Все знают, как опасны игры с дьяволом, но все равно продолжают играть. Зло вечно, для него не существует границ ни во времени, ни в пространстве. Демоны Старого Света врастают в тучную почву по ту сторону океана, и древнее семя дает ужасные всходы. Детская чистота, девичья невинность, неведение простой души более не послужат защитой от Извечного Врага. Ибо люди сами с готовностью открывают ему дома и сердца свои. Только смерть способна остановить его, но у кого поднимется рука на собственное дитя?
v 1.0 Сканирование и создание файла: Videocool
Лязг металла и звон оконного стекла, вдребезги разбитого невидимым ночным посетителем, его не разбудили.
«Твоя душа», — прошептал голос у него в голове.
Мальчик задрожал. За окном лил дождь, порыв ветра прошелся по почти пустой комнате, коснулся лица старухи, застывшей в некоем подобии сна… Он сознавал все это, но ничто не могло вырвать его из сновидения. Скрипнула и запела открывшаяся дверь, хрустнуло стекло под чьей-то ногой… Звуки балансировали на краю его сознания, но он не мог освободиться от цепких объятий сна.
«Твое сердце», — прошептал голос.
Веки мальчика затрепетали и чуть приподнялись на миг, но он тут же снова закрыл глаза, словно реальный мир был сном, а его внутренний мир — реальностью.
Даже стучащая боль в голове представлялась биением рваной занавески об оконное стекло сна.
Мальчику снился сон. Его внутренний взор был открыт иному миру —
Кто-то пытался оторвать его от всего происходящего. Боль в мозгу вернулась ударом молнии, воспламенила нервы. Мальчик открыл глаза Сон распался на куски.
Человек тряс ею, пока не разбудил, и тут же зажал ему рот рукой. Снова вернулась комната с тенями от занавесок и приоткрытыми дверцами шкафов. За окном прозвучала трель пересмешника Брезжил рассвет. Комната всегда казалась слишком маленькой для такого количества людей. Остальные спали рядом.
На ночном госте были черная кожаная куртка и джинсы. Темные волосы не мешало бы подстричь, зато запах от него исходил едва ли не упоительный, похожий на аромат полыни в пустыне после дождя.
— Ты Сатана? — приглушенным голосом благоговейно спросил мальчик.
Страха он не испытывал. Он не ощущал опасности, исходившей от незнакомца, и не боялся. Мальчик откуда-то знал, что этот человек будет здесь. Знал ЭТО так же верно, как и то, что его сор — знамение.
— Я мог бы им быть, — прошептал человек, и от него резко пахнуло табаком. — Если не будешь шуметь, останешься жив. Понятно?
Мальчик кивнул. Боль снова разлилась по всей голове, изнутри разрывая маленький череп. Когда она возвращалась, а так обычно бывало после очередного Великого Сбора, то не шла ни в какое сравнение с любой другой, даже самой нестерпимой, головной болью. Иногда у него даже шла носом кровь. А временами случались судороги. Мальчик никогда не знал, насколько сильной она будет, он просто знал, что почувствует боль, что она будет сильна, и, как всегда, не прекратится, не измучив его до предела.
Мальчик почувствовал, как; что-то уперлось ему в бок.
Холодный металл.
— Верно, — прошептал человек. — Это пистолет. Я убью тебя, если ты зашумишь или начнешь сопротивляться. Или сделаешь то, что ты, насколько мне известно, можешь сделать.
Мальчика затрясло, и он был не в силах унять крупную дрожь. Ему хотелось вернуться обратно в сон. Ощущение было такое, будто по рукам и ногам ползают полчища муравьев — они кусались, лапками щекотали шею. Хотелось прихлопнуть их и почесаться, но мальчик не рискнул — а вдруг незнакомец выстрелит? Однажды ему довелось видеть, как убили чернохвостого зайца: пуля в одно мгновение разорвала беднягу едва ли не пополам. Лучше даже не думать, что такое может произойти с ним самим.
Вот только знаки на его теле, рисунки…
Он знал, что они движутся — эти картинки у него на плечах. Если бы только соскрести их с кожи! Если бы он мог рассказать незнакомцу с пистолетом о том, что они предвещают что-то недоброе, когда начинают двигаться! Но мальчик понимал, что это не поможет.
Человек улыбнулся, поставил мальчика на ноги и закутал его в потрепанное одеяло. Последнее, что запомнил ребенок в том месте, которое по привычке называл домом, — лежащую на полу и неотрывно глядящую на него старуху. Кровь сочилась у нее изо рта, красные слезы ручьями текли из глаз. Матрас под ней насквозь пропитался кровью. Пальцы все еще сжимали небольшой амулет, который она носила постоянно, — ничего особенного, обычный медальон на счастье.
Мальчик слишком устал и ослаб после прошедшего накануне представления, чтобы сопротивляться. Боль в мозгу всегда возникала после этих шоу. Она была похожа на то, что Великий Отец называл похмельем И сейчас, наутро, мальчику было плохо, сил совсем не осталось, и когда он попытался лягнуть незнакомца, то едва смог шевельнуть ногой.
Этот человек, наверное, убьет его. Мальчик знал, что похитители редко оставляют жертву в живых, — об этом рассказывали в ночных передачах по телевизору, таких, например, как «Разыскиваются в Америке».
Он старался не думать о пистолете, а вместо этого заставил себя вспомнить, как Великий Отец простирал ему навстречу руки и говорил: «Я буду тебе утешением в долине теней».
Вот она, долина, полная теней смерти. Таинственный похититель с пистолетом, одеяло, алое пятно матраса и лежащая на нем старуха с широко раскрытым ртом.
От этой мысли мальчик поморщился. Грохот молотков в голове сделался громче. Боль охватила все его существо.
Стук дождя по крыше казался невыносимым. Дождь был ужасный: сначала падали льдинки, потом будто мелкие камешки заколотили по гофрированной жестяной крыше и, наконец, с неба полилась просто вода.
«Господь мочится на нас за грехи наши», — так обычно говорила старуха, которая ухаживала за ним, ее техасский акцент с годами становился все заметнее. Теперь она мертва и пребывает где-то там, в Великом Запредельном — так его называют, — на картинках, покрывающих его тело, вместе со всем тем, чего больше не существовало. Мальчик мог бы побороться со схватившим его злодеем, но боль в мозгу, нахлынувшая ночью, ослабила его до предела. Несмотря на закрывавшее голову одеяло, в ушах гремело так, будто на него несся целый табун диких лошадей, спускающихся с небес.
Похититель швырнул ребенка на заднее сиденье машины и захлопнул дверцу. Когда они отъезжали, мальчик обернулся и долго смотрел туда, где остался его так называемый дом, ибо знал, что больше никогда не увидит его снова. Заря на дальнем горизонте еще только разгоралась, и приход ее совпал с началом дождя: первые капли забарабанили в стекла машины, смывая грязь. Боль в голове усиливалась, мальчик вновь ощутил покалывание в спине и плечах. Он знал: что бы ни происходило сейчас, это начало того самого, о чем предупреждал его Великий Отец.
Еще немного — и его охватит сияние, оно пройдет по телу, словно электричество по каким-то странным божественным проводам.
Кожа стала невероятно горячей…
И золотистый корабль упал вниз, пропахав красную землю, словно роняя свежие семена в иссохшее поле…
В начале нашею пути все было покрыто завесой тошны и измороси.
«Ты никогда не сможешь повернуть все вспять».
Голос звучал в голове похитителя.
«Ты не сможешь восстановить прежнее положение вещей. Теперь тебе придется довести до конца то, что начал.
Теперь ты обязан довести все до логического завершения.
Постарайся не рисовать в воображении то, что придется сделать с мальчиком».
Единственным чувством, которое испытывал похититель, было некое смутное отвращение, даже не страх, поскольку волна адреналина смыла остатки малодушия. Его больше не трясло от сознания того, что предстоит совершить. Пот высох. Это был уже не план, не замысел, а свершившийся факт. Разумеется, ему пришлось взять себя в руки, чтобы не провалить дело. В противном случае он просто перешагнул бы черту и все то, что обитало внутри его и что в течение долгих лет с таким трудом удавалось сдерживать, вырвалось бы на свободу.
Если какое-либо место может обладать аурой, то это место ею обладало, и его аура — аура тьмы — вызывала в мужчине отвращение, почти физически подавляла. Все вокруг окутывал ореол ночного кошмара Правильнее всего было бы плеснуть керосина на стены и спалить дом вместе с дюжиной спящих в нем Восхищенных, как они себя называли. Однако для людей, посвятивших жизнь Богу, они собрали слишком уж богатый арсенал, который хранили в Нью-Мексико. Если верить прессе, федералы, готовые к показательной атаке, уже окружили квонсетские сборные домики[1], сгрудившиеся среди пыльных холмов возле Лас-Крусеса Похоже, они собирались разделаться с Восхищенными примерно так же, как в свое время с «Ветвью Давидовой»[2]. Но склады оружия Восхищенных были разбросаны по всем Соединенным Штатами Центральной Америке. Религиозное рвение подвигало эту огромную армию психов на формирование милицейских отрядов и провозглашение прихода очередного мессии едва ли не с каждой сменой погоды.
В здешнем анклаве, небольшом и сравнительно безобидном, имелся всего лишь один мессия. За ним-то и пришел похититель. [3]
Они называли мальчика Шплохом[3], иногда — Пророком.
«Странно, что никто не стоит на страже, — недоумевал мужчина. — Странно, что они не ощущают необходимости оберегать своего маленького мессию от людишек вроде меня, которым может прийти охота сотворить с ним что-нибудь нехорошее».
У самого похитителя имелось средство защиты на случай, если его схватят, — последнее средство.
«Не думай об этом. Все, что тебе необходимо, — это мальчик.
Удивительно все-таки, что ни один из них не проснулся. А та женщина на матрасе? Было слишком темно, чтобы что-то рассмотреть, но почему она не вскочила со своего места? Почему не попыталась остановить меня?
И об этом нельзя думать.
Как и о том, что могло совершиться здесь прошлой ночью. Не исключено, что они провели какой-нибудь ритуал во имя Бога — что-то вроде коллективного распития лимонада с цианистым калием или вечеринки на тему «Давайте отправимся на Небеса все вместе и прямо сейчас!»
Эти Восхищенные как раз из таких психов. Их религия насквозь проникнута идеей смерти. Так что не будет ничего удивительного, если утром всех их найдут мертвыми».
Всех, кроме мальчика.
Как там Фэйрклоф его называл?
«О да, «Свет Азраила». Весьма точно с библейской точки зрения, если учесть, что Азраил — ангел Смерти. А Свет Азраила просто некий феномен, когда всякие идиоты впадают в безумие и убивают себя в присутствии света Святости. Ладно, пусть Фэйрклоф и всякие там Восхищенные прикрывают отсутствие у них воли к жизни разными выспренними религиозными фразами. «Свет Азраила, — заявила, например, одна блондинка, участвовавшая в христианском шоу, — это теплое свечение божественной любви, но не плотское, а духовное. Плоть только оболочка, как эти блузка и юбка, которые на мне надеты, и мы должны избавиться от нее, чтобы ступить в вечный свет».
Да пошли они подальше, все древние религии!» Это место — средоточие тьмы. И ни заря, ни чертов Свет Азраила не смогут ее рассеять.
«Мне известно и другое название для Света Азраила, — подумал он. — Лунный огонь».
Ему, Стоуни Кроуфорду, нужно было только посадить мальчишку в машину и убраться куда-нибудь подальше от кучки ветхих домишек посреди Техаса Вонь стояла невообразимая. Казалось, все вокруг пропахло застарелой кровью, словно какое-то существо умерло, причём давным-давно, и с тех пор лежит в куче экскрементов, будто в ожидании воскрешения. Кроуфорду не терпелось выбраться из лабиринта лачуг и трейлеров и снова оказаться в своей машине. Да еще эти клетки, набитые гремучими змеями, застывшими и жуткими, под днищем трейлера, поставленного на шлаковые блоки. Господи, какой коптар! С людьми, которые держат для церковных служб пятьдесят гремучих змей, не стоит связываться.
Мальчишка сидел не шевелясь, будто окаменел. Ну и хорошо. Стоуни еще нужно было следить, нет ли погони.
«К черту этот культ смерти! К черту суеверных дикарей, поборников «Евангелия Новой эры, верящих в силу змеиного жира, в грозовые тучи и в то, что маленький мальчик способен призвать дождь на иссохшую землю».
Он вздрогнул, забираясь на водительское сиденье: почудилось, что за одной из лачуг стоит какой-то человек и наблюдает за происходящим, как: будто смотрит спектакль под названием «Похищение двенадцатилетнего мальчика, чудотворного ребенка Юго-Запада, предрекающего погибель, мальчика, исцелившего страждущего, мальчика, поднявшего с постели покойника, мальчика, который возвращал зрение слепым и учил ходить безногих, нового мессию Техаса и всего мира, воплощенного Шилоха».
Стоуни читал статьи во всех дешевых журналах и желтых газетах, смотрел телешоу, в которых парнишку выставляли перед камерами, пока какая-нибудь платиновая блондинка с косметикой вместо мозгов старалась вытрясти из публики как можно больше денежек.
«Погибель грядет, и Пророк наше спасение! — надрывалась она — Пошлите десять, двадцать, пятьсот долларов — сколько можете — и примите участие в великом слиянии небес и земли!»
Они продавали за пятьдесят баксов каждое слово мальчишки, словно это было божественное откровение!
«Наверное, я настоящий дьявол, раз похитил мессию. Нет, даже хуже дьявола, поскольку собираюсь увезти мальчика и…
Хватит представлять себе, как все произойдет! Ты слабеешь, когда думаешь об этом Начинаешь как идиот распускать нюни по поводу детской невинности, любви, заботы о ближнем, говорить себе, что это, в конце концов, всего лишь маленький мальчик и ты даже не знаешь, тот ли это ребенок, ведь однажды ты уже промахнулся и похитил совершенно другого парнишку».
«В прошлый раз — помнишь? — зашептал внутренний голос. — Ты, тогда двадцатилетний остолоп, схватил не того ребенка и побежал, а когда притащил его на место, чтобы отправить в Царствие Небесное, выяснилось, что это самый обыкновенный мальчишка Ничем не примечательный. Невинный. Глупый. Страшно напуганный. Тебе не оставалось ничего другого, кроме как любым способом заставить его молчать, и ты понял, что единственный выход — убийство.
Но вместо этого ты показал ему нечто кошмарное: место внутри себя, увидев которое никто не остается в здравом уме. Ты позволил ребенку заглянуть чуда, зная, что от подобного зрелища он лишится своего четырехлетнего умишка и оставшуюся часть детства проведет в страхе, что ад в любой миг может разверзнуться под его ногами.
Вот такую дерьмовую жизнь ты устроил ни в чем не виноватому, схваченному по ошибке ребенку.
А сейчас ты твердо уверен, что рядом с тобой именно тот мальчик?
И кто после этого чудовище, а, Стоуни?»
— Я, — прошептал он.
Они ехали в старом обшарпанном «мустанге», купленном за сто пятьдесят семь баксов в городишке на самом юге, который назывался Козвей-Центр. Пожилой продавец назвал Стоуни дураком и заявил, что машина не стоит даже таких денег, что эта колымага не провезет его по всему побережью: в лучшем случае дотянет до Северной Каролины, а оттуда «выбирайся как сумеешь, но уже на своих двоих. Только Богу или Провидению известно, почему этот кусок старого ржавого железа все еще на ходу». Мркчина напомнил Стоуни отца Сходство было очень сильным, главным образом в форме рта и выдвинутой вперед челюсти уголовника, а вот глаза смотрели по-другому. На самом деле Кроуфорд не поверил старику, поскольку вообще никогда и никому не верил по-настоящему. Он дважды просмотрел все имевшиеся в запасе карты и решил, что «мустанг» ничем не хуже любой другой машины, которую он сможет найти в данный момент. А поскольку ту, на которой ездил раньше, он разбил, иного выхода не былр. Наличных у него оставалось всего ничего, а впереди ждала невыполненная миссия.
Вот что это такое. Просто миссия.
Стоуни Кроуфорд бросил взгляд на бардачок.
«Даже не думай об этом. Простая мысль может дать ему знать, что там лежит».
Стоуни прогнал возникший в голове образ.
«Следи лучше за дорогой», — приказал он себе.
Мальчик уснул среди подушек и одеял на заднем сиденье. Стоуни позаботился о том, чтобы ребенку было удобно, и не хотел слишком сильно пугать его раньше времени. У мальчика были довольно-таки длинные темные волосы. Лицо покрыто густым загаром от техасского солнца Круглые зрачки, как еще раньше заметил Стоуни, заглянув в широко открытые глаза парнишки, казались чрезмерно расширенными, как будто после каких-нибудь капель, повышающих чувствительность к свету. Как бы то ни было, Стоуни узнал мальчика практически сразу и в шоке с трудом подавил в себе желание броситься прочь. Он разыскивал этого ребенка почти двенадцать лет и вот наконец-то нашел Теперь Кроуфорд понимал, почему ошибся с тем, предыдущим, ребенком: потому что искал его не по тем признакам. Но стоило ему увидеть этого мальчика, ощущение было такое, будто он сунул руку в корзинку с электрическими угрями.
Он сидел в самом конце классной комнаты — единственной в крошечной школе на окраине паршивого городишки — и наблюдал за мальчиком В воздухе стоял запах разложения: эти придурки притащили в школу три трупа, как будто мальчик и в самом деле смог бы вернуть их к жизни. Ну да, эти фанатики хотели знать, действительно ли вернулся не то Христос, не то Антихрист — им все равно, по какому поводу пропеть аллилуйю, лишь бы сбылось написанное давным-давно в одной старой книге, им плевать на то, что на самом деле представляет собой этот мальчик. Им не нужны все его способности.
Аллилуйя, он превращает вино в воду! Аллилуйя, он заставил льва лечь рядом с ягненком! Аллилуйя, он познал огонь ада, а судьба мира начертана прямо на нем! Слава Всевышнему, нашелся наш Спаситель! Давайте же восхвалять его, прежде чем затащить на какой-нибудь крест и вытряхнуть душу!
Но Стоуни ясно видел сущность ребенка, понимал его и сознавал, что придется с ним сделать.
«Да, с этим мальчиком».
Пальцы вцепились в руль. Кроуфорд принялся было за привычные упражнения для релаксации, но его снова охватил страх перед тем, что предстоит совершить.
Он моргнул и в миг внезапной слепоты увидел, как алые птицы слетели с кожи, раскинули крылья на все небо, закружились в потоках ветра и затем вновь собрались в стаю, образовав сплошную стену огня, от которой исходил такой жар, что плавилось стекло.
«Это было очень давно, мой друг», — послышался в его голове успокаивающий голос — голос старинной подруги, чей образ он хранил в душе уже много лет.
Нора…
«Все это было очень-очень давно, а что прошло, то прошло. Теперь тебе остается только смотреть на дорогу и гадать, ждет ли впереди поворот и впишешься ли ты в него».
Равнины сменились холмами, поросшими роскошными сосновыми лесами. От Техаса до Арканзаса лило как из ведра, и это было совершенно неестественным для северо-восточного Техаса — такое впечатление, что разверзлись хляби небесные. Грузовики, идущие впереди, окатывали водой лобовое стекло его машины, и на нем оставался слой серо-коричневой грязи, которая еще больше ухудшала обзор, и без того неважный при меркнущем под нависающими тучами дневном свете. «Дворники» метались, но в опускающихся сумерках видимость все равно оставалась плохой. По дороге текли потоки воды.
Дождь прекратился сразу за Литл-Роком. Движение нельзя было назвать оживленным. Подсвеченные красными огоньками вывески нескольких придорожных мотелей, сообщающие о наличии свободных мест, манили Кроуфорда, но он знал, что не позволит себе расслабиться и не сможет заснуть. Стоит только дать волю эмоциям — и он может отпустить мальчишку или просто остановиться из страха, из опасения, что ошибся. А что, если все с ним происходящее всего лишь случай тяжелого помешательства и вечно живущее внутри его воспоминание на гамом деле не более чем выдумка.
Он мог бы убить себя, придумать какой-нибудь подходящий способ.
«Проспать тысячу лет, — прошептал голос у него в голове. — Стать частью ничего, пустоты и всего сразу. Всеохватного бытия, раскинувшегося во все стороны, словно пожар. И больше уже не томиться в тюрьме из плоти и костей».
Нора в своей неподражаемой манере принялась высмеивать этот голос: «О боже! Ты готов пойти и броситься в пруд с двухсотпудовым грузом на шее, тогда как тебе достаточно всего лишь сбросить с себя этот груз. Ты вознес свои комические страдания на уровень искусства. У тебя просто талант к этому. Стоуни, мальчик мой, ну когда же ты научишься брать ответственность на себя и разгонишь всех своих демонов?»
К этому моменту его пальцы окаменели на руле. Он не спал уже сорок восемь часов и не знал, сколько еще продержится. Во рту стоял вкус, похожий, как ему казалось, на вкус крови. Чувство, которое испытывал Стоуни, не было страхом или потрясением — это было осознание. Осознание всего. Не того, что было сделано, но того, что предстоит совершить. Кроуфорд то и дело бросал взгляд в зеркало заднего вида, ожидая увидеть преследующую его полицейскую машину. Или, может быть, обитателей того жуткого места, маленького придорожного городка в Техасе, затерянного посреди ничего, пустоты, белого пятна на карте. Именно в таких местах могут происходить подобные вещи.
Эти люди…
Люди, которые поклонялись мальчику.
«Это не настоящие демоны, ты сам их сотворил. Если ты посмотришь на них внимательно и разглядишь их истинную сущность, то поймешь, что они просто откликнулись на твой призыв и явились из Вселенной».
Казалось, Нора здесь, рядом, точнее внутри его.
Он знал, что все дело в его воображении. Всегда только в его воображении. Он сам позволяет голосам звучать, особенно в ситуациях, подобных этой.
«Я похитил ребенка из Техаса и протащил его за собой через полстраны, у меня есть пушка, у меня есть… (Нет, я не должен думать об этом, и этого не произойдет на самом деле, нельзя даже смотреть на бардачок)».
— Зачем ты живешь во мне? — спросил он как-то голос Норы, понимая, что совсем спятил, если обращается с вопросом к одному из голосов, звучащих у него в голове.
«Потому что, — последовал ее ответ, — ты не позволяешь мне уйти».
Стоуни отчаянно старался не прислушиваться к какофонии голосов внутри себя.
— Я не сумасшедший, — заявил он.
И осознал, что произнес эти слова вслух.
Он глянул в зеркало заднего вида на мальчика.
«Я похитил человека Совершил тяжкое уголовное преступление.
Я могу стать убийцей. Еще одно тяжкое уголовное преступление.
Нет, все обстоит еще хуже. За пределами человеческого закона существует другой закон. В мире есть справедливость превыше человеческой справедливости.
Мой удел — вечное проклятие! Моя единственная дорога ведет к вечным мукам!»
В какой-то момент он стал воспринимать все происходящее на дороге как кино, спроецированное на лобовое стекло машины: просто картинки из прошлого, лица людей, большой летний дом на мысе Джунипер. Он заставил себя сосредоточиться, чтобы сквозь призрачные видения различать дорогу.
Все исчезло так: же внезапно, как и появилось. Осталась только дорога впереди — прямая и пустынная.
Небо посветлело, грозовые тучи рассеялись, словно сон в свете дня.
Воздух наполнился запахами сырой осени, теплая влага туманного октября щекотала горло. Вода, оставшаяся после дождя, испарялась под лучами солнца. Он снял темные очки и устремил взгляд в чистое небо — в необъятную голубую пустоту, простиравшуюся в бесконечность. Сколько ни гляди за горизонт, этому небу нет ни конца ни края. Ни облачка впереди. Никаких темных пятен — одно лишь ясное небо. Стоуни испытал невероятное облегчение: с того момента, когда он наконец отыскал того, за кем охотился, дождь особенно сильно действовал на нервы, казалось, что капли стучат где-то внутри головы, словно гвозди по камням. Или гвозди, с глухим звуком впивающиеся в ладони.
Лишь изредка дождь был просто дождем.
Как только ливень прекратился, мысли потекли более плавно.
— Я хочу есть, — послышался с заднего сиденья голос мальчика.
— Чуть позже.
— Идет война, — сказал мальчик.
— Да, именно так.
— Да, война. Между Добром и Злом, Небесами и адом, — произнес мальчик таким тоном, словно это вдалбливали ему лет с трех. — Все мы в ней участвуем, а я словно огонь на море.
— И он на тысячи лет связал змея и…
— Ты знаешь Писание? — спросил мальчик, явно потрясенный.
— Ты не мессия, мальчик, так что даже не вспоминай о тех болванах, от которых мы уехали. — Стоуни хмыкнул. — Не обращай внимания, парень. Наверное, у меня просто плохое настроение, — поспешно извинился он.
Молчание в салоне сделалось невыносимым. Стоуни включил радио. Выбирать пришлось между музыкой кантри и проповедниками. Музыка победила без боя. Стоуни поймал последний куплет старой песни Чарли Прайда «Пожелай ангелу Доброго утра». Мальчик на заднем сиденье принялся негромко подпевать.
— Что скажешь насчет вон того заведения? — Стоуни указал на «Вафельный домик» при дороге.
— По-моему, — отозвался мальчик, — у тебя все еще плохое настроение.
— У меня всегда плохое настроение, малыш. Так как «Вафельный домик»?
— Лучше бы в «Макдоналдс».
— Ты готов ждать до следующего «Макдоналдса»? До него, может, еще полчаса ехать придется.
— Ладно, как скажешь, ты же здесь главный. Голос мальчика звучал почти весело.
— Тебя, похоже, не очень беспокоит вынужденное путешествие, — произнес Стоуни, останавливаясь перед «Вафельным домиком». — Ты даже не сопротивлялся, когда незнакомый человек запихнул тебя в машину и повез бог знает куда Мальчик пожал плечами.
— Так ведь пушка-то у тебя, а не у меня.
В кафе, сидя за грязным столиком, мальчик рассматривал запаянное в пластик меню.
— Наверное, у меня глаза больше живота Я хочу все, что здесь перечислено.
— Полегче, парень, — сказал Стоуни. — Уложись в пять долларов — ладно?
Подошла официантка, протерла столик и приняла заказ.
— Овсянку, две сосиски, три яйца, два блинчика и большой стакан молока, — попросил мальчик.
Стоуни проверил содержимое бумажника К сожалению, в нем оставалось очень мало банкнот. Там же лежала и небольшая фотокарточка — память о прошлом: пятнадцатилетняя девочка со смуглой кожей и темными волосами. Красивые глаза Обаятельная улыбка На шее маленький золотой крестик.
— Мне ничего, спасибо. Хотя, нет, пожалуй, какой-нибудь тост. Да, один тост. И чашку кофе.
Мальчик посмотрел на него удивленно.
— А я собираюсь заправиться как следует. — Он отпил воды из стакана — У меня в твоей машине все кишки растрясло, мистер.
Всякий раз, когда машина ломалась, (а это случалось довольно-таки часто), ему удавалось вновь заставить мотор работать. Один раз на стоянке дальнобойщиков под Мемфисом он обжег правую руку, снимая колпачок с распределителя зажигания. Воздух затянуло кислотным дымом, но он сумел поменять кое-какие переключатели и купил новый температурный датчик, после чего машина всю ночь бежала как миленькая.
За шесть часов путь мальчишка пять раз выходил, чтобы пописать, но все равно никак не мог расстаться с двухлитровой бутылкой кока-колы — присосался к ней так, будто пил последний раз в жизни.
Он сидел на заднем сиденье и листал старые номера «Таймс» и «Лайф», доставшиеся Стоуни вместе с машиной, а когда разгорался день, накрывался с головой одеялом и вроде бы засыпал. Никто не обращал на него особого внимания. На одной из стоянок, когда мальчик, рванув к автоматам с чипсами, пробегал мимо симпатичной южанки с большой копной волос, та потрепала его по голове. А чуть позже другая женщина с теплой доброжелательной улыбкой жительницы Джорджии сказала: «Ваш сын такой живчик!» Если бы она только знала. Каждые несколько часов мальчик объявлял, что проголодался. В одном из кафе той ночью он прикончил два бигмака, потом большую порцию жареной картошки, кока-колу и шоколадный молочный коктейль. Мальчишка не мог устоять перед кока-колой и второй его слабостью — шоколадными батончиками «спикере». Заднее сиденье было сплошь усеяно их обертками. Каждый раз, когда Стоуни останавливался, чтобы купить сигарет, заправиться или выпить чашечку крепкого кофе, мальчик требовал еще и еще «сникерсов». Здоровое пристрастие к нездоровой пище, обычное для двенадцатилетнего ребенка На стоянках для грузовиков парень делал все свои дела, умывался, но далеко не уходил Такое впечатление, что окружающего мира он боялся больше, чем Стоуни. Отлично, если так, значит, мальчишка никуда не денется. Он будто приклеился к своему похитителю.
Однако, если говорить серьезно, Стоуни даже пугала такая доверчивость. Он старался вообще не думать об этом. Он был не из тех, кто привык выказывать свои страхи, особенно перед ребенком.
Говорили они немного — так, перебрасывались время от времени парой слов. Мысли о ребенке на заднем сиденье и о том, как все сложится, когда они доберутся до места назначения, нервировали Стоуни.
Б четыре часа утра они пересекли границу штата Виргиния. Стоуни устал, но не хотел искать подходящее для отдыха и сна место, пока солнце не поднимется достаточно высоко. Что касается мальчика, то он вовсе не выглядел сонным — кажется, ему очень даже нравилось смотреть на звезды, на мелькающие за окнами деревья, дома, на несущиеся по шоссе машины и бесконечную белую ленту дороги, ведущей на север.
Солнце наконец-то взошло, и Стоуни почувствовал, что окончательно выдохся и не в силах ехать дальше.
— Куда же все-таки ты меня везешь? — спросил мальчик.
За последние девять часов они обменялись лишь несколькими фразами.
Стоуни бросил взгляд в зеркало заднего вида и не смог скрыть улыбки. Говор парнишки был типичен для белых бедняков Юга. Он мог бы вырасти самым обычным деревенским парнем или стать водителем грузовика, заиметь пушку, а может быть, и лабрадора-ретривера, который сидел бы у него за спиной, а по полу каталось бы несколько банок с пивом Стоуни усмехнулся. Господи, как же он устал! Совершенно вымотался и в то же время никак не мог расслабиться.
— Слушай, — ответил он. — Я хочу свернуть куда-нибудь с дороги и поспать. Что скажешь?
Мальчик пожал плечами.
— Мне все равно. Хотя бы какое-то время отдохну от вони твоих мерзких сигарет.
— Остановимся в мотеле или, может, гостинице «Эконо лодж»[4],— предложил Стоуни, глядя на дорогу.
Он перевел взгляд на зеркало заднею вида и заметил, что лицо ребенка изменилось. Это длилось всего лишь долю секунды — возможно, обманчивое впечатление создала игра предрассветных теней или Стоуни просто померещилось от недосыпа.
Неркели этот парнишка действительно мог так улыбаться? Неужели его обнажившиеся на миг в улыбке зубы действительно были острыми, как заточенные маленькие кинжалы?
— Следи за дорогой.
Голос мальчика вернул Стоуни к действительности. Оказалось, машина съехала на обочину и теперь скребла колесами по гравию. Стоуни снял ногу с педали акселератора, крутанул руль и нажал на тормоз.
— Держись крепче, — вёлел он.
Однако машина плавно снизила скорость и остановилась у края дороги.
Мальчик прошептал несколько слов — что-то похожее на молитву.
— Что ты сказал? — переспросил Стоуни.
— Мадонна хайвэя, — повторил мальчик. — Вон там.
Он постучал по оконному стеклу.
Бросив взгляд в указанную сторону, Стоуни увидел запертый придорожный ларек, древние, как пирамиды, топливные насосы и чудовищных размеров вывеску, гласившую:
«НЕ ПРОПУСТИТЕ ВОСЬМОЕ ЧУДО СВЕТА! МАДОННА ХАЙВЭЯ! КТО ОНА? ОТКУДА ОНА ПРИШЛА? В ЧЕМ ЕЕ ТАЙНА?»
— Может, зайдем? — спросил мальчик.
— Закрыто, — ответил Стоуни. — Видишь? На вывеске написано, что работает до пяти.
— Я имел в виду потом, позже, — пояснил мальчик.
Стоуни ничего не ответил. Он смотрел на маленькую жалкую постройку, выкрашенную в небесно-голубой цвет и покрытую рубероидом. Топливные насосы, пусть и обшарпанные, были здесь самым выдающимся произведением искусства Перед ними стояло несколько дешевых подделок под статуи греческих юношей, фламинго и пластмассовые гуси. На широком куске фанеры была изображена Дева Мария в голубом платье с младенцем Иисусом на руках. Лоб Мадонны украшала диадема из звезд. Младенец Иисус сжимал в маленькой ручке красный камень. Лучи поднимающегося на востоке светила заиграли на поверхности старых болтов, обрамлявших рисунок. Солнечные лучи горели огнем на кругляшках блестящего металла, похожих на кривые зеркала.
У дороги стоял указатель: «Закусочная-мотель, 3 мили».
— Ты вообще собираешься рассказать мне, кто ты такой? — спросил мальчик, правда, без всякого интереса в голосе. Он уже завернулся в тонкое одеяло и явно собирался поспать.
— Конечно, — кивнул Стоуни. — Разумеется, расскажу. Чуть позже.
Однако он вовсе не сделает этого.
Он не был уверен в том, что знает сам, зачем ввязался в такую авантюру.
Зачем он возвращается домой с мальчишкой, которого похитил из жалкой лачуги в Техасе?
Мотель оказался семейной гостиницей на двадцать номеров. Женщина средних лет, сидевшая за конторкой, бросила взгляд на машину, припаркованную в тени на краю стоянки.
— Сколько вас?
— Я один, — ответил Стоуни. — И падаю с ног от усталости.
— Ехали всю ночь? — поинтересовалась хозяйка, медленно протягивая руку за ключом.
Он кивнул.
— Еду в Балтимор навестить сестру.
— Никогда там не была, но слышала, что это отличный город. Только движение там ужасное. — Она сняла с крючка ключ, и прикрепленная к нему гигантская оранжевая бирка громко звякнула. — Номер пятнадцать. Первый этаж. Чтобы войти, нужно толкнуть дверь и после этого повернуть ключ, иначе замок заест и мне придется пригласить слесаря. Вызов обойдется в двадцатку, а за комнату я беру с клиентов всего двадцать два доллара.
— Понятно, — кивнул Стоуни, протягивая руку.
«Спасибо за южное гостеприимство», — мысленно поблагодарил он с усмешкой.
— Пятнадцатый, — повторила хозяйка, — отсюда налево. Повесьте на дверь табличку для горничной с просьбой не беспокоить.
— А вы не можете просто предупредить горничную, чтобы она не входила? — с легкой долей раздражения спросил Кроуфорд.
— Горничная — это я, — сообщила женщина. — Но я забуду, мистер… — Она посмотрела на только что заполненный Стоуни бланк. — Мистер Роджерс. На это утро у меня уже запланирована тысяча с лишним дел, а надо еще и кофе попить. Так что будьте любезны, повесьте табличку с просьбой не беспокоить.
— Ладно.
«Мистер Роджерс… — подумал он. — Это я. Чудесный денек настает…»
— Пятнадцатый, — снова повторила хозяйка, передавая ему ключ.
Не снимая одеяла с негромко посапывавшего во сне мальчика, Стоуни внес ребенка в пятнадцатый номер. Потом, действуя под влиянием некоего внутреннего побуждения, прицепил наручник к ножке стола рядом с телевизором, хотя в глубине души сомневался, что пленник убежит: до сих пор тот вел себя так, будто они старые друзья или родственники. Но что-то все же заставило Стоуни приковать мальчика. И дело было вовсе не в опасении упустить добычу, а в страхе, что странный парнишка может попытаться причинить ему зло, ведь тот знал о существовании пистолета. Однако понятия не имел об остальных вещах: о том, например, что лежало в бардачке.
Стоуни подложил под голову мальчика подушки. Потом присел на двуспальную кровать, а через секунду лег и уставился в потолок. Он должен был бы мгновенно отключиться, но организм почему-то упорно противился сну.
Три или четыре большие черные мухи кружились в воздухе. Стоуни слушал их жужжание, вдыхал несколько затхлый воздух мотеля. Он слышал, как хлопали дверцы машин, как щелкали, открываясь, их замки, как стучали каблуки постояльцев, покидающих свои номера Глаза медленно закрылись, но даже под опущенными веками были по-прежнему устремлены на мух, снующих у него над головой.
Кроуфорд проснулся в поту.
Мальчик сидел на краю кровати, разглядывая своего похитителя. В руках он держал наручники… пустые.
— Это старый фокус, который я выучил по одной книжке, — пояснил он. — Нужно просто поднять руки, чтобы отлила кровь. Если кисти и запястья небольшие, как у меня, где-то через час ты свободен.
Стоуни охватило давно знакомое чувство страха, словно вечно жившего где-то внутри.
Сунув руку под одежду, мальчик вытащил бумажник Кроуфорда и положил его на кровать.
— Еще я осмотрел твои вещи, — сообщил он само собой разумеющимся тоном. — Ты коп.
Угу — пробурчал Стоуни. — Некоторым образом. В числе прочего приходилось быть и копом.
— Тебя зовут Стоуни Кроуфорд. Тебе скоро исполнится двадцать восемь лет. Ты живешь где-то в Аризоне.
— Точно, недалеко от Уинслоу — В голосе его угадывалось некоторое беспокойство.
— Не волнуйся, — Парнишка выглядел несколько подавленным, будто добытые им сведения не соответствовали тому, на что он надеялся. — Если бы я хотел сделать что-нибудь, то уже давно сделал бы. Я держал в руках твой пистолет. Терпеть не могу пистолеты. Так что, я арестован или как?
— Нет, — ответил Стоуни.
— Тогда что? Не понимаю. Ты привез меня сюда и на самом деле кажешься довольно милым и добрым, хотя и несколько дерганым.
— Это очень долгая история, — сказал Стоуни.
— Стоуни, а ту пожилую женщину, которая заботилась обо мне, ты убил?
Кроуфорд покачал головой.
— Нет. Но знаю, кто это сделал.
Мальчик пристально посмотрел на Стоуни, а тот в ответ принялся строить дурацкие рожи. Потом покосился на часы, стоящие на столике у кровати.
Мальчик покачал головой.
— Думаю, время у нас есть — и у тебя, и у меня. Ты из тех, кто проделывает всякие грязные штуки с детьми?
Стоуни едва не подскочил на месте.
— О господи, нет!
— Тогда почему? Почему я?
На вид парнишке было что-то около двенадцати, нов этот миг он выглядел совершенно невинным ребенком.
«Неужели он действительно не понимает?» — удивился Стоуни.
Все казалось столь очевидным с того мгновения, когда Кроуфорд впервые услышал о чудесах в горах, о необыкновенном мальчике, о ребенке, которого называли Пророком. А девять месяцев назад в долине проходила ярмарка, и парнишку привели вниз, чтобы показать людям, продемонстрировать силу, которой тот обладал. Стоуни узнал мальчика, хотя никогда раньше его не видел. И многие другие тоже испытывали чувство узнавания. Правда, не те, кому следовало, а такие, например, как семейство, жившее среди отвесных утесов на перевале Ментироза. Знакомым казалось все: как мальчик шел, как улыбался, его волосы, глаза… Те люди, с которыми он пришел, те ненормальные дикари каким-то образом сумели заполучить его и теперь держали у себя, словно тотем или фетиш. Они знали о нем все и потому прятали от остальных.
Тайну ребенка не раскрывали даже ему самому.
— Если я расскажу правду, ты, наверное, испугаешься, — заговорил наконец Кроуфорд, садясь на кровати. — Не возражаешь, если я закурю?
Мальчик пожал плечами.
— Можно подумать, я могу запретить тебе это. Скверная привычка. Можно я схожу в туалет?
Он поднялся с кровати и отправился в ванную. Дверь за ним закрылась, щелкнула задвижка.
Стоуни затянулся «Кэмелом». Он не был заядлым курильщиком, но в состоянии стресса всегда хватался за сигареты. Затем он встал и открыл один из небольших чемоданов. Белье, несколько цветных футболок, газеты… Один из газетных номеров свернут в трубочку и обвязан веревкой. Он развязал узел, развернул газету.
«Нью-Лондон дэй».
На первой полосе фотография: трое мужчин в дождевиках осматривают что-то похожее на развалины сгоревшего дома Облачный день. За спинами мужчин маяк. В общем, ничего примечательного. Под фотографией была помещена статья.
«ИСЧЕЗНОВЕНИЕ С ХАЙ-СТРИТ.
Джордж Крэндал, специально для «Дэй».
Одно из последствий урагана «Матильда» — до сих пор не раскрытая тайна случившегося с городком Стоунхейвен. Но речь одет не об обычном ударе стихии, поскольку пожары по всему мысу Лэндс-Энд были вызваны вовсе не молнией. Главную загадку по-прежнему составляет исчезновение целого города, чрезвычайно похожее на исчезновение колонии Роаноук в Виргинии в 1600 году. Неужели всех жителей действительно смыло в море?»
Стоуни перевернул газету. Последнюю полосу украшало объявление о распродаже мужских сорочек. Впрочем, он и не собирался читать остальные статьи.
Охотничий нож.
«Сувенир, оставшийся от одной памятной ночи».
Чтобы никогда не забывать о том, что произошло. Или о том, что он сделал.
Он снова завернул нож в газету, обвязал сверток веревкой и бросил его обратно в чемодан.
— Другой мир… — произнес он, заперев чемодан и по-прежнему сидя возле него на корточках.
Из ванной послышался шум льющейся воды.
Кроуфорд поднялся на ноги.
Выкурив две сигареты, он окликнул мальчика, но ответа не услышал. Странно… Обеспокоенный молчанием, он подошел к двери ванной, дернул, но дверь оказалась запертой.
— Открой!
Стоуни чувствовал, как пот струится по шее, но приказал себе сохранять спокойствие.
Было ли в ванной окно? Он не помнил, чтобы оно попалось ему на глаза, но, возможно, окно было скрыто за шторкой над ванной. Черт, и как ему не пришло в голову проверить? За четырнадцать часов, которые они провели в пути, мальчик не сделал ни малейшей попытки сбежать.
Стоуни вынул из бумажника канцелярскую скрепку» разогнул ее, сунул в замок и слегка повернул Дверь со щелчком открылась.
Никого… Кроуфорд отдернул занавеску и увидел, что мальчик плачет, забившись в угол ванны. Он сидел скорчившись, в одном белье, сунув под голову смятые комом джинсы и футболку.
— В чем дело? — спросил Стоуни.
— Они часто делали со мной разные нехорошие вещи, те люди, — не открывая глаз проговорил мальчик.
— Какие вещи?
Мальчик поднял руку, демонстрируя покрытую шрамами кожу.
— Это татуировка? — спросил Стоуни.
Мальчик покачал головой, изо всех сил стараясь унять стучащие зубы.
Это они. Вот что они делали. Иногда рисунки перемещаются, если я дотрагиваюсь до них. Эти люди знают, где мы. Они найдут и схватят нас.
— Нет. — Стоуни покачал головой. — Ничего у них не выйдет.
— Выйдет, — возразил мальчик. — Они обладают силой.
Кроуфорд снова покачал головой, теперь уже молча, и присел на корточки рядом с ванной.
— Нет, — повторил он и слегка вздрогнул, разглядывая рисунок, вырезанный на боку мальчика — Это ты. Ты обладаешь силой. — Ему не хотелось ничего объяснять. Не хотелось заострять внимание на этом.
Во всяком случае до тех пор, пока они не доберутся до места назначения. — Давай-ка отправимся куда-нибудь и перекусим. Идет?
Глаза мальчика на какую-то секунду закрыла вторая пара век — рудиментарных, полупрозрачных, похожих на паутинку.
Стоуни моргнул.
Уж не померещилось ли ему?
Или все-таки это было?
Он глядел в лицо мальчика, но тот, казалось, не имел ни малейшего понятия о том, что сейчас видел его спутник.
— Ты проголодался, — заметил Стоуни, глядя, как мальчик едва ли не целиком заглатывает сэндвич.
Он потушил окурок в чашке из-под кофе. Со дна потянулась тонкая ниточка дыма. Смола щекотала горло. На языке остался привкус пепла.
— А ты уже насквозь прокурился. — Мальчик постучал пальцем по столу рядом с пепельницей. — За последние десять минут три подряд. Может, пора завязать с дурной привычкой, а?
— Лучше доедай свой сэндвич, малыш.
— Меня зовут Стив. Те люди, Восхищенные, называли меня Пророком, а иногда Шилохом, но все это не настоящие мои имена — Мальчик откусил новую порцию хлеба с индейкой.
«Значит, его зовут Стив… Нет, ты не имеешь права обращаться к нему по имени. Не смей думать о нем как о маленьком Стиви. Помни о том, что ты обязан сделать».
— Знаю, — сказал он вслух. — А я Стоуни. Но на самом деле меня тоже зовут Стивен.
— Ух ты! Вот забавно — правда? Они хотели называть меня как-нибудь по-другому. Но у меня есть собственное имя. Я им не позволил. У них там приняты всякие дурацкие прозвища и прочая чуть. Кстати, я знаю множество разных шуток. Читал юмористический сборник «Конфуций сказал…»? Я его обожаю. Брат той пожилой женщины часто пересказывал их мне. Вот, к примеру… Конфуций сказал: тот, кто пукает в храме, пусть сидит на отдельной скамье и сам дышит испорченным воздухом. — Он улыбнулся. — Разве не смешно? Ты никогда не задумывался, о странном совпадении?[5]
Стоуни положил долларовую банкноту на стол и вышел из закутка, где они сидели. Мальчик последовал за ним.
— А почему ты оставался у них, если тебе там не нравилось? — спросил Стоуни, распахивая дверь кафе «Кондитерский рай» и выходя на улицу.
Свежий, прохладный воздух покалывал кожу и бодрил. Кроны деревьев вдоль дороги все еще оставались зелеными и густыми. Октябрьская погода пока еще не добралась до юга. Вот за что Стоуни всегда любил пустыню, так это за то, что там не бывало никакого октября, а было только лето и жара стояла как в аду.
— А куда бы я, черт возьми, мог уйти? — спросил мальчик. — Ответь мне. Меня послал туда Великий Отец. А эти люди обо мяе заботились, они обращались со мной лучше, чем ты.
В машине мальчик вновь устроился среди подушек и одеял на заднем сиденье. В салоне воняло сигаретами, объедками и, кажется, немытым телом, причем эти запахи накладывались на более давние, оставшиеся от прежних владельцев. Когда Стоуни покупал машину, от нее разило стариками и виски. Наслоения запахов внутри машины походили на культурные слои в древней пещере. Стоуни опустил стекла всех окон.
— Тебе там удобно? — спросил он.
— М-м-м, — раздалось в ответ.
В зеркале заднего вида Стоуни видел лишь сверкающие глаза мальчика, в которых отражались лучи закатного солнца, делая их похожими на кусочки алого мрамора.
Стоуни поскреб затылок.
— Знаешь, ты такой покладистый, что сразу и не разберешься, кто кого похитил на самом деле.
— Ты когда-нибудь слышал песню «Укради меня, когда захочешь»?
— Нет, не помню такой.
Стоуни всю дорогу приходилось напоминать себе, что рядом с ним всего лишь ребенок. Маленький мальчик. А вовсе не какое-нибудь кошмарное существо. Не жуткий монстр. Ребенок! А он его похититель. Вполне вероятно, еще до окончания их совместной поездки он сделает с этим мальчиком что-нибудь ужасное. Вполне вероятно, например, что он возьмет охотничий нож и всадит его мальчику прямо в сердце или полоснет по горлу. Вполне вероятно, что это всего лишь ребенок, оказавшийся не в то время не в том месте.
А что, если все это колоссальная роковая ошибка?
«Ты мучаешься сомнениями? Ты, губитель всего человечества?» — мысленно хихикнул он.
— Это старая песня в стиле кантри, — продолжал мальчик. — Она звучит так: «Укради меня, когда захочешь, но нет в мире места, где я уже не побывал…»
У мальчика оказался весьма неплохой альт, и ему даже удалось передать характерные для кантри интонации и заставить голос траурно звучать на высоких нотах.
«Весь этот хайвэй пройден мною столько раз, — продолжал он петь. — Бегство — это преступление, мне нет смысла торопиться. Так что укради меня, когда захочешь…»
Стоуни дважды хлопнул в ладоши.
— Ну ты прямо второй Гарт Брукс[6]. Если я правильно понял, ты сам хотел, чтобы я увез тебя оттуда? Ты это хочешь сказать?
Мальчик взглянул на часы на приборной доске.
— Сейчас почти четыре. То заведение при дороге закрывается в пять. Может, поедем? Я хочу посмотреть на Мадонну хайвэя.
— Ладно. Зайдем минут на десять. Если там недорого.
— Наверняка недорого, — сказал мальчик и улыбнулся так, как улыбаются все дети его возраста: ничего зловещего, ничего мрачного, ничего многозначительного.
Улыбка продолжала цвести на лице мальчишки, пока они платили по восемьдесят центов за каждого и проходили через турникет.
— Ты веришь в Мадонну?
Стоуни засмеялся.
— Ну, мне нравятся некоторые ее песни. «Словно дева»[7], например.
— Ха, это было до меня, старик, до меня, — откликнулся мальчик, шагая вперед.
На какой-то миг Стоуни показалось, что пленник вполне может убежать от него по лабиринту тускло освещенных комнат, и он ускорил шаги, чтобы не отстать. На стенах коридора были развешаны таблички, рассказывающие о том, как в сувенирную лавку при заправочной станции попала Мадонна.
— «Мно-гии и мно-гии трип-пи-тали пе-рид ней», — прочитал мальчик, проходя мимо. — Похоже на название венерической болезни. Я слышал только, что венерические болезни убивают и достаются от Великого Отца, у которого они время от времени бывают.
Они миновали несколько маленьких помещений, в каждом из которых хранились разнообразные религиозные атрибуты.
— Смотри-ка, что это?
Мальчик указал на ржавый гвоздь, заключенный в стеклянный футляр. Подойдя ближе, он прочитал надпись на табличке под экспонатом:
— «Из Святой земли, из Иерусалима С горы Голгофы. Один из гвоздей с того креста, на котором был распят Иисус». Ух ты!
— Ерунда, — хмыкнул Стоуни. — Это просто гвоздь. Поверь мне, здесь нет ни одного подлинного предмета.
Мальчик пожал плечами.
— Насколько я понимаю, ты неверующий, — сказал он и пошел в следующую комнату.
Стоуни обвел взглядом висящие на стенах изображения святых, девственниц и мучеников и направился за мальчиком.
В следующей комнате глазам предстала плохая копия босховского ада с множеством чертей, размахивающих раскаленными докрасна вилами и колющих ими обнаженных Адама и Еву.
— Ева испытывает адские муки, — пояснил мальчик. — А это что? — Он указал на что-то, прикрепленное к стене.
Комок белых перьев, клюв — высохшие, заскорузлые.
Стоуни остановился за его спиной.
— Похоже на мертвого голубя.
— Вот ужас-то! — Голос мальчика дрожал от волнения.
Под чучелом голубя с обточенными кусочками мрамора вместо глаз и с широко раскинутыми крыльями была медная табличка.
— «Святой Дух явился к ним в облике голубя с небес», — прочитал Стоуни вслух и недоуменно почесал затылок. — Какой, интересно, больной психопат собрал все это в одну кучу?
На высоком столе он заметил бутылку с водой, в которой плавало нечто похожее на сгустки желтой и красной краски. Этот экспонат напоминал лава-лампу[8].
Пояснительная табличка гласила:
«Чудотворная вода из Лурдеса (Франция), куда страждущие ползут на коленях многие мили, дабы получить исцеление. Один глоток этой воды излечивает грешника».
Стоуни на миг задержался взглядом на бутыли, на красно-желтых разводах в воде.
«Лурдесское чудо.
Чудотворные воды Франции, все равно что «Перье» и «Виши»».
И тут к нему пришло озарение, заставившее ощутить нечто похожее на спазм в животе.
«Лурдесское чудо! Матерь Божия! Чудо… Лурдес…»
— Мертвые голуби и святая вода — странно, правда? Я хочу посмотреть на Мадонну, — услышал он голос Стива.
Тот побежал к затемненной комнате в конце коридора.
Стоуни направился следом. Он вошел в помещение, залитое багровым светом.
Мальчик стоял перед стеклянной витриной.
«Нет! — мысленно воскликнул Стоуни. — Это же гроб!»
Под толстым стеклом лежала маленькая иссохшая мумия. «МАДОННА ХАЙВЭЯ — ПРИКОСНИСЬ К НЕЙ НА СЧАСТЬЕ!» — было написано на плакате, размещенном над выставленным в витрине гробом.
Кожа туго, словно папье-маше, обтягивала маленький череп. Единственной уступкой приличиям был длинный кусок голубой материи, свободно задрапированной на теле и сложенной в подобие подушки под головой.
В руках мумии Стоуни увидел нечто-то вроде мумифицированного младенца.
— Это просто омерзительно! — вырвалось у Кроуфорда, но в следующую минуту он рассмеялся и захлопал в ладоши, — Невероятно! Это же чистейшей воды безумие! Какая-то высушенная старушка с маленькой старой обезьянкой, изображающей младенца Иисуса — Он покачал головой — Некоторые люди готовы пойти на что угодно, лишь бы получать по восемьдесят центов с посетителя.
Мальчик постучал по стеклу.
— Как, интересно, кто-нибудь может прикоснуться к ней на счастье, если она в этом стеклянном гробу? Разве это не противозаконно?
— Скажешь тоже.
— Мертвая женщина, завернутая в материю. И младенец. Круто-о-о, — протянул мальчик.
Стоуни Кроуфорд смотрел на Мадонну хайвэя, пытаясь выбросить из головы возникший там образ — видение, навеянное обрывками воспоминаний о прошлом.
«Тебе это только показалось, — прошептал где-то внутри его голос Норы. — Этого не было на самом деле. Всего лишь картинки, как в кино или в телевизоре. Не смей бояться тьмы, Стоуни, только не сейчас, не теперь, когда в тебе столько света».
Но перед глазами у него все равно стояла другая Мадонна, И в руке ее был зажат смятый цветок.
МАДОННА ХАЙВЭЯ! ВЗГЛЯНИТЕ НА НЕЕ! ПРИКОСНИТЕСЬ К НЕЙ! ОЩУТИТЕ ПОРАЗИТЕЛЬНОЕ ЧУДО ЕЕ СУЩЕСТВОВАНИЯ! КТО ОНА ТАКАЯ? ОТКУДА ОНА ПРИШЛА? КАК ОНА ИСЦЕЛЯЕТ СТРАЖДУЩИХ? КАК ОНА ВОЗВРАЩАЕТ ЗРЕНИЕ СЛЕПЫМ? КАК ОНА ИЗЛЕЧИВАЕТ ПРОКАЖЕННЫХ? ВЫ ПРОПУСТИЛИ ПОВОРОТ! ДОЕЗЖАЙТЕ ДО УКАЗАТЕЛЯ НА АРМХЁРСТ В 9 МИЛЯХ ОТ ЭТОГО МЕСТА И ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ ПО ЗАПАСНОЙ ДОРОГЕ. ЛИТРОВАЯ БУТЫЛКА КОКА-КОЛЫ БЕСПЛАТНО ПРИ ЗАПРАВКЕ!
Стоуни отвернулся от последнего плаката, зазывающего посмотреть на Мадонну хайвэя. Единственное, что его теперь интересовало, это убегающая вдаль лента шоссе. Дорога и надвигающиеся сумерки.
— А что у тебя в бардачке? — спросил мальчик.
— Ничего.
— Тогда почему ты его запираешь?
— А ты пытался его открыть? — спросил Стоуни.
Мальчик минуту помолчал, всматриваясь в отражение Стоуни в зеркале.
— Кто ты все-таки такой? Я не имею в виду имя и прочую ерунду.
Время пришло. Мальчик не проявлял желания сопротивляться. И не собирался бежать, чтобы вернуться к остальным.
— Посмотри на мое лицо, — сказал Стоуни.
— Уже видел, — откликнулся мальчик.
Стоуни все же обернулся, и ему показалось, что в глазах мальчика промелькнула тень узнавания — словно отсвет далекого пожара. Парнишка протянул руку и дотронулся до его подбородка. Пальцы у него были холодные.
— Ты мой отец?
Глаза Стоуни в этот миг были сухи, в горле першило.
— Куда ты меня везешь? — спросил мальчик.
— На север.
— А что там?
Стоуни не ответил. Пусть лучше мальчик узнает обо всем сам. Для него самого все это было неким знаком, доказывающим, что Вселенная вовсе не та злобная сила, каковой он ее считал.
Они подъезжали к пропускному пункту на границе с Нью-Джерси, и дело снова шло к рассвету. Только тогда Стоуни все же решил дать парню не-которые пояснения:
— Там городок, который называется Стоунхейвен, на побережье, почти на границе с Род-Айлендом.
Мальчик вскрикнул, словно вдруг пораженный чем-то.
— Ты в порядке?
— Это рисунки у меня на теле! Они движутся! Значит, скоро произойдет что-нибудь нехорошее.
Несмотря на волнение, мальчик говорил так, будто во всем происходящем не было ничего удивительного.
— Зачем они мучили тебя? — спросил Стоуни, не сводя глаз с дороги.
— Они говорили, это для моего же блага. Будто бы мне нужно позволить чему-то выйти на волю. Когда рисунки движутся, жжет. Как от укуса змеи.
— Очень больно?
— Терпимо.
— Ты меня ненавидишь?
— Нет.
— Зато я сам себя ненавижу, — резко произнес Стоуни. — За то, что сделал. За то, что обязан сделать.
— Ладно, что есть, то есть, — вздохнул мальчик. — Расскажи лучше о том месте, куда мы едем.
— Не сейчас, — сказал Стоуни. — Мы скоро будем там.
— Расскажи, — потребовал Стив.
И вновь Стоуни ощутил странную перемену: голос мальчика стал более низким, а пропускной пункт впереди был, казалось, уже не на дороге, но скорее на реке, забитой траулерами вместо прежних грузовиков.
— Скоро рассветет, — заметил Кроуфорд. — Я расскажу тебе, когда встанет солнце.
— Сейчас, — приказал мальчик.
— Ну хорошо, хорошо, — согласился Стоуни. — Я был не намного старше тебя тогда, лет шестнадцати, нет, все-таки еще пятнадцати, но скоро должно было исполниться шестнадцать. Кажется, то было самое счастливое время в моей жизни.
— Да, — произнес мальчик.
Его голос сделался таким пугающе взрослым, что Стоуни ощутил, как по спине прошла дрожь, будто кто-то провел по ней куском льда.
— Я расскажу тебе о том, что ты видел тогда, Стоуни, — продолжал Стив — Я расскажу тебе обо всем, что произошло в том месте. Потому что я знаю тайну, Стоуни, я знаю эту тайну. Иногда бывает полезно снять маску, Стоуни. Иногда правильнее всего рассказать, как было на самом деле. Хочешь, я сделаю это, Стоуни?
Кроуфорд ощущал у себя на шее дыхание мальчика, но не отрывал глаз от дороги. Восемнадцати-колесный грузовик пытался вытеснить его из левого ряда, и яркий свет фар в зеркале заднего вида, контрастирующий с багровой предрассветной тьмой, слепил глаза.
— Вот тайна из твоего прошлого, Стоуни…
Голос, прозвучавший на этот раз, уже не был прежним голосом ребенка — голосом двенадцатилетнего мальчишки с его тембром и характерным южным выговором. Это был куда более старый голос — голос октябрьского дня, наполненного сладкими запахами запоздалых цветов и гудением над ними последних предзимних пчел, запахами горящих листьев и самого времени. И годы повернули вспять, возвращая Стоуни в те дни, когда он из мальчика превратился в мужчину. У этого голоса был, кажется, женский тембр, и он вспомнил, потрясенный, как если бы действительно забыл о ней, ту старую женщину, сидящую за ткацким станком, или у пузатой печки, или шьющую брюки. Это был ее голос.
Голос Норы. Только он звучал уже не внутри Стоуни…
Во всяком случае, Стоуни так казалось. «Я уверен, что не схожу с ума. Я знаю, что все еще нормален, и цепляюсь за последний клочок нормальности, пока мечущийся внутри меня снаряд не разнес вдребезги и его. Но видеть, как этот ребенок шевелит губами и при этом говорит ее голосом…
Нора, это в самом деле ты? Внутри него? И теперь вылетаешь из его горла, будто птица из клетки?»
И тут мальчик; начал шепотом раскрывать все тайны Стоуни Кроуфорда.
Хотите знать, что он ему нашептал?
Тайна нашего рождения — это тайна тех, кто привел нас в этот мир…
…И в этой деревушке случались удивительные события — по крайней мере один раз точно, хотя, возможно, нечто необыкновенное происходило неоднократно. А может быть, ничего подобного и не было — никогда не поймешь, есть ли в легендах хоть доля правды или все они сплошная выдумка, передаваемая из уст в уста суеверными людьми. В прошлые времена о Стоунхейвене слагали множество преданий, некоторые из которых дошли и до наших дней. Одно из них возникло много лет назад и прекратило свое существование только вместе с самим городом. Те, кто жил на окраинах, видел шквал, слышал шум ветра и на себе ощутил его силу, утверждали, что Господь своей дланью стер Стоунхейвен с лица земли. История, о которой повествует предание, началась гораздо раньше, чем появился на свет Стоуни Кроуфорд.
Поселение Стоунхейвен было основано в году тысяча шестьсот сорок девятом. Представьте, каким тогда было побережье с непрерывной зубчатой полосой девственных лесов и отвесными скалами, каким богатым было море. Рядом с тем местом, название которого на непроизносимом языке индейцев племени пекот означало «Иди один», возникло всего несколько новых поселений. В тот год Карл I лишился головы, а Джон Хайнес был назначен губернатором Коннектикута. Те акры, на которых теперь стоит городок, а также и те десять акров плодородных полей рядом с болотами, где позже расположился поселок Векетукет, были изначально дарованы Сайласу Крауниншильду — переводчику, знавшему языки индейских племен, разорившемуся представителю джентри[9] из английского графства Сассекс. Несмотря на то что эта территории была признаны исконной вотчиной пекотов и служили отличным убежищем для индейцев и преступников, к тысяча шестьсот пятидесятому году Крауниншильду удалось прирезать себе приличный кусок побережья. За ним с севера пожаловали и другие изгнанники — всего несколько семей, — которые со своим золотом, слугами и мечтой взрастить самого безупречного пуританина расселились по берегу залива Массачусетс. Впоследствии эти земли получили название Коннектикут. Здесь прекрасно ловилась рыба, а особенное местоположение Стоунхейвена (мыс торчал, словно большой палец, отогнутый чуть к югу между несколькими прибрежными островами) делало его идеальным местом для поселения. Общеизвестно, что местные индейцы-пекоты в целом были настроены дружелюбно: никто из аборигенов не возражал, когда переселенцы забрали себе земли от лесов Векетукета до самого моря. Пекоты не селились в тех местах, хотя свежеиспеченные хозяева сочли их весьма удобными для жизни. В те дни поселение состояло из семи домов, выстроенных вокруг главной площади. Разнообразные эпидемии, возникавшие на побережье каждым долгим жарким летом, нещадно косили людей, уменьшая и без того немногочисленное население новоявленной деревушки, но дети рождались в изобилии, а вместе с ними вновь и вновь пробуждалась надежда на будущее. Шли годы, стычки и восстания влекли за собой разного рода изменения в жизненном укладе поселения, а само оно разрослось почти до двух сотен домов и превратилось уже в городок.
В начале девятнадцатого столетия сюда прибыли испанские и португальские рыбаки, благодаря которым рыбный промысел был поднят на неведомую ранее высоту. Однако они селились в основном за пределами городка, рядом с лесом Векетукет, поскольку купить недвижимость в границах городка уже тогда было непросто. Еще в восемнадцатом веке местные власти приняли постановление, ограничивающее размеры поселения, и с тех пор оно ни разу не пересматривалось. Лишь летние особняки на мысе Джунипер вырастали как грибы, но только потому, что земля там не считалась городской.
Популярный романист начала двадцатого столетия Арланд Бишоп опубликовал в журнале «Либерти» небольшую статью о прелестях Стоунхейвена. У Бишопа был дом на берегу бухты, и своим восторженным описанием красот этого удивительного тихого местечка он надеялся завлечь сюда нью-йоркских приятелей. Но обитателям городка не очень-то польстили его описания, такие, например, как «цветовая палитра здешних мест напоминает Новую Англию и в то же время почти абсолютно бесцветна», или сомнительная похвала горожанам, которые в своей лености не спешат ремонтировать собственные дома «Крыши протекают, ступени рушатся, обивка коробится, но эти дома похожи на своих обитателей: крепкие, долговечные, готовые дать отпор любому».
Прапрапрапрадед Стоуни Кроуфорда командовал таможней, расположенной в центре города, а дед Стоуни не раз рассказывал ему, когда был жив, и о старом свинарнике, и о великом пожаре на Лэндс-Энд, и о снежной буре тридцать второго года, когда Стоунхейвен едва не смыло в море, и о том, как однажды бухта внезапно замерзла и жившие в ней лебеди оказались в ледовом капкане, так что деду с еще четырьмя молодыми людьми пришлось взять ружья и избавить птиц от мучений. «Как же мы плакали! — вспоминал дед. — Их перья были такими чудесными. Мысль о том, что придется уничтожить такую красоту, приводила нас в ужас, но они страдали, и другого выхода не было».
— И им пришлось умереть? — спросил как-то четырехлетний Стоуни.
Он любил сидеть на коленях у деда и, глядя снизу вверх на сгорбленного старика, от желтоватой кожи и поседевших волос которого исходил смешанный запах виски и сигар, слушать его рассказы, заглядывать в смеющиеся глаза, дотрагиваться до серебристых волос.
Дед потрепал его по макушке.
— Все мы умираем, малыш. И я тоже когда-нибудь умру.
— А я никогда! — заявил Стоуни с твердым намерением сдержать слово.
Когда деда не стало, мир Стоуни Кроуфорда переменился. Однако еще в те времена, когда его отец и в мыслях не держал возможность появления Стоуни на свет, некоторые события в корне изменили мир всего Стоунхейвена.
За много лет до рождения Стоуни в одной далекой стране сорокадвухлетний мужчина стоял перед входом в некую пещеру, внутри которой когда-то был монастырь. Множество монахинь пропели в этих темных норах большую часть своей сознательной жизни, но около сотни лет тому назад, бросив все свое нехитрое имущество, покинули мрачные подземелья.
Человек немного постоял, а потом, освещая путь тусклыми фонарями, вместе со своими работниками вошел внутрь, абсолютно уверенный в том, что в этих скалах сокрыто великое, позабытое всеми сокровище.
Он приехал осмотреть то, что рабочие обнаружили под сложенной из грубо обтесанных камней часовней в самом сердце пещеры. Внутри похожей на янтарь субстанции — затвердевшей смолы — покоились кости какого-то существа из давних тысячелетий. Суеверные горожане называли это существо «драконом». Археологи, прибывшие из далеких стран, сходились во мнении, что находка может быть останками какого-нибудь динозавра. Как только возникли первые слухи о странном ископаемом, этот человек вылетел из Лондона первым рейсом, на который удалось заказать билет, затем, в Париже, взял напрокат машину и ехал без остановки всю ночь, пока не добрался до заброшенной, обезлюдевшей деревушки. С самого рассвета он отправился на поиски рабочих и через три часа собрал подходящую команду. Мужчина знал, что должен как можно быстрее заполучить то, ради чего приехал, поскольку вскоре появятся другие желающие.
С тех пор как этот человек услышал отчет одного из своих агентов, он почти полностью лишился сна и аппетита, однако, несмотря на это, энергии в нем только прибывало. Началось все с рассказа о том, как какие-то мальчишки играли в старом монастыре и нашли рисунки на скале, а потом и кости.
Следом появились слухи о свете зари, пробивающемся откуда-то из-под земли, с глубины двух сотен футов.
В одной из старинных, заплесневелых книг, которые у него хранились, это явление было названо Светом Азраила Кажется, в труде Кроули… Фэйрклоф был почти уверен, что авторство принадлежит именно Алистеру Кроули. Свет Азраила, окруженный сопутствующей ему тьмой. Азраил, ангел Смерти. Азраил, слуга Господа. Азраил, символ сияния, находящегося за пределами человеческого понимания.
Отыскать бы частицу того, что лежит под каменными плитами пола, которые давным-давно, наверное три столетия тому назад, уложили французские монахини. Однажды скала в том месте осела и обвалилась.
Он не сомневался, что непременно отыщет желаемое в этом темном каменном мире. И надеялся, что находка прольет свет на те тайны, в раскрытие которых он со времен ранней юности ушел с головой.
Однако, переступая порог озаренной неровным светом пещеры, он не ожидал найти в ней то, что искал на протяжении практически всей жизни. Только его тень.
Мужчину звали Алан Фэйрклоф. Когда-то он был монахом, затем ученым и теперь наконец ушел на покой, владея довольно-таки приличным состоянием, полученным в наследство, и массой свободного времени.
— В моей жизни последние несколько лет было так мало праздников, — пробормотал он, повернувшись к одному из рабочих, но главным образом обращаясь к самому себе. — А теперь кажется, цель близка. Очень близка.
— Oui, monsieur[10].— Рабочий кивнул, лишь наполовину поняв смысл его слов.
Перейдя на французский, Алан Фэйрклоф спросил рабочего, если ли в окрестных деревнях такое место, где мужчина может удовлетворить аппетиты определенного рода. В его устах это прозвучало так, будто его интересуют какие-то религиозные вопросы.
Рабочий закивал и назвал ему адрес.
Той же ночью Алан Фэйрклоф туго связывал запястья женщины обрывками ее же блузки и склонялся над ней, шепча:
— Ты даже не подозреваешь, ma cliere[11], какой долгой покажется тебе эта ночь, — шептал он, склоняясь над ней. — Но не бойся, я не лягу с тобой. Приберегу тебя для кое-чего более изысканного.
Монахиня, рот которой был набит замазкой и завязан лентой, закрыла глаза и, Фэйрклоф был в этом уверен, начала молиться.
Это происходило на юге Франции, за тысячу миль от маленького прибрежного городка в Коннектикуте и за несколько лет до того весеннего утра, когда там родился мальчик.
В деревушке на побережье залива в Коннектикуте существовала комната, скрытая от посторонних глаз, практически всегда погрркенная во тьму и лишь изредка озаряемая свечами. Но даже свечи не могли прогнать царящую внутри нее ночь. Несколько скамей, расположенных в два ряда, проход между ними, К алтарю ведут две маленькие, грубо вырезанные из камня ступеньки. Воздух пропитан запахами ладана и мускуса. Тут же стоит клетка, внутри которой рычит и щелкает зубами какой-то дикий зверь из окрестных лесов.
На алтаре лежит жертвенный ягненок, и кровь его стекает в потир, стоящий под каменной плитой.
А рядом маленькая девочка Глаза ее широко раскрыты от ужаса, потому что отец прижимает ее ладонь к тому месту, где до сих пор бьется сердце животного. Она быстро одергивает руку, случайно проводит пальцами по губам, и на маленьком личике, освещенном неровным сиянием свечей, появляются темные кровавые мазки.
За алтарем мелькают неясные тени.
Маленькая девочка смотрит за алтарь и молится, чтобы весь этот кошмар поскорее закончился. Когда малышка раскрывает рот, чтобы заговорить, с языка срываются совсем не те слова, какие она хотела сказать, а слова, которые не может произносить ни один трехлетний ребенок. К тому же девочка говорит сразу на нескольких языках.
А на алтаре начинается отвратительное действо.
Все это происходило много-много лет назад, до того как возник свет, до того как стало наступать лето, до того дня, когда родился Стоуни Кроуфорд.
В городке, где обитают всего несколько сотен жителей, легенды о рождении и смерти традиционно приобретают мифологический размах. Когда умер старый Рэндалл, он не просто свалился с парадного крыльца и отдал концы — нет, он совершенно неожиданно рухнул навзничь и трижды прокричал имя Спасителя, а пока старик лежал, истекая кровью, его сиделка, охваченная мистическим экстазом, увидела над головой скворцов — они пролетели и исчезли в тумане.
«Скворцы уносят душу на небеса, но если сокол схватит хоть одного из них, тогда душа останется привязанной к земле», — говорила она после воскресной службы прихожанам баптистской церкви Стоунхейвена. Она сама выдумала эту легенду, потому что действительно видела, как сокол схватил одного из скворцов, и подозревала, что старый Рэндалл до сих пор пытается заглянуть ей под юбку, когда она совершает дежурный обход в лечебнице Ледярд.
Когда овдовевшая сестра Тамары Карри Джеруша родила близнецов, они не были мертвыми. Младенцев извлекли из сорокалетнего тела матери и заставили сделать глоток воздуха Стоунхейвена Однако в своей ангельской мудрости они поспешили покинуть этот ужасный мир. Джеруша последовала за ними спустя несколько минут. Вот так мифы расцветали пышным цветом, словно крокусы в апреле, иногда даже пренебрегая расстоянием.
Говорили, что Чад Мэдиган по прозвищу Бешеный Пес, погибший во Вьетнаме в шестидесятые, перед смертью воздел руки к небесам и через много тысяч миль прокричал что-то своей девушке Марте Уайт, которая в тот момент сидела в кресле на крыльце своего дома. Услышав его предсмертные слова «Я буду скучать по твоим сиськам, детка», — Марта схватилась за сердце.
Даже смерть Бордера — колли, принадлежавшего сестрам Доан, — заслуживала внимания. «Он вышел к докам в бухте, высматривая старую лодку Алисы, затем последний раз залаял, упал на деревянный настил и… умер. Такой прекрасный пес! Мы просто теряемся в догадках, почему он ушел так рано. Но он обратился к нам перед смертью, как будто хотел сказать: «Отдаюсь в руки Господа!»».
Умирающих навещали ангелы, Иисус приходил к плачущим, даже Фиона Макалистер клялась на Библии, что, когда однажды зимой она слегла с пневмонией, ей являлась сама Дева Мария, Матерь Божия.
Легенды и верования сплавлялись друг с другом, и питали городское самосознание. Столь богатая разного рода знамениями и тайнами мифология, как в Стоунхейвене, Гомеру и не снилась.
И рождение Стоуни Кроуфорда не было исключением.
По обилию» легенд, окружавших это событие, можно было подумать, будто появление на свет Стоуни Кроуфорда не что иное, как второе пришествие Христа. Приблизительно так высказывалась об этом престарелая Тамара Карри — хозяйка двадцати кошек и обладательница потрясающих грудей, которые она задрапировывала так, что под многочисленными шарфиками они походили на гигантские тыквы. При каждой встрече она шлепала Стоуни и часто, протирая стойку своего кафе-мороженицы, повторяла, что, родись этот негодный мальчишка на секунду раньше, он непременно ударился бы головой о мостовую и вышиб себе мозги и это было бы к лучшему, потому что тогда, паршивец, не воровал бы ириски прямо у нее из-под носа «Знаешь, — говорила она, — меня там не было, но я достаточно наслышана. Ты был страшный, словно демон, вышедший из ада, и весь волосатый. Прискорбно, что милым женщинам вроде твоей матери приходится давать жизнь таким, как ты, Стоуни Кроуфорд».
Его настоящее имя было Стивен — в честь деда по материнской линии, но уже при рождении его прозвали Стоуни, потому что свой первый в жизни крик он издал прямо на улице, лежа на вымощенной камнями дорожке. Жители маленького, практически изолированного от остального побережья Коннектикута городишки Новой Англии, в большинстве своем моряки, редко посвящали кого-то в свои проблемы и делились переживаниями: темы их бесед ограничивались погодой, работой и скандалами. Их прошлое тонуло во мраке безмолвия. Так повелось с тысяча шестьсот девяносто восьмого года, когда городок был официально основан небольшой группой поселенцев, куда входили Крауниншильды, Рэндаллы, Клементсы и Гластонбери. В то время Стоунхейвен был для них буквально каменным приютом[12] простиравшимся от скалистого мыса до их гранитных карьеров.
Только много позже городок начал потихоньку раскрывать свои тайны. Пока Стоуни подрастал, никто ни разу не упомянул, что он родился в тот день, когда Дэниел Мэдиган бросился вниз с вершины маяка на Аэндс-Энд из-за неразделенной любви к Дженни Ли Бейкер, дочери хозяина хлебопекарни. И о том, что семейство Краунов в тот год раньше обычного приехало в свой роскошный летний дом на мысе, как раз накануне его рождения, ночью, и их пятилетняя дочь вся была в синяках, о происхождении которых никто не посмел спросить. Летние курортники сильно отличались от местных. Они придерживались иного жизненного уклада, да и нравы у них были другие. Так что когда Крауны проезжали через городок, направляясь к своему особняку на мысе, мало кто обратил внимание на маленькую девочку из семейства чужаков и тем более на ее синяки. Никто не упоминал, что ближе к концу того же дня, едва только закончился дождь, магазинчик под названием «Книги и открытки» охватил огонь, потому что Александра Шоул уронила сигарету в мусорную корзину, которую чуть позднее опрокинул ее коккер-спаниель. По прошествии времени поговаривали, будто Александра всего лишь хотела получить страховку, но были и такие, кто считал, что это был верный способ одним махом освободиться от лежалого товара. И о крике сотен птиц, когда все лебеди в бухте разом взмыли в воздух, а потом вдруг так же разом умолкли, словно то было чудесное вознесение, тоже никто не рассказывал.
Все позабылось со временем.
Даже мать Стоуни, Энджи Кроуфорд, никогда не рассказывала о странных событиях, случившихся в день его рождения.
Дед его лишь однажды коснулся этой темы: «День и вправду был особенный. Накануне ночью я видел дюжину падающих звезд и потому не сомневался, что ты будешь таким человеком, с которым мне непременно стоит познакомиться».
В воспоминаниях о дне рождения Стоуни всегда фигурировали шторм, пивовар, Джонни Миракл, и священник.
Энджи Кроуфорд шла по Уотер-стрит к магазину, торгующему спиртным навынос, чтобы купить пива на выходные, когда почувствовала толчок в животе.
— Накануне вечером я смотрела по девятому каналу «Святую общину», — рассказывала она — Они там без конца твердили о пришествии Антихриста, а я, глядя на свое огромное брюхо, думала «Господи, ну зачем приносить в мир еще одно дитя, когда скоро все провалится в тартарары?» И вот, не прошло и десяти часов, как я почувствовала, что ты брыкаешься, рвешься наружу. На мне был медицинский халат, потому что я все еще работала, хоть и была уже на восьмом месяце.
Энджи уронила сумку на ступеньки магазина, вцепилась в дверной косяк и пыталась позвать кого-нибудь на помощь, но быстро ослабела от боли. Маленький Вэн смотрел на мать во все глаза и испуганно спрашивал, что с ней случилось. Свободной рукой она отстранила от себя сына, как могла успокоила его и велела помолчать, потому что его маленький братик готов появиться на свет. Впрочем, может, это будет сестричка Потом оглядела улицу и увидела людей, беседующих за столиками кафе на другой стороне улицы. Моросил мелкий дождик, хотя все небо было обложено темными тучами.
Я надеялась, что мне удастся еще на некоторое время отсрочить твое появление на свет, — не однажды потом рассказывала сыну Энджи, — поскольку знала, что внутри меня ты был счастлив. Ты никогда не пинал меня, как твой брат. Кроме того, я опасалась, что возникнут такие же проблемы, как с твоим братом Вэном, ведь он был весь синенький, когда родился. Ох, что с ним только не делали! Вот я и подумала: «Надо бы мне попасть в больницу, и как можно скорее!»
Отец Стоуни все еще был в море на своем траулере — проверял садки для ловли омаров у Авалонских островов, а дед еще не пришел в себя после принятого накануне лекарства, так что мать оказалась без всякой поддержки.
Отхлебнув еще разок из банки «Будвайзера», она оставила малыша Вэна в магазине у Марты Уайт. Как выяснилось, отвезти ее в больницу, находившуюся в Нью-Лондоне, было некому, кроме Джонни Миракла.
— Этот идиот искал себе пристанище в жизни и, разумеется, нашел его в Стоунхейвене, — смеялась она, вспоминая тот день.
Джонни не отличался здравостью рассудка, его вообще считали полоумным Все, что он умел, это водить машину и цитировать Писание, а также имел склонность к поджиганию городских мусорных ящиков. Как бы то ни было, его воспринимали как хотя и досадный, но необходимый атрибут городской жизни. Поскольку никто не рисковал доверить Мираклу свою машину, его реальные водительские способности оставались неизвестными, но зато стоило Джонни хорошенько набраться, слова Писания звенели у всех в ушах. И каждому жителю хотя бы раз в жизни доводилось тушить очередной устроенный им пожар. В свободное время Джонни иногда подметал улицы, но и в этом деле он был мастер так себе. В общем, Джонни Миракл никак не оправдывал свою фамилию. Обычно если он дотрагивался до какого-либо прибора, тот после этого наотрез отказывался работать.
— Он Анти-Миракл, — смеялась Энджи Кроуфорд. Так что, ей следовало крепко подумать, прежде чем полагаться на помощь Джонни.
Как только Джонни оказался за рулем ее фургона, машина отказалась заводиться. «Было больно, но я все равно плотно сжимала колени. Ты хотел выйти, а я старалась удержать тебя внутри хотя бы еще на полчаса». И вот тут начался шторм, который пришел, как казалось, прямо из ниоткуда (во всяком случае, так рассказывала об этом его мать), дождь полил как из ведра, и Джонни понятия не имел, что делать. Поэтому он вылез из машины и принялся громко звать на помощь. Только разве дозовешься кого-нибудь посреди Стоунхейвена весной, когда половина лавок еще не открылась для сезонной летней торговли, а половина народа уехали на заработки в соседние города Бездельники были, бездельники всегда везде есть, но они занимались тем, что у бездельников получается лучше всего, то есть просто бездельничали, пока женщина на заднем сиденье зеленого семейного фургона не начала заходиться криком.
И один человек пришел на помощь. С другой стороны городской площади отец Джим Лафлинг услышал призывы Джонни и крики Энджи Кроуфорд. Кто-то потом говорил, что единственный раз в жизни довелось видеть католического священника несущимся через площадь со сбившимся набок белым воротничком и в одном ботинке.
«Он был очень приятным молодым человеком, — сказала как-то Стоуни Марта Уайт, — Двадцать три года, густая темная шевелюра, мускулистое тело — он постоянно бегал трусцой, а летом еще и тренировал баскетбольную команду нашего прихода Я как-то раз видела его на пляже, когда он снял рубашку Боже мой, Стоуни, не будь я доброй баптисткой, а он добрым католиком и священником, я бы пустилась во все тяжкие!»
Отец Джим сумел успокоить Энджи Кроуфорд за несколько минут до появления на свет ребенка, испачканного кровью, утомленною прохождением по родовым каналам. Энджи пропускала по паре глотков пива каждый раз, когда боль немного стихала, и потом рассказывала сыну, что это были самые легкие роды в ее жизни. «Ничего удивительного, ведь к тому моменту, когда все завершилось, мы с тобой оба были пьяны в стельку», — смеялась она Взяв младенца на руки, молодой священник заплакал А Джонни Миракл, как говорят, задрал голову к небесам, навстречу льющимся потокам дождя, и прокричал: «Это самый кровавый ребенок, какого я когда-либо видел! Это самый кровавый чертов ребенок, какого я когда-либо видел! Я в жизни не видел столько чертовой кровищи!»
Поскольку Стоуни рос в маленьком городишке, он не раз слышал подробности этой истории от многих горожан, которые утверждали, будто видели все из своих окон или из чайной «Синяя собака» на другой стороне улицы. «Джонни Миракл такой счастливчик, потому что Господь печется о пьяницах, младенцах и идиотах, а там как раз собрались все трое», — говорили они. Еще Стоуни с детства знал, что его мать пьяница Однако лишь много позже стал ему известен другой факт: халат медсестры, который был тогда на матери, насквозь пропитался кровью и после рождения сына она четыре месяца провела в больнице.
Стоуни еще только начинал дышать воздухом жестокого нового мира, в который пришел. Тело Энджи было так истерзано и измучено, что ее муж целый год отказывался прикасаться к ребенку, считая его повинным в этих страданиях. Но и к жене отец Стоуни с тех пор тоже больше не прикасался.
Впрочем, вопящий младенец ничего этого не знал, и, естественно, никто не стал посвящать его в такие подробности.
В тот день свидетелем рождения Стоуни Кроуфорда был и кое-кто еще.
Женщина Она не видела его — во всяком случае, не видела в обычном понимании этого слова, — но явственно ощущала его появление, почувствовала нечто, исходящее от только что появившегося на свет ребенка Она сидела на маленькой скамеечке под гранитными сводами публичной библиотеки Стоунхейвена. Дождь поливал во всю мочь. Однако чувства ее были настолько обострены, что даже сквозь рев шторма она услышала первые крики младенца, пришедшего в этот мир.
— Больно слышать, как кричит этот ребенок, правда? — прошептала она, повернувшись к своей старшей сестре. — Слушая его вопли, ощущаешь всю боль бытия. Кажется, он знает, что явился сюда из лучшего мира и теперь застрял надолго, но ничего не может с этим поделать.
Сестра, сидевшая рядом, взяла ее за руку.
— Нора, — сказала она, — Пойдем домой, нам уже пора.
— Нет, — возразила Нора, подняла руку к лицу и сняла темные очки. — Я хочу послушать его. Мне нравится, как он кричит. Похоже на песню — правда? Он рассказывает нам что-то о том путешествии, к а кое ему пришлось проделать. Он говорит, что знает, где был, и вот теперь пришел к нам, чтобы поделиться новостями.
Позже, когда они познакомились, она рассказала Стоуни о том, как прислушивалась к его крику в момент рождения.
Мало того, она заставила Стоуни почувствовать, будто одним своим появлением на свет он сделал для мира нечто значительное.
И только в пятнадцать лет, впервые в жизни влюбившись, он ощутил, что и мир сделал нечто значительное для него.
Первые пятнадцать лет жизни Стоуни походили на калейдоскоп теней. Его самые ранние отчетливые воспоминания о доме относятся к трехлетнему возрасту. Вэн схватил его за руку, проволок через коридор и затащил в ванную.
— Тс-с. — Вэн зажал рот брата рукой.
Затем Стоуни ощутил, как задрожала дверь, словно какая-то могучая сила сотрясала весь дом.
Грохот шагов великана.
Потом крик, голос его отца в коридоре:
— Черт бы тебя побрал, Энджи! Мне до смерти все это надоело! До смерти надоело! Я знаю, что этот ублюдок не мой!
— Прекрати! Он тебя слышит. — Голос матери звучал успокаивающе. — Просто помолчи!
— Мне осточертело! Все время тянешь лямку, потом приходишь домой, а дома бардак, Вэн гоняет на велосипеде по проезжей часта, ты с каждым днем все толще и неряшливее, а этот ублюдок жрет пищу, которую я добываю в поте лица, носит одежду, купленную на мои деньги! Разве об этом я мечтал, Энджи? Разве такие планы строил, когда познакомился с тобой, когда все только начиналось? Ты, чертова…
И тут голос матери сорвался на крик:
— Джеральд Кроуфорд, заткни свою грязную пасть, ты, чертов пьянчуга! Я тоже работаю не покладая рук, а он такой же твой сын, как и мой, и если он не похож на всю вашу поганую семейку, это не значит, что он не от тебя, ты, паршивый сукин сын!
Стоуни в свои три года, скорее всего, не знал всех этих слов, но по тону прекрасно понимал, что родители сердятся, и знал, что дверь ванной дрожит каждый раз, когда отец начинает орать.
Он посмотрел на Вэна.
— Лучше бы ты вообще не родился! — прошептал тот.
К другим ранним воспоминаниям относился случай, когда во время очередной ссоры родителей — на этот раз по поводу выплаты по закладной — Стоуни забрался под их кровать, прислушивался к их воплям и дрожал от страха, стараясь забиться как можно дальше…
Вдруг он нащупал небольшую металлическую коробочку. Она легко открылась, и внутри Стоуни увидел много-много денег. Ему было почти четыре, и он прекрасно знал, что можно купить за деньги (конфеты и игрушки). Он сидел под кроватью, глядя на толстые пачки бумажек, перетянутые резинками, и никак не мог понять, почему родители ссорятся из-за платы за дом, если прямо здесь, в этой колшате, полно денег.
Он хотел было вытащить коробочку из-под кровати. Тогда родители сразу же перестали бы ссориться. Коробочка, похоже, принадлежала матери, потому что на крышке было нацарапано ее имя. Возможно, мать просто позабыла, куда положила деньги.
Но голос отца грохотал по всей спальне. Потом послышался звук: пощечин и мать неожиданно умолкла. Стоуни перепугался.
Даже после того, как отец вылетел из дома, мальчик еще долго сидел под кроватью.
Однако случались в его жизни и счастливые моменты. Иногда отец вел себя спокойно и был очень добр со всеми. А дедушка, когда хорошо себя чувствовал, гулял со Стоуни до маяка и рассказывал ему старые истории о море и о жизни в поселении. Все они были интересными, но полными грусти, оттого что мир стал другим и люди уже не те, что раньше.
— Здесь все изменилось, городок совсем не похож на тот, что был во времена моего детства, — часто повторял дедушка. — Он никогда не был райским уголком, Стоуни, нет — но в нем царили мир и покой. — Он поднимал руку и грозил кулаком домам курортников. — Ох уж эти мне отдыхающие! Понаехали со своими деньгами и городскими замашками. Мне плевать, кто владеет этой деревней. Мне все равно. Она губит сама себя. Но ты, мой мальчик, однажды уедешь отсюда. Обязательно! Ты должен сделать то, на что моей дочери, твоей матери, не хватило ума Когда станешь постарше, беги прочь, посмотри мир, не позволяй этой дыре засосать тебя.
— А папа говорит… — начал было однажды Стоуни.
— Даже не слушай его, — перебил дед, — Не обращай внимания. Он озлобленный, несчастный человек, он любит тебя, но не умеет показать это. И он, и твоя мать уже много лет назад утонули в бутылке и не желают вылезать обратно. Оставь их там, где они есть. Сохрани в себе искру, Стоуни, пусть твой огонек горит внутри тебя и освещает все вокруг, а они свои уже давно затушили. — Голос деда посерьезнел. — Ты слишком мал, чтобы знать некоторые вещи, Стоуни. Но когда подрастешь и станешь мужчиной, ты узнаешь кое-что о своих родителях, и, поверь, то, что узнаешь, тебе не понравится. Ты поймешь, ради чего существует вся эта деревня. Будь у меня получше со здоровьем, я уехал бы отсюда и забрал тебя с собой — хотя мне следовало сделать это давным-давно, пока твоя мать не пустила здесь корни. Мы сами привязываем себя к месту, Стоуни, и это плохо. Однажды ты узнаешь причину злости твоего отца и почему твоя мать стала такой, какая она есть. Ну а пока верь, что когда-нибудь все это благополучно завершится. Обещаешь?
Стоуни кивнул, совершенно не понимая, о чем толкует дед. Казалось, разум покидает старика. А через несколько месяцев тот перестал узнавать даже Стоуни.
Но и после смерти деда в жизни Стоуни еще бывали счастливые моменты. Рождество навсегда осталось в его памяти как нечто прекрасное и волшебное. Лето обычно проходило мирно. Иногда Стоуни даже казалось вполне нормальным, что отец время от времени бьет мать. Но только иногда — все остальное время он считал, что живет в сумасшедшем доме. Однако мать, кажется, не придавала побоям особенного значения. Стоуни такое положение дел не нравилось, но он ничего не предпринимал, поскольку догадывался, что как бы то ни было, но родители все-таки любят друг друга, — то ли по взглядам, которыми они обменивались за обеденным столом, то ли по цветам, которые приносил домой отец после ночного скандала. Однажды — Стоуни учился тогда в третьем классе — он рано вернулся домой из школы, а отец только что сошел со своего траулера. Одетый в тяжелый непромокаемый рыбацкий плащ, с рыжей бородой, в которой застряли крошки от обеда, отец жестом подозвал к себе Стоуни, положил руку ему на плечо и, дыша на него пивным, перегаром, сказал:
— Знаешь, Стоуни ты хороший мальчик Ты, черт возьми, куда лучше, чем был я в твоем возрасте.
Это были единственные в его жизни добрые слова, сказанные сыну, но и их Стоуни оказалось достаточно, чтобы пережить самые тяжелые времена в доме Кроуфордов. Иногда он садился рядом с матерью и вместе с ней смотрел ее любимое телешоу «Святая община». Ведущий — человек в очках, чем-то напоминавший Стоуни деда, — громко, срываясь на крик, рассуждал о Писании, о молитвах, воздевал вверх руки и взывал к Стоуни и его матери, чтобы они присылали пожертвования. Казалось, он вот-вот вывалится из телевизора в комнату. Когда этот человек из «Святой общины» смотрел прямо на Стоуни и говорил: «Мы воспитываем поколение, порожденное ехидной! Это правда! Оглянись вокруг! Вокруг полно лжемессий! А ты? Что сделал ты?» — у Стоуни складывалось впечатление, будто тот видел, как он ковырял в носу.
Как-то раз Стоуни шел по Хай-стрит мимо банка и увидел Джонни Миракла, который сидел на одной из пушек, оставшихся со времени Войны за независимость и установленных на булыжной мостовой в память о прошлом Стоунхейвена. Заметив Стоуни, Джонни прокричал ему те же слова, и мальчика охватил ужас.
— Нет! — кричал Джонни ему вслед. — Не убегай, парень! Я хочу говорить с тобой! Бог тоже хочет говорить с тобой!
Таковы были детские воспоминания Стоуни.
И еще он обожал книжки комиксов, которые назывались «Король Бури». Король Бури был когда-то обычным деревенским парнишкой из Канзаса, но однажды совершенно случайно выяснилось, что он обладает удивительной способностью вызывать дождь. Оказывается, его послали на Землю те, кто жил под замерзшими морями Йог-Аррена — луны одной далекой планеты. Эти люди состояли из воды, а мальчика отправили на Землю, потому что он был последним оставшимся в живых сыном величайшего из всех аквамаров, все остальные сыновья которого погибли и войне с народом из пустыни Квиллиан. Мальчик обрел небывалую силу и сделался Королем Бури. Он насылал громы и молнии туда, где творилась несправедливость или вершилось злодейство. «Куда бы ни направило свои стопы зло Король Бури и его космическая сила отыщут и уничтожат его!» — так говорилось в рекламе на задней обложке каждого выпуска Король Бури спустился даже в ад, и принесенный им дождь загасил адский огонь. Сам дьявол вынужден был молить о пощаде. Король Бури побывал в древних садах Эдема, превратившихся в пустыню, и пролил на них живительные потоки воды, благодаря которым сады снова расцвели. Король Бури заставил великую реку Миссисипи подниматься все выше, и выше, и выше, прямо к небу, чтобы впредь она не несла разрушений… Король Бури схватил за хвост циклон и, словно это был носовой платок, завернул в него воду. Ни у кого на земле не было такой силы, как у Короля Бури, но было у него и слабое место — он называл его «ахиллесовой пятой».
Король Бури был чужаком и очень одиноким На свете не существовало места, где он мог бы обрести приют, где согласились бы его принять, потому что, спасая людей от Зла, он тем не менее вызывал у них страх, ибо одно его прикосновение могло убить.
Он оставался неуязвимым для любого оружия. Исключение составлял лишь Лунный огонь, способный гореть и воде, и в воздухе, и на земле.
«Это первородный огонь, не дух и не пламя, он иссушает и изменяет все, чего касается. Стоит дотронуться до Лунного огня Королю Бури — и его сила иссякнет, он станет таким же, как все обычные люди».
Вдали от соплеменников он был вынужден маскировать свою истинную сущность, скрывать лицо под капюшоном плаща. Узнав об «ахиллесовой пяте», злые земляне похитили Лунный огонь со священного небосвода и с его помощью лишали героя необыкновенной силы, а потом захватывали его в плен. Но он каждый раз ускользал и вновь вступал в борьбу со Злом. Эффект Лунного огня был лишь временным.
Однажды, верил Стоуни, Король Бури придет в Стоунхейвен, наведет здесь порядок и избавит город от всех, кто творит Зло. Король Бури мог использовать ветер, чтобы высосать из кого-нибудь зло, словно дурную кровь, он мог принести дождь умирающей земле, мог поразить злодеев сверкающими молниями.
У Стоуни Кроуфорда были все двенадцать книжек комиксов о Короле Бури, и каждую он знал практически наизусть. Он черпал в них утешение всякий раз, когда наступали нехорошие времена и отец вновь погружался в запой. У Стоуни были любимые телепередачи и любимые фильмы, над которыми он хохотал в кинотеатре в Мистике, едва не вываливаясь в проход и надрывая живот. У него был мир книжек, которые он читал и перечитывал снова и снова, особенно любимую, «Граф Монте-Кристо». У него были друзья детства Все они жили в разных частях округа, но учились в одной школе — в Коппер-Ферри, на другом конце Векетукета У него были свои тайные убежища, вроде старого сгнившего дерева в лесу, которое, сломавшись, сложилось пополам таким образом, что превратилось в некое подобие крепости, и док в бухте, где он часто сидел, глядя на лебедей, и размышлял о своем грядущем побеге из Стоунхейвена. Он мечтал о будущем, о ракетах и реактивных кораблях, о межгалактических миссиях — словом, обо всем, что волновало мальчишек в конце двадцатого века.
Даже в самые скверные мгновения его юной жизни Стоуни не терял надежды, и помогали ему в этом любимые комиксы.
А когда мальчик вырос и влюбился, весь мир озарился таким светом, о существовании которого он до тех пор даже не подозревал.
Помнишь, какова она на вкус — твоя первая настоящая любовь, когда ты не знаешь еще, что, какой бы она ни была, воспоминания о ней навсегда останутся самыми светлыми и прекрасными на свете? Эту истину невозможно постичь, пока не станешь старше, пока не начнешь принимать все, что дает тебе жизнь. Однако тогда ты начинаешь забывать и уже не помнишь, что когда-то был молод и пылал от любви.
Пылал…
Это было похоже на ощущения, которые испытываешь, затягиваясь первой сигаретой. На «Кэмел» без фильтра. Дым обжигал горло точно так же, как любовь обжигала сердце.
— Знаешь, что хорошего в том, что тебе пятнадцать? — спросил Джек Ридли, приятель Стоуни по средней школе Коппер-Ферри.
От Джека вечно пахло чизбургером с сырым луком, лицо усеивали мелкие черные точки, но, несмотря на эти и другие недостатки, свойственные юному возрасту, было видно, что он красивый парень. Джек жил через дом от Стоуни и только недавно, после развода родителей, уехал из городка и перебрался ближе к Мистику. Но Джек все равно считался своим, и иногда Стоуни казалось, что он ему больше брат, чем когда-либо был его настоящий брат Вэн. Хотя они никогда не были похожи. Джек был классным, не то что Стоуни. Джек всегда был классным, вокруг него всегда ощущался какой-то ореол, даже в третьем классе. И сигареты он курил «Класс», делясь ими со Стоуни.
— Что? — переспросил Стоуни.
Тон его при этом был совершенно равнодушным, потому что он гадал, когда же теперь снова увидит ту симпатичную девчонку, которая передала ему на третьем уроке записку: «Ты милый. Хочешь мне позвонить?» Эта девчонка всего несколько лет назад походила на дурочку носила на зубах специальные пластинки, не красилась, а волосы зачесывала назад и заплетала в косу. Зато теперь с этой легкой улыбкой, злыми губами и темными, как у испанки, глазами она выглядела как Мисс Вселенная — во всяком случи, в глазах Стоуни. Впрочем, ни один парень не устоял бы перед такой красавицей.
— Скажи, что классного в том, что тебе пятнадцать? — Джек рассмеялся. — Да аб-со-лют-но, мать его, ничего. Господи, как хочется, чтобы все это осталось позади! Все это… дерьмо!
Он вытащил из пачки сигарету, не опасаясь, что кто-нибудь из учителей может увидеть его в последний день занятий, предложил сигарету Стоуни. Но Стоуни вытащил из нагрудного кармана свою пачку «Кэмел». Оба закурили — только потому, что знали: делать это не полагается.
— А что ты будешь делать этим летом? — спросил Джек. — Мне придется работать вместе с матерью у нее в конторе. Поеду в Нью-Лондон. Обалдеть можно!
— А я буду заниматься всякой тягомотиной.
— Собираешься подцепить кого-нибудь?
— Да ладно. — Стоуни засмеялся, хлопнув Джека по плечу. — Я умру девственником. Не исполнится мне и шестнадцати, как мой член отвалится за полной ненадобностью.
— Точно отвалится, если будешь дрочить по пять раз на дню, ты, старый онанист!
Джек выгреб последние учебники из ящика. Подержал каждый на руке, словно взвешивая их грехи. Биология была самая тяжелая. Джек нарисовал на задней обложке Микки-Мауса.
— Слушай, старик, я хочу споить все это. Сжечь чертову биологию, долбаную геометрию, клятый испанский. Хочешь, разведем костер у нас в саду? ПЖТС. Приносите жидкое топливо с собой.
— Ты только посмотри на нее! — Стоуни мотнул головой, указывая на девушку своей мечты, проходившую мимо. — А? Что? — переспросил он, словно очнувшись от сна.
Джек пихнул его локтем.
— Я видел, как эта испаночка тебе подмигнула. Лурдес-Мария. Она прелестна Пуэрториканка, мексиканка, португалка или кубинка — мне плевать. Она латиноамериканская богиня. Она прекрасна. Красива, как сама красота. Но берегись, я слышал, у нее целая толпа братьев и все они уверены, что ей еще рано ходить на свидания и нечего крутить с парнями. К тому же, знаешь, для этих католичек или обручальное кольцо, или…
Джек продолжал говорить, но голос его сделался почти неразличимым, а потом и сам Джек отодвинулся куда-то на край света — так, во всяком случае, показалось Стоуни, потому что она снова была здесь. Смотрела на него. Прошла мимо, так что он успел бросить на нее еще один взгляд.
— Она кажется вполне созревшей, Стоуни. — Словно откуда-то издалека услышал он голос Джека. — У нее такой вид, словно она тоже хочет тебя, парень. Смотри-ка… грудь, бедра, шикарные губы и такие глаза…
Она была богиней…
Словно прошедшая милю мечта.
Лурдес La chica mas bonita en todo del mundo. Самая прекрасная в мире девушка.
Ее глаза словно светились изнутри, в них была глуби на, была тайна. Тоненькая, изящная, с почти совершенной фигурой, груди мягко вырисовываются под тонким свитером, в волосах вспыхивают черные бриллианты, заразительная улыбка согревает, будто солнце…
Когда девушка на миг обернулась, чтобы посмотреть на него, тяжелые черные пряди упали, закрыв половину лица. Стоуни хотелось всего лишь дотронуться до густых волос, ну, может быть, переброситься с Лурдес парой фраз. Он так отчаянно жаждал быть с ней рядом, что даже ощущал вкус своего отчаяния.
Время для Стоуни будто остановилось, а единственным звуком был стук его собственного сердца. Все одноклассники вокруг замерли, даже воздух застыл и пылинки в нем зависли…
Живыми были только ее глаза, глядящие в него, снимающие с него покровы, выпускающие его на свободу.
А потом время вернулось, шум возобновился, все закопошились, выгребая содержимое своих шкафов, а Лурдес дошла уже до середины коридора.
Стоуни бросился за ней, едва не сбив с ног Ариэля Шейдмана и Элен Трипп («Прости, Ариэль, извини, Элен, я не…»), споткнулся о собственные кроссовки, широкая синяя рубаха выбилась из-под ремня и хлопала за спиной… Наконец он все же догнал Лурдес и попросил ее о встрече — и вот тогда началось лето, лето, положившее конец его детству.
Началась мужская жизнь.
Когда любовь поражает мальчика в момент активной гормональной перестройки, сила ее поистине неизмерима: любовь способна поработать, превратиться в демоническое наваждение.
Кадр из начала июня…
Они сидят на большом камне у пруда в лесу, его рука на ее груди, его губы прижаты к ее губам, пульс сладкой любви колотится у него в голове, и он торопливо шепчет:
— Господи, я люблю тебя, детка, я люблю тебя больше…
— Тс-с. — Она закрывает ему рот поцелуем. Потом, смеясь, отстраняется, стряхивая с себя его руки, застегивает блузку…
— Завязывай с этими чертовыми сигаретами, Стоуни, а то мне кажется, будто я лижу пепельницу!
Он кивает, комкает пачку с остатками сигарет и швыряет ее на другой берег пруда.
— А мусорить-то зачем? — произносит она сурово.
— Никак не угодить, — усмехается он и ради нее (все ради нее!) бежит трусцой по узкой дорожке вокруг пруда, чтобы найти пачку.
Он оборачивается, чтобы взглянуть на нее.
— Ты ненормальный! — кричит она.
Кадр из конца июня…
Они оба смеются. На нем длинные нелепые купальные трусы, она в чересчур откровенном бикини, которое выставляет напоказ больше, чем скрывает, и все остальные парни на узкой полоске пляжа на Лэндс-Энд глазеют на нее. Они бегут по воде, брызги взлетают из-под ног. Он брызгает в нее водой, она взвизгивает, а потом загоняет его на ледяную глубину. Какая-то маленькая девочка, проплывающая мимо на надувном матрасе, кричит им, что в море могут быть акулы.
Кадр из конца июля…
Они пьют ледяное пиво, похищенное из его холодильника, как раз столько, чтобы ощутить легкое головокружение, но не опьянеть. Лодочка, на которой они приплыли в эту бухту, тоже похищена из ближайшего дока.
— Я никогда ни к кому не испытывал ничего подобного, — признается он.
Она отвечает ему тем же. Он целует большой палец ее ноги и говорит, что ее ноги — само совершенство и он таких красивых еще никогда не видел. Она называет его извращенцем. Он смеется:
— Ага, я настолько извращенный, что, кажется, влюбился в тебя.
И вот тогда все начинается…
— Твои волосы, — говорит она.
— Твою улыбку, — говорит он.
— Твои мышцы, — смеется она.
— Твои ноги, — улыбается он. — Ах, какие ножки!
— Твою свежесть, — Шепчет она.
— Тебя, — бормочет он. — Больше всего в тебе я люблю тебя.
Пятнадцать! Твоя жизнь только начинается. Ты понимаешь, что это означает, ты знаешь, насколько запретно, насколько естественно и как кружит голову все это, ты помнишь, как полбанки пива придавали храбрости и какими глазами смотрела на тебя твоя первая любовь.
Вы под деревом, покрытым густой летней листвой, такой густой, что кажется, будто это и не листья вовсе, а молоко, древесное молоко, материнское молоко, сбегающее по темной коре. Августовский жар печет тебе спину, подбирается ночная сырость, но августовский жар пламенеет и в твоем собственном теле. Пятнадцать! Ты лежишь под широко раскинувшимся деревом со своей девушкой, и не с лучшей, а просто с единственной. Уже за полночь, и от происходящего у тебя захватывает дух, этот миг связывает вас друг с другом, все условности отброшены, ты перестаешь сознавать себя мальчишкой, она забывает о том, что девочка, и вот в вас пробиваются ростки зрелости, вы становитесь мужчиной и женщиной. Ты хочешь не просто испытать удивительные ощущения, но готов вылезти из собственной кожи, измениться, стать чем-то большим, кем-то другим, не тем, кем ты был несколько секунд назад. Ты замечаешь вдруг, сколько на тебе волос и какой гладкой и свежей кажется ее кожа, и ты позволяешь другой части себя, сладостной животной сущности, взять верх, позволяешь природе руководить тобой. Ты закрываешь глаза, потому что хочешь выйти за пределы переживаемого ощущения, оказаться и внутри, и снаружи разом, стать необъятным, как космос, и совсем маленьким, незаметным… И уже после, когда вы оба лежите обнявшись, ты обретаешь свой привычный размер и дерево над тобой словно бы растет, его истосковавшиеся листья падают вокруг. Теперь ты видишь мир сквозь его ветви, пропущенный через фильтр из листвы, ветвей и сучков. Твои руки в прожилках, как листья, как руки старика. У тебя забрали что-то этой летней ночью, в этом действе страсти.
Теперь ты начинаешь смотреть на нее по-другому. Она уже не та, какой ты представлял ее раньше. Возможно, это любовь.
Возможно, страх, что все происходящее — сон, который ты видишь сейчас и от которого однажды очнешься.
Но пока что тебе пятнадцать.
А спустя некоторое время, счищая с себя мусор и застегивая рубашку, пока она смущенно одевается, ты произносишь:
— Уже почти утро. Нам лучше отправиться по домам.
— Да, — соглашается она.
— А завтра мы пойдем к Норе. Ладно? — добавляешь ты.
— Конечно, — отвечает она.
Ты наблюдаешь, как она вынимает из спутанных полос мелкие обрывки какого-то листика. Ты протягиваешь руку и касаешься ее лица. Вы оба только что вернулись из страны тайн.
Пятнадцать, Стоуни, пятнадцать, а ты уже сожалеешь, что не подождал, потому что вместе с тайнами приходят близость и отстраненность. Теперь Внутри тебя живет нечто иное, а от тебя прежнего осталась лишь оболочка, которая пока что еще не сброшена.
К этой записке был приложен засушенный цветок — бордовый ирис.
В пятнадцать лет Стоуни неразрывно ассоциировался у всех с пожилой слепой женщиной, которая жила в лесу, в старой толевой хижине. Он познакомился с ней еще маленьким мальчиком, вскоре после смерти деда. Несколько раз в год отец с матерью ссорились сильнее обычного, и в такие моменты Стоуни предпочитал скрываться где-нибудь в безлюдном месте.
Нора стирала белье рядом с домом в самой чаще старого леса. В первую секунду Стоуни испугался: а вдруг она злая людоедка? Но запах черничного пирога, остывавшего на подоконнике, убедил его, что перед ним человеческое существо. Когда они познакомились поближе, Нора рассказала, что присутствовала при его рождении. Стоуни тогда не поверил ей, но поймал себя на том, что на самом деле не думает, что она лжет, хотя люди вокруг делают это постоянно. Он еще с младших классов знал, что они лгут. И отец лгал. Стоуни видел, как тот напивался в пабе «Лодочный мастер», в то время как считалось, что он ушел в море на своем траулере. И мать он тоже ловил на лжи, когда по вечерам, укладывая его в постель, она уверяла, что отец не имеет никакого отношения к синяку на ее лице.
А вот женщина из леса говорила ему то, что было похоже на правду.
Ее звали Нора Шанс. Люди говорили, что она ослепла еще в тридцатые годы, когда варила мыло вместе с матерью (мыло тогда варили из щелока и жира) и щелок выплеснулся ей на лицо. Она попыталась стереть его, но он растекся по лбу и почти мгновенно проник в глаза — Нора не успела даже вскрикнуть от боли. Однако сама она ни разу не рассказывала эту историю, а если ее спрашивали, уходила от ответа и принималась рассказывать одну из своих небылиц. Нора сама называла эти истории небылицами. Она сидела за ткацким станком, слепая, и рассказывала и рассказывала, ведя челнок между нитями, делая очередное одеяло или коврик, которые потом продавались в Мистике. Нора не признавала никаких новшеств. У нее не было ни электричества, ни телефона — ничего, кроме водопровода и современной уборной, единственных, по ее убеждению, стоящих изобретений последнего столетия. На бельевых веревках, тянувшихся под невысокой крышей ее дома, висели свечи, сделанные по старинке, из катаного воска. «Кто, черт возьми, покупает все эти свечки?» — спросил как-то Стоуни — ему было тогда четырнадцать и он вел себя развязно. Нора отругала его за частые поминания черта, но на вопрос так и не ответила. Однако потом как-то призналась, что ей безразлично, будет ли кто-нибудь покупать ее свечи, — она делает их для собственного удовольствия. «Свеча рассеивает тьму», — пояснила она.
Нора была на три четверти из индейцев-пекотов, машантукетеков, и на одну четверть афроамериканка — мудрая, проницательная женщина, которая пережила четырех мужей более чем на шестьдесят лет. Сорок из них она ткала и брала в стирку белье — за домом стоял большой черный котел, который Нора называла Болотной Ведьмой, потому что помимо стирки он служил и для иной цели: Нора часто проводила над ним вечера, помешивая толстой длинной палкой булькающее содержимое и распевая старинные церковные гимны. Детям, с ехидными смешками подглядывавшим за ней из леса, она казалась призраком, закутанным в болотный туман и призывающим демонов из разрушенных могил старого городского кладбища. Они пугались и вздрагивали от каждого хруста сухой ветки. Стоуни познакомился с Норой в тот день, когда она спасла его кошку, едва не утонувшую в болоте, привела их обоих, и кошку и мальчика, к себе в дом и усадила у очага Пока они отогревались, Нора вязала и плела свою небылицу. Стоуни впервые наблюдал, как другой человек сочиняет историю. Это было похоже на магию.
— Жила-была в центре страны одна женщина.. — начала Нора Шанс.
Под центром страны в старые времена подразумевали все, что не являлось побережьем. Стоуни поразился тому, как местечковый говор Норы совершенно исчезает, как только она принимается рассказывать свои байки.
— Эта женщина не ладила с мужем. У нее был маленький мальчик, приблизительно твоего возраста, может быть, немного моложе. Наверное, в половину твоего возраста плюс еще два года. А муж этой женщины бил не только ее, но и мальчика, поэтому ей пришлось убежать и спрятаться. Стояла зима, и суровая. Она села на поезд, собираясь доехать до Бостона или, может быть, до Спрингфилда. Но когда поезд шел через холмы на запад, снегопад превратился в снежную бурю и поезд встал. Это произошло в городке меньшем, чем Стоунхейвен. Поезд застрял в снегах и во льду. Она думала, что придется ночевать вместе с мальчиком в депо, но транспортная компания все устроила и пассажиров разместили и домах местных фермеров. В те времена не видели ничего необычного в том, чтобы в случае необходимости переночевать у совершенно незнакомых людей.
Пока она говорила, Стоуни прилег рядом со своей черной кошкой и, поглаживая ее непросохшую шерсть, смотрел на красные угли, мерцающие в большой пузатой печке.
— Люди, к которым она попала, были простые сельские жители, — продолжала говорить Нора, — бывший фермер и его жена, женщина, всю жизнь горевавшая о детях, которых у нее никогда не было. Они проводили даму, которую, насколько я помню, звали Элен, и ее сына в маленькую спальню. Странным было…
Здесь, как позже понял Стоуни, начиналось отступление от реальности, вставная новелла, которую Нора Шанс вплетала в свои небылицы точно так же, как вплетала алую нитку в серое полотно.
— Странным было, как заметила Элен, обилие зеленых и черных мух, облепивших стены и потолок маленького фермерского домика. Семь-восемь штук кружилось и под потолком спальни. Она заснула, держа на руках сына, на лице и шее которого отчетливо виднелись синяки от побоев, которые жестокий папаша нанес ему всего лишь прошлой ночью.
— Это будет страшилка? — спросил юный Стоуни.
— Не перебивай меня, детка, — упрекнула его Нора Шанс. — Я не рассказываю страшилок. Все мои истории правдивы, и все они о человеческой любви. Человеческая любовь проявляется по-разному. Вот эта мать, Элен, которая так сильно любила мальчика, что ради его безопасности убежала с ним от мужа. Вот тебе пример человеческой любви. Итак, они проспали всю ночь, а под утро женщине начал сниться сон о мухах: они сплошь покрывали ее и ее сына, залетали в рот и нос. Испуганная, она проснулась. Было совсем рано. Уже брезжил рассвет, но солнце еще не взошло. Элен поглядела в окно и увидела, что снег вокруг фермы сверкает, словно битое стекло. Она поднялась, закутав спящего ребенка в старое одеяло, и вышла в коридор.
— А зачем она это сделала? — встрял Стоуни.
— Я же запретила тебе перебивать, когда я рассказываю что-то, — укорила Нора Шанс. — Все выяснится в свое время. Как я сказала, она вышла в коридор, а сделала это, потому что ей захотелось пить. И когда она пошла в ванную, чтобы попить воды, то в темноте коридора увидела троих маленьких полуголых детей: девочку лет восьми-девяти, мальчика лет пяти и совсем маленького ребенка, крошку лет двух. Все они были завернуты в какие-то тряпки.
Но было в их облике и кое-что похуже: Элен заметила торчащие из уголков их ртов нитки, которыми были зашиты губы; глаза у детей были закрыты, и из век торчали такие же короткие черные нитки, уши и ноздри тоже были зашиты. Сердце Элен учащенно забилось, и она схватилась за дверь ванной, чтобы не упасть, не находя в себе сил даже для крика. На какой-то миг ей показалось, что это сон.
Но потом маленькая девочка поднесла ко рту руку и выдернула нитку, издавая при этом едва слышное жужжание.
И вот когда она выдернула нитку, и ее губы немного разжались…
Маленькая зеленая муха выползла у нее изо рта. Расправила блестящие крылышки и улетела. За ней изо рта девочки выбралась вторая муха… И третья… И четвертая…
На этом месте Нора Шанс умолкла.
— Это и вся история? — после минутного молчания спросил Стоуни.
Нора хмыкнула себе под нос.
— Нет, но на сегодня с тебя хватит. Твоя кошка уже высохла, а на улице темнеет. Вам обоим пора домой — ужинать. Остальное расскажу как-нибудь в другой раз.
С тех пор прошло шесть лет. Стоуни было девять, когда он бродил по лесу в поисках кошки. Либерти — так звали кошку — погибла: ее сбила машина, когда Стоуни еще не исполнилось пятнадцати. Даже она стала частью небылиц Норы и была вплетена в ткань повествования, начатого в один из последних приходов Стоуни. С двенадцати лет он стал развозить по Стоунхейвену газету «Нью-Лондон дэй» и на заработанные таким образом деньги покупать кое-что для Норы. Он обычно объезжал город на своем велосипеде фирмы «Швийн», доставляя газеты, и начинал и заканчивал свой маршрут в одном и том же месте: перед магазином Уотчмена, где покупал по ее заказу муку, сахар, ветчину, молоко и фасоль. Ее рацион редко включал какие-то иные продукты, за исключением разве что виски, который она пила, но, судя по всему, в ее подвале был неисчерпаемый запас виски.
Обо всем этом Стоуни рассказал Лурдес на их третьем свидании и предложил ей познакомиться с Норой.
— А чем закончилась та история? — первое, что спросила Лурдес, усевшись на потертый коврик перед пузатой печкой.
— Какую историю ты имеешь в виду? — откликнулась Нора, ловкими пальцами продолжая протягивать иголку с ниткой. — У меня в запасе миллион небылиц. Есть о Стоунхейвене, а есть и о дальних краях и диковинных народах.
— О детях с зашитыми ртами, — уточнила Лурдес, потому что Стоуни так и не рассказал ей окончания.
— Ах, о тех детишках! — произнесла Нора и быстро завершила рассказ, оборванный на полуслове много лет назад. — Так вот, женщина по имени Элен ткнулась в комнату забрать своего ребенка Она хотела уехать. Теперь она знала, что за чудовища этот фермер и его жена. Ведь они так мучили детей. Господи, думала она, нужно пойти в полицию, необходимо найти кого-то, кто заберет отсюда несчастных малышей. Но фермер рассказал ей всю правду. На самом деле он вовсе не мучил детей. «Они снова вынимали нитки! — сокрушался фермер. — Проклятье, им ведь нельзя их вытаскивать». А Элен забыла об усталости и превратилась в сгусток гнева. «У них сейчас в головах полно мух, — продолжал хозяин дома. — Им хочется выпустить их, но, боже мой, это значит, что мне придется засовывать их назад». Элен дала фермеру пощечину. «Как вы смеете стоять передо мной, не испытывая угрызений совести, вы, чудовище?» — в ярости воскликнула она Фермер поднял I ia нее глаза. Он плакал. «Мы их любим, этих деток, — заговорил он. — Только они не наши. Мать столько лет переживала, что у нас нет своих детей. Мне казалось, она хочет умереть. Что мне оставалось делать? Что может сделать человек:? И вот я подумал, что ведь у других людей умирают дети, их закапывают в землю и просто бросают там…» И вот фермер, видите ли, пошел и выкопал троих мертвых детей. А потом задумался: как люди определяют, жив кто-то или мертв? Что делает нас живыми? И понял: если ты двигаешься, значит, ты живой. Это самое основное. Надо сказать, для большинства людей так оно и есть. И вот фермер зашил этих троих детей вместе с поселившимися в них личинками и всем остальным, а когда вылупились мухи, дети зашевелились. «Только, — сказал он Элен, — у них голова полна мух, и время от времени им приходится их выпускать. Но мать любит их, этих детишек. Любовь слепа, леди, — вы ведь понимаете?»
— Господи, какой ужас! — выдохнула Лурдес, дрожа.
— Я еще не закончила, так что помолчи, — велела Нора Шанс, возмущенная тем, что ее снова перебили. — И вот Элен со своим сыном пошла к поезду. Отец мальчика оказался там. Он был в ярости и увез их обратно домой. Прошло несколько месяцев, и Элен вернулась в фермерский дом. И принесла своего ребенка. Видимо, отец вновь безжалостно избил его. А мать слишком сильно любила сына, чтобы отдать дитя Смерти. «Любовь слепа — помните?» — сказала она фермеру. И тут из маленькой ручки закутанного мальчика, безжизненно лежавшего на руках у матери, выпал моток черных ниток и покатился, разматываясь.
При этих словах Нора выронила моток черных ниток, и он покатился к Стоуни, разматываясь.
— О господи! — ахнула Лурдес.
Стоуни захлопал в ладоши.
— Видела? Она лучший рассказчик на всем свете.
— Потрясающая история, — согласилась Лурдес, опираясь на локоть и с восхищением глядя на Нору. — Жуткая, но потрясающая.
— Я знаю их великое множество, — засмеялась Нора Шанс, взгляд ее невидящих глаз был, как всегда, устремлен в пространство. — Тысячу и одну, как Шехерезада — Она улыбнулась и кивнула. — А теперь, дети, ступайте домой. Уже смеркается, я чувствую то по запаху, витающему в воздухе. Сумерки нехорошее время на болотах.
Это тоже было в тот год, когда Стоуни исполнилось пятнадцать, когда любовь пришла к нему и захлестнула волной, а Нора Шанс, рассказав завершение своей истории из далекого прошлого, благословила союз подростков.
Это было летом.
А потом пришла осень и завладела улицами. Траулеры доставляли омаров, запах моря, рыбы и водорослей разливался в хрустально-чистом, воздухе. Стоунхейвен был очарователен летом, но, как и все прибрежные города Новой Англии, делался по-настоящему прекрасным только тогда, когда начинали желтеть листья.
Существуют ли до сих пор подобные уголки? Где лето, кажется, длится чуть ли не весь учебный год, где перед каждым домом, построенным из кирпича или дерева, раскинулись аккуратные, чистенькие-пречистенькие лужайки, где все соседские дети держатся вместе и летними вечерами играют в американский футбол на маленьком пляже в бухте и кажется, не будет конца и краю летнему дню, пока в багровых сумерках после девяти вечера не начинают летать светлячки? Потом дни становятся короче, темнеет уже в пять и на городок спускается осенняя прохлада, принося с собой запах гниющей черники и шорох сухих листьев.
Стоунхейвен, маленький камешек, обкатанный морем и годами настолько, что он сделался совсем гладким снаружи, но остался острым и колючим внутри, был сооружен на мысу, который выдавался в сторону островов Авалона Ураганы в тридцать восьмом и шестидесятом посрывали крыши с домов и разбили городские часы на ратуше, но к тому времени, когда Стоуни исполнилось пятнадцать, все было восстановлено и выглядело почти точно так же, как и в начале восемнадцатого века, когда было построено.
Полисмен Деннехи шутил, что и дороги с тех пор нисколечко не изменились. Он обычно сидел в своей патрульной машине, прихлебывая кофе, купленный в пирожковой Бесс Итон в Покатуке, и наблюдал за неспешным движением в городке, а затем возвращался в Мистик, где находился участок, чтобы в который уже раз сообщить своим завидующим сослуживцам: «Ну в деревне, как всегда, спокойно. Видел трех симпатичных девчонок, один черный «мерседес» и получил бесплатный ленч в чайной всего лишь за то, что проверил, работает ли сигнализация». Его рапорты не отличались разнообразием, лишь изредка в них добавлялись какое-нибудь странное самоубийство или мелкая кража, так что в свои пятьдесят Бен Деннехи нес относительно мирную службу на страже закона и радовался жизни. Все, что он мог сказать о жителях Стоунхейвена, это отметить их богобоязненность. В парикмахерской на Уотер-стрит, где по вечерам собирались почти все представители старшего поколения, из уст в уста, словно простуда, передавались рассказы о вечно памятных штормах и войнах. Постепенно эти истории обрастали все новыми подробностями, становились все длиннее и цветистее, пока слушатель не начинал верить, что весь Стоунхейвен был разрушен ураганом «Донна», и именно юноши Стоунхейвена победили во Второй мировой войне.
Городок продолжал жить, несмотря на века, на сплетни, на забвение. Стоунхейвен состоял сплошь из струганых белых досок, темных ставен, подгнивших бревен давно заброшенных старинных домов, выстроившихся вдоль железнодорожных путей. Его дополняли новенькие, только что выстроенные особняки курортников, сейчас тоже опустевшие. В небе над городом торчали шпили трех церквей, ротонда библиотеки на два зала, флагштоки почты Соединенных Штатов и деревья вокруг главной площади — квадрата изумрудно-зеленой травы в самом центре поселения. Надо отметить, что поселение это находилось всего в получасе езды от Нью-Хейвена, но мало кто из живущих здесь детей имел хотя бы малейшее представление о большом городе в часе езды к югу, или о Провиденсе в часе езды к северу, или даже о Нью-Лондоне, Мистике и Стонингтоне — своих ближайших соседях. Впрочем, Стоунхейвен нельзя было назвать и совсем уж провинциальным, поскольку многие дома в нем, добротные, носившие имена своих владельцев, были выстроены задолго до того, как родился самый старый здешний житель. Дом епископа Исайи, дом Натаниэля Гривза, дом Сары Маклендон, дом Рэндаллов с древней пристройкой для рабов, особняк португальского общества Святого Духа, таможня… Даже малюсенькое здание городского банка (один кассир, никаких банкоматов, открыт один день в неделю и только летом) на углу Оушен и Уотер-стрит было построено вскоре после того, как в тысяча восемьсот четырнадцатом году город подвергся нашествию британских войск. У многих домов не было имен, некоторые появились уже в начале двадцатого века, но все они производили приятное впечатление, несмотря на то что выдержали немало штормов, а скверная краска осыпалась со стен к концу лета С восточной стороны, в том месте, где дорога выходила на шоссе, ведущее к границе штата, поднимались чахлые леса со множеством болот и древних захоронений — кажется, это были остатки естественных массивов, не до конца выжженные первыми переселенцами. Иногда создавалось впечатление, что эти леса находятся очень далеко, словно сам Стоунхейвен так и не разросся с конца семнадцатого века, со времени своего основания. Городок, когда лето сменялось осенью, полностью пропитывался запахом траулеров, которые до отказа заполняли гавань и выгружали свою щелкающую клешнями добычу на длинные причалы в южной части города Запах омаров стоял такой густой, что его можно было резать ножом, можно было вдохнуть его и захлебнуться, от него раскрывались все поры на теле и наполнялись вонью красных водорослей и всякого мусора Стоунхейвен, с трех сторон окруженный водой, походил на торчащий палец, дерзко указывающий на три острова Авалона, вздымавшиеся над зеркалом моря там, где оно сливалось с небом. Сколько босых ног было исколото колючками, сколько рук и локтей искусано полосатыми осами, сколько лиц сожжено докрасна яростным солнцем еще до того, как наступал День труда, отрезая пути к бегству! И вот, с приходом осени, все курортники уезжали, их дома на мысе превращались в пустые раковины, темнеющие в ночи, их роскошные яхты затаскивали на стапели в док, кафе и рестораны закрывались… Мальчишка, остававшийся в городе, ощущал бы себя я погребенным заживо, если бы не страстная любовь — сжигающая любовь, знакомая только очень юным.
Для пятнадцатилетнего Стоуни Кроуфорда эта любовь составляла смысл жизни. Его белоснежная футболка в пятнах вчерашнего пота, спортивные трусы треплются по ветру… Он несется в старых, стоптанных спортивных тапочках по замершим улицам: по Уотер-стрит, по Прибрежной террасе, по Лебединому проезду, затем по мосту на противоположную сторону бухты, в другой район, который называется Векетукет. Это старое слово означало для Стоуни прежде всего освобождение от города В Векетукете не было белых людей, которых он когда-то искренне считал единственными на всем свете людьми. Это был другой мир, где дома тянулись вверх, где жили те, кто выходил в море на траулерах. Испанцы и португальцы, индейцы и черные — оттенки кожи, языки и сказки были здесь, за границей поселения, бесчисленны. И пока Стоуни бежал, сердце его колотилось все быстрее и быстрее. Это был мир, где всегда что-то происходило. Где жила любовь. Где жила Лурдес со своей матерью: ряды домиков с садами, шоссе, дамба между пляжами, соединяющая Стоунхейвен с остальным миром. Путь к свободе. Сначала по номерным улицам… третья, шестая, четвертая… по переулкам без названий, по Бари-роуд и Миртл-драйв к Девятой улице. Только посмотрите, как он несется — словно пытается обогнать лесной пожар.
Посмотрите, как он бежит.
— Буэно, — говорит ее мать, стоя в дверях.
А из-за ее плеча уже выглядывает Лурдес-Мария Кастильо. Мать оборачивается к ней, сердито сверкая глазами.
— Лурдес, это твой amigo[13].
Она захлопывает дверь, грозит дочери пальцем и понижает голос:
— Ты должна сказать ему, что сначала нужно звонить. Парень не должен являться вот так запросто. Это признак неуважения.
— Ну-у, ма-а-ама, — нетерпеливо тянет Лурдес, проскальзывая мимо нее, чтобы открыть дверь.
Дверь скрипит, когда девушка тянет ее на себя. Запах в коридоре — рыба, вечная рыба с траулеров — едва не сбивает Лурдес с ног.
Стоуни Кроуфорд стоит там, вспотевший, запыхавшийся. Его каштановые волосы слишком сильно отросли и падают на лоб, испарина блестит на лице, словно глазурь.
— Я бежал всю дорогу, — выдыхает он, расплывается в широкой улыбке и приветственно машет хозяйке дома, которая уже отправилась в кухню. — Здравствуйте, миссис Кастильо, — произносит он, затем переводит взгляд на Лурдес. — Хочешь пойти погулять? Можем зайти в кондитерскую. У меня есть деньги.
Девушка вспыхивает под его пристальным взглядом.
— Ты должен был сначала позвонить.
Лурдес смотрит на него без улыбки и выглядит чуть рассерженной, но изо всех сил старается не смотреть в глаза Стоуни, чтобы не рассмеяться при виде его озадаченной физиономии.
— В следующий раз обязательно, — бормочет Стоуни.
— Хорошо, — Она кивает, упорно глядя в сторону кухни, где мать громыхает кастрюлями. — Потом я должна буду сделать кое-что по хозяйству.
— Я тоже могу помочь. — По мере того как дыхание приходит в норму, голос Стоуни звучит ниже. — Скажи маме, я помою ей машину.
— Я все слышала! — кричит мать с кухни. — И скажи ему, пусть еще и отполирует ее с пастой!
Лурдес хватает его за руку, заговорщически пожимает.
— Пойдем сейчас, пока она не передумала.
— Чтобы вы оба вернулись к трем Все поняли? — Голос женщины звучит пронзительно. — Мария-Аурдес, тебе понятно?
— Да, мама. Обещаю.
Лурдес выходит из квартиры, и как только дверь закрывается, Стоуни обнимает ее, целует, и девушка ощущает блаженное тепло, разливающееся внутри.
И, как всегда, на маяк, на маяк… Холодными октябрьскими вечерами Стоуни мог вести ее куда угодно — на берег бухты, например, где подолгу смотрела на трущиеся друга о друга бортами траулеры, опустевшие до следующего утра, — но в итоге они все равно оказывались на маяке. А иногда в лесу, или на кладбище, или за доками, когда поздно ночью море превращалось в серое плоское зеркало и только несколько огоньков на островах Авалона помаргивали в темноте. Но на маяке им нравилось больше всего, потому что можно было войти внутрь и втиснуться в комнатку с низким потолком или забраться на башню и окинуть взглядом даль, простиравшуюся за мысом. Можно было отправиться на пологий холм, который упирался в скалу у моря, и лежать там в темноте, сливаясь с землей. И все же уютнее всего они чувствовали себя на маяке, который служил отличным укрытием от непогоды и местом, где можно было спокойно поговорить. Маяк давно не работал, поэтому и ведущая туда аллея с разбитой мостовой, и короткий тупичок, упиравшийся в море, и полусгнившие мостки тонули во тьме. После того как они преодолевали все эти этапы пути, оставалось только обойти заросшую травой старую угольную яму на склоне холма, возвышавшегося над призрачным морем.
После того как Стоуни признался Лурдес в любви и она ответила ему тем же, они совершили то, о чем подросткам обычно запрещают и думать.
И он чувствовал, как Лунный огонь у него в голове вспыхивает красными и желтыми пятнами… Это было похоже на закат… «Почта как бледный свет лупы…» — сказала тогда Лурдес.
В ту ночь он рыдал от радости.
А потом, на заре, он рыдал от страха, один в своей постели. Вот-вот должно было взойти солнце, а он так и не сомкнул глаз. Он слышал, как какая-то бродячая собака лает в доках на отчаливающие траулеры, выходящие в море проверить сета и садки.
«Слова иногда могут убивать, — подумал он тогда. — Слова могут менять все».
Лурдес прошептала их нежно, понимая, что эти слова могут ему совсем не понравиться. Понимая, что они могут уничтожить все то прекрасное, что они пережили вместе.
Понимая, что они могут уничтожить все, забрать у них вообще все, о чем они когда-либо могли мечтать.
Он ощущал, как ускоряется биение сердца, как что-то, адреналин или жидкий огонь, растекается под кожей, когда он вспоминает те два самых ужасных слова, какие только может услышать пятнадцатилетний мальчишка…
— Я беременна.
— Не может быть!
Стоуни скорее встревожился, чем удивился, понимая, разумеется, что беременность вполне возможна. Это же естественно: их тела достигли гормональной зрелости. И вот та ужасная цена, которую им придется заплатить за все.
Она долго молчала, но он слышал ее дыхание, медленное, осторожное.
— Я люблю тебя, — сказал он.
Утром на него обрушилось понимание всей значимости этой новости для него и для его будущего.
В разгар дня пара местных хулиганов прогуливала школу, и у одного из них возникла отличная идея.
— Давай обнесем дом моих предков. Я знаю, у них всегда заначена пара двадцаток, — предложил он.
Парня звали Вэн Кроуфорд — долговязый, лопоухий, с угреватым лицом и с периодически возникающей на нем цинической ухмылкой, с неестественно близко посаженными глазами, в вязаной шапочке на голове, он был окутан аурой собственной крутости и твердо знал кое что о себе.
Он ненавидит жизнь.
Ненавидит своего младшего брата Стоуни. Терпит его, но все-таки ненавидит.
Ненавидит мать.
Ненавидит отца.
Ненавидит тот факт, что ему вообще приходится жить среди этих провонявших рыбой людей в провонявшем рыбой городишке.
«НЕНАВИЖУ» — это слово, вытатуированное у него на заднице, никто из домашних, конечно, не видел в отличие от половины парней, посещавших спортзал и принимавших душ после американского футбола. Нельзя сказать, что Вэн был хорошим футболистом, но ненависть постоянно подогревала его, помогая в грубой игре. Однажды вечером Вэн напился в Нью-Лондоне и приятели принялись подначивать его, мол, слабо ли ему сделать татуировку. Вот тогда он и решил, что «ненавижу» — именно то слово, которое должно быть навечно запечатлено на его левой ягодице, хотя, будь он потрезвее, вытатуировал бы там и пылающий череп. Но Вэн был слишком пьян и не сообразил.
Он сидит на ненависти, он дышит ненавистью, вся его жизнь наполнена ненавистью.
Если бы он мог пьянеть от ненависти, он пил бы ее.
— В холодильнике всегда есть пиво, — продолжал развивать свою идею Вэн, — а если вдруг удастся раздобыть наличные, можно поехать в Мистик и подцепить каких-нибудь девчонок или придумать что-нибудь еще. Кстати, вчера ночью я трахнул Брэнду.
Он говорил так, будто не то кашлял, не то рычал, голос звучал чересчур грубо.
— Не может быть! — отозвался его приятель и пьяно хихикнул. — Ты не трахал Брэнду.
Дэл — так звали приятеля — жил вместе с отцом-рыбаком в захудалом фермерском доме, стоявшем на шоссе, на полпути в никуда. Дэл жил достаточно далеко от поселения и доков, поэтому от него не разило рыбой.
— Нет, трахал, — настаивал Вэн. — Засадил ей так, что она долго стонала. Только она воняет. Прям как эти омары. Долбаный городишко! Мне плевать. Просто нужно было расслабиться.
— Твою мать! Думаешь, мне она даст?
— Черт возьми, она не из тех девиц, которые откажутся от добавки, — рассмеялся Вэн.
Потом они достали из холодильника пиво, обзвонили приятелей, окончательно надрались и сидели, гадая, когда же, черт побери, заявятся все остальные.
Вэн глупо, ухмылялся. В одной руке банка с пивом, другая сжимает охотничий нож. Он лежал на родительской кровати, на смятых, скомканных простынях и глядел в потолок.
— Твой нож — твой член, — произнес он, смеясь. — Ясно? А жизнь всего лишь огромная классная шлюха, которую ты имеешь…
Вэн вспорол ножом воздух над собой. В свете люстры лезвие сверкнуло серебром и напомнило ему рыбу, скользящую под водой.
Дэл Винтер открыл и снова задвинул ящик комода.
— Здесь и десяти баксов не наберется, — произнес он, пропуская мимо ушей излияния Вэна.
— Ты меня слышал? — откликнулся тот. — Я сказал, твой нож — твой член!
— Ну да, ну да, — согласился Дэл, вытягивая ниточку жемчуга. — Черт, у твоей матери классный жемчуг. Может, нам удастся продать его в лавке. У вас, у городских, встречаются отличные вещицы.
Вэн отхлебнул пива.
— He-а, это подделка. У нее нет ничего ценного, уж поверь мне.
Дэл бросил жемчуг обратно в ящик.
— На прошлой неделе ты нашел двадцатку.
— Ага, и после этого мать на говно исходила, потому что вычислила, что ее взял я.
Вэн снова отхлебнул из банки. Он ненавидел «Будвайзер», но отец всегда покупал только такое. Поэтому только его и можно было стянуть из холодильника. Вэн сел на постели, глядя на себя в зеркало над туалетным столиком матери.
— Твой нож — твой член, а твой член — твой нож, — сообщил он своему отражению. — А тебя кто, вообще, спрашивает?
Он хихикал, прихлебывал пиво и размахивал в воздухе ножом.
Дэл подошел и поднял с пола непочатую банку «Будвайзера».
— А ты набрался, старик, — хмыкнул он, откупоривая жестянку.
— Ага, кажется, я, черт меня раздери, нарезался.
Вэн поставил пиво рядом с собой, приподнялся.
Банка опрокинулась, выплеснув остатки золотистого содержимого на белое одеяло. Комната медленно повернулась. Его отражение в зеркале пошло волнами.
— Твоя мошонка — бог, а твой член — твой нож. Вот она, мудрость, — заявил он.
— Ну да, ну да, — поддержал его Дэл, глотая пиво.
— Я прикончу ту сучку, которую трахает мой братец, — сказал Вэн почти что трезво.
— Ну конечно. Черт, я бы не просто ее прикончил, — засмеялся Дэл, взмахивая пивом, словно это был тост. — Я бы ее саму заставил кончить.
Вэн потряс в воздухе ножом.
— Твой нож — твой член, — повторил он.
Вэн Кроуфорд жил по простому закону: «Выживает сильнейший».
Проклятый закон Дарвина!
— Давай, выкладывай все! Тебя что-то гложет? Я помогу.
Вэн хлопнул Стоуни по плечу. Они сидели в шлюпке, которая мягко покачивалась вверх-вниз на невысоких волнах в бухте. Солнечный свет казался почти голубым на фоне испещренного облаками неба, лебеди тоже покачивались, словно оперенные лодки, рядом с их шлюпкой.
— Нет, спасибо.
Стоуни откинулся на спину на носу лодки и смотрел в небо. Он глядел на солнце, гадая, ослепнет ли, если будет долго на него смотреть.
Вэн смотал часть лески и закрепил удилище на дне лодки.
— Что-то у тебя случилось, — настаивал он. — Расскажи.
— Не хочу.
Пусть Вэн иногда казался мягким и дружелюбным, но Стоуни не зря провел пятнадцать лет в родительском доме. Он слишком хорошо знал Вэна Доверяться старшему брату было просто нельзя.
— Всему виной твоя девчонка, — ухмыльнулся Вэн. — У тебя ведь есть какая-то цыпочка?
— Заткнись! — рявкнул Стоуни. — Закрои пасть!
— Пользуйся резинкой — вот тебе мой совет. — Вэн прихлопнул комара у себя на шее. — Чертовы комары еще не подохли. Уже стоит гребаный октябрь, а комары до сих пор жужжат над ухом. — Он помолчал и после минутной паузы добавил: — Не верь девчонке, когда она говорит, будто принимает таблетки. Они врут. Вечно врут на эту тему. Отец сказал, даже мать врала ему. Все бабы врут.
Стоуни не смог сдержаться.
— Уже слишком поздно.
Он сказал это вслух или только подумал? Стоуни поглядел на брата. Чтобы по выражению его лица догадаться, о чем тот думает.
Вэн во всем видел только самое скверное и одни лишь мрачные тайны.
— Дерьмо, — сказал он. — Ну что за дерьмо. Или ты меня разыгрываешь?
— Замолчи.
Стоуни протянул руку к сумке-холодильнику и достал банку кока-колы. Открыл, сделал глоток. Два лебедя кружились возле шлюпки. Стоуни бросил птицам остатки своего бутерброда, которые они жадно подхватили.
Вэн закрыл глаза, качая головой.
— Ты же столько знаешь о сексе — и позволил так себя провести.
— Заткнись, — повторил Стоуни. — Мы здесь, чтобы ловить рыбу.
— Я здесь, чтобы ловить рыбу. Ты здесь, чтобы излить душу, — засмеялся Вэн, — Твою мать! Твою мать, Стоуни, твоя жизнь кончена! Надо же, какая сучка. Она нарочно залетела.
Поплавок вздрогнул Вэн схватился за удочку и выдернул из воды маленького окуня. Быстро снял рыбешку с крючка, подержал в руках.
— Эта чертова сука. Черномазая из Векетукета пытается заполучить белого парня из города, чтобы он кормил ее и ее ублюдка. Точно так же наша мамаша подцепила папашу и заставила его жениться на себе. Так всегда и происходит в этой дыре! Ох уж эти похотливые суки! А ты просто идиот, что обрюхатил ее.
— Заткнись! — яростно выкрикнул Стоуни.
Его голос эхом отразился от воды. Гуси взлетели с волн и промелькнули на фоне неба над бухтой.
Стоуни Кроуфорд влез под горячий душ и сделал воду еще горячее. Он не понимал, слезы ли это или просто струи чистой горячей воды, как раз подходящей температуры, чтобы смыть ту грязь, которую он ощущал на себе. «Не смей, черт возьми, реветь, — велел он себе. — Только попробуй разреветься как третьеклассник!» Он схватил кусок мыла и принялся изо всех сил тереть им подмышки и плечи. Вода с мыльной пеной стекала по светлым волосам на груди, пахло свежестью.
Все, чего он хотел, — отмыться.
Если бы мог, он намылил бы и свой мозг, чтобы стереть воспоминания. Стереть часть себя, которая твердила ему, что он должен как-то все разрешить. Прогнать страх перед будущим, который испытывал.
Пар и вода оказали почти магическое воздействие, позволив ему на несколько минут забыть обо всех проблемах.
«Король Бури всегда одинок. Если он коснется кого-нибудь другого, тот человек обуглится или захлебнется… И Лунный огонь поглотит его».
Вода делалась все более холодной.
Он дрожал под едва ли не ледяными струями и размышлял, что же, черт побери, ему делать с ребенком, которого сотворил вместе с Лурдес-Марией Кастильо.
В кармане джинсов Стоуни лежала записка.
Он входит в гостиную, где его мать в темноте смотрит «Святую общину». Человек в очках кричит, что ложные мессии заполонили весь мир, что «мы живем в эпоху чудес и кошмаров, и Господь обрушит свою ярость и на грешника, и на святого, разразится война или поползут слухи о войне, слухи о странных тварях, выходящих из морей, и об огне с небес!»
Мать задерживает взгляд на Стоуни не дольше, чем на секунду.
— Может быть, хоть ты захочешь прислушаться к его словам? — равнодушно спрашивает она — Твой отец и твой брат не желают. Но ты-то должен.
Она делает очередной глоток из маленькой фляжки.
Алан Фэйрклоф поднес руку к лицу молодого человека. Красивое… Другие для его цели не годились. Ему нравилось видеть синяки под глазами, открытые раны над губами. Ему нравилось превращать красоту в нечто уродливое и пугающее.
Достигнув высшей точки возбуждения, он глубоко погружался в себя, терял ощущение реального мира и вступал в вотчину богов.
Из дневника Рлана Фэйрклофа.
«История моей жизни не трагедия, а смелое предприятие, доказывающее, что существует правда за крайними пределами правды, а разница между добром и злом ничтожна. Не существует добра и зла, есть только то, что сию минуту кажется злом, и то, что в данный миг — добро. И жизнь, вцепившись в тебя крюками, без усилий проделывает путь от священного к профанации. Все, что мы действительно можем знать о ней, — это Свет, вечно сияющий Свет божественной сущности. В крайней жестокости, в святой доброте, в грубости человеческих конфликтов искра этого Света вспыхивает снова и снова.
Цель моей жизни, моя миссия, — отыскать тот камень, который может высечь искру, вызывающую пожар».
С самого раннего возраста Алан Фэйрклоф был предназначен для великих дел. Его отцу, лорду Эрли, в числе прочего наследства досталось и три огромных замка в Шотландии и Нортумбрии. Его мать, леди Элейн Ромни, получила богатое наследство. Дед ее был голландцем из Южной Африки, и отец основал весьма успешное предприятие «Чугунолитейные изделия Ромни», разрабатывая шахты в Африке. Алан учился в Харроу, играл в крикет, а потом его мир изменился с такой скоростью, что он так до конца и не пришел в себя от потрясения. После гибели родителей в кораблекрушении у берегов Майорки Алана забрали из школы и отправили к единственной живой родственнице, которая согласилась его принять. Его тетушка владела землей в особенно неприветливой части Северной Шотландии В то время как родители оберегали Алана от всех худших проявлений жизни, эта женщина оказалась мелочной и недоброй. Она заставляла мальчика принимать ледяные ванны, считая, что таким образом он закаляет характер, а в случае неповиновения отправляла к высокому мрачному немцу по имени Рэнальф, который порол его со знанием дела. Обязанности Алана заключались в том, чтобы присматривать за пятнадцатью арендаторами и взимать с них плачу, Годам к семнадцати он был переполнен тем, что сам называл благородством бедности. Он много времени проводил на улице, собираясь в итоге уйти в монастырь, и презирал любые материальные блага.
Но незадолго до своего двадцать первого дня рождения, лежа на жесткой скамье, служившей ему постелью, Алан впервые в жизни начал видеть эротические сны.
В этих снах он, словно шакал, набрасывался на молоденьких проституток, сжимал их в объятиях, ощущал во рту вкус юной крови, хлестал бедняжек плетью, пока их крики не переходили в стоны сладостного поражения. В этих сублимированных пытках во сне он был Рэнальфом-немцем, а не каким-то там прыщавым добряком Аланом Фэйрклофом. Но даже во сне он предавался удовольствиям вопреки своей воле. Ему казалось, кто-то заставляет его вонзать ржавый гвоздь в сосок алтарного служки, он пытался сопротивляться, но подчинялся превосходящей его огромной силе, которая вынуждала глубже втыкать нож в тело девчонки-нищенки из Калькутты…
Просыпаясь после таких снов, он пытался противиться им. Но если поначалу он испытывал отвращение к этим ужасам, а затем лишь слегка заинтересовался порождаемыми его собственным воображением ночными видениями, то в итоге уже с нетерпением ждал ночи и очередного сна.
В разгар оргии, избивая какого-то юнца и намереваясь изнасиловать его мать, Алан вдруг с испугом осознал, что сон имеет весьма реалистическую текстуру. Словно в его памяти разверзлась черная дыра, засосала в себя весь настоящий мир вокруг и он уже не мог различить, что материально, а что — нет. Он чувствовал, как его кулак весьма ощутимо утыкается в плечо парнишки и сексуальная энергия жарко разливается по чреслам…
— Это не сон! — воскликнул он, когда мальчишка взвыл и через миг после удара кровь брызнула из-под его левого глаза. — Это не сон!
Он орал на мальчишку, словно в том была его вина. За спиной парня стояла его мать — платье разодрано посередине, руки привязаны к трубе над головой.
Алан отпустил мальчишку. Тот кинулся к матери и сел рядом с ней, весь дрожа Ему было не больше шестнадцати. Он обнимал мать, и оба они рыдали.
Алан, очнувшись, глядел на окровавленные руки. Первый раз, сколько себя помнил, он тоже расплакался. Слезы застилали серые стены комнаты, размывали образ женщины и ее сына… В конце концов перед глазами осталась лишь чернота ночи.
— Господи, Боже мой, за что ты покинул меня? — только и прошептал Алан.
Заря пришла, но не принесла ответа. Он развязал женщину и бросил пять стофунтовых бумажек на колени ее сына.
В углу комнаты над грязной раковиной висело небольшое зеркало. Взглянув в него, Алан Фэйрклоф не увидел ни Алана, ни его прежнего мучителя Рэнальфа: из зеркала на него смотрело чудовище.
Лицо было настолько нечеловеческим, что Алан счел за лучшее принять видение за призрака.
Прошло несколько недель, он смирился со своим новым образом и отправился странствовать по самым отдаленным уголкам в поисках Бога. В двадцать один он унаследовал гигантское состояние родителей и принялся испытывать собственную плоть как страданиями, так и наслаждением.
Но и это увлечение прошло.
Однажды утром он проснулся обнаженный рядом с двумя спящими женщинами и юношей, скорчившимися на запятнанном, разодранном матрасе, — их тела были так прекрасны и свежи накануне вечером. Во рту стоял густой привкус опиума и марихуаны. Теперь, в лучах полуденного солнца, словно острые сверкающие ножи проникающих сквозь щели в дешевых деревянных ставнях, эти тела походили на огромные гниющие колбасы. Алану даже казалось, что от них несет экскрементами. На ягодицах юноши виднелись следы от плетки, у одной из женщин на ребрах багровели порезы от ножа Перед ним лежала вожделенная плоть, одно гигантское скорченное тело. Алан бросился прочь из жуткой норы, подальше от этой плавящейся кожи, и встал под душ, слезами смывая с себя остатки ночи.
И тьма окутала его. Не тьма депрессии, сожаления или тоски, а тьма человека, знающего правду о себе и своих желаниях.
А это знание вытеснило из него последние остатки юношеского восприятия жизни. Ощущение счастья больше не возвращалось, он перестал испытывать радость и удовлетворение от чего бы то ни было. Алану Фэйрклофу к тому времени стукнуло тридцать, и до него ужу дошли слухи о существе, которое некогда держали в пещерах в Мопассане. Рассказывали, будто его вопли до сих пор отдаются эхом в маленькой деревушке за скалами.
Поскольку святые сестры, знавшие, где находится нужная пещера, давным-давно либо умерли, либо уехали из этих мест, поиски заняли немало времени, но Алан Фэйрклоф потратил изрядную часть своего огромного состояния, чтобы перекопать все окрестности.
И вот наконец один из местных рабочих нашел первый знак.
Это были какие-то останки, впечатанные в скалу, разрушенную в результате обвала, который случился в пещерах несколько столетий тому назад.
— Прекрасно, — сказал Алан, когда рядом с находкой зажгли факелы, отбрасывающие желтые и оранжевые отсветы. — Взгляните на его плечи. Посмотрите, как он… величествен.
Судя по всему, это была некая окаменелость, с руками и спинным хребтом человека, но в отвалившейся от разбитого черепа нижней челюсти торчали клыки льва, а вдоль лба тянулся ряд дырочек. Изломанное крыло у него за спиной походило на крыло птеродактиля… Впрочем, в последнем Алан не был уверен — возможно, это было лишь игрой воображения.
Однако он был твердо уверен в том, что найденные останки принадлежат тому самому демону, которого держали во тьме пещер святые сестры. Их тайна так и не была раскрыта.
За одиннадцать месяцев сложнейших раскопок Фэйрклоф поднял камни и осторожно перенес с того места, на котором они покоились.
Когда он взглянул на окаменелость при свете дня, его угольно-черные волосы моментально поседели, а сверкавшие, словно бриллианты, глаза стали холодными и тусклыми, похожими на куски обычного камня. Он чувствовал, как; затухает внутри его огонь и иссякает свет, — виной тому было и великолепие находки, и одновременно осознание того, что это существо больше не принадлежит миру живых.
Однако, возвращаясь в свой городской дом на Манхэттене, он услышал нечто примечательное. Был обычный дежурный обед в закрытом клубе, и один из присутствующих упомянул о весьма известном семействе.
— Крауны, — повторил он, когда Фэйрклоф переспросил. — Они занимаются всеми отраслями промышленности. Но в основном оружием Надо отдать им должное, члены этого клана щедро жертвуют на благотворительность. В прошлом году перечислили шесть миллионов в Фонд спасения детей.
— Я невольно услышал… Вы говорили что-то о…
Опасаясь, что ослышался, Алан Фэйрклоф даже не рискнул произнести это слово..
— О твари? Мой брат видел ее своими глазами. Как-то летом был у них в гостях, — пояснил одноклубник. — У них там на побережье pied-a-terre[14]. А у моего брата маленький островок — как раз напротив них. Он сейчас выставлен на продажу. Когда брат что-то там ремонтировал и перестраивал, они пригласили его с женой погостить. Брат говорил, что для таких богатых людей у них более чем непритязательные вкусы…
— Вы хотели рассказать о твари, — напомнил ему Фэйрклоф.
— Ах, да, по словам брата, они владели неким существом, похожим на самого дьявола во плоти.
Алан захохотал.
— А ваш брат случайно не любитель выпить?
Собеседник помолчал, сделал глоток виски и только тогда ответил:
— Теперь уже нет. Он умер полтора месяца тому назад.
Алан Фэйрклоф собирался продолжить расспросы, но вдруг все звуки в клубе — смех над скверными, бездарно рассказанными анекдотами, болтовня в баре, бряканье клавиш фортепьяно, терзаемых бесталанным музыкантом, — как-то разом смолкли: их заглушили его собственные мысли.
«Тварь…
Дьявол…
Святость…»
За шуточками и сплетнями выяснив адрес Краунов, Фэйрклоф отправился в их дом, находившийся рядом с Центральным парком Однако, к глубочайшему разочарованию Алана, у лифта его встретил только дворецкий — потрясающе красивый, с черными волосами и круглыми синими глазами — скорее всего, ирландец. На щеке под левым глазом заметно выделялся вертикальный шрам.
— Мне очень жаль, — произнес дворецкий. — Но в это время года Крауны всегда уезжают в Бангкок.
— Ливерпуль, — усмехнулся Алан, узнавая акцент дворецкого, — Я принял бы вас за ирландца, если бы не эти интонации.
Дворецкий чуть улыбнулся.
— Вы совершенно правы. А вы…
— Я человек мира, у меня нет корней.
— А я бы сказал, Слоун-сквер и к нему прибавлено немножко Шотландии, — улыбаясь, сказал дворецкий.
— Что ж», вы недалеки от истины. Алан Фэйрклоф.
Алан протянул руку.
— Пит Аткинс, — представился дворецкий. А затем, словно вспомнив о своих обязанностях, прибавил: — Они вернутся не раньше следующего месяца. Не раньше чем закончится эта отвратительная зима.
— Дела?
— И отдых, как можно догадаться. Не хотите ли оставить им записку, мистер Фэйрклоф?
Алан с минуту колебался.
— Да… Да, пожалуй, оставлю, — наконец решил он.
Он черкнул несколько слов, сложил листок вдвое и протянул его дворецкому.
— Давно вы в Штатах?
— Два года, — ответил Аткинс. — Крауны замечательные хозяева. И не верьте тому, что о них болтают.
— Болтают?
— Обычные сплетни. Противные богачи и все такое. Но мне они почти как вторые родители. — Аткинс взял записку. — А вы с ними совсем незнакомы, да?
Алан постарался ничем не выдать себя.
— Мы старые друзья. Скажите, они до сих пор проводят лето в Новой Англии?
Аткинс кивнул.
— Да, сэр. В Стоунхейвене. Прелестная, как мне говорили, деревушка на самом берегу моря. Судя по фотографиям, у них там настоящий замок. Он принадлежит семье не одну сотню лет. Может быть, войдете?
Алан принял предложение, и Аткинс провел его в скромную гостиную с тремя большими мягкими креслами, длинным столом и несколькими фотографиями на стенах. Аткинс постучал по одной из них, явно очень старой.
— Усадьба называется «Щиты».
На переднем плане фотографии были запечатлены величественная пожилая дама и ее шофер. На подъездной дороге стоял «беркэт», а позади автомобиля высился белый дом.
— Это Миранда Краун. Все называли ее королевой. Умерла много лет назад. По словам кухарки, эта дама отличалась необузданным нравом.
— У семьи Краунов, должно быть, любопытная история.
Фэйрклоф окинул взглядом остальные фотографии. Одна привлекла его внимание. Он подошел ближе, чтобы рассмотреть ее.
— А что здесь? — спросил он.
— Четырнадцатый год, — сказал Аткинс — Я точно знаю, поскольку мастер Краун упоминал, что фотография была сделана в то утро, когда родился его отец.
На фотографии были запечатлены четыре человека, один из них, в военной форме, стоял у входа в небольшую пещеру.
Аткинс постучал по стеклу.
— Это дед мастера Крауна.
— А где это?
— Франция. Кажется, недалеко от Парижа.
— Война, — произнес Фэйрклоф, — Не похоже, чтобы они имели отношение к войне, а?
Аткинс секунду помолчал.
— Вы назвали себя их старым другом? — В его голосе звучало подозрение.
— Ну, на самом деле я сказал неправду, — признался Фэйрклоф. — Я знаю их старых друзей по клубу. И тоже хотел познакомиться.
— Отлично сыграно, — хмыкнул Аткинс — Вы меня едва не провели. Но только если бы вы были их старым другом, то знали бы об их отношении к войне.
Фэйрклоф не отрывал глаз от фотографии.
— Неужели?
— Их дочь Диана говорила мне, что это они развязывают все войны. И я ей верю.
Фэйрклоф едва обратил внимание на эти слова.
— Я там был, — сказал он.
— Во Франции?
— Да, — шепотом ответил Алан, обращаясь больше к самому себе. — В этой пещере.
Человека из клуба, который упомянул о поместье Краунов, звали Руперт Льюис. Фэйрклоф вышел на него через одного более близкого знакомого, Рафаэля Финча, — с ним он время от времени обедал и частенько, когда накатывало вдохновение, посещал нью-йоркские садомазохистские и гей-клубы.
Фэйрклоф позвонил Льюису.
— Тот дом вашего брата уже продан?
— Ну у вас и память, — удивился Льюис, явно с трудом припоминая их разговор. — Нет, и его вдова никак не может сбыть его с рук. Дом сильно пострадал от тропического шторма три года назад. На самом деле он неплохой, но, пожалуй, сам участок все-таки стоит больше, чем все постройки. Он расположен в верхней части маленького острова. Чуть меньше ста акров. Вас это интересует?
— В высшей степени, — ответил Фэйрклоф. — Чрезвычайно.
На следующий день Алан Фэйрклоф выехал из города и почти всю дорогу гнал со скоростью девяносто пять миль в час — мимо привычных указателей на летние курорты: Ом-Лайм, Сейбрук, Стонингтон, Мистик, — пока не нашел дорогу номер три. Пришлось преодолеть еще десять миль по двухполосному шоссе, сплошь в колдобинах и выбоинах, вдоль ряда по-зимнему голых, закрывающих солнечный свет густых кустов. Он думал уже, что свернул не туда, но тут из-за кустов выкатилось солнце и открылся вид на небольшую бухту в окружении лесов. Миновав лодочные сараи, Фэйрклоф оказался, пожалуй, в самом необычном городке Новой Англии, которого еще не коснулось влияние Нью-Йорка или Бостона, разрастающихся неподалеку от него, словно паразиты, во все стороны протягивающие свои щупальца.
Улицы этого рыбацкого городка в разгар зимы были пустынны, здание таможни выглядело заброшенным — судя по всему, никому и в голову не приходило использовать его по назначению, — помещение публичной библиотеки было размером с однокомнатную квартиру. Имелись в городе и три церкви с великолепными шпилями.
Алан испытал странное ностальгическое чувство: его едва не охватила тоска по тому, чего у него никогда не было и о чем он никогда и не мечтал.
С мыса Лэндс-Энд он разглядел несколько небольших островов — это и были три острова Авалона. Половину самого маленького из них занимала летняя резиденция брата Руперта Льюиса.
Фэйрклоф вернулся на узкие улицы с промерзшими тротуарами, вдоль которых тянулись деревянные и кирпичные дома. Он направился в сторону мыса Джунипер, к ряду великолепных белых домов, выстроившихся подковой на другом конце городка, по архитектурному стилю похожих на большинство домов поселения Стоунхейвен, но не сравнимых с ними по степени роскоши.
Небольшая медная табличка на низких кованых воротах извещала:
«Поместье «Щиты». Здесь рады всем, никто не будет отвергнут».
К северу от дома располагались конюшни, рядом с гаражом на шесть машин — домик сторожа, на южной оконечности участка — стапели для яхт. Лужайка перед домом оказалась меньше, чем он ожидал увидеть, сада не было вовсе. Сам дом представлял собой имитацию южного особняка, типичного для Джорджии: слишком короткие колонны, слишком большие окна, густо увитые лианами стены… За пышной растительностью, похоже, никто не следил… Но дом все равно был великолепен. Всем своим видом имение Краунов радовало и глаз, и душу.
Особняк проступал из окружающего его ландшафта, словно белый лик, и окидывал презрительным взглядом все, что оказывалось в поле его зрения: острова Авалона, леса и даже Алана Фэйрклофа в черном «мерседесе», который он остановил на загнутой в кольцо подъездной дороге.
Первое впечатление от Дианы Краун, которой тогда было всего лет пять-шесть: довольно невзрачная и нечесаная. Он ошибочно принял ее за дочку сторожа, что вызвало бурю возмущения с ее стороны. Девочка выказала себя малолетним тираном.
— Я Диана Краун, дочь Дариуса и Онории Краун, а вы, сэр, в данный момент нарушаете границы частных владений.
Она лепетала совершенно по-детски, но и слова, и та властность, с какой она произносила их, были явно не по годам. У нее были светлые волосы, совершенно заляпанные какой-то клейкой субстанцией, будто она каталась по глине.
— Что ж, а я Алан Фэйрклоф. Я покупаю дом Льюисов на острове. Хотел, если это возможно, познакомиться с твоим отцом.
— Дом мистера Спенсера Льюиса? — переспросила она, с подозрением оглядывая его.
— Именно.
Он был порядочный зануда, — сказала девочка.
Фэйрклоф хихикнул.
— И что тут такого смешного? — спросила она надменно.
— Ничего-ничего, — ответил Фэйрклоф — Ты просто прелесть.
Она чуть надула губки, а потом обернулась, чтобы позвать отца.
— Папа, приехал мистер Феаршкаф…
— Клоф, Фэйрклоф, — поправил Алан, произнося фамилию по слогам.
Диана недобро улыбнулась.
— Да, я знаю. Но мне больше нравится Феаршкаф.
До слуха Алана донесся звук шагов. Видимо, Дариуса Крауна Маленькая девочка снова повернулась к Фэйрклофу и уставилась на него почти прозрачными голубыми глазами.
— Этой ночью мне снилось, что вы приехали сюда, мистер Феаршкаф. Мне снилось, что я стою перед окном своей спальни и вижу, как вы подъезжаете на черной машине. Только это был кошмарный сон. Из вашей машины вышел кое-кто другой.
— Вот как? И кто же это был?
«Интересно, — размышлял он, — доводилось ли ей уже испытывать сильную боль или это удовольствие она познает только в подростковом возрасте?»
— Дьявол, — ответила она. — Но он выглядел точно так же, как вы. И глаза у него были как у вас.
— Ладно, признаюсь, — засмеялся Фэйрклоф. — Он мой дальний родственник с материнской стороны. Неудивительно, что ты уловила сходство.
Это было много лет назад, но Алан до сих пор ощущал волнение, вспоминая первую встречу с Крауном и его семейством и тонкие ростки доверия, которое они испытывали друг к другу. Алан купил дом Льюиса, отремонтировал и стал все больше и больше времени проводить на острове, навещая Краунов летом и в зимние праздники.
Он показал им то, что было запечатлено в камне из французской пещеры, а они, в свою очередь, показали ему свое сокровище — более ценное, чем все богатства христианского мира.
Алан научил их закрепощающему заклинанию и тому языку, который понимало их сокровище.
Однако пристрастия Фэйрклофа и многочисленные финансовые сделки вынуждали его подолгу бывать в разъездах: Рим, Лондон, Нью-Йорк… места, кишащие народом, где можно было отыскать согласных на насилие юношей и девиц, чей протест выражался лишь гримасой… где он мог духовно совершенствоваться на свой лад и при этом сохранять свое инкогнито…
Но «Щиты» и Крауны, остававшиеся в маленьком поселении, неустанно манили его обратно.
Впрочем, он не противился этому зову.
Жестокость, беспредельная жестокость, использование силы во благо и во вред… Он был частью чего-то большего, невообразимого для простого человека.
Если все состыкуется и получится — а кажется, так оно и будет, — мир изменится, выползет из своей старой, надоевшей шкуры.
Алан Фэйрклоф станет пастырем, приближающим наступление новой эры.
Картина, которую он никак не мог выбросить из головы — ни после бессчетного числа бессонных ночей, ни после мучительных часов перед восходом солнца, когда весь мир кажется охваченным той же самой паникой, которую он ощущал внутри себя, — вставала перед ним в темноте, стоило ему только закрыть глаза.
Человек на фоне огромного дуба, он кричит, красные стрелы торчат из его ладоней, ступней и глаз. Над его головой корона из огня.
И только гораздо позже, проигрывая эту сцену в мозгу раз за разом, словно кошмарное кино, Алан Фэйрклоф узнал в человеке у дерева самого себя.
— Ты можешь это прекратить? — стонала молодая женщина, которую слуги удерживали на кровати. — Кто-нибудь, прекратите это!
Она дрожала, тело сотрясали конвульсии, пот лился рекой, спина выгибалась, а блузка была разорвана там, где женщина раздирала себя ногтями, пока ее не остановили.
— Ты можешь это прекратить? — снова закричала она охрипшим голосом.
Отец стоял рядом и носовым платком вытирал испарину с ее лба.
— Прошу тебя, Диана, это пройдет. Ты должна потерпеть.
— Оно сжигает меня, — закричала она, вырываясь из рук тех, кто ее удерживал. Слезы ручьями катились по щекам. Кожа светилась призрачным светом. — Папа, оно сжигает меня! Вытащи его из меня! Почему ты не можешь вытащить его из меня?
Отец сделал шаг вперед и зажал ей рот носовым платком. Ее глаза расширились от ужаса, когда она взглянула в его спокойное лицо.
— Ты должна выстоять и победить. Удержать его внутри. Ты обязана.
— Оно хочет выйти! — крикнула она.
Отец затолкал платок ей в рот — как кляп.
Стоуни проснулся весь в испарине, простыня насквозь промокла от пота. Кто-то шепотом повторял снова и снова одну и ту же фразу… Неожиданно Стоуни вздрогнул: слова вылетали из его собственного рта. Он почувствовал, как что-то капает с носа, и одновременно ощутил вкус крови, стекающей в горло. Выхватив из коробки на подоконнике бумажную салфетку, он вытер кровь. Дерьмо! Стоуни сел на кровати. Кусочек его сна гипнотической дымкой остался висеть над ним, словно паутина.
В голову пришло воспоминание из тех времен, когда ему было четыре года и он случайно порезался, играя с охотничьим ножом брата. Но не кровь испугала его, а странное видение: Стоуни показалось, будто из-под его кожи, из его крови вырвался огонь.
Краткая вспышка — и все исчезло.
Не в силах заснуть, Стоуни просидел остаток ночи, глядя на крытые гонтом крыши соседних домов, на море за ними, простиравшееся в темную бесконечность. Свет луны желтой молнией прорезал воду. Слова, которые он произносил, сначала показались ему непонятными. Это были те слова, которые он слышал в полусне, слова, которые шептал при пробуждении. Он трижды повторил их как заклинание, словно они могли привести в порядок смятенные мысли.
— Лунный огонь, — прошептал он. — Лунный огонь. Лунный огонь.
Что-то в этих словах пугало его, будто бы они были не просто фразой из любимой книжки с картинками, а внушали ему что-то, намекали на нечто, связанное с окружающим его миром. «Лунный огонь сжигает мир. Короля Бури губит то, что течет в венах всех живых существ».
В пятнадцать он чувствовал себя совсем маленьким мальчиком, а не мужчиной, которым становился. В конце концов, что такое мужчина? Ходячая эрекция? Одетый в шкуры пещерный человек? Его отец? Временами Стоуни гадал, что же, черт побери, значит вырасти и стать мужчиной, если он все равно зачастую ощущает себя совсем маленьким мальчиком.
Стоуни встал с кровати, натянул шорты и отправился в ванную. Взглянув на отражение подростка в зеркале, он недоуменно гадал, какого же черта этот маленький мальчик из давних времен так и не ушел из него. Под носом застыла последняя струйка крови.
«Лунный огонь, — подумал он, — Господи, сколько потрясений обрушилось на тебя. Лурдес беременна, успеваемость в школе на нуле, родители просто сволочи, да еще и снятся кошмары о том, что завтра никогда не наступит».
Ему вспомнились слова учителя английского: «Это лучшие годы вашей жизни».
«Если это лучшие годы, какие же, черт возьми, худшие?» — мысленно спросил Стоуни, откидывая со лба длинные волосы и смахивая с лица обрывки прилипшей под носом салфетки.
Казалось, в этих словах скрыта какая-то угроза, но он не мог догадаться, в чем именно она состоит.
В глубине своего шкафчика Стоуни отыскал старую, наполовину пустую пачку «Кэмел», к которой не прикасался три месяца. Он пообещал Лурдес, что никогда больше не притронется к сигаретам, но сейчас особый случай. Он не переживет эту ночь хотя бы без такой поддержки.
Он прикурил и глубоко затянулся. Хорошо. Дым обжигал горло. Стоуни закашлялся и выбросил мерзкую штуку. Даже сигарета не может ему помочь. В голове стучало. Он ощущал себя древним стариком До первых лучей зари Стоуни неотрывно смотрел на луну.
Как только Изгнанник поднял металлический шар, оттуда хлынул удивительный свет.
— Возрыдай, о Король Бури! Я теперь правлю космосом! Берегись СВЕЧЕНИЯ!
Все человеческие трагедии суть трагедии пробуждения от невинности. Стоуни провел большую часть сентября в мрачных размышлениях, если только не разносил газеты, не развозил покупки и не сидел на уроках. В средней школе, находившейся в Коппер-Ферри, в добрых пяти милях от города, он ощущал себя так, словно оказался под слоем воды. Он сидел в классе, кивал головой на геометрии, машинально рисовал что-то на истории Америки, смотрел, как сосед по парте проводит химический опыт, а потом бездумно копировал его записи. Будто во сне, он ходил из конца в конец по длинному коридору. На уроках физкультуры, пока Стоуни бежал какой-нибудь кросс, мысли его блуждали где-то далеко, в лабиринте сокровенных тайн и тревог: воспитывать ли ребенка, послать ли Лурдес на аборт или же просто не обращать внимания на все происходящее. Когда раздался звонок на урок, он видел уже не своих соучеников, а море, расплывающиеся волны лиц, отравленных тайнами или полусонных, движущихся, словно зомби, от английского к геометрии, от геометрии к испанскому через душные грязные кабинеты. Своими детскими скандалами, своими надутыми губами они доводили до головокружения, и все множество этих лиц сливалось в одно лицо. Даже его старый друг Джек Ридли терялся в толпе, потому что Стоуни старался как можно меньше разговаривать с кем бы то ни было. И здесь же, среди остальных, Лурдес-Мария. Ее лицо: смуглое, как у испанских и португальских предков, волосы, черные как ночь, сладкие губы… Он все еще хотел ее. Желтый свитер, на шее маленький золотой крестик на тонкой цепочке… Но сейчас, на переменах, в море из остальных лиц, он отворачивался от нее, от той, которую, как считал, любит, но которую, как понимал теперь, погубил. Стоуни чувствовал себя зажатым между сном и реальностью, слишком сложной, чтобы разобраться в ней.
Однажды Лурдес схватила Стоуни за руку, и ему показалось, что он очнулся от сна.
— Нам нужно поговорить, — сказала она.
Он едва осмеливался взглянуть на девушку. Чтобы не поддаться искушению, он смотрел на руку, вцепившуюся в него. На ее пальцы с красными ногтями, на два кольца одно подарила ей бабушка, второе она сама купила за двадцать долларов на блошином рынке в Мистике… И эта кожа оливкового оттенка…
Стоуни поднял взгляд и уже не мог отвести его, как только увидел ее глаза, эти черные бриллианты, освещенные изнутри солнцем, изгиб губ, покрытых (мостящей алой помадой…
— Нужно? — переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал весело и непринужденно.
Он все еще любит ее. Он чувствовал это. Знал, что любит. Но еще он знал, что ребенок означает крах мечты о другой жизни, мечты о лучшем будущем, которого у нею уже не будет. А будет вот что: он пойдет работать на консервный завод или на траулер, как его отец, насквозь провоняет рыбой, будет возвращаться домой, в какую-нибудь жалкую квартиру или, того хуже, на шестьдесят третье шоссе, в район трейлеров, прозванный в народе «карающей десницей Господа», потому что этот квартал неизменно смывало во время частых летних ураганов. Родится еще один ребенок, уже годам к двадцати Лурдес состарится, а он так и останется в тюрьме, которую сам себе выстроил.
Но все равно Стоуни любил ее и хотел придумать для них обоих иной исход. Он вышел следом за Лурдес на улицу, и они присели на бетонные ступени перед площадкой, где девятые классы занимались гимнастикой.
Лурдес втиснула свою ладонь в его руку.
— Ты боишься всего этого, да?
Он пожал плечами.
— Я знаю, что люблю тебя. Это точно.
Она прижалась к нему, поцеловала в щеку.
— Отлично. Я тоже тебя люблю.
Пауза. Она отпустила его руку.
— Что-то тебя не было видно в последние дни.
Он снова пожал плечами.
— Накопилась куча дел.
Стоуни явственно ощущал что она дрожит, хотя они не прикасались друг к другу.
— Я сегодня кое-что выяснила.
— Что же это?
— Я ошиблась.
— Что?
— Это была просто задержка. Вот и все.
— Ты хочешь сказать…
— Да. Это не то, что мы подумали. Что я подумала, — поправилась она.
Первый раз за всю неделю Стоуни снова взглянул в ее глаза. Он чувствовал себя негодяем. Стоуни был счастлив, но что-то в глубине души не позволяло ему радоваться. Он выказал свою истинную природу. Жалкий трус. Дрисливый цыпленок. Лурдес прикрыла глаза ладонью, но от солнца, а не от его взгляда. Ему хотелось, чтобы она улыбнулась. Чтобы улыбнулась и обвила его руками.
— Кажется, ты здорово перетрусил, а? — сказала она.
— Нет. — Он покачал головой, обнимая ее. — Кажется, я был просто в ужасе. Ну, понимаешь… не знал, что теперь делать.
— И я тоже, — призналась Лурдес — Отец меня бы убил. Слава богу, обошлось!
Ему показалось, на глазах у Лурдес выступили слезы. Конечно, это было ужасное испытание для них обоих. «Болван! Тупица! — стучало в мозгу. — Двое глупых детишек нажили себе беду. Слава богу, она не беременна!»
— Да. — Стоуни запрокинул голову и уставился в безоблачное голубое небо. — Спасибо тебе, Господи! — Он поцеловал девушку. — Думаешь, я вел себя как скотина?
Лурдес пожала плечами.
— Немного. Наверное, на твоем месте я бы вела себя так же. Но все совсем по-другому, когда оно внутри тебя. А тому, кто не чувствует его в себе, должно быть, сложно понять…
В этот миг Стоуни снова ощутил себя живым Возвращенным в жизнь, откуда был изъят две недели назад, когда узнал ошеломляющую новость.
— Я в самом деле люблю тебя. Просто пытался придумать, как нам быть дальше со всем этим., этим дерьмом…
— Давай больше не будем об этом говорить, — прошептала она. — Мне пора идти на английский. Увидимся в пятницу?
Стоуни кивнул Когда она поднялась, он снова схватил ее за руку. Сжал ладонь. Ему показалось, что-то холодное кольнуло его при этом прикосновении.
Он посмотрел ей в лицо.
— Ты сказала правду?
Лурдес развернулась и вошла в школу.
Вэн Кроуфорд, топтавшийся на крыльце продуктового магазина на Уотер-стрит в Стоунхейвене, кинул за спину банку из-под «Блю Риббон», аккуратно завернутую в коричневый пакет. Его приятели, Дэл и Рич по прозвищу Таракан, по очереди поглядели на полисмена Деннехи, а затем откупорили новую банку и пустили её по кругу.
— Мне нужна какая-нибудь цыпочка, и срочно, — произнес Дэл, утирая пот с шеи и провожая взглядом какую-то местную девчонку, проезжающую мимо на папином «фольксвагене». — Уже две недели не было.
— Брехня, — засмеялся Вэн, снова прикладываясь к банке. — Можно подумать, будто у тебя была хоть одна.
Банка оказалась пустой, и он, зашвырнув ее в мусорную корзину, потянулся к зеленому рюкзаку, стоящему на тротуаре. Откупоривая очередную банку, он увидел ее, выходящую из магазина с корзинкой в руках. Летнее платье было невероятно смелым, и сквозь него отчетливо просвечивали сливочные бедра и груди, похожие на два шарика мороженого.
— Кто, мать твою, такая? — услышал он вопрос Ричи.
Но Вэн уже отъехал: сердце колотилось, во рту пересохло, а член заныл от тоски, которую, как ему казалось, эта часть тела испытывать не может.
У нее были светлые волосы до плеч и глаза как голубые камешки, а еще пара пухлых, сочных губ… И самоуверенность, основанная на собственной сексуальности. Вэн ясно видел это по тому, как она вышагивала, как высоко держала голову, по ее позе, расслабленной, но при этом величественной. А при виде ее рта Вэну нестерпимо захотелось трахнуть ее. Такой рот не мог не вызвать подобного желания.
Ее ноги были просто безупречны, а в придачу к ним узкая талия и широкие бедра — словом, истинное воплощение женской сексуальности. Для него же она была вселенская шлюха, которая могла брать его со всеми потрохами, высасывать его досуха — ему бы это никогда не наскучило.
— Господи, только посмотрите на нее! — ахнул Дэл.
И Вэн опустился на колени, держа пивную банку обеими руками, словно некий религиозный фетиш.
— О Святая Матерь Божья, — произнес он. — Благословен будь плод чрева твоего. Господи! Господи! — Он вцепился одной рукой в мошонку, глядя в небеса — Парни, я хочу это!
Он никогда не видел ее в городе — наверное, туристка. Приехала на день откуда-нибудь из Нью-Йорка. Может, модель. Нет, лучше, чем модель; сладостная мечта с ногами.
— Кто, мать твою, она такая? — спросил Вэн.
— Кажется, она из Краунов, — отозвался Дэл. — Я иногда ее встречал, еще в детстве. Ты что, не помнишь? Разве ты сам не видел, как она со всем своим чокнутым семейством каталась на яхте?
Вэн передернул плечами.
— Сучка еще и богата. Класс!
— Парень, от нее жди одних неприятностей, — прошептал Ричи. — Не лезь к ней. Она из Краунов. Скверная семейка.
— Да пошел ты, — пробормотал Вэн.
И тут она остановилась, глядя на парней.
Вэн закрыл глаза, едва не впадая в ступор.
Когда он открыл глаза, она улыбалась ему. Это было как благословение.
Она улыбалась и кивала, будто знала, о чем он думает.
Будто знала, о чем он думает, и нисколько не возражала.
Он встал, отряхивая джинсы, отдал банку с пивом приятелям и зашагал на другую сторону улицы.
Представьте себе картину.
Вы семнадцатилетний парень с вечной эрекцией, у вас уже были девчонки-подростки, девчонки, лежащие бревном на засаленном матрасе, пока вы пытаетесь в них войти, или девчонки, провонявшие доками, девчонки, у которых размазывается косметика и под ней оказываются обветренные губы, маленькие глазки и кожа не то чтобы в оспинах, но и не гладкая…
Девчонки вроде Брэнды Уитли с ее нелепыми грудями, с привкусом ракушек, с этой ее манерой поскуливать, когда вы подбираетесь к финалу…
И вот вы видите девушку, которая, кажется, только что сошла с какой-нибудь голливудской киноленты, с совершенным телом, уверенную в собственной сексуальности, с аурой, обволакивающей ее словно лунное сияние. Вместо духов от нее веет гормонами, и где-то там лежит заветная цель, место, в которое вы мечтаете попасть, которое для вас все равно что райские кущи.
И тогда в голову вам приходит мысль: «А что, если она освободит меня от этого жалкого существования?»
— Как тебя зовут?
— Диана.
— Диана — а дальше как?
— Краун.
— Ага, я так и подумал.
— Ты знаешь наших?
Вэн едва не засмеялся. Она так произнесла это: «Ты знаешь наших?», что можно было подумать, будто речь идет не о семье, а о целом племени. Богачи совершенно не такие, как остальные люди. Все эти летние курортники не такие. Они не принадлежат миру, где живут Вэн и его семья, а также прочие семьи, обитающие в городе круглый год. Они существуют рядом и в то же время совершенно обособленно. Летние курортники всегда были такими. Они приезжают из Нью-Йорка, из Вашингтона, иногда даже из Англии. У них не бывает лодок, а только шлюпки. У них не поденщицы, а прислуга. У них не деньги — у них состояние. И еще у них не дом, а дома. Дома повсюду. Один для работы, другой для летнего отдыха, третий для зимы. Эти Крауны были из таких, Крауны были богаты. Какой-то Краун в конце девятнадцатого века ограбил поезд где-то на севере, потом другой Краун во времена сухого закона возил контрабандой спиртное из Канады, еще один Краун в тридцатые годы заведовал фондами нацистской партии. Однажды в журнале «Лайф» была опубликована фотография, на которой Фредерик Краун стоял рядом с Гитлером и Евой Браун, а под фотографией подпись: «Крупный магнат Краун празднует Пасху с фюрером». Подобный факт должен был бы дискредитировать Краунов, но на самом деле никак не повлиял на их репутацию. Они наживались на войне, они наживались на мире. В сорок пятом году Крауны даже основали фонд помощи беглым евреям, а затем, в шестидесятом, Майкл Краун заново начал производство на давно закрытых текстильных фабриках на реке Монангетоуга, штат Пенсильвания, и принялся выпускать моментально ставшие популярными хлопчатобумажные рубашки. Крауны отличались от других, и каждый в Стоунхейвене знал это. Это была семья, обладавшая невероятной властью, владевшая: собственностью повсюду. Вэн слышал, что им принадлежит половина магазинов на Уотер-стрит, если не все.
И вот перед ним Диана Краун, в блеске всех своих капиталов, ее волосы унизаны жемчужинами, ее груди обрамлены золотом. Вэн с трудом находил в ней сходство с настоящей девчонкой, потому что ни у одной девчонки из тех, с кем он спал, не было такого светящегося лица, не было бедер, словно умоляющих, чтобы он сжал их своими руками. Выглядела она не просто стильно и роскошно, а так, будто знает, почему Господь даровал ей это тело, эти сиськи, эти губы и этот огонь, горящий в ее глазах.
Вэн до сих пор имел бедных девчонок или девчонок из среднего класса, он пытался соблазнить каждую местную девицу. Ему это удавалось далеко не всегда. Однако прежние подружки — бренды и мэрилин — принадлежали тому миру, который Вэн хорошо знал и где не было ни одной, похожей на Диану Краун. Он никогда не лазил под юбку таким, как Диана Краун. Земное видение, состоящее из тщательно отобранных здоровых генов и некой врожденной интеллигентности, упакованных в обертку гормонального вампиризма. Вот кто она такая — вампирша. Он чуял это. Она хотела того, что такой парень, как он, только и мог дать девчонке: не денег, не положения в обществе, а жаркой плоти, которую и мечтал подарить ей Вэн.
И вот она демонстрировала ему себя. Такая простая. Такая близкая. Такая доступная.
— Я как-то летом работал у твоего отца.
Голос Вэна зазвучал глубже. Он опустил взгляд на ее ноги, а затем снова посмотрел ей в лицо, показывая, что оценил ее по достоинству. Его интересовали только два места, и оба они выглядели аппетитно.
— Точно, — сказала она.
— Мне казалось, вы всей семьей уехали после Дня труда.
— Не все. Кое-кто остался. Как тебя зовут?
— Вэн Кроуфорд.
— Вэн Гробфорд?
— Смешно. Ты забавная, мисс Краун.
— Не называй меня так, — сказала она замирая. — Диана. Зови меня Дианой.
— Как скажешь, Диана. Как тебе угодно. Дома все в порядке?
— Отлично.
— Ты собираешься остаться на всю зиму?
— Нет, только до первого ноября.
— Правильно, — кивнул Вэн. — Пока не похолодает. Вы же летние курортники.
— Именно, — произнесла она так сухо, что ее тон покоробил его.
Он хотел прямо здесь уложить ее, задрать это летнее платье ей на лицо и развести в стороны ее ноги. Он натряс бы из ее чресел серебряных монеток.
— Ты ведь думаешь кое о чем, верно? — спросила она. — Мне нравятся парни, которые думают. Сколько тебе лет, Вэн Гробфорд?
— Семнадцать. Почти восемнадцать. Будет восемнадцать через два месяца. Третьего декабря.
— Какой чудесный возраст. А как ты думаешь, сколько лет мне?
— Может, двадцать?
— Может быть, — согласилась Диана. — Ладно, пошли в машину. Нужно, чтобы кто-то помог мне закупить продукты. Не возражаешь, если я найму тебя на пару часов?
Вэн пожал плечами.
— Плачу двадцать пять долларов, — добавила она.
Потом, гораздо позже, после заезда в бакалейную лавку, после пары стаканов вина, Диана привела его на крыльцо летнего дома.
— Нет, пусть будет тридцать долларов, если ты снимешь для меня рубаху, — сказала она.
Вэл, смотревший на море, ощутил при этих словах холодок.
Он ощутил в своем сердце октябрь.
И принялся расстегивать рубашку.
Потом, когда он начал двигаться в ней, неистово, будто она выдаивала его, словно он был коровой, словно она отбирала у него силу (только он не хотел задумываться об этом, во всяком случае не сейчас, когда все его чувства обострены, а по телу разливается электричество, открывающее все поры), потом, когда пот заливал ему грудь, когда они сплелись в тесных объятиях, ему показалось, что она забрала у него что-то. Какой-то неопределенный кусочек его, непорочность той части Вэна Кроуфорда, которой он никак не мог подыскать название, — она будто сжала обледенелыми пальцами укромный уголок бессознательного, росток жизни… Вэн застыл, закоченел рядом с ней, обессиленный.
— Я хочу тебя, — шепнула она.
— Ты меня получила.
Он откинулся назад, чтобы взглянуть на нее, увидеть изгиб ее бедер, мягкую линию живота, груди, которые разве что не кричали, требуя поцелуев.
— Ты меня получила.
Угроза скорого наступления зимы ощущалась не в остывающем воздухе, а в порывах ветра Наступал октябрь, становилось прохладнее, ритм городской жизни замедлился, но не настолько, чтобы это заметил сторонний наблюдатель. Если не шел дождь, то дул ветер, если не ветер, то снег, а если не снег, то висящая в воздухе хандра — стоило зиме лишь объявить о своем приближении, и пути назад уже не было. В иной год осень стояла теплая до самого Дня благодарения, но только не в этот.
Гуф Хэнлон закрыл на зиму свою мебельную лавку, его сыновья свезли все, что осталось нераспроданным, в Гринвич и Рай, где отдали перекупщикам за полцены. Гуф приступил к своим зимним обязанностям: он работал помощником библиотекаря в публичной библиотеке Стоунхейвена, которая представляла собой всего лишь пару маленьких комнатушек под круглым куполом рядом с городской площадью. Гуф был, наверное, самым высоким человеком в Стоунхейвене — во всяком случае, с октября по май. В нем было шесть футов четыре дюйма, и в свои сорок шесть он был полон сил, обладал широченной грудью и телосложением быка, как утверждал доктор Рэйлсбек. «Ты проживешь до ста трех, как твой дед», — обычно говорил доктор Рэйлсбек, и Гуф гадал, на что же это будет похоже, если учесть, что последние двадцать лет жизни дед провел в клинике Йельского университета в Нью-Хейвене, подключенный к аппарату. Отцу Гуфа повезло больше: он погиб в одночасье, сбитый автобусом возле Центрального вокзала в Нью-Йорке. Это случилось в шестьдесят первом. Здоровый был мужчина, а ушел в пятьдесят. Вот так надо умирать.
Но в глубине души Гуф подозревал, что повторит судьбу деда, поскольку в его жизни не происходило никаких событий. Он работал в своем мебельном магазинчике, работал в библиотеке, потому что очень любил книги, работал дома, помогая жене, успокаивал ее, отвлекал от всего, чего она боялась, работал, чтобы поддерживать сыновей (обоим уже за двадцать, оба трудолюбивые и энергичные, а вовсе не бездельники, каким был сам Гуф в течение лет десяти, прежде чем взялся за ум).
— Добрый день, Гуф.
Фиона Макалистер кивнула ему из-за библиотечной стойки.
Гуф Хэнлон захлопнул за собой входную дверь, а затем плотно прикрыл и вторую, толстую дубовую, чтобы не дуло.
Гуф кивнул.
— Фиона, рад тебя видеть.
— Как Марси?
— Отлично. А Алик?
— Тоже ничего, спасибо, — сказала Фиона.
— Наверное, мне нужно пойти вниз и протереть стеллажи.
Гуф всегда говорил деловым тоном, в характерной для жителей Новой Англии манере, будто забрасывал леску с крючком.
— Да, — кивнула Фиона.
Потом она сняла обручальное кольцо и положила его в небольшой ящик с картотекой.
Она всегда так делала, отправляясь вслед за ним в темную затхлую комнату внизу, где они занимались любовью со всей страстью, на какую были способны, прежде чем он приступал к вытиранию пыли, а она возвращалась наверх, чтобы помочь кому-нибудь выбрать книгу.
Джеймс и Элис Эваресты сидели на маленькой зеленой скамейке перед своей будочной, У Элис на колене лежал небольшой, украшенный кусочками горного хрусталя калькулятор: она подсчитывала расходы за неделю. Джеймс, чьи седые волосы закрывали половину лица, курил трубку, отмечая про себя, что от стен парикмахерской через дорогу отстает гонт и что в отличие от прошлого года детишки почему-то перестали играть в футбол на улице. Дни проходили скучно, и Джеймс частенько ощущал себя столь же белым и неуместным, как та мука, которой были припорошены его фартук и рубашка. Парикмахер Дэвид Смит по прозвищу Стригаль деловито кромсал густую шевелюру Майка Мюллера, в обиходе Мула, подгоняя ее под военный стандарт, поскольку Майк собирался на следующий год поступать в Академию береговой охраны в Нью-Лондоне и хотел уже сейчас выглядеть соответственно.
Пожалуй, самым оживленным местом была мясная лавка Рэйлсбека на углу, до пяти часов торговля здесь шла так же бойко, как в продуктовом магазине на другом конце улицы. Домохозяйки и бездельники выстроились в очередь на тротуаре, была пятница, и мясник Рэйлсбек, кузен доктора Рэйлсбека, сын троюродной сестры матери Стоуни Кроуфорда Энджи, расхаживал в белоснежной футболке и старых белых штанах корабельного кока Зато огромный фартук на нем был сверху донизу заляпан кровавыми ошметками после борьбы с тушами.
На огромных ручищах играли мускулы портового грузчика, он взмахивал громадным ножом над разделочной доской, с легкостью превращая багровый шмат мяса в тоненькие кусочки бефстроганов, заказанного миссис Партридж — она всегда готовила бефстроганов по пятницам для отца Риммера и собрания молельщиков. К тридцатишестилетнему мяснику были неравнодушны все женщины в городе, насколько женщины вообще могут быть неравнодушны к молодцеватому мускулистому парню. Возможно, дело было еще и в брызжущем кровью мясе или же в деликатной манере Рэйлсбека принимать заказ, поскольку голос его никогда не возвышался дальше мужественного шепота, когда он спрашивал: «А что сегодня для вас, миссис Партридж?» Приятная внешность досталась ему от матери-польки, блондинки и восхитительной красавицы, вывезенной его отцом из Албании в пятидесятых. Мясник мог служить идеальной моделью для рекламы мясных и молочных продуктов, даже бельмо на левом глазу заставляло таять сердца большинства женщин и даже некоторых мужчин, стоящих в очереди. Стук! Стук! Нож опускается на доску, мясо разрубается, или же он берет деревянный молоток и принимается ломать кости цыплятам шли отбивать мясо, превращая свинину во вкусную котлету. Стоунхейвен был буквально напичкан рыбой, поэтому плоть млекопитающих ценилась здесь едва ли не на вес золота. Неудивительно, что мясник принадлежал к числу самых зажиточных молодых людей в городе.
— Сегодня у вас есть хорошая баранина? — спросила Энджи Кроуфорд, оказавшись наконец перед прилавком.
Она держала сумочку перед собой, сосредоточенно, скромно, и старалась не смотреть в симпатичное лицо молодого человека. Этот мясник был чертовски молод для своего занятия, и его несоответствие классическому образу болезненно и глубоко задевало всех.
Мясник подался вперед, касаясь белого колпака и потирая лоб под поразительно светлой челкой.
— Хотите хорошей баранины? Э-э-э… Должно быть, немного еще осталось… Да, точно. — У него был сильный и резкий акцент уроженца Бостона. — А сколько вам надо? У меня там в холодильнике остался неплохой кусок с половину туши.
— О, — произнесла Энджи, — это слишком много. Наверное… Пожалуй, лопатку и ногу.
— Хорошо, — кивнул мясник.
Слово это прозвучало как «хр-шоо» и походило не на человеческую речь, а на звук, с каким копыто быка опускается на зелллю.
— Н-рно мне потребуется вот шо.
Он поднял указательный палец, а потом подошел к стойке и взял чистый нож. Повернувшись спиной к публике, мясник открыл дверь, ведущую в холодильную камеру, прошел по коридору и распахнул еще одну дверь. Но что там за ней, ни Энджи, ни другие люди, стоявшие в очереди, уже не видели. За пределами своего прилавка мясник Рэйлсбек переставал существовать.
Он снова вернулся в лавку, неся в руках аккуратно завернутую лопатку.
— Ног уже не осталось. Может, в четверг будут.
— Лопатка вполне подойдет. — Энджи открыла сумочку, чтобы расплатиться. — То, что нужно.
— А как п-живают ваши мальчики? — Мясник поддерживал вежливый разговор, пока пробивал на кассе стоимость покупки.
— Вэн подумывает махнуть на Юкон в следующем году, — сообщила Энджи, искренне веря в эту ложь. — У Стоуни все хорошо. Хотя иногда он и попадает в неприятности.
— Не бывает мальчишек, которые не попадают в неприятности, миз Кроуфорд, особенно в таком возрасте. Они ж как ягнята по весне: все б им скакать. — Мясник кивнул, передавая сверток через поднятый прилавок. — Присылайте его ко мне, если ему потребуется работа, закаляющая характер. Кто следующий?
Сестры Доан, Алиса и Мэри были в своем саду, выкапывали цветочные луковицы и собирали обломки раковин моллюсков, которые оставляли на мощеной дорожке чайки. Задний двор их дома упирался прямо в волнолом и в образованной волноломом заводи, всегда тихой и заросшей водорослями, было полно бакланов и чаек, лениво покачивающихся на поверхности воды. Алиса Доан держала маленький букинистический магазин, который она всегда закрывала после Дня труда, если только какой-нибудь случайный библиофил не просил открыть его на пару минут.
Последним в ряду магазинов был магазинчик «Старая лавка», который работал в основном на курортников, но стоял открытым до декабря, — там продавались елочные украшения, специи и старомодные свечи. Магазином заправляла Лоран Паглия со своим сыном Джулиано, но в большинстве случаев она стояла за прилавком сама, а Джулиано сидел где-нибудь в уголке, погруженный в размышления. В одной витрине, над саше с цветочными лепестками, аккуратно завязанными ленточками, лежало тридцать шесть великолепных свечей ручной работы. «Свечи, — было написано на карточке под ними, — изготовлены в традициях первых поселенцев этих мест. Таких свечей вы не найдете севернее Вилльямсбурга, штат Виргиния, и южнее Стоунхейвена».
Надо заметить, что в этом утверждении заключалась не одна ложь, но Лоран держала свечи для заезжих туристов, последних, тех, кто заблудился на старой дороге номер один и случайно заехал в город, соблазнившись старинными домами и лавочками.
Свечи походили на длинные тонкие пальцы, крапчатый воск наливался слой за слоем, обволакивая фитиль.
Эти свечи делала Нора Шанс в своем маленьком домике в лесу. Ее научила этому мать, та переняла умение от бабушки, а та… Ну и так далее — секрет изготовления свечей уходил в незапамятные времена.
В тот день Лоран потребовались еще свечи, поскольку ее запасы подходили к концу, и еще она волновалась, как бы Норе не сделали более выгодное предложение в каком-нибудь магазине под Мистиком. Сама Лоран продавала свечи по десять долларов за штуку, тогда как ей они обходились в двадцать пять] центов, и такую прибыль она никак не хотела упустить.
Как только Лоран увидела, что школьные автобусы вернулись в город, она подошла к телефону и набрала номер Кроуфордов, надеясь застать Стоуни дома.
Он действительно был дома и успел только войти и бросить учебники, когда зазвонил телефон. Стоуни кинулся к нему и поднял трубку:
— Алло?
— Стоуни? Это я. — Голос Лоран был похож на звон мелочи в тарелке, так что Стоуни не пришлось гадать, кто именно ему звонит. — Мне нужно, чтобы ты навестил Нору, узнал, может ли она продать мне еще двадцать свечей. И еще напомни ей, что рождественские шали до сих пор не готовы, а они должны поступить в продажу до ноября. Скажи, я подниму закупочную цену. Хорошо?
— Конечно, — ответил Стоуни.
— Отлично. Когда вернешься, я заплачу тебе за беспокойство. Идет?
— О да.
Стоуни положил трубку. Ему вечно нужны были деньги, ради заработка он стриг лужайки, сметал листья, бегал по поручениям лавочников, иногда, если удавалось получить заказ, драил палубы яхт богатых курортников.
Он поглядел на часы. Почти половина пятого. Нора, скорее всего, пьет чай.
Стоял обычный октябрьский день с его обычными делами, но, как всегда и везде, это была лишь внешняя сторона.
Кельвин Стоу, который летом катал на катере курортников, проводил большую часть дня в «Улове рыбака» на мысе Джунипер, напивался там, а потом садился в свою «тойоту» и высматривал школьников, которых можно завлечь к себе домой на просмотр определенного сорта фильмов. София Рэндалл, чьим предком был Джепта Рэндалл, представитель одного из четырех семейств, основавших Стоунхейвен, в отчаянии ждала чего-то, стоя на парадном крыльце «Капитанского дома», построенного в начале восемнадцатого века, перестроенного после городского пожара во время войны 1812 года и заново отстроенного в 1901-м, после Великого урагана. Этот дом и два акра земли вокруг были просто напичканы историей. София нервно сжимала маленькие изящные ладони, лицо ее горело в лихорадке. Обычно красивое, сейчас оно было искажено гримасой острой тоски. Со стороны городской площади донесся рев «харлей-дэвидсона». Мотоциклист остановился возле дома. Вместо того чтобы кинуться ему навстречу, София скрылась в доме. Молодой человек пробежал по дорожке, запрыгнул на крыльцо, задержался лишь на миг, чтобы поднять что-то похожее на шприц и маленький пакетик белого порошка, выпавшие из кармана.
В доках, где из залитых водой, битком набитых трюмов траулеров бесцеремонно выгружали омаров, четверо мужчин — всем им еще не исполнилось тридцати — решали судьбу курортницы, оставшейся после завершения сезона, девицы из дома Краунов на мысе Джунипер, девицы, которую все они видели со своих траулеров, девицы, которая в пять утра стояла совершенно голая у окна, глядя на море, будто только и ждала, когда они придут и возьмут ее.
Линди Поттер, жившая на Колд-Спринг-роуд, на самом краю поселения в маленьком дощатом домишке в северной части бухты, принялась бить своего пятилетнего сына Руперта за то, что он не вытер в коридоре сделанную собакой лужу. Она дала ему хорошего пинка, но мальчишка, гораздо более мудрый, чем большинство пятилетних детей, не ощугил боли и не издал ни звука.
На палубе траулера «Анжелас Баунти» Джеральд Кроуфорд, отец Стоуни, смаковал остатки виски, до смерти жалея, что угодил в капкан этой жизни и тащит на себе детей, жену и тяжесть всего мира, упавшего ему на плечи, — «груз всего треклятого, будь ему пусто, мира».
Стоуни Кроуфорд проехал на черном велосипеде фирмы «Швинн» мимо всего этого, не обращая внимания на копошение в человеческом муравейнике, и съехал с Колд-Спринг-роуд на грязную тропинку, ведущую в чахлый лес.
Откуда-то пахнуло разложением, ощутимо жарким, будто бы погибшее животное воплотилось теперь в запах. Еще в лесу воняло болотом и трясиной. Стоуни миновал древнюю разрушенную стену, обозначавшую границы кладбища, и на развилке свернул влево. Пожухлая трава здесь была выше, опавшие листья лежали кучами. Он соскочил с велосипеда и дальше отправился пешком.
Когда Стоуни шел к Норе, он каждый раз снова чувствовал себя ребенком, не отягощенным юношескими проблемами, а невинным и готовым верить в чудеса. Большую часть времени он ощущал на себе печать зрелости, но по-прежнему любил углубляться в пахнущий плесенью лес и заставать Нору за ткацким станком или возле котла за домом, перестирывающей гору белья.
Рубероид на крыше домика отстал в нескольких местах, а под скатом висели две дюжины готовых свечей. В огромном котле булькало белье и клубилась мыльная пена. Сама Нора стояла перед ним и здоровенной толстой палкой помешивала варево. От запаха мыла можно было бы задохнуться, но ветер дул в другую сторону, унося пар на болото.
— Нора! — крикнул он и помахал рукой.
Нора Шанс полуобернулась на звук, кивнула.
— Я чувствовала, что ты скоро придешь, — сказала она, когда Стоуни подошел ближе. — Твой голос… Никак к нему не привыкну. Еще год назад ты был моим маленьким мальчиком и вот уже говоришь голосом мужчины, готового покорить мир.
Они сидели в комнате — Стоуни на полу, поджав ноги., привалившись спиной к пузатой печке, Нора в своем кресле-качалке. У нее на коленях лежали только что сделанные свечи.
— У меня для тебя есть октябрьская небылица, Стоуни, — говорила она, заворачивая каждую свечку и несколько квадратиков упаковочной бумаги. — Ты знаешь историю о воскрешении?
— Ты имеешь в виду Иисуса? — уточнил Стоуни почти мрачно.
— Да нет, не это. Я имею в виду воскрешение, произошедшее здесь, на кладбище Стоунхейвена Это случилось в тысяча семьсот сорок шестом году. Прабабка рассказала мне эту историю, лежа на смертном одре. Она ее услышала от своей прабабки, которая тогда прислуживала у Рэндаллов и Крауниншильдов и была маленькой девочкой, когда все это случилось. — Нора покивала самой себе, словно впервые рассказывала эту историю вслух. — Да, именно так. Вот тогда-то все и произошло. Об этом не любят вспоминать, хотя, можешь мне поверить, некоторые в городе, например Доаны, Мейнваринги, Рэндаллы и даже Слэттери, знают об этом случае, потому что такое невозможно забыть — оно сидит в крови. Стожу октябрь, вот как сейчас. Ты слышал когда-нибудь о Жнеце?
— Ага. Мрачный Жнец.
— Нет, мальчик, я имею в виду Жнеца, который когда-то жил на мысе Джунипер. Он владел почти всеми землями в округе, а Жнецом его прозвали, потому что чаще всего он выглядел, словно сам господин Смерть. Бледное, почти белое лицо, худое, как у скелета, выкопанного из могилы через сто лет после погребения. Он женился на девице из Марблхед, привез ее сюда незадолго до революции. Она была болезненная, и, когда забеременела, поговаривали, что ребенок ее убьет. И вот пришло время рожать. Три ночи с ней возились, но младенец то ходуном ходил у нее в животе, то выпирал, словно штык, так что пришлось применить скальпель, это был какой-то кошмар. Я слышала, те, кто был там, падали в обморок при виде того, что сделали с этой бедняжкой, пытаясь вынуть из нее ребенка. Как рассказывали, кто-то из работников, не в силах больше выносить ее крик, ворвался в спальню, как одержимый, и серпом распорол ей живот, чтобы достать наконец ребенка. Младенец был весь перекрученный, голова набок, ноги какие-то бесформенные… Его мать пережила ту ночь, но потом долго болела А ребенок… О, он превратился в самого настоящего бесенка и с первого дня питался не молоком своей матери… Это жуткая история, Стоуни. Кошмарная. Ты хочешь знать, что было потом?
Стоуни кивнул.
— Да.
— Ладно. Завари-ка нам обоим чаю из «кошачьего когтя», а я доскажу историю, пока он настаивается.
Стоуни встал и отправился готовить чай.
— Как же человек может выжить, если разрезать ему живот серпом?
— Иногда такое случается, мальчик. — Нора подняла руки и потянулась. — После дня работы я теперь так сильно устаю. Знаешь, сколько мне лет?
— Шестьдесят? — предположил Стоуни.
Нора издала низкий горловой смешок.
— Нет, совсем не угадал. Иногда я кажусь себе старше этих лесов. Вот, какой старой я себя ощущаю. Достань банку с чаем.
Стоуни заглянул в шкафчик из неструганного дерева, набитый банками с вареньем, травами и корешками. Он взял банку с «кошачьим когтем» и пересыпал часть ее содержимого в глиняный горшок, который Нора использовала в качестве чайника.
— А как там, кстати, твоя подружка? — спросила Нора.
— У нее все хорошо.
— Точно? Хорошо?
— Угу.
— Ты все еще влюблен в нее?
— Да.
— Ты все знаешь о природе и как ее обмануть? — спросила Нора.
— Ты имеешь в виду что-то вроде планирования семьи?
— Я ни слова об этом не сказала, — возразила Нора, качая головой. — Я имею в виду природу. Она вечно вовлекает тебя в неприятности.
— Точно. — Чай настоялся, Стоуни протянул ей чашку. — Расскажи мне о том ребенке.
— А, о ребенке Жнеца? Он был просто ужасен. — Нора перешла на привычный тон сказочницы. — Этому младенцу было мало молока, он не успокаивался, пока не высасывал грудь матери до крови. Это было какое-то мерзкое чудище, а не дитя. Старый Жнец обвинил жену в том, что она спала с дьяволом, или в какой-то подобной ерунде, и потащил в суд в Коппер-Ферри — тогда этот городок назывался Копперфильд, по фамилии землевладельца. И вот перед судом предстали несчастная девочка, больная, то и дело теряющая сознание, практически обескровленная, и Жнец, который показывал всем младенца, хрипящего, с уродливыми ножками, испачканного кровью. Девочку арестовали и повесили на Висельном холме возле Хартфорда, а старый Жнец вернулся домой в город и выстрелил себе в голову из небольшого кремневого пистолета. Но он не умер, а прожил еще несколько лет. Домочадцы рассказывали, что он собирался убить и ребенка, но что-то человеческое в глубине его души не позволило. Работники вырастили ребенка здесь, в этих лесах, и никто больше, как утверждали горожане, его не видел. И вот однажды октябрьским днем — прошло уже много лет, старый Жнец жил на Хай-стрит со своим братом — в Стоунхейвен пришел человек. Ну то есть не совсем человек, а некое существо, не выше шестилетнего ребенка, с двумя горбами. От него воняло болотом, оно наполовину шло, наполовину ползло. И вот это чудище вошло в старый дом, где жил престарелый Жнец. Старый мистер Крауниншильд сидел в кресле полупарализованный и не в своем уме. Но он догадался. Он понял, что вернулся его сын. Чтобы наказать за то, что он сделал с его матерью. Вернулся, чтобы мстить. Жнец пытался позвать сиделку, которая готовила ему сэндвичи в кухне. День был в разгаре, и многие люди видели его, этого молодого человека. Говорили, будто на голове у него были небольшие рожки, но нельзя же верить всему, что болтают. Нет, конечно, он был уродлив, но он был человеком И пришел к; своему отцу. А тот трясся, как будто увидел привидение. И этот молодой человек с двумя горбами… — В этот момент глаза Норы широко раскрылись. — Этот молодой человек обнял отца за плечи и заплакал. А его отец, кошмарный Жнец, схватил серп, который постоянно держал рядом с собой, тот самый, которым работник разрезал живот матери мальчика, приставил лезвие к шее юноши и перерезал ему горло, пока тот рыдал от радости, что нашел отца.
Нора помолчала и вздохнула, покачивая головой.
— Чай получился хороший, Стоуни.
— Господи, неужели это было на самом деле?
— Бог мне свидетель, — сказала Нора. — Парень только и успел, что крикнуть, и умер на руках у отца, этого злого-презлого человека Мои собственные предки видели это, потому что кое-кто из них работал в доме. Бедного юношу похоронили за пределами кладбища, чего здесь делать нельзя.
— Это почему?
— Разве ты не знаешь? — Нора прищелкнула языком. — Это же все земля пекотов, мальчик. Вы, белые люди, выпрыгнули из своих кораблей всего несколько сотен лет назад и воображаете, будто понимаете эту землю? Это не простая земля. Она запретна.
— Ты хочешь сказать, как индейские погребения?
Нора хмыкнула.
— Нет, никаких подобных глупостей я не говорю. Да, наши погребения запретны, и, может быть, от каких-нибудь из них и исходит парочка проклятий. Но как по-твоему, почему мы отдали белым людям эту землю и позволили на ней поселиться? Испугались ваших ружей? Или мы были такие уж добренькие? Нет, мальчик, земля вокруг Стоунхейвена была не просто запретна для нас, она была волшебная. Магия в чистом виде. Посади здесь что угодно, и оно вырастет до небес. Никогда не замечал? Вы сажаете здесь кукурузу, и она вытягивается высокая-превысокая. Мы еще отдали вам, белым людям, кладбище, чтобы вы хоронили там своих мертвецов, и полосу земли до моря, чтобы вы построили себе поселение. Но мы предупреждали, что вот в этом самом месте нельзя сажать. Мы-то все знали о нем, знали, где стоит сажать, а где нет. Только вы, потомки, все это позабыли. Но мистер Крауниншильд — уж он то должен был знать. Да, черт возьми, в те времена весь город должен был помнить: тогда с основания Стоунхейвена прошло всего лет тридцать. Нельзя хоронить мертвецов там, где все растет. Мы никогда там не хоронили.
— Так ты хочешь сказать, что этот горбатый парень был похоронен на волшебном месте и ожил? — спросил Стоуни, одновременно и зачарованный, и недоумевающий, неужели она думает, что он может купиться на такую чушь.
— Что за бред ты несешь?! — возмутилась Нора.
Она поднялась с кресла-качалки, держа в руках завернутые свечи и едва не упираясь головой в крышу — рост ее составлял почти шесть футов.
— Разве ты не знаешь, что вы, белые люди, привезли с собой к этим берегам?
Стоуни покачал головой, чуть улыбаясь, в надежде, что она рассмеется, тали хотя бы улыбнется, или хоть как-то даст понять, что не сердится.
— Нет, мэм. Что же мы привезли?
— Дьявола, — сказала она. — И он пустил здесь корни. Он вырос здесь, как вырастает кукуруза. И с тех пор сделался совсем иным.
— История не закончилась с похоронами Дьяволенка — именно так прозвали молодого человека, которого вырастили рабы и работники с фермы: Дьяволенок. В городе жила женщина, миссис Рэндалл, нехорошая, обожавшая создавать всем проблемы и плести интриги. Она потребовала, чтобы Дьяволенка похоронили в болоте — просто бросили туда, без всякой церемонии. Я слышала, она стояла там в своем чепце, в старом белом чепце, закрывающем волосы. Говорили, она даже не позволила утяжелить тело камнями и оно тонуло и снова всплывало, и снова тонуло. В итоге тело всплыло под низко нависшей над болотом березой, покрытое пиявками, которые высасывали из бедного Дьяволенка последние капли оставшейся в нем крови.
А потом тело снова ушло в грязную воду и осталось лежать в трясине.
Народ в городе старался не вспоминать о Дьяволенке и о том, что произошло. Ты ведь знаешь, какие мы, люди. Когда все решено и приговор вынесен, мы стараемся примириться с ним, находим ему невероятные оправдания. Лето, короткое и щедрое, про: ало. Настало время сбора урожая. Маиса и ячменя уродилось много. Море тоже принесло богатый умов. В те времена на главной площади Стоунхейвена еще устраивали праздник урожая — с музыкой и даже танцами, разумеется, не такими, как танцы наемных работников, рабов и слуг. Нет, мы уходили в лес и плясали там в свете луны.
В ту ночь кое-кто еще явился потанцевать.
Кое-кто поднялся из болота, покрытый илом и с ног до головы облепленный пиявками. В руке он держал ржавый серп, которым его убил собственный отец. Его лицо больше не было лицом — это была маска, раздувшаяся от влаги, объеденная личинками насекомых, с пустыми глазницами… А когда он разинул рот, оттуда хлынул поток воды и листьев. Шершни вылетели из гнойной раны на горле. Это был уже не Дьяволенок, не сын старого негодяя Жнеца.
Им двигала сила природы, о существовании которой мы знали — ведь мы-то знали о том, что эта земля волшебная. Однако в нем была не только та сила, но и иная, потому что он был рожден от семени, занесенного в наши земли белыми людьми. В нем сидел дьявол — дьявол в понимании моего народа: древний бог, с которым вы, белые, так носитесь, но не враг вашего Небесного Отца, а бог, изгнанный в незапамятные времена, бог, собирающий урожай людей.
У него есть имя, только оно давно позабыто.
Его называют многими именами, Стоуни, но его всегда узнаешь по его делам.
Четыреста лет назад, в, канун Дня всех святых, он впервые поднялся из этого болота.
Это был бог, воскрешенный магией земли. Бог всегда должен сначала умереть, а потом воскреснуть, прежде чем он обретет свою настоящую силу. Это всем известно. "
Он был богом мести, богом, пожирающим свет.
И он до сих пор здесь, в этой земле, в этой воде, за оградами кладбищ и за пределами человеческого понимания.
Ждет, когда ему представится удобный случай.
Он выходит после полуночи и крадется по земле с серпом в зубах.
Он отец огородных пугал, который пришел пожинать урожай человеческой плоти!
Услышав последние слова Норы, Стоуни засмеялся.
— Как, ты мне не веришь?
В ее голосе угадывалась насмешка. Глаза ее были, как обычно, молочно-белыми. Иногда Стоуни снилось, что они снова сделались карими, теплого оттенка корицы, какими, по ее словам, были когда-то.
— Это чистая правда. Моя прапрабабка слышала от своей прапрабабки и так далее.
— Отец огородных пугал? Но это же просто смешно!
— Это совсем не смешно. Ты ведь знаешь, на что похожи огородные пугала, верно?
— Ну да. Такие фигуры из палок, которые отпугивают птиц.
Нора откинула голову назад и засмеялась.
— Ты хоть раз видел, чтобы ворона испугалась фигуры из палок?
Стоуни на миг задумался.
— Пожалей, нет.
Вот именно. Эти пугала остались от sacree croix. Это значит по-французски «священный крест». Когда-то это были статуи Христа, стоявшие посреди поля. Они защищали урожай, во всяком случае в Старом Свете. Но само пугало не Христос. Пугало гораздо старше. Ему тысячи лет. Это король, который был принесен в жертву и чья кровь способствует росту. Он волшебное существо. Он Человек-Хэллоуин. Ты должен понимать: все, что нам известно сейчас, покрыто толстым слоем пыли. Но в один прекрасный день каждый из нас вдруг прозревает. Я однажды видела…
— Ты видела? — спросил Стоуни и тут же пожалел об этом вопросе.
— Да, я когда-то видела. Я не всегда была слепой. Однажды я видела, как пугало на болоте сорвалось со своей перекладины и отправилось на поиски подружки.
— А кто его подружка? — подыгрывая ей, спросил Стоуни.
— Кукурузная дева. — ответила Нора, кивая головой, словно все это было вполне естественно. — Не может быть, чтобы у короля не было невесты. Поэтому я и держу в доме вот это.
Она подняла одну из свечей и указала ею на дверь. Стоуни увидел там небольшую куколку из кукурузных оберток, прикрепленную над притолокой.
— Она отгоняет его от моего дома, когда он отправляется на поиски. Он не станет пересекать по-рог того дома, где есть кукурузная кукла.
— Ты все выдумываешь, — сказал Стоуни.
— Может, и так, — хмыкнула Нора, но что-то в ее тоне показалось ему совсем не веселым. — А может быть, во всем этом и есть доля правды. Потому что, когда путало видит кукурузную куклу, оно выказывает ей почтение. Король должен умереть, чтобы возродиться, а она возрождается через своих детей. Она дает и забирает жизнь. Вот почему мужчины и женщины существуют порознь: сила и безрассудство, объединенные вместе, губят мир. Они, словно магниты, и притягивают и отталкивают друг друга Поэтому он ни за что не переступит мой порог.
— Погоди. Ты сказала, этот Человек-Хэллоуин пожинает урожай плоти. Значит, это он убил Жнеца?
— О. — Голос Норы упал до благоговейного шепота — Он сделал с ним кое-что похуже.
— Итак, после полуночи он выполз на сушу, держа серп в зубах. Запомни, это был Дьяволенок и Человек-Хэллоуин в одном теле. Человек-Хэллоуин использовал тело Дьяволенка, чтобы восстать из земли и воды. Дьяволенка нельзя было хоронить в старом болоте, за пределами кладбища, без всякого отпевания. И вот ночью, самой страшной ночью года, он явился в город и навестил двенадцать семей.
Он заползал, на ступеньки на четвереньках, оставляя за собой дорожку из воды, листьев и пиявок. То, что он сделал ночью, все горожане видели утром на площади. Когда поднялось солнце, люди начали выходить из домов, и их глазам предстали жертвы ночного кошмара. А поскольку в те времена все дома поселения стояли вокруг площади, то даже те, кто не выходил на улицу, все равно увидели сотворенное Человеком-Хэллоуином.
Со связанными ногами, будто свиньи, двенадцать мужчин и женщин — горожане, истово верующие, те, кто в церкви говорил с Господом, кто каждый день целовал распятье, кто был самым набожным и ревностным, — свисали с двух больших дубов. Глотки у них были перерезаны, а земля под ними насквозь пропиталась вытекшей из тел кровью. Между деревьями был установлен большой крест, а на нем, прибитый кольями, висел старый Жнец Крауниншильд. Глаза и рот у него были зашиты наглухо, ночная рубаха разодрана.
А на груди вырезаны слова «Я пришел спасти вас».
К левой руке, не прибитой к кресту, был привязан на манер крюка серп, от которого погибли остальные.
Ясное дело, белые люди решили, что убил всех Жнец. Горожане всегда считали его слегка тронутым, хотя он был богат и обладал весом в обществе.
Но мы знали наверняка Мы, те, кто жил здесь испокон веку. Мы, те, кто ничего не выращивал на волшебной земле, а делал посадки рядом, всегда за ее пределами. Мы, те, кто хоронил своих покойников не в болотах, а в освященной, защищенной земле. Мы-то знали, что это вернулся старый бог, что это он восстал ночью в теле Дьяволенка.
Да-а-а, нехорошее было время.
Печать смерти лежала на Стоунхейвене в ту ночь и то утро.
Одному из моих предков пришлось на следующий день отыскать тело Дьяволенка и провести обряд, чтобы удержать старого бога в этой плоти и вернуть в сырую землю, где он мог бы покоиться дальше.
То, что обо всем этом не написано в книжках по истории, не означает, будто все было не так, как я рассказала. Или, может быть, Стоуни, мальчик мой, этого еще не произошло, но произойдет однажды. С легендами всегда так.
— Даже если ты все выдумала, история потрясающая, — восхищенно произнес Стоуни, вытирая пыльные руки о джинсы. — Отличная история.
— Мне нет нужды выдумывать. Эти истории пришли ко мне сами. Я слышала их от своей бабки, которая слышала их от своей бабки…
Голос Норы даже зазвенел от напряжения, и Стоуни удивленно посмотрел на нее.
— Но я не верю в Человека-Хэллоуина и в дьявола, — заявил он, несколько смущенный.
— А в Бога ты веришь? — спросила она.
Он пожал плечами.
— Наверное, да.
— С Богом не бывает никаких «наверное». Либо Он есть, либо Его нет.
— Ну, тогда не знаю, — сказал Стоуни.
Нора засмеялась.
— Уже неплохо.
— А ты веришь в дьявола? — спросил он, желая поддразнить ее. — В красного дьявола с рогами и хвостом и с вилами в руке?
Нора медленно поднялась и дошла до входной двери, открыла ее. Последние лучи солнца едва пробивались сквозь ветки деревьев за домиком.
— Дьявол не один, Стоуни. Он — целая армия. «Имя мне легион», — так он говорит о себе. Он может быть и женщиной. Или даже целой страной. Может оказаться солнечным днем. Но одно можно сказать наверняка, когда речь идет о дьяволе: он есть отражение наших желаний.
— Не уверен, что понял, — признался Стоуни.
Он вышел к ней на крыльцо и встал рядом. Стая черных птиц пролетела по небу, на несколько секунд заслонив свет.
— Ты хоть раз хотел чего-нибудь так сильно, что забывал обо всем на свете?
Стоуни кивнул.
— А ты?
— Ах! — Нора вздохнула, и ее вздох прозвучал стоном боли. — Вернуть бы зрение. Чтобы увидеть тебя, молодого человека, каким ты стал, мальчика, каким ты был, мужчину, каким ты еще будешь. Этого я хочу так сильно, что могла бы продаться дьяволу. — Она вздрогнула. — Когда в следующий раз захочешь чего-нибудь так же сильно, посмотри в зеркало и увидишь, кто тебя там поджидает. Это может оказаться дьявол, а может и Человек-Хэллоуин. Скоро День всех святых. Не исключено, что кое-кто собирается снять маску и показаться снова. Кто знает?
Нора усмехнулась. Казалось, ее глаза блестят, несмотря на слепоту. Она протянула руку. Стоуни сжал ее. Ладонь была теплая и сильная.
— Расскажи мне о своей девушке, — попросила Нора. — Почему ты не приводишь ее? Ты больше ни разу не приходил с ней.
— У нас возникли некоторые проблемы, — смутился Стоуни.
— Стоуни, ты делаешь мне больно, когда так жмешь.
Нора высвободила руку.
— Извини. Я не заметил. — Он не хотел говорить о Лурдес. Не хотел думать о том, чего едва избежал. О том, чего хотел больше всего на свете. — Люди думают, я ненормальный, что так привязан к тебе, ты об этом знаешь?
— О да, — ответила Нора, ее звучный голос, словно волна о скалу, разбился брызгами смеха — Слепая старуха из леса, у которой нет телефона, нет электричества, наполовину индианка, наполовину черная — и обе половины сумасшедшие. Да уж, бьюсь об заклад, они наверняка думают, что ты ненормальный. Еще немного — и тебя начнут называть на индейский манер Псих-Не-Нормальный.
— Может, так и есть, — согласился Стоуни. — Да, я псих ненормальный.
Он постоял рядом с Норой еще несколько минут, пока она не сказала, что ей пора молиться.
— Любишь охотиться? — спросила Диана.
Она ехала на жеребце рядом с Вэном, а он сидел верхом на кобыле и изо всех сил старался удержаться в седле. Он был плохим наездником, но не собирался демонстрировать перед Дианой свои слабости. Только не перед ней! На Диане был коричневый костюм для верховой езды, начищенные черные сапоги сияли, как у немецких штурмовиков. Из-за плеча торчали колчан, полный стрел, и небольшой лук.
«Будем играть в ковбоев и индейцев? — подумал Вэн. — Я буду большим грубым ковбоем, напавшим на беспомощную скво. Она будет молить о пощаде, и я ее пощажу. А потом еще раз пощажу. И еще…»
— Да! — воскликнул он, — Я люблю охотиться. В прошлом году завалил много оленей на Синем мысе.
— А еще? — прокричала она вопрос.
— В каком смысле?
— Какую еще дичь ты добывал?
Диана перевела жеребца на шаг. Она великолепно держалась в седле.
«Богатая сучка, наверное, ездит верхом лет с трех. — Вэн обратил внимание на то, как сжимаются ее ягодицы, когда она опускается в седле, — О! Вот это да!»
— Ну, я рыбачил Стрелял кроликов, — сообщил Вэн, не сводя глаз с бедер Дианы — то поднимающихся, то опускающихся, сжимающих бока лошади.
— Пушистые зайчики! Какая прелесть! — Ее слона сочились сарказмом. — Какой ты смелый! А в моем роду все с незапамятных времен были охотниками.
— Девчонки не охотятся, — заявил Вэн.
— Ну разумеется. — Она засмеялась, обгоняя его. — Поехали, Гробфорд!
Она, конечно, сучка, но он поедет за ней. Они столько раз трахались, и теперь у него не осталось ни малейшего желания противиться Диане. Он хотел быть с ней, в ней, над ней и под ней. Он терпеть не мог большинство местных девиц, но Диана Краун — совсем другое дело. Он хотел, чтобы она хотела его. Нестерпимо.
Вэн ударил пятками лошадь, и кобыла устремилась за своим товарищем.
Когда они доехали до края бухты, Диана махнула рукой, делая Вэну знак остановиться.
— Оставайся в тени, — прошептала она, когда его лошадь нагнала ее жеребца.
Бухта была полна лебедей. Вэну она показалась похожей на зеркало с брызгами гноя от выдавленных прыщей, ну или с крошками, прилипавшими к гладкой поверхности стекла раз в месяц, когда он пользовался зубной нитью. Бухта и в самом деле была похожа на круглое зеркало его мамаши, на то, которое она держала в ванной и которое увеличивало лицо. Когда Вэн смотрелся в него, он видел все поры, все угри, все невидимые морщинки — словом, все безобразие собственной физиономии.
— Они похожи на ангелов, — сказала Диана — Ангелов на воде.
Она закинула руку назад и сняла с плеча лук — примитивный и совсем маленький. Она взяла стрелу, положила на тетиву и натянула лук, разворачивая плечи.
— Смотри.
Она выпустила стрелу. И в этот миг показалась Вэну великолепной.
Лебеди взлетели, их белые крылья раскинулись, словно одна огромная белая птица взмыла в небеса.
Пока Вэн следил за полетом стрелы, он заметил на берегу рядом с доками девушку.
«Это та сука, которая хочет испортить Стоуни жизнь. Это та похотливая дрянь с окраины, которая умудрилась залететь. Может, даже и не от брата, а от какого-нибудь своего приятеля из иммигрантов».
Он жалел, что не может выстрелить в нее.
Вэн закрыл глаза. «Лучше бы Диана не попала в птицу».
Черт, он молился, чтобы вместо проклятой птицы стрела угодила в сердце этой суке.
— Давай выбираться отсюда, — сказала Диана, покончив с охотой. Ее дыхание участилось, лицо вспыхнуло румянцем, как всякий раз, когда Вэн доводил ее до оргазма, — Одного я подстрелила. Поехали назад, теперь я хочу тебя.
Диана быстро развернула коня, и они поскакали через лес. Вэн выпустил из рук поводья и цеплялся за луку седла. Он сидел, наклонив голову, и чувствовал, что в любой миг может свалиться на землю.
Каким-то образом ему удалось доехать до дома Краунов.
Каким-то образом ему удалось расстегнуть ее брюки для верховой езды и прижаться лицом к покрытому солеными морскими брызгами потаенному саду внизу ее живота.
Лурдес стояла на берегу у доков и глядела на залив, будто ожидая, что сейчас ей откроется некая тайна бытия. Стоуни шел через мост. Он помахал рукой, пытаясь привлечь к себе ее внимание. Они часто встречались на этом, месте, потому что в его семействе не любили, когда она звонила, а у нее дома часто отключали телефон. Он не мог дождаться, когда сможет ее обнять. Прошло уже столько времени. Стоуни понимал, что, хотя они так перепугались из-за ребенка, им повезло. Чертовски повезло. «Сейчас увижу ее», — подумал он, прикрывая глаза ладонью от заходящего солнца. Далекие облака отсвечивали розовым и золотистым светом. Деревья на другом берегу бухты казались темно-синими. Семь лебедей скользили по легкой ряби на воде, сине-зеленой, как разводы на мраморе. На Лурдес были голубые джинсы и оранжевый свитер, но, по мнению Стоуни, она была бы так же прекрасна и в самом роскошном платье, и вообще без всего. Он сошел с моста на утоптанную желтую траву и пробрался через сухие заросли, которые летом были черничными кустиками, а теперь превратились в колючие прутики. В руке он держал цветок, который сорвал, проходя мимо какого-то сада по дороге сюда. Чем ближе Стоуни подходил к доку, тем яснее ощущал, что что-то произошло. По тому, как она стояла, застыв, словно статуя, у края воды, он решил, что пока не стоит вручать ей этот цветок, и, сминая, сунул его в карман.
Стоуни окликнул Лурдес, она обернулась, и он увидел даже с такого расстояния, что лицо ее залито слезами. Позже он никак не мог вспомнить, как оказался на другом конце доков, ему показалось, что он только что был на одном конце — и вдруг уже обнимает ее за плечи, словно отрезок времени куда-то выпал.
— Что такое? Что случилось? — Он ощутил, как она содрогнулась. — Что произошло?
Лурдес уткнулась лицом в его шею. Ее волосы всегда пахли пряностями и лавандой, он мог бы узнать ее по запаху. Иногда от нее пахло еще и сигаретами. Этот запах ему не нравился, особенно на ее губах.
— Да что же случилось?
Она прошептала что-то, но он едва расслышал Кажется, она спросила: «Я умерла?» Его тут же пронзила мысль о ребенке, которого, как они думали, она носит. «Он умер?» Да, именно это она сказала. Он поцеловал ее в макушку.
Лурдес указала на воду, бившую в сваи. Там плавало что-то маленькое и белое, похожее на старое полотенце, унесенное морем у какого-нибудь купальщика.
Потом Стоуни присмотрелся внимательнее. Это был лебедь, не такой крупный, как остальные, скользившие по воде рядом с ним. Мертвый лебедь. Из его спины торчала стрела.
— Он умер, — повторила она. Слезы ручьями хлынули у нее из глаз ему на шею, когда она прижалась к нему. — Я его кормила, — она раздала кулаки, и шарики хлебного мякиша посыпались на настил. Кто-то выстрелил в него. — Она указала на лес за бухтой. — Оттуда.
Голос ее дрожал, Стоуни тоже дрожал, но не от вида мертвого лебедя, а от любви к Лурдес.
— Ничего-ничего, — произнес он. — Наверное, какой-то осел с участка Паркинсонов. Этого болвана самого нужно подстрелить.
Это все, что он смог придумать. Он посмотрел на лебедя, на темную кровь в воде, на его оперение, такое ослепительно белое, почему-то не испачканное кровью… Ему подумалось, что точно так же то, что казалось ему таким чистым, таким невинным и вольным, то, что он сжимал в руках, то, что они сжимали в руках вместе с Лурдес, теперь лежало мертвым со стрелой в сердце.
Солнце начало уходить со скользящих по небу облаков. Свет рассеялся, словно пыль по комнате. Казалось, мир перевернулся на другой бок, как беспокойно спящий человек, очнулся на долю секунды, как очнулся вдруг Стоуни, очнулся и увидел лицо Лурдес. И понял. Ей не нужно ничего говорить. Это было похоже на внезапно возникшую между ними телепатическую связь или же просто сработала интуиция.
«Ты ведь все время знал. Ты знал, даже когда она солгала тебе».
Лурдес беременна Он был уверен.
— Почему ты солгала? — спросил он, прижимая ее к себе.
Теперь ее слезы катились на его хлопчатобумажную рубашку и смешивались с его потом. Между ними текла река: она рыдала, он потел, — водоем, содержащий истину.
— Почему?
Она не ответила. В этом она отличалась от него. Она не могла ясно выражать свои мысли словами и фразами. Все, что у нее было, — телепатия. Все, что требовалось сказать, заключалось в теплоте и слезах.
— Потому что я собиралась избавиться от него, — прошептала она.
Стоуни молчал.
Вдруг подул ветер, колючий и холодный. А потом так же внезапно стих. Все замерло.
— Но я не могу это сделать. Просто не могу.
— Господи, — после долгой паузы сказал он. — Что же нам делать?
— Не знаю… Не знаю!
Лурдес перестала плакать. Он ощущал, как два их сердца бьются вместе, а потом вспомнил о третьем, о ребенке. Может быть, его сердце тоже бьется сейчас вместе с их двумя? Прошло уже четыре месяца. Ребенку уже четыре месяца.
— Другие делают это. И ничего…
Он погладил ее по темным густым волосам.
— Да Наверное, делают.
Потом она произнесла:
— Я не хочу, чтобы мы женились или что-то еще.
— Почему нет?
— В этом нет смысла. Мы разведемся меньше чем через год.
— Может быть. — Он пожал плечами. — А может быть, нет. Люди все время женятся. Если им живется вместе, то живут вместе. Нельзя предсказать точно, что произойдет. — Он ощущал, как его заполняет нечто, какое-то чувство, что жизнь прекрасна, несмотря на печальные моменты. Несмотря на то что в пятнадцать лет его судьба должна измениться, хочет он того или нет. Стоуни охватило странное спокойствие. Он хотел ее, хотел их ребенка. Он хотел того, что бросала ему жизнь. Он любил ее запах, ее тепло и, прижимая ее к себе, думал: «Я смогу просыпаться рядом с ней. Ее лицо, ее запах, ее тепло будут рядом со мной каждый день моей жизни. Я хочу этого, по-настоящему хочу».
— Черт, даже погоду нельзя предсказать! — Стоуни засмеялся, чувствуя, как на него падают капли сильного и частого дождя. — Видишь? Господь мочится на нас!
Небеса разразились дождем внезапно, грохнул гром, вспыхнула молния… Чистый дождь поливал их, пока они стояли у дока Он поднял лицо к небу, смеялся прохладе капель, ловил их ртом.
— Почему ты смеешься? — прокричала она и тоже рассмеялась.
Стоуни принялся танцевать вокруг нее, словно в одночасье сошел с ума. Он не знал нужных движений, не знал никаких фигур — просто плясал так, как должны, по его мнению, плясать счастливые дети. Он смеялся, и она тоже начала танцевать. Радость доходила до абсурда. Он примирился с ее беременностью: у нее родится ребенок, они оба слишком молоды и ничего из этого не выйдет. Наверное, он устроится работать на траулер, никакого колледжа не будет. Может, даже аттестата за среднюю школу он не получит… Они станут жить в крошечной однокомнатной квартирке, она растолстеет от скуки, он сделается мрачным от вечной обиды, и они воспитают дурацкого ребенка. «Мы как-нибудь справимся с этим. Я знаю, мы сможем, — прошептал кто-то внутри его. Так всегда говорила Нора — Все прекрасно получится, если только ты твердо стоишь на земле и смотришь прямо вперед. Ничто не трагедия, пока есть что надеть и есть чем подкрепиться». Кто-то в глубине его твердил, что все будет хорошо, даже лучше, чем просто хорошо, все устроится. Все получится. В воде лежал мертвый лебедь, но остальные лебеди плавали на другом конце бухты, не обращая внимания на мертвую птицу, скользили парами по взволнованной воде.
— А почему алы так радуемся?! — крикнула Лурдес, хлопая в ладоши.
Ее темные волосы метались из стороны в сторону, бедра описывали круги, будто она вертела невидимый обруч, она улыбалась широко, заразительно. «Мир может катиться в ад! — подумал Стоуни. — Пусть он катится подальше, а мы останемся здесь и будем танцевать в доках».
— Потому что я люблю тебя! — крикнул Стоуни и ответ, вскидывая руки к небесам, к дождю.
— У тебя нелепый вид! Ты похож на дурака!
Голос Лурдес раскатился эхом. Она тоже смеялась, прижимая руки ко рту, словно желая остановить этот смех. "
— А мне нравится выглядеть нелепо! Пусть я и буду дурак! Пусть Вселенная попробует поразить меня молнией! Ну, давай, молния! Ударь меня прямо сейчас!
Стоуни чуть не прыгнул в воду, но когда подошел к краю причала, придумал кое-что получше. Он поднял руки, глядя в небо, затянутое бледно-синими тучами. Ему хотелось дотянуться до них и взять молнию в руки. Он ощущал, как она проходит через него — сила мира, сила его молодости, сила любви. То, что он чувствовал, было настоящим безумием, но он смотрел в небеса, словно постигая все тайны космоса.
— Теперь я знаю тайну Вселенной! Ура! Я ее постиг! Я ее знаю! Жизнь может делать с нами все, что угодно, нас это не заденет!
Он принялся скакать, раскачивая причал. Шлюпки, привязанные к причалу, тоже запрыгали вверх-вниз. Маленькая рыбка выскочила из воды, пытаясь проглотить дождевую каплю.
Дождь оставлял ощущение свежести на лице. Стоуни закрыл глаза, подставляя лицо водяным потокам с небес, и немного приоткрыл рот, пробуя на вкус свежесть мира. Он представлял, как касается облаков, как его руки сжимают их зыбкость… уходят за них, во влагу небес. «Я Податель Дождя! — мысленно кричал он. — Я Король Бури! Давай, дождь, обрушь на меня всю свою мощь! Обрушь на меня свои молнии, свои ведра слез и громовые раскаты. Я Король Бури, я опущу небеса на нас, на нас с Лурдес, и они будут на земле прямо здесь и сейчас! Я влюблен, у нас будет ребенок — самый чудесный ребенок, какого когда-либо видел этот вонючий клочок земли!»
Пот заливал лицо Вэна — от скачки, от возбуждения, от жара, который разгорался внутри при мысли о ее прикосновениях.
— Чего ты от меня хочешь?
Диана вытерла руки о юбку. Она глядела Вэну Кроуфорду прямо в глаза.
— Чего хотят все.
— Все люди хотят разного, — сказал Вэн.
Диана выглянула из окна, посмотрела в темноту.
— Все, что я могу получить. Я всегда хотела все, целиком — Она улыбнулась. — Показать тебе кое-что?
— Смотря что, — сказал Вэн. — Что именно ты мне покажешь?
— Нашу домашнюю часовню.
— Черт, не хочу я смотреть церковь. Особенно после того, что мы только что делали.
— Это не такая часовня, как ты думаешь.
— Никаких крестов?
— И Иисуса тоже, не волнуйся, — сказала она. — Идем.
Он пошел за ней. Мимо бассейна, вполне пригодного для олимпийских соревнований, но сейчас накрытого брезентом. Через оранжерею с орхидеями, которые разводил ее отец, через спортивный зал с кучей штанг и тренажеров. Одна стена дома была почти полностью стеклянной. Стекло это было хитро выгнуто, и когда Вэн смотрел сквозь него на темную воду, казалось, что на его поверхности танцуют желтые и зеленые огоньки.
— Идем же, — сказала Диана. — Господи, как ты копаешься!
— Я иду, — ответил Вэн несколько раздраженно.
Он не любил, когда ему приказывали девчонки, придирались к нему. Его отец тоже не выносил этого. Только Вэн не собирался вести такую же жизнь, как отец. Диана богатая наследница с жарким телом, но это и все. Он был уверен, что, как только представится возможность, он уйдет от нее к какой-нибудь другой девчонке.
Наконец они пришли к небольшой двери, встроенной в круглую арку и, по мнению Вэна, выдержанной в средневековом духе.
— Ну и что это еще за часовня?
Диана обернулась. Взгляд ее был серьезным.
— Только без шуток. Ты кто — католик? Баптист?
— Никто. Я чертов атеист, — хихикнул Вэн, сделал шаг вперед и, обхватив ее за талию, притянул к себе.
Она отстранилась.
— Ты должен быть кем-нибудь. Все верят во что-то. Ты добрый христианин, Вэн?
— Я не верю ни во что, — сказал он. — Сколько раз тебе повторять? Ну ла-а-адно, — неохотно протянул он, — я верю в это. — Он провел рукой у нее между ногами, чувствуя ту часть ее тела, которую хотел больше всего. Она тихо застонала. — И в это, — продолжал он, протягивая руку к ее левой груди. Потом он прижал ее ладонь к выпуклости у себя на джинсах. — Но больше всего я верю в это.
Ему было холодно, как никогда в жизни, но он ощущал в этом холоде некую искру, которую ему хотелось разжечь. То, чего ему не хватало до сего момента Этот гребаный город, это тусклое существование, осознание того, где он окажется, если будет плыть по течению: на чертовом траулере. Будет ловить омаров и наблюдать, как старятся приятели. Запах омаров и крабов въестся в кожу, впитается в саму кровь…
От ее ладони веяло теплом, пальцы Вэна ощущали этот жар.
— Я — твоя религия, — произнесла Диана, голос ее сделался глубоким, он всегда становился таким, когда они занимались любовью. — Я — твоя церковь.
Ее рот прижался к его губам, пожирая их, оставляя на них блестящую влагу, жадный язык разжал ему зубы, словно пытаясь нащупать источник жара и волнения внутри его тела. И так же быстро она отстранилась от него. Убрала руку и вытерла влажные губы.
— Туда, — шепнула она.
Диана снова повернулась к нему спиной, но Вэн не желал ее отпускать — его тело противилось этому. Он обхватил ее сзади, скользнул губами по нежной, гладкой шее.
Она оттолкнула его.
— Туда, — повторила Диана.
Она повернула ключ в двери. Дверь открывалась наружу. На Вэна пахнуло запахом плесени. Порыв теплого воздуха вырвался из темной часовни.
— Иди за мной, — велела Диана.
Она шагнула во мрак. Было слишком темно, чтобы разглядеть что-нибудь. Слишком темно. Но Вэн все равно пошел за ней.
Он переступил порог.
Диана уже зажигала третью свечу, когда он добрел до середины прохода между скамьями.
— Твою мать! — воскликнул Вэн. — О мой бог! О мой долбаный бог!
Диана посмотрела на алтарь.
— Это в конце Первой мировой войны подарили моему прадеду. В знак признания его заслуг.
— Господи, — произнес Вэн, чувствуя, как моча струится по ноге. — Твою мать!
Он закрыл глаза Его разум был пуст, он не мог избежать тьмы, которая окружала его. Вэн задрожал всем телом, словно его окатили ледяной водой. Но через все нарастающую боль что-то пробивалось из глубины сознания, словно что-то жившее внутри его, некая тьма, дожидалось именно этого мига, чтобы выйти на свободу.
— Если человек посмотрит на это, он уже не будет прежним.
Голос Дианы сначала затих, а потом снова сделался громким, и Вэн недоумевал, как это, черт побери, ей удается говорить прямо у него в голове.
Затем он вспомнил, как сильно хотел этого, хотел именно такого переживания. Освободиться от этой деревни, от этих людишек и койгмарного существования, обреченности на семейную каторгу и вечный тупик. Тьма внутри его заволокла разум.
Снова открыв глаза, он испытал такой страх, что казалось, будто тысяча лезвий вспороли его кожу.
Ощущение было такое, будто внутри Стоуни Кроуфорда что-то взорвалось. Он схватил Лурдес за руку и потащил ее за собой. Они, смеясь, пробежали по мосту и помчались к поселению. Дождь поливал их бесконечными слезами и промочил до нитки, прежде чем они оказались на площади.
— В библиотеку! — крикнул Стоуни.
Но оказалось, что библиотека закрыта. «Вернусь через десять минут», — было написано на бумажке.
— Нет, сюда! — закричал он, указывая на церковь напротив почтового отделения. Это была церковь Девы Марии, Звезды Морей.
— О господи! — воскликнула Лурдес, когда он взял ее за руку и потащил за собой. Они поскальзывались на мокрой траве. — Я не могу туда! Это святое место! — Она смеялась почти так же громко, как он, ее ладонь, зажатая в его руке, была теплой.
Стоуни увлек ее в церковь. Стены внутри были белыми, словно кости какого-нибудь пустынного животного. Они остановились перед статуей Девы Марии, застывшей, будто часовой, напротив чаши со святой водой. Оба дрожали, озноб пробирал их до костей.
— О Дева Мария, — прошептала Лурдес, чуть наклонив голову и перекрестившись. — Ты, благословенная Матерь Божья, благослови и этого ребенка.
Она прижала руку к животу, и Стоуни впервые заметил, что он начал слегка выдаваться. Ребенок формировался. Ребенок рос.
Стоуни шагнул к Лурдес и положил руку на ее ладонь, чтобы ощутить плод.
— А он уже большой, — произнес он.
Лурдес накрыла его руку своей.
— Посмотри на Марию, — сказала она.
Стоуни поднял глаза на статую, тоже белую, как кость. Лицо статуи было практически лишено выражения. Круглые глаза, римский нос, розовые лепестки губ. Стоуни возмущало обилие статуй в католических церквях. Это походило на идолопоклонство.
— Я не поклоняюсь статуям, — заявил он.
— Я тоже им не поклоняюсь, ты, протестант-атеист! — шепотом ответила Лурдес. — Я смотрю не на статую. Это же воплощение чистоты и святости. Здесь человеческое лицо отображает идею чистоты. Хоть в это ты веришь?
Стоуни пожал плечами.
— Мне нужно знать, веришь ли ты, — настаивала Лурдес, сильнее прижимая к животу его руку. — Для меня это важно.
Стоуни прикрыл глаза. Идея Бога, Иисуса и всего, что с ним связано, всегда была для него абстракцией, чем-то вроде космического сплетения нервных окончаний, породившего Вселенную, которое затем отошло на задний план. Они с матерью ходили в церковь изредка, а отец и вовсе там не появлялся. Но ради Лурдес, ради ее приверженности религии Стоуни сосредоточился и вообразил живую женщину, которая могла бы быть Девой Марией, затем мысленно убрал все краски с ее лица, и она стала белой, словно кость.
— Ты правда думаешь, что она была девственницей?
— Я думаю, она была чиста, — сказала Лурдес, — Чтобы родить Бога, нужно быть чистой. Ты веришь в чистоту?
Стоуни открыл глаза и кивнул.
— Да, верю. Ты чиста.
Он наклонился и нежно коснулся губ Лурдес. Оторвавшись от нее, он убрал руку и посмотрел на статую. Как ни ужасно, она казалась ему почти языческой. Он вынул из кармана смятый фиолетовый цветок. Стоуни вложил его в раскрытую руку статуи.
— Освяти нашу любовь, — попросил он.
— Глупый, ей это не нужно. — Лурдес забрала цветок и воткнула себе в волосы над ухом.
Вэн ощущал, как мощь Вселенной прокатывается у него под кожей, воспламеняет кровь, гонит его в дождливую ночь.
— Лошадей! — крикнула Диана — Мы едем охотиться! — Ее волосы развевались на ветру, словно грива. Одежда прилипла к изящному телу, обрисовывая груди, которые он совсем недавно целовал, живот, к которому прижимался, гладкие и стройные ноги, с такой готовностью раздвигавшиеся перед ним, словно Диана была дешевой шлюхой из Нью-Лондона…
— Это черт знает что! — засмеялся он, но все равно побежал за ней к конюшням. — Полный идиотизм!
Вэн перекрикивал дождь, ощущая, как жизненная сила Дианы проникает в него, воодушевляет его, заставляет думать, будто в этом жалком существовании имеется какой-то смысл.
Он больше не чувствовал себя глупым Вэном Гробфордом, остолопом, который никогда не мог понять, отчего собственная мать так сильно его не любит, почему отец обращается с ним так грубо, почему весь этот чертов городишко не падает перед ним на колени…
Сейчас он был больше самой жизни. Вот он, с богиней из летнего дворца, похотливой красавицей, они седлают лошадей на конюшне богатого дома, они едут по гравиевой дорожке сквозь пелену дождя, проезжают под густыми деревьями, под пологом из оранжевых, золотых и желтых листьев, не пропускающим ничего, кроме струй воды. И молнии на мгновение освещают дневным светом дорогу впереди.
Вэн и самого себя ощущал каким-то богом, казался себе красивым, сильным и неудержимым. Прошло несколько минут, а Диана уже нашла дичь. Олень понесся прочь, напуганный топотом конских копыт. Но у Дианы был лук, она вложила стрелу…
Она выпустила стрелу, и та описала идеальный полукруг…
Ее пальцы, лук, полет стрелы и олень, который попытался спастись в кустах, когда стрела угодила ему в левый бок. Потом еще одна стрела и еще… Лошади, кажется, знали лесные тропы и упорно преследовали раненого оленя.
И наконец, Вэн, которому казалось, будто у него на ногах выросли крылья, будто приливная волна чистой энергии несет его, спрыгнул на землю и вцепился оленю в горло, подставляя голову животного под вспышку молнии. Волосы его разметались и летели по ветру, глаза, хоть он об этом не знал, налились кровью. Он мертвой хваткой сжимал горло животного, испускающего дух…
— Ножом!
Диана хлопала в ладоши, светясь чистой радостью. Она была чертовски хороша, и все это было для нее. Он прикончит этого оленя для нее. Она завалила дичь, зато он прикончит ее.
Он протянул руку к ремню, снял охотничий нож. Достал из ножен и поднял над головой. Молния осветила белым светом лес вокруг…
Деревья на миг показались мужчинами и женщинами, завернутыми в плащи, ветки и листья были их волосами, а их глаза сосредоточены на нем, словно в ожидании чего-то важного…
Нож блеснул в ранних сумерках. Он глубоко погрузил лезвие в оленье горло — раз, другой… выдергивал его и снова вонзал…
Кровь текла по его рукам…
Диана хохотала, запрокинув голову…
— Еще! — кричала она. — Еще!
Молния сверкнула…
Она протянула к нему руки, чтобы поймать алые брызги. Ему показалось, из раны животного забил фонтан нефти. И бил несколько секунд, когда лес из белого становился черным, чтобы потом снова озариться ослепительным светом.
Вэн ощутил прилив сил, когда опустил на землю мертвого оленя. Его член затвердел, он снова хотел ее. Желание горело в нем, и этот неугасимый огонь зажгла в нем она. Они оба были испачканы оленьей кровью, похожей на вино. Ее кожа, ее грудь… Она подползла к нему на коленях, и их языки соединились, их губы, их руки… Он ощущал ритмичное движение ее бедер, когда они совокуплялись рядом с тушей в засыпанном листьями лесу, а ночь и дождь наступали на них со всех сторон.
И когда он уже был готов дойти до высшей точки внутри ее, Диана вдруг отстранилась.
— Нет, нет, — прошептала она. — Позже. Надо добыть еще одну дичь.
Но в нем все болело от возбуждения, он хотел оставаться в ней не только членом, но всем телом, всей душой… Он хотел замереть в ее влажном тепле и больше не выходить наружу. Ярость заполнила его, а следом пришло изнеможение. Он привалился к испачканной кровью туше.
— Я слишком устал, чтобы охотиться. Слишком устал, детка.
Вэн закрыл глаза, как ему показалось, первый раз за много дней, и тьма в его душе взорвалась, заволокла его разум, он увидел демонов, выскакивающих из адских костров, ощутил запах паленой человеческой плоти, услышал крики женщин, которых швыряли в ямы с раскаленной лавой…
Когда со следующей вспышкой молнии он открыл глаза, Диана оказалась так близко, что он не мог даже отчетливо видеть ее лицо.
— Добудем еще одну дичь сегодня, а потом ты получишь меня навсегда — Она слизнула кровь с его щеки. — А я получу тебя.
Вслед за Лурдес Стоуни Кроуфорд прошел мимо Девы Марии в глубину церкви. Витражи в окнах, изображавшие сцены остановок Христа на крестном пути, потемнели от дождя. Дождь, бивший в стекла, казался удивительно чистым, и краски витражей тоже были чисты. Их отмыли, окатили водой, но при этом изнутри они остались сухими. По церкви разливалась прохлада, нарушаемая только тягучим запахом ладана. Над алтарем возвышался большой деревянный крест с прибитым к нему почти обнаженным Христом: худое тело изломано агонией. При виде его Стоуни вспомнил рассказ Норы о священных крестах, пугалах и Человеке-Хэллоуине. А этот деревянный человек отличается от того, из рассказа Норы? Может ли он, замученный до смерти, на самом деле быть богом, и не просто каким-то там богом, а Богом. Это было так же сложно осмыслить, как и историю Норы о Человеке-Хэллоуине. Легенда хорошая, но разве подобное возможно? Разве человек может стать Богом? Люди могут быть чудовищами, люди могут быть дьяволами, но ни на небе, ни в аду они не могут быть лучше других людей. Христианство просто милая сказочка. Придется делать вид, что он верит в нее, чтобы не потерять любовь Лурдес, но на самом деле Стоуни не верил ни одному слову. Это же нелепо. Девственницы, рожающие детей. Распятые боги, которые потом воскресают из мертвых и демонстрируют свои раны. А пить вино и есть хлеб, делая вид, будто это плоть и кровь? В этом вообще нет никакого смысла.
Они сели на скамью. Лурдес опустилась на колени, помолилась и снова села на место.
— Возможно, в один прекрасный день мы обвенчаемся в церкви, — сказала она. — Если решим, что хотим именно этого.
— Я хочу, — сказал Стоуни.
Он обвел взглядом святых и витражи в окнах, и ему уже не казалось, что город надоел, что семья его достала. Церковь была тем миром, где все это его не касалось.
— Пойдем.
Стоуни поднялся и протянул Лурдес руку. Она поглядела на него вопросительно, но встала, и они прошли к заграждению перед алтарем.
— Я беру тебя на вечные времена, будь мне законной венчанной женой, — опустившись на колени, произнес Стоуни.
Лурдес широко улыбнулась.
— Ты ненормальный! — шепотом воскликнула она.
— Обещаю любить тебя, уважать и беречь до конца моих дней, — продолжал Стоуни. — Защищать и заботиться в болезни и здравии…
— Там не совсем такие слова.
— Пока смерть не разлучит нас. Нет, пока Бог не разлучит нас, пока ты не разлюбишь меня, пока Вселенная не рухнет.
Стоуни устремил взгляд на крест.
— Ты не веришь в Бога, язычник, — сказала Аурдес, легонько отталкивая его.
— Если веришь ты, верю и я, — возразил он.
— Я верю.
— Я тоже верю.
Стоуни улыбнулся, потянулся к ней и поцеловал. Ее губы раскрылись навстречу ему, но не страстно, как когда они занимались любовью, а нежно, словно они дарили друг другу свое дыхание.
Молния осветила церковь, и синие, красные, желтые кусочки стекла на миг вспыхнули.
— Мне пора идти, — сказала Лурдес через некоторое время.
Дождь прекратился, а они все стояли на коленях перед алтарем Стоуни не хотел отпускать ее руку.
— Я тебя провожу, — шепнул он.
— Нет, кажется, мне лучше побыть одной. Просто подумать. Нам обоим есть над чем поразмыслить, Стоуни. Если мы поженимся…
— Если? — удивился Стоуни. — Уже все законно. Перед Богом. Ты, я и ребенок. Семья.
— Ай, ну тебя! — Лурдес покачала головой. — Ты смеешься надо мной.
— На Небесах не бывает разводов.
Стоуни помог ей встать.
Слезы блеснули в уголках ее глаз.
— Это не шутка?
— Нет. — Он поцеловал ее глаза. — Отвечаю за каждое слово.
— Отец меня убьет.
— Мои тоже не придут в восторг.
— Я серьезно, он может.
— Тогда давай убежим.
— Не говори глупостей.
— Я тоже серьезно, — сказал он, — Можем взять машину матери и уехать куда-нибудь. Я найду работу. Я скопил денег.
— Каким образом?
— Откладывал то, что платили богачи за стрижку лужаек, — улыбнулся он.
Ложь обжигает душу, но сейчас он хотел лишь одного: вселить в Лурдес уверенность. Именно сейчас.
— Мы поговорим об этом позже.
— Когда позже? Скоро все будет видно. Скоро они сами обо всем догадаются. Тебе придется идти к докторам, и вообще…
— Не надо. — Лурдес смахнула слезы. — Даже если мы убежим, все равно в конце концов вернемся сюда. И будет еще хуже.
— Вот что… — начал Стоуни, с трудом веря, что эти слова слетают с его языка, но чувствуя, что нужно спешить. — Встретимся завтра перед уроками у Норы. Пораньше, часов в семь. Тогда все и решим — ладно?
Она кивнула и посмотрела на него с интересом.
— Ладно. Но я ничего не обещаю, Стоуни.
— Договорились, — согласился он. — Давай я все-таки провожу тебя до дома. Можем поговорить по дороге.
— Нет, мне в самом деле необходимо сейчас побыть одной и все обдумать.
Прежде чем уйти, Лурдес легко коснулась его лица.
Стоуни остался и еще долго сидел перед алтарем. Что он делает? Что, черт побери, он творит? Пятнадцать лет, женитьба, ребенок, семья, ответственность…
Он представил лицо отца, слезы матери, презрение брата…
— Могу я чем-нибудь помочь? — спросил кто-то.
Стоуни обернулся. Он не услышал, как подошел этот человек. Священник.
— Здрас-с-сьте, — произнес Стоуни в смущении. — А это можно — находиться в церкви без разрешения? — Я просто… восхищаюсь вашей церковью.
— Да, церковь красивая. Многие наши прихожане в последние годы начали посещать новые церкви за городом, но эта одна из самых красивых, как мне кажется.
Священнику было за сорок:, светло-каштановые волосы уже тронуты инеем седины. Он подошел к алтарю, протянул руку.
— Я отец Джим.
— Стоуни Кроуфорд.
Стоуни пожал протянутую руку. Очень холодную.
— Знаю, — сказал священник. — Я присутствовал при твоем рождении.
Стоