с большим декольте целовалась с пожилым европейцем.

— Замечательно, просто замечательно! — нервно потирая руки, повторял он. — Это именно то, что нам нужно. А вот и сам досточтимый эмир Аманулла-хан. Ну и вид у него!

Аманулла-хан сидел, опустив голову, перед столом, на котором стояли бутылка виски и стакан.

— Постойте, — вдруг насторожился Джаббар, всматриваясь в снимок, — но это же сфотографированный рисунок. Ну да ладно, рисунок тоже пригодится.

Он аккуратно сложил фотографии, убрал их в конверт и, взглянув на Ахмеда Али, удовлетворенно произнес:

— Хорошая работа. Производит большое впечатление. Знаете, эти фотографии убедили меня в том, в чем не мог убедить Аманулла-хан.

— В чем же? — спросил Ахмед Али.

— В том, что нам нужна техника. — Он помедлил и затем поинтересовался: — Сколько таких фотографий могут дать англичане?

— Ровно столько, сколько понадобится, — недовольным тоном отозвался Ахмед Али.

— Мы распространим их повсюду от Герата до Ханабада! — сжимая кулаки, воскликнул Джаббар.

— Не торопитесь, — охладил его пыл Ахмед Али, убирая пакет. — Меня беспокоит, как вы собираетесь их распространять.

— У нас давно налаженные каналы, — не понимая цели вопроса, ответил Джаббар.

— Нужно уметь видеть дальше сегодняшнего дня. Как только карточки пойдут по рукам, об этом станет известно в Кабуле, и ищейки Амануллы не успокоятся до тех пор, пока не выйдут на наш след. По крайней мере муллы, на которых вы рассчитываете, вскоре окажутся за решеткой. Да и до вас они рано или поздно доберутся, — сохраняя полную невозмутимость, сказал Ахмед Али. — К тому же Аманулле станет ясно: фотографии сделаны не здесь, а за границей. Все англичане окажутся под подозрением, и власти быстро выяснят, кто с ними поддерживает контакт. А это в мои планы не входит.

— Может быть, стоит подсунуть несколько фотографий в лавку к купцу-индусу? — предложил Джаббар, не желая расставаться с заманчивой идеей. — Есть здесь один ворчливый старик. Он вечно всем недоволен. Будет выглядеть очень правдоподобно.

— Его арестуют, а фотографии будут продолжать появляться. Нет, — сказал Ахмед Али. — Не годится.

— Что же делать? Если мы откажемся, англичане не поймут нас…

— Мне пришла в голову интересная мысль, — задумчиво протянул Ахмед Али. — Русский караван проделал долгий путь — от Мазари-Шарифа через Бамиан и Чарикар. Пусть карточки появятся сначала в рабатах, где останавливались русские. Через рабаты проходит много народа, На людей Энвера-паши никто там не обратит внимания. Ясно, на кого падет подозрение.

— Гениально! — согласился Джаббар и восхищенно посмотрел на сообщника.

Три огромных косматых пса с визгом налетели на Чучина и его спутника. Афганец схватил карабин, но не стрелял, а отбивался прикладом. Иван сунул в пасть бросившейся на него собаки дымящуюся головню, и та с воем отскочила. Третий пес кинулся к верблюду, но получил такой удар копытом в грудь, что перекувырнулся в воздухе и отлетел на несколько метров.

Иван стоял рядом с погонщиком перед тлеющим костром и ждал новой атаки. Ему было совершенно ясно, что долго сдерживать натиск разъяренных собак они не смогут.

Пронзительный свист раздался над поляной, и псы стихли. Несколько вооруженных всадников появились одновременно с разных сторон. Вид у них был необычный. Вокруг головы немного наискось намотаны длинные синие шарфы из грубого полотна. Одеты они были в белые рубашки и широкие синие шаровары.

Погонщик подошел к одному из всадников и начал ему что-то объяснять. Тот грубо оборвал его, погрозил плетью и вытянул руку в сторону Чучина. Погонщик отступил на шаг и снова начал говорить, показывая то на Ивана, то на яхтаны, нагруженные на верблюда. Всадник слушал его с нескрываемым недоверием.

Затем соскочил с коня, подошел к Ивану, оглядел его с головы до ног, обошел кругом и направился к своим спутникам. Посовещавшись, они подозвали погонщика.

Вдали уже давно слышался какой-то глухой гул. Теперь в нем можно было различить человеческие голоса, ржание лошадей и блеяние овец. Вскоре на поляну вышла большая отара, а за ней пешком и на лошадях следовали вооруженные мужчины и женщины с открытыми лицами, без чадры.

«Кочевое племя, — догадался Чучин. — Но что они хотят от нас?»

Юноша лет двадцати удивленно уставился на Ивана и что-то спросил по-афгански. В ответ Чучин лишь улыбнулся и развел руками. Юноша обвел глазами поляну, как будто разыскивая-кого-то, увидел спутника Чучина и направился к нему.

В этот момент летчик заметил еще одного всадника, быстро приближавшегося к поляне. Он остановился у чинары, под которой совещались вожди кочевников, и не спеша слез с коня. Он стоял спиной к Ивану, но до летчика доносился его голос. Человек говорил громко и неторопливо, старательно выговаривая каждое слово, как будто разъясняя урок непонятливым школьникам. Его речь произвела неожиданное действие. Вокруг Чучина собралась толпа. При этом непонятная Ивану подозрительность сменилась столь же непонятными ему восторгами. Женщины принесли кувшины с кумысом. Чучина угощали со всех сторон. На него смотрели с восхищением.

«Интересно было бы узнать, за кого они меня принимают теперь, — подумал Иван. — Вот уж воистину говорят — без языка как без рук».

Между тем толпа расступилась, пропуская прибывшего незнакомца. Иван не поверил своим глазам. Перед ним был Мухтар. Капитан широко улыбнулся, привлек Чучина к себе и, крепко обняв, похлопал по спине ладонью.

— Видишь, опять я подоспел вовремя, — рассмеялся он, отводя Ивана в сторону. — Хазарейцы приняли тебя за англичанина. Форма твоя им показалась странной. Пришлось объяснить, что ты русский и везешь важный груз для эмира. Они относятся к Аманулле с большим уважением. Раньше хазарейцы были рабами, но сейчас эмир уничтожил рабство и уравнял в правах все народы.

— Откуда ты все это знаешь? — подозрительно отстранился от Мухтара Чучин. — И вообще, — с коротким прищуром глянул он на странный наряд речника, — как здесь оказался?

— Ну, это долгая история, — уклончиво отмахнулся Мухтар. — К тому же к тебе никакого отношения не имеет. Суть не в этом, — он снова рассмеялся. — Боюсь, придется еще раз благодарить меня за то, что спас тебе жизнь. Тебе, а может быть, и всему каравану.

Иван растерянно смотрел на бывшего капитана, улавливая в его взгляде, во всем облике и манере говорить новые, незнакомые черты — какую-то твердость и собранность, решительность и еще, пожалуй, тщательно скрываемое внутреннее напряжение.

— Может, объяснимся? — спросил Чучин.

— Обязательно! — разрубил воздух ладонью собеседник. — Я — человек Усман-бека. Ты не поймешь… Есть такой — слуга двух господ: Энвера-паши и Алим-хана. Ох, Иван, трудно да и не нужно объяснять тебе всю кухню; когда-нибудь ты узнаешь о ней все… Так вот. О себе. Я всегда думал, что вы, русские, несете нам зло. И всегда служил тем, кто в этом меня убеждал. Но увидел и другое. Увидел не только тебя — тогда, на барже; увидел все, что творится в нашем стане… Затем — моя сестра. Усман-бек взял ее своей третьей женой, взял насильно, и изувечил за непослушание, перебив ей хребет, как собаке… И когда я пришел к нему, вышвырнул и меня — тоже как пса… Я сделал выбор… У меня сейчас слишком мало времени, чтобы даже объяснить тебе все, что произошло там, на реке, когда мне пришлось лгать тебе и своим, бывшим своим, когда я утверждался в своем выборе. Но сейчас я здесь. Здесь, потому что хочу сказать, хочу убедить тебя: поверь мне! Я покажу тебе дорогу — чистую, без засад, вот карта. И вернусь к своим… — он усмехнулся, повторил раздумчиво: — К своим… Они ожидают тебя; агентура на постоялом дворе сообщила, что ты прячешь какой-то сверток… Пакет, вероятно. Храни его, Иван… Может, встретимся… — Он говорил отрывисто, и по всему было видно, торопился. — А не веришь мне, — он взялся за рукоять пистолета, проглядывавшую в просвете кобуры, — на… стреляй.

— Говори, — спокойно сказал Иван.

— Так… Усман-бек получал от Энвера-паши приказ уничтожить самолеты. Но отряд, направленный сюда, в горы, погиб. — Мухтар не удержался от иронической улыбки, добавив: — Случайно… в результате вчерашнего землетрясения… Так что дня три-четыре, думаю, можете чувствовать себя в безопасности. Если, конечно, в караване нет предателя…

Он посмотрел на Ивана, как будто хотел сказать что-то еще, но вместо этого протянул руку и крепко сжал летчику плечо:

— Удачи вам. Кто знает, свидимся ли еще…

Мухтар резко повернулся и быстрым шагом направился к краю поляны, где стояла его лошадь. Вскочив в седло, бросил несколько отрывистых фраз кочевникам и, не оборачиваясь, поскакал прочь.

Махмуд-бек Тарзи выглядел встревоженным и уставшим. На красивом лице Амануллы-хана не было заметно Никаких следов волнений.

— Вы знаете о предложениях Доббса? — спросил эмир.

— Подробности не знаю, — ответил министр, — но мне нетрудно представить, чего добивается эта хитрая лиса.

— Он обещает нам много денег и много оружия.

— Что же взамен?

— Англичане хотят, чтобы мы порвали наш договор с Россией.

— Этот договор не дает им покоя, — усмехнулся Тарзи.

— Верно, — кивнул эмир.

— Они хотят лишить нас связей с единственной страной, которая сразу признала Афганистан и предложила поддержку, — продолжал министр. — А как только мы останемся одни, Британия снова попытается нас поработить.

— Вы не очень-то любите англичан, — улыбнулся Аманулла-хан, — а ведь это ваша идея — посылать молодежь учиться в Европу.

— Я и сейчас считаю, что мы можем многое позаимствовать у тех же англичан, но только не их лицемерие.

— У них первоклассная техника, — заметил эмир.

— Но они никогда не дадут ее нам, — возразил Тарзи. — Может быть, они помогли Индии или Бирме? Всюду, куда вторглись британцы, люди стали жить еще хуже. Что мы для них? Дешевая рабочая сила. И все. Когда азиатские народы получат доступ к знаниям, когда у них появятся собственные специалисты, они сбросят с себя английское ярмо.

Тарзи замолчал, угрюмо глядя перед собой.

— Доббс утверждает, что он наш сторонник, — сказал Аманулла-хан, — и что скоро Англия изменит свое отношение к нам.

— Конечно, изменит! — воскликнул Тарзи. — Только не по своей воле. Сама жизнь заставит их смотреть на вещи реально, считаться не только со своими интересами. И такие люди, как Доббс, помогают этому процессу. Но пока… Я слишком хорошо знаю и Доббса, и английскую дипломатию, чтобы не доверять ни ему, ни ей. Море улыбок, океан показной доброжелательности. Только пускаться в плавание по этому океану опасно. Того и гляди наткнешься на подводный риф лжи и коварства. Не верю я в английское бескорыстие. Когда кто-нибудь отказывается принять британские благодеяния, Лондон переходит от щедрот к угрозам.

— Пока еще до угроз не дошло, — спокойно произнес Аманулла-хан, — на нас они и не подействуют. Мы будем тверды.

— Увы, мир меняется быстрее британских традиций и британской политики, — развел руками Тарзи. — Разделяй и властвуй. Так было и будет еще многие годы. Неужели это и есть вершина европейской дипломатической мудрости?

— Однако, — перебил его эмир, — мы не можем позволить себе окончательно испортить отношения с Британией.

— До этого не дойдет, — покачал головой министр. — Англичане — люди осторожные и практичные. Они всегда оставляют возможность отойти на старые позиции. — Тарзи помедлил. — Я ведь уверен, что они предложили оружие не только нам.

— Что вы имеете в виду?

— Во-первых, англичане давно ведут переговоры с Энвером-пашой и Алим-ханом. Они хотят их использовать как инструмент в борьбе с Советской Россией. Но это пока…

— Пока? — удивился эмир. — Что же будет потом?

— Потом, — сказал Тарзи, — они убедятся, что их попытки свергнуть Советскую власть в Туркестане обречены на провал. И тогда Энвер-паша и Алим-хан останутся не у дел, потеряют последние остатки своей самостоятельности, станут бессловесными марионетками в руках Лондона и будут делать все, что им прикажут.

— Вы считаете, Лондон направит их против нас? — уловил его мысль Аманулла. — Я убежден, что Англия на это не решится.

— Сегодня, — спокойно произнес министр, — я получил достоверные известия: англичане ввезли в Афганистан оружие.

— Для кого? — воскликнул эмир.

— Для шинварийских племен.

Аманулла-хан вскочил и зашагал по комнате.

— У Британии оружия много, — продолжал Тарзи. — Они дадут его и нам, и Энверу-паше, и Алим-хану. Всем дадут. Условие одно — воюйте друг с другом. Да так, чтобы крови побольше пролилось. А они придут позже как миротворцы, чтобы обуздать кровожадных варваров и навести свой порядок.

— Англичане дорого заплатят за свои интриги, — сжал кулак Аманулла-хан.

— Я уверен, — сказал Тарзи, — недалеко время, когда Британии придется оставить Азию в покое. Они и сами это понимают. Поэтому и цепляются за любую возможность хоть немного продлить свое господство. Однако, — продолжал министр, — похоже, что Доббс не очень верил в то, что ему удастся вас убедить.

Аманулла-хан вопросительно взглянул на него.

— Были сделаны попытки уничтожить русский караван с самолетами, — продолжал министр. — Теперь я уверен, что это дело рук англичан и тех, кто им служит в нашей стране.

— Надеюсь, — сказал Аманулла-хан, — самолеты не пострадали?

— Охране удалось предотвратить поджог.

— Кого-нибудь задержали?

— Конечно, — кивнул министр, — но ведь задержанные мелкие пешки. От них немного добьешься. И все-таки мы доберемся до организаторов.

— Хорошо, — сказал Аманулла-хан, — прикажите усилить охрану каравана. А что касается Британии, то, мне кажется, новые отношения с ней у нас установятся значительно раньше, чем полагает мистер Доббс.

Пора было отправляться в путь. Несколько кочевников выехали вместе с Иваном — то ли для того, чтобы охранять от нападений, то ли для того, чтобы показать дорогу.

Верблюд и лошади, хорошо отдохнувшие за ночь, двигались легко и быстро. Дорога оказалась не такой изнурительной, как накануне, и ехать пришлось недолго. Вскоре перед путниками выросли зубчатые стены рабата.

У Ивана сердце захолонуло от волнения, когда он въезжал в ворота. Какие новости ждут его здесь?

Отряд был на дворе рабата. Гоппе, Аркадий Баратов и Камал бежали навстречу.

— Все в порядке? — первым делом спросил Чучин, освобождаясь из объятий Гоппе. — Все целы?

Гоппе помрачнел.

— Нет Сергея Кузнецова, офицера охраны, двух погонщиков с верблюдами и Логинова.

— Думаешь, погибли?

— Неизвестно, — ответил Гоппе. — Может быть, сорвались в пропасть во время землетрясения.

— Так есть надежда?

— Если честно… — отвернулся Гоппе, — то слабая…

— Эх! — рубанул Иван воздух. — Какой груз несли пропавшие верблюды?

Гоппе расстроенно посмотрел на Ивана.

— Приборы для «ньюпора». Если они погибли, мы останемся с одним действующим самолетом. Пока…

— А у меня тоже новости, — доложил Чучин. — Да еще какие… — И рассказал о Мухтаре, о неожиданной встрече с ним в горах.

Кочевники, провожавшие Чучина до караван-сарая, вскочили на лошадей, сделали круг по двору рабата и галопом ускакали прочь. Но едва ворота закрылись за кочевниками, в них снова громко и требовательно постучали.

— Это же наши, — забыв обычную сдержанность, крикнул Ивану Камал, первым разглядевший прибывших.

Во двор караван-сарая медленно входил нагруженный сверх всякой меры верблюд. Вид у животного был жалкий и измученный, морда покрыта пеной. За верблюдом следовали запыленные всадники: Сергей Кузнецов и двое афганцев.

«А где же Валерка?» — защемило в груди у Ивана. Он повернулся к Гоппе, но того уже не было рядом. Уронив фуражку, Гоппе поочередно целовал то Кузнецова, то афганцев, восхищенно повторяя:

— Ну, герои! Ну, молодцы! А мы-то, признаться, уже всякую надежду потеряли…

Иван рассеянно наблюдал эту сцену, чувствуя, как страшная усталость и непонятная тоска вдруг навалились на него разом, сотрясая тело внутренней дрожью, и ему безудержно захотелось лишь одного — лечь, забыться в глубоком сне, который, как когда-то в детстве, вернет силы, снимет все тревоги и сомнения перед днем грядущим.

— А где Валерка? — тронул он за плечо Кузнецова, когда тому наконец удалось вырваться из объятий Гоппе.

— Погиб… — помрачнел Кузнецов. — На глазах… В пропасть… Груз пытался спасти… Перекинул узду за валун, поскользнулся, и тут… — Он замолчал, виновато опустив голову.

— Мерзавцы, льют помои прямо на голову! — завопил невысокий согбенный человек, обернулся и угрожающе поднял палку.

Но поскольку женщина, выплеснувшая с балкона ведро с грязной водой, уже скрылась, а на не очень чистую одежду путника попали лишь отдельные брызги, он только громко выругался и пошел дальше той же тяжелой походкой, выдававшей в нем человека немолодого и изрядно уставшего.

Путник остановился у серого покосившегося дома, ничем не отличавшегося от окрестных домов, и постучал кулаком в ворота.

— Что нужно? — донесся со двора хриплый гортанный голос.

Путник ничего не ответил, только забарабанил еще громче.

Наконец ворота слегка приоткрылись, и в образовавшейся щели показалось землистое лицо прислужника.

— Что нужно? — неприязненно повторил свой вопрос прислужник, свысока окинув, взглядом невзрачную фигуру непрошеного посетителя.

— Хозяин дома? — глухо спросил путник и сделал шаг вперед.

— Нет хозяина, в отъезде, — отрезал тот и хотел закрыть ворота, но путник опередил его, с неожиданным проворством отодвинул прислужника в сторону и протиснулся во двор.

— Закрой ворота, — приказал он.

Прислужник хотел было вышвырнуть на улицу непрошеного посетителя, но, едва шевельнувшись, увидел прямо перед собой дуло карабина. Путник быстро сбросил с головы капюшон.

— Ахмед Али! Хозяин! — ошарашенно завопил прислужник.

— Что же ты до сих пор не научился узнавать меня? — усмехнулся Ахмед Али.

— Да как же узнаешь, если у вас не только голос, но и рост меняется, — радостно затараторил прислужник. — Просто чудеса какие-то, да и только.

— Ладно, хватит болтать, — сурово прервал его Ахмед Али, — скажи лучше, все ли в порядке. Никаких происшествий не было в мое отсутствие?

— Что вы, хозяин! — воскликнул слуга. — Все в полном порядке.

— И гостей не было?

— Нет, никто вас не спрашивал.

— А как Шафика-ханум?

— Госпожа у себя. У нее тоже все благополучно.

— Хорошо, принеси мне в комнату воды, — сказал Ахмед Али и пошел к себе.

Он переоделся, умылся, взглянул в зеркало и, довольный, отправился на женскую половину дома. Шафика, едва заслышав звук шагов, бросилась навстречу мужу.

— Ах, Дональд, как я ждала тебя, — воскликнула она с чувством.

Ахмед Али смерил ее взглядом, от которого она вздрогнула, как от пощечины, съежилась и виновато посмотрела на мужа.

— Сколько раз тебе повторять, чтобы ты не называла меня Дональдом, — раздраженно сказал Ахмед Али.

— Но ведь нас никто не слышит, — тихо оправдывалась Шафика.

Хозяин дома смягчился, сел рядом с женой и привлек к себе. Отведя рукой прядь ее мягких каштановых волос, он стал целовать опущенные веки Шафики.

— Если ты всегда будешь такой грустной, как сегодня, я разлюблю тебя и возьму себе еще одну жену, — неуклюже пошутил он.

— Я ее отравлю, — прошептала Шафика, — и тебя тоже.

Она прильнула к мужу всем телом и подняла на него глаза.

— Мне здесь так тяжело. Хуже, чем в тюрьме. Если бы ты только знал, Ахмед, как мне надоело в Кабуле. Мне надоел этот мрачный город, надоела эта дурацкая паранджа. Мне все здесь противно.

Пальцы Шафики судорожно сжали руку мужа.

Ахмед Али снова поцеловал Шафику и смахнул с ее щеки слезу.

— Дорогая, — сказал он, — потерпи еще немного. Скоро твои мучения кончатся и я отвезу тебя в Европу.

— Нет, — грустно вымолвила Шафика, — я уже не верю, что когда-нибудь наступит это счастливое время. Я умру, так и не увидев ни Лондона, ни Парижа.

— Ты же знаешь, — вздохнул Ахмед Али, — что я не принадлежу себе.

— Ахмед, дорогой мой, брось все, — говорила Шафика, устремив на мужа полный глубокого отчаяния взгляд, — пусть сами разбираются в своих делах. Уедем отсюда куда угодно. Только поскорее.

— Неужели ты не понимаешь, — ответил Ахмед Али, — что и мне не терпится уехать? Но что мы будем делать в Европе?

— Для такого человека, как ты, занятие найдется всюду, — убежденно сказала Шафика.

Ахмед Али покачал головой.

— Здесь я нужен англичанам. Им без меня не обойтись; никто не может сделать того, что удается мне. А в Европе? — Ахмед Али грустно посмотрел на Шафику. — Кто я? Сын английского купца и простой афганки. Последний английский клерк, ни к чему не способный, кроме тупого сидения в конторе, будет относиться ко мне с пренебрежением.

— Тогда оставь англичан, — решительным тоном произнесла Шафика, — и иди к немцам. Они давно предлагали тебе начать работать на них.

— Немцам, — усмехнулся Ахмед Али, — я тоже нужен только здесь, а не в Европе.

Шафика подошла к стоявшей в углу комнаты синей, разрисованной драконами китайской вазе, вынула из нее одну из роз и поднесла к губам.

— Я боюсь, — тихо сказала она, — боюсь всего. Боюсь стука в ворота. Боюсь выходить на улицу и дома оставаться тоже боюсь.

Несколько лепестков упали на ковер. Минуту длилось напряженное молчание. Ахмед Али смотрел на жену серьезно и сосредоточенно. Затем спросил:

— Послушай, Шафика, ты можешь вспомнить, когда я тебя обманывал?

— Никогда, дорогой, — ответила она.

— И ты хорошо знаешь, я не из тех, кто привык подчиняться судьбе, — продолжал Ахмед Али. — И пешкой в чьих-либо руках я никогда не буду.

Шафика кивнула..

— Ну, тогда поверь мне и на этот раз. Я должен довести дело до конца. Мне надо будет принять одного важного, — тут Ахмед Али саркастически улыбнулся, — гостя, и мы сможем отправиться в Европу. А теперь давай не будем говорить об этом. Расскажи лучше о своих делах. Я надеюсь, ты не теряла времени даром. Ходила к Фариде-ханум?

— Да, — подтвердила Шафика, — и мы провели с ней чудесный вечер.

— Она все так же мила и глупа?

— И так же болтлива, — рассмеялась Шафика. — Она, конечно, не общается с женами важных сановников, зато дружит с женами мелких служащих и сама чрезвычайно наблюдательна. У нее просто талант — знает множество придворных сплетен, запоминает, во что был одет Аманулла-хан, когда он прибыл во дворец и когда его покинул. И кто сопровождал эмира, тоже помнит. А уж о королеве Сурайе и ее привычках может рассказывать часами.

— Узнай, что она слышала об организации летной школы, выясни все детали, — сухо, по-деловому сказал Ахмед Али и устало откинулся на мягкие подушки. — Бог мой, как трудно изо дня в день иметь дело с полными идиотами.

— Не волнуйся, все будет в порядке. Теперь мы с тобой снова вместе, — прошептала Шафика, и лицо ее осветила ангельская улыбка.

Восемьдесят пять дней — почти три месяца — добирался караван до столицы Афганистана. И всякий раз, ложась спать, никто из участников экспедиции не знал, что готовит следующее утро.

Когда наконец показались вершины пяти высоких холмов, господствующих над всеми дорогами, ведущими в Кабул, каждый приветствовал их облегченным вздохом.

Отряд разместили за городом в летней резиденции эмира — двухэтажном европейского типа здании, окруженном роскошным садом. Неподалеку, за оградой сада, находилось обширное ровное поле, которое было решено использовать как летное. На нем спешно сооружались два ангара.

Вечером Иван вышел из своей комнаты и спустился в просторный светлый холл. На журнальном столике он заметил подшивку газет, сел в кресло и начал листать ее. Газеты были из Индии, на английском языке.

— Ну, что пишет зарубежная пресса? — спросил подошедший Гоппе.

Иван отложил газеты:

— Все одно и то же — пророчат нам скорую гибель, смакуют количество жертв в Поволжье. Пишут, это, мол, бич божий, карающий вероотступников. Об Афганистане — ни слова, будто и нет такой страны.

— Ничего, завтра утром поедем в наше посольство, — сказал Гоппе. — У них там есть советские газеты.

— Даже не верится в это, — улыбнулся Чучин. — Подумать только, почти три месяца ни одной весточки с родины!

Однако в советском посольстве летчиков ждало разочарование. Оказалось, свежих газет нет, из-за трудностей доставки газеты приходили сюда лишь спустя семь недель.

— Но мы в курсе всех новостей, — поспешил успокоить их молодой сотрудник посольства — тот самый, которому Чучин на днях вручил привезенный из Термеза пакет. — Хотите сюрприз? Тогда пошли — как раз время.

Он взглянул на часы и распахнул дверь в соседнюю комнату, жестом приглашая летчиков следовать за ним. В комнате уже сидело несколько человек. Все они с нетерпением поглядывали на стоявший у окна радиоприемник с круглым черным репродуктором.

У Ивана замерло сердце, как при виде чуда.

Сотрудник посольства покрутил ручку, и вскоре через хрипы и многоязычный гул отчетливо прорезался женский голос:

— Говорит Москва. Передаем последние известия.

Стражники с позолоченными жезлами вытянулись в струнку. Не обращая на них внимания, оба посетителя прошли мимо и направились прямо в кабинет Махмуд-бека Тарзи. Министр уже ждал. Он поднялся навстречу, поздоровался с каждым за руку.

— Вы знаете, зачем я просил вас зайти ко мне? — спросил Тарзи.

— Мы всегда к вашим услугам, — в один голос ответили оба.

— Вы были в караване, доставившем в Кабул самолеты. Почти три месяца вы находились бок о бок с русскими. Вы общались с ними каждый день, беседовали, присматривались. Вы оба люди проницательные и наблюдательные и понимаете, что нам очень важно знать как можно больше о русских и их намерениях. Словом, мне хотелось бы, чтобы вы высказали свое мнение.

Наступило молчание.

— Вам, Фарух, было поручено охранять караван, — обратился Тарзи к офицеру. — Что вы можете сказать?

— Я выполнил поручение так, как следует исполнять приказы эмира, — вытянулся в струнку офицер. Он кивнул в сторону Камала и продолжил: — Вот свидетель того, что меня нельзя обвинить в недостаточном усердии. Но… в отношении русских летчиков… — офицер запнулся.

— Говорите прямо все, что думаете, — подбодрил его Тарзи, — для того я и пригласил вас.

— Хорошо, — сказал офицер, — я буду откровенен, даже рискуя навлечь на себя ваше неудовольствие. Многое мне не понравилось у русских, хотя они и гости эмира.

— Что, например? — оживился министр.

— Мне не нравится, — сказал офицер, — что у русских дженераль-саибы держат себя слишком просто. С обычными крестьянами они говорят как с равными, в караван-сараях вели себя как рядовые постояльцы.

— Может быть, Фарух, — с ноткой иронии спросил Тарзи, — вы не одобряете идеи организовать летную школу?

— Не мне, — ответил офицер, — судить о решениях, принятых эмиром, но русские будут учить наших курсантов, и плохо, если они окажут дурное влияние.

— Боюсь, вы не правы, — вмешался в разговор Камал. — Вы помните — после победы над англичанами генерал Надир-хан вернулся в Кабул как простой солдат. И кажется, никто его за это не упрекал.

— Генералу Надир-хану, — строго сказал офицер, — никогда не пришла бы в голову мысль общаться с хазарейцами как со своими приятелями.

— Но ведь Аманулла-хан объявил о равенстве всех наций! — воскликнул Камал.

— Я не против равенства, — парировал Фарух, — но необходимо сохранять еще и достоинство.

Камал молчал.

— Может быть, мои взгляды устарели, — высокомерно продолжал офицер, — но я всю жизнь провел в армии и не привык к тому, чтобы солдаты были в приятельских отношениях со своим начальством. Мне кажется, это непорядок.

Журналист посмотрел на офицера, потом на внимательно слушавшего Тарзи и сказал:

— А мне русские очень понравились. Когда я увидел, как они вели себя во время песчаной бури, понял, что на них можно положиться. Даже наши ко всему привыкшие погонщики и те еле ноги передвигали, а русские не о себе думали, не о том, как свою жизнь спасти, а о самолетах; о самолетах, которые они не для себя — для нас везли.

— Это правда, — подтвердил офицер, — они смелые люди. И во время землетрясения не испугались. Но что хотите со мной делайте, а я не могу смириться с тем, что они неверующие и что у них женщины ходят без паранджи.

— Среди них лишь одна женщина, — сказал Камал, — и они все относятся к ней с уважением.

— Слишком большое уважение! — подчеркнуто сдержанно ответил офицер. — Я чуть сквозь землю от стыда не провалился, когда первый раз наблюдал, как она беседовала с их дженераль-саибом. Никакого почтения. Как с равным себе.

Камал не сдержал улыбки.

— А улыбаетесь вы напрасно, — холодно сказал офицер. — Неужели вы хотите, — спросил он у Камала, — чтобы ваша жена или сестра ходила у всех на виду с непокрытым лицом, да еще вмешивалась в мужские дела?

— Так происходит во всей Европе, — спокойно возразил журналист.

— То в Европе, — раздражаясь, сказал офицер, — но мы, слава аллаху, находимся в своей стране. Зачем же нам дурные обычаи перенимать? Будь моя воля, я бы ни одного европейца в Афганистан не впустил.

— Ладно, — остановил его Махмуд-бек Тарзи, — мы уклонились от темы.

— Вы просили меня высказать свое мнение, — простодушно ответил офицер, — и я высказал все начистоту.

— Тогда, Фарух, скажите мне прямо — существует ли сейчас какая-либо реальная угроза безопасности русских?

Офицер задумался.

— Видите ли, — сказал он после небольшой паузы, — мы еще не выяснили, кто пытался поджечь самолеты. У нас в руках оказались лишь мелкие исполнители, которые мало что знают. Я подозреваю — это происки англичан. И если это действительно так, они не успокоятся.

— Вы считаете, что их цель сорвать работу летной школы? — спросил Тарзи.

— Без всякого сомнения.

— Вам нужна помощь, Фарух?

— Нет, — твердо ответил офицер, — можете не беспокоиться. Мы сами примем все необходимые меры.

— А теперь последнее, — сказал Махмуд-бек Тарзи и положил на стол пачку фотографий. — Вот, — сказал он, — посмотрите внимательно.

Офицер взглянул на открытки и с отвращением закрыл глаза. Камал взял одну в руки и довольно долго изучал ее.

— Эти фотографии, — сказал Тарзи, — появились именно в тех рабатах, где останавливался ваш караван. Я хочу знать ваше мнение, могли ли русские распространить их.

— Кто знает, — уклончиво протянул офицер.

— Ни в коем случае, — твердо ответил журналист.

Махмуд-бек Тарзи посмотрел сначала на одного, потом на другого. Затем встал и, коротко поблагодарив обоих, попрощался.

Камал давно приглашал Чучина к себе в гости, но тот все никак не мог выкроить время для визита. Наконец они условились, что Иван придет к обеду в среду, как только кончатся занятия в школе.

Иван шел к Камалу по обсаженной серебристыми тополями мостовой, рядом с которой бежали ручейки с прохладной и чистой горной водой. Сначала улица была почти безлюдной. Только изредка появлялись афганки в своих длинных балахонах и с тщательно закрытыми лицами.

С любопытством погружался Чучин в городской лабиринт, за каждым поворотом которого ему открывалась чужая, лишь на первый взгляд понятная жизнь. Новый город был для него, как новый собеседник — со своим характером, темпераментом, привычками. Но особенно он любил всматриваться в лица прохожих, стараясь представить себе, куда человек спешит и чем озабочен.

На перекрестке стоял рослый полицейский в малиновой феске, ярко-красном мундире и стоптанных туфлях, надетых прямо на босу ногу. Он был полон достоинства и сознания важности своей миссии. Бойко жестикулируя, указывал путь автомобилям, переносчикам тяжестей.

— Хаша! Хаша! — кричали погонщики верблюдов.

— Хабардар! Хабардар! — восклицал возница со своей легкой, на двух больших колесах коляски, запряженной тощим иноходцем.

Со звонким топотом кованых сапог проходила через перекресток воинская колонна. Впереди нее торжественно выступал небольшой оркестр из шотландских волынок и оглушительно грохотавшего турецкого барабана.

Недавно попавшему на Восток в погоне за новыми впечатлениями европейцу все это должно было бы показаться крайне занимательным, и он, наверное, мог бы часами, не отрывая глаз, наблюдать за местными обычаями и порядками, восхищаясь их живописностью и колоритом. Вечером, не обращая внимания на неудобства, которые он вынужден терпеть в не слишком комфортабельном номере отеля, путешественник в ярких красках описал бы в своем дневнике увиденное, стараясь не упустить ни единой, даже мелкой детали. Для людей, увлеченных новизной и необычностью окружающего, нет мелочей. Каждая подробность кажется интересной и значительной. Возвратившись домой, такой европеец потом долгие годы гордился бы тем, что прикоснулся к тайнам Востока, уверяя своих друзей и самого себя, что даже лучшие, путеводители не в силах передать магическое очарование азиатских городов.

Но Ивана не интересовала экзотика. Ему хотелось понять, что за жизнь скрывается за серыми фасадами домов. Он пристально вглядывался в чужую жизнь не там, где она была особенно яркой и красочной. Он пытался заглянуть как раз туда, куда не допускались досужие, посторонние люди. В одном переулке он увидел подвалы, в которых находились мастерские, со сводами до того низкими, что работавшим в них ремесленникам приходилось выполнять заказы, стоя на коленях.

Но когда Иван добрел до пестрой суеты восточного базара, он даже слегка растерялся от обилия красок, звуков и запахов. Здесь продавались лекарства, коренья, травы, распространявшие вокруг пряный запах. Выписанные из Парижа вечерние туалеты висели рядом с английскими костюмами. Возле них были разложены индийские платки, галстуки всех видов и расцветок. Граммофон французской фирмы Патэ наигрывал визгливую мелодию, сменившуюся медленным, плавным танго.

Иван остановился около лавки антиквара. Здесь, рядом с чучелом крокодила, были выставлены всевозможные часы, серебряные портсигары, браслеты, кольца. Были здесь и короткие афганские кинжалы, и секиры, и изогнутые турецкие ятаганы.

Среди книжного развала можно было увидеть и толстые фолианты на арабском языке, и какие-то брошюры со столбиками красных иероглифов на обложках; сверкающие золотым тиснением корешки английских и немецких книг. Внимание Ивана привлекла маленькая стопка русских книг в простых картонных переплетах. Иван взял одну из них и начал листать, радуясь, как встрече со старым добрым знакомым. Это было дешевое сытинское издание Гоголя.

На граммофоне опять сменили пластинку. Чучин вздрогнул от неожиданности: над базаром зазвучала русская песня. Шаляпин! Голос мощный и завораживающий, властвующий над людьми. Разом поутихли разговоры. Все, кто стоял поблизости, слушали певца. Иван вслушивался в звуки знакомого голоса, вспоминая, как двенадцатилетним мальчишкой приехал впервые в Петербург. В тот день ему выпало великое счастье слушать Шаляпина в Мариинском театре…

Как из-под земли выросли перед Иваном трое плечистых афганцев в форме солдат королевской гвардии.

— Русский летчик? — спросил один из них по-английски.

Чучин кивнул.

— Приказ эмира. Следуйте за нами, — сказал гвардеец, коверкая английские слова.

— Куда? Что случилось?

— Приказ эмира, — повторил афганец. — Это рядом. Там все объяснят.

— Но… — начал Чучин.

— Никаких «но», — оборвал его собеседник. — Вы в чужой стране и обязаны следовать ее законам и подчиняться властям.

Аргументация была грубоватой, но неоспоримой.

Они прошли не более ста метров, свернули в тихий переулок и остановились перед массивными воротами в глухой серой стене. Иван ничего не понимал, теряясь в догадках. Один из гвардейцев осторожно постучал в дверь, она раскрылась, и в то же мгновение Ивана втолкнули во двор. Оказать сопротивление он не успел — сильный удар в затылок сбил его с ног.

Подполковник Вуллит был взбешен. Он шагал из одного угла комнаты в другой, на секунду замирал на месте и снова принимался нервно вышагивать. Ахмед Али никогда не видел его в таком состоянии и стоял перед Вуллитом как провинившийся школьник, безуспешно пытаясь оправдаться.

— Напрасно, сэр, — говорил он тихим голосом, — вы вызвали меня из Кабула и сами приехали сюда. Именно сейчас в интересах дела мне следует быть в столице.

— В интересах дела? — взорвался Вуллит. — Да о каком деле вы говорите, если русские преспокойно доставили свои самолеты и не сегодня завтра поднимутся в воздух? Я был вынужден оставить консульство в Кашгаре и тайно пробираться в Афганистан, чтобы самому на месте выяснить обстановку и закончить операцию.

По рябому лицу Ахмеда Али пробежала тень, лоб покрылся испариной.

— Сэр, вы сами допустили ошибку, доверив это дело Энверу-паше. А теперь требуете, чтобы я в считанные дни исправил чужие промахи, — перешел он в наступления, соображая, как выкрутиться, если подполковник знает о его сделке с Алим-ханом.

— Энвер-паша — наш стратегический союзник, — резко обернувшись, сказал Вуллит. — В его руках реальная сила, и не видеть этого — значит потерять умение трезво оценивать ситуацию в целом. Эта старая лиса Алим-хан уже давно представляет собой политический труп. Только глупцы могут рассчитывать, будто он сможет удержать в своих руках Туркестан, когда мы сметем там красных. Нам нужен лидер, в которого народ сможет поверить и который обладал бы твердой рукой. Кроме генерала Энвера, такого человека нет.

— Вам виднее, — уклончиво ответил Ахмед Али. — Но я бы не стал открыто задевать интересы, как вы выразились, «политического трупа». Он хитер и может нарушить наши планы.

— Прекратите, Дональд, — властным голосом прервал его Вуллит. — Вы прекрасно знаете, что не один я определяю нашу политику на Востоке. А в результате все, абсолютно все летит кувырком. В Форин-офисе были уверены, что нам удастся затянуть подписание договора между Афганистаном и Советской Россией. И что же? Договор был подписан в феврале и уже выполняется. С каждым днем Аманулла-хан укрепляет свое положение. Да и кто захочет прислушиваться к нашему мнению, если даже такое простое задание — сорвать организацию летной школы — мы не в состоянии довести до конца.

— Такое простое задание! — вспыхнул Ахмед Али. — Да его не так-то просто выполнить. Караван усиленно охранялся королевской гвардией, афганцы следили за каждым, кто приближался к отряду.

— Можно было сделать это еще в Туркестане, тем более что информацию мы получили вовремя, — недовольно пробурчал подполковник, однако тон, которым это было сказано, свидетельствовал, что его настроение меняется в лучшую сторону.

У Ахмеда Али отлегло от сердца. Вуллит не догадывался ни о старике Тахире, ни о поездке в Туркестан по заданию бухарского эмира. «А если и узнает — всегда можно будет прикрыться гибелью самолета в Термезе», — подумал он. Никто не докажет, что она произошла не умышленно, в то время как Ахмед Али, рискуя разоблачением, не отходил от самолета на случай, если люди Энвера-паши попытаются уничтожить машину.

Ахмед Али достал из кармана по-восточному яркий носовой платок и промокнул пот со лба. Вуллит наблюдал за ним с нескрываемой иронией.

— Дональд, — неожиданно спросил он, доставая сигару, — кем бы вы были, если бы не встретили меня? — И, пустив струйку дыма, ответил сам: — Вы были бы нищим, ничтожеством. Это я сделал из вас человека.

— И что же вы хотите от меня теперь? — не понимая, куда клонит подполковник, спросил Ахмед Али.

— Немного, — спокойно ответил Вуллит, — хотя бы каплю благодарности. Я верил в ваши способности, но вы все чаще разочаровываете меня.

— Не знаю, как сложилась бы моя судьба без вас, — раздраженно, однако с достоинством сказал Ахмед Али. — Для меня ясно одно — я мог бы открыто, не прячась, ходить по улицам, растить детей. А деньги… — он замялся. — Умный человек всегда найдет возможность их заработать. Особенно здесь, на Востоке.

— Ничего, это скоро пройдет. После того как я ушел из авиации, мне пришлось работать и в Европе, и в Америке, и на Ближнем Востоке, и я ни разу не попался. Но если желаете, можете отправляться куда глаза глядят.

Вуллит открыл серебряный портсигар и подчеркнуто вежливо протянул Ахмеду Али.

— Мы-то легко обойдемся без вас. А вам советую не забывать Гильберта. Знаете, о ком я говорю? Так вот, он уехал в Европу и там спился. За три месяца растратил все, что успел накопить, и умер больной и нищий. И мне ничуть не жаль его. Это естественный конец для каждого дурака. — Подполковник помолчал, а затем добавил: — Или для того, кто возомнил себя слишком умным.

Он встал и снова прошелся по комнате. Потом повернулся к Ахмеду Али и в упор посмотрел ему в глаза.

— Хотите, Дональд, я скажу, о чем вы сейчас думаете? О том, как ловко провели старика Вуллита. И о том, как удобно получать деньги сразу от двух хозяев — от меня и Алим-хана. Что, разве не так?

Ахмед Али дернулся, но подполковник жестом дал понять, что не желает выслушивать никаких объяснений.

— Я не буду взывать к совести, — спокойно продолжал он. — Тем более для вас это понятие абстрактное. Что поделаешь, издержки воспитания…

Вуллит зло прищурился и, заложив руки за спину, отошел к столу.

— Страшно другое, Дональд. Вы со своим торгашеским миропониманием спутали карты в большой игре. А этого не прощают. Хотите узнать, чем обернулась ваша жадность? Сегодня Энвер-паша перешел границу. Сейчас все его силы в Туркестане[4]. Но он не получил денег, на которые рассчитывал, после гибели каравана. А эти деньги — сотни, быть может, даже тысячи сабель, способных сыграть решающую роль.

Ахмед Али растерянно провел носовым платком по лицу, молча наблюдая за Вуллитом. Он чувствовал себя растоптанным, мысли путались и рвались в его голове. Опереться было решительно не на что. А это означало только одно — конец…

— Единственное, что может помочь в вашем положении, — насладившись паникой своего агента, прервал молчание подполковник, — скорейшее завершение операции по уничтожению летной школы и дискредитации русских летчиков.

Он помолчал. Продолжил с усмешкой:

— Кстати. Этот Чучин…

— Да, господин подполковник, — с готовностью откликнулся Ахмед Али, хватаясь за эту идею как за спасительную соломинку.

— Этот Чучин мне знаком.

— То есть?

— В прежние времена, когда я был пилотом, доводилось сталкиваться. Я… даже внес определенный вклад в его становление как летчика… Превратности судьбы, не так ли?

— Превратности истории скорее, — отвел взгляд Ахмед Али, в голове которого уже начали вырисовываться пока еще смутные контуры плана.

— Если бы тогда знать… — продолжил Вуллит, щелкнув пальцами. — Какая оригинальная фраза, не правда ли?

Ахмед Али тактично промолчал и после паузы, возвращая разговор в прежнее русло, сказал:

— У меня есть интересный план, как можно покончить не только со школой. Дайте время и…

— Лондон, — перебил его подполковник, — требует немедленных действий. Они не хотят больше ждать. Так что у вас за план?

Пришел в себя Иван в полутемной комнате. Нестерпимо болела голова. Мучила жажда. Связанные за спиной руки затекли. Чучин с трудом поднялся и подошел к крошечному оконцу, которое выходило во двор. Там возле бассейна стояли какие-то люди.

«Рябой дервиш!» — узнал одного из них Чучин, и сердце его обдало холодком.

С дервишем беседовал холеный высокий европеец, лицо которого показалось Ивану знакомым.

Он снова перевел взгляд на рябого. На нем была доходившая почти до колен белая, вышитая тонким узором рубашка, стеганый, обшитый золотой нитью бархатный жилет и шаровары, туго стянутые у пояса и спадавшие узкими складками до лодыжек. На ногах — кожаные сандалии с сильно загнутыми вверх носками.

Лжедервиш повернулся и что-то негромко крикнул. Иван плотнее прижался к окну и заметил двух рослых, вооруженных карабинами и кинжалами афганцев. Они направлялись к дому, и через минуту в двери комнаты, где был заперт Чучин, повернулся ключ. Летчика схватили и выволокли во двор.

— Наконец-то представился случай поближе с вами познакомиться, — сказал рябой по-русски с едва заметным акцептом. — Мой хороший знакомый подполковник Вуллит, у которого вы занимались в Англии, рассказывал о вас как о превосходном пилоте. К сожалению, вы доставили массу неприятностей своему соотечественнику господину Городецкому.

Рябой подчеркнуто вежливо поклонился европейцу, словно представляя его Чучину.

— Так вот, Городецкому пришлось из-за вашего прибытия в Кабул закрыть свою школу, о которой вы, может быть, слышали. Теперь он потерял последнюю надежду раздобыть денег для поездки в Париж.

Чучин не проронил ни звука. Очевидно, поняв, что разговор не получается, замолчал и рябой. Однако взгляд, которым он сверлил Чучина, не предвещал ничего доброго. Но Иван выдержал его спокойно и не отвел глаз. Наконец рябой прервал затянувшуюся паузу.

— Отпустите его и развяжите руки, — приказал он афганцам. — Надеюсь, они не причинили вам боли? — с преувеличенной любезностью спросил он летчика.

Иван промолчал.

— Садитесь, — предложил рябой и сам опустился на расстеленную циновку.

Иван сел.

— Курите? — поинтересовался рябой, раскрывая, портсигар.

Иван отрицательно покачал головой.

— Напрасно, — сочувственно вздохнул рябой. — Хорошая сигара и рюмка шотландского виски после завтрака — единственная отрада в этом захолустье. Особенно при нынешних порядках. Однако пора перейти к нашему делу.

— Разве у нас с вами могут быть какие-то общие дела? — прервал рябого Чучин.

Тот снисходительно похлопал Ивана по плечу.

— Не надо так сразу, даже не выслушав, отвергать деловые предложения. Подумайте хорошенько. У вас свое задание, а у меня свое. Прежде всего разрешите представиться, меня зовут Дональд Джексон.

— Вот как? — удивился Чучин. — Разве вы не афганец?

— Наполовину, — усмехнулся рябой. — Моя мать афганка, а отец англичанин. Но это не имеет никакого отношения к делу. Так вот какое у нас предложение, — продолжал он, рассматривая чеканку на портсигаре, — мы переправим вас в Индию. Захотите — останетесь там, нет — можете ехать в Англию. Летчики такого класса там нужны. Если вас беспокоит вопрос с деньгами, можете не волноваться, платить будут хорошо.

Чучин отвернулся.

— Послушайте, — не унимался рябой. — Вы ведь совсем не знаете Афганистана. Вы здесь не жили, не понимаете местных нравов и обычаев. Афганцам не нужны ваши самолеты. Можете не сомневаться, они их все равно переломают.

Чучин смерил рябого презрительным взглядом.

— Напрасно вы на нас так смотрите, — вмешался в разговор до сих пор молчавший Городецкий. — Мы не разбойники, не людоеды. Если хотите, отпустим вас на все четыре стороны. Только не сегодня, а через пару дней.

— Правда, — вставил рябой, — за это время всякое может случиться.

— Да, — подтвердил Городецкий, — я, например, слышал, что возмущенные афганцы собираются уничтожить аэропланы. Когда вы вернетесь, вас будут спрашивать, где вы провели эти дни. Вразумительно объяснить вы ничего не сумеете. А мы, со своей стороны, поможем властям подыскать для вашего загадочного исчезновения удобную нам версию. И не обессудьте, если она кое-кому придется не по вкусу.

— Даже если меня не будет, останется Гоппе, — твердо ответил Чучин.

Городецкий с пренебрежением махнул рукой.

— Это уже наша забота.

— Я вижу, — презрительно бросил Иван Городецкому, — вы здесь большой человек.

— Не обращайте на него внимания, — поморщился Дональд Джексон. — Поймите, — продолжал он деловым талом, — Россия всегда признавала влияние Британии в Афганистане. Так было раньше, будет и впредь. Мы ничего не имеем ни против вас, ни против Гоппе. Но английское правительство не может допустить существования в Кабуле советской школы.

Вдали раскатисто прогрохотал пушечный выстрел. «Уже десять часов, — подумал Иван. — Быть может, Камал догадался сообщить в летную школу, что я не пришел? Но даже если и так, где они будут меня искать? В любом случае нужно постараться выиграть время».

Иван взглянул на рябого, смотревшего на него выжидательно. «Надо тянуть время. Надо, чтобы хватились», — подумал Иван.

— Зачем вы в Бухаре убили Тахира? — первое, что пришло в голову, сказал Чучин.

От неожиданного вопроса рябой, казалось, на мгновение растерялся. Но тут же взял себя в руки — не спеша раскурил сигару, затянулся, жмурясь от удовольствия.

— Старик потерял чувство меры, — объяснил он, скорчив трагическую мину. — Сначала отказался помочь. Я стерпел и простил, но, когда он решил донести на нас в ЧК, терпение мое лопнуло.

— В чем же Тахир должен был помочь вам? — насмешливо прищурился Иван. — Расправиться со мной?

— Уверяю вас, — ответил рябой, — что это мы могли бы сделать и без Тахира. Тахир…

В этот момент кто-то забарабанил в ворота, и Чучин так никогда и не узнал, что собирался ответить ему Дональд Джексон.

Взглянув на ворота, рябой проронил:

— У нас еще будет время продолжить разговор. А сейчас эти господа проводят вас.

Два охранника взяли Ивана под руки и снова повели к дому.

— И все-таки, — с укором сказал Махмуд-бек Тарзи, — я настаиваю, чтобы вы отказались от ваших ночных прогулок.

— Так вы считаете, что я должен показываться на улицах Кабула только в таком виде, как сейчас? — добродушно улыбнулся эмир.

Аманулла-хан был в полном парадном облачении. На нем был черный мундир с орденами. На круглой шапке сверкал тридцатью двумя гранями большой бриллиант — символ власти. Бриллианты украшали и рукоятку сабли.

— А если мне иногда хочется посмотреть, как живут люди, и я иду в город переодевшись, чтобы меня никто не узнал? Или если мне просто хочется прогуляться по ночному городу, что в этом страшного? — поглаживая темные бархатные усы, спросил эмир.

— В вас столько бодрости и оптимизма, — не сдержал ответной улыбки Тарзи, — что я могу только позавидовать. Но что делать, если я уже стар! Понимаете, — посерьезнев, продолжал он, — времена Гарун аль-Рашида, к сожалению, давно прошли. Вы рискуете жизнью безо всякой необходимости.

— Со мной всегда охрана. Офицеры хотя и переодеты, но я уверен, что в случае необходимости они и в гражданском платье сумеют исполнить свой долг не хуже, чем в военной форме.

— К сожалению, никакая охрана не в состоянии уберечь вас от выстрела из-за угла, — настаивал на своем Махмуд-бек Тарзи, обеспокоенный упрямством эмира.

— Никто не знает, когда я отправляюсь в город, — возразил Аманулла-хан.

— У вас слишком много врагов, — не сдавался министр. — Даже во дворце. Я взываю к вашему благоразумию.

— Ну вот, — изобразив на лице испуг, произнес Аманулла-хан. — Теперь вы меня пугаете заговорами, неужели вы сами всерьез верите всей этой чепухе?

Министр помрачнел.

— Боюсь, вы недооцениваете сложности той обстановки, которая сложилась сейчас в стране. За последние два дня полиция трижды предупреждала вас о готовящемся покушении, — сказал Тарзи.

— Я считаю, это не больше чем пустые угрозы, которые мы слышали не раз, — возразил Аманулла-хан.

— Однако на этот раз им удалось выследить и захватить человека, который собирался в вас стрелять.

— Да, но он уже скончался на руках у полицейских, — отозвался эмир.

— Мне вся эта история кажется подозрительной, — задумчиво сказал Тарзи. — Я считаю, надо довести ее расследование до конца.

Аманулла-хан подошел к стене, увешанной портретами членов его семьи, остановив взгляд на последнем — портрете королевы Сурайи. Он вздохнул и сел в кресло перед длинным инкрустированным столом.

— Это правда, что в чалме у покушавшегося нашли точно такие фотографии, как в рабатах, где останавливался русский караван? И листовки? Вы видели их?

Тарзи молча раскрыл свою папку и выложил перед эмиром несколько листков, на которых крупными буквами было напечатано на пушту и дари, обоих принятых в стране языках:

— Я выяснил кое-что еще, — нарушил молчание министр, когда Аманулла-хан закончил читать и отложил листки. — Оказалось, покушавшийся — мелкий ремесленник из Герата. У него там была небольшая мастерская. Он занимался изготовлением оружия: кинжалов, ножей, сабель. Мне непонятны мотивы, толкнувшие его на этот шаг. А это наводит на разные мысли… К тому же ремесленник был совершенно неграмотен. Он даже не мог прочесть воззваний. Не исключено, что он и не подозревал об их содержании, — многозначительно закончил министр.

— Можно не знать о содержании листовок, — возразил Аманулла-хан. — Однако, для того чтобы разобраться в смысле этих гнусных снимков, не нужно уметь ни читать, ни писать.

Махмуд-бек Тарзи задумался и снова взял в руки одну из листовок.

— Этот человек хотел убить меня, сомнений никаких нет, — уверенно заявил Аманулла-хан.

— Пожалуй, так, — согласился Тарзи. — Но наша задача выяснить, и кто стоял за его спиной. Если у неграмотного человека находят листочки, которые он не может прочесть, значит, он выполняет задание людей, которым ничего не стоит его обмануть.

— Предположим, вы правы, — не стал спорить Аманулла-хан.

— Странно и другое, — продолжал министр. — Этого человека убили как раз в тот момент, когда полиция должна была арестовать его. Может быть, его специально подставили под удар? Слишком уж много случайностей во всей этой истории.

— Да, слишком много случайностей, — рассеянно повторил Аманулла-хан.

Эмир снова подошел к стене с портретами, долго вглядывался в лицо своей матери.

— Обижается, — сказал он, — что редко советуюсь с ней о государственных делах. А знаете, она проницательная женщина. Но я уверен, — резко повернувшись к Тарзи, произнес Аманулла-хан, — даже она не стала бы отрицать, что все следы ведут к русскому каравану. Не кажется ли вам, что в последнее время он доставил нам немало забот?

— Возможно, — уклончиво ответил министр, — но мне кажется, я знаю людей, которым он доставил гораздо больше забот, чем нам.

— Вы имеете в виду англичан?

Тарзи кивнул.

— Нужно быть справедливым, — сказал Аманулла-хан. — Одно дело подозревать, другое — иметь на руках реальные доказательства. Может быть, следует поговорить с русскими летчиками. Возможно, они сообщат факты, которые помогут расследованию.

— К сожалению, — ответил Тарзи, — теперь это не так просто сделать.

Эмир вопросительно поднял на него глаза.

— Я не успел сообщить вам вторую новость, — ответил Махмуд-бек Тарзи, — один из русских летчиков исчез.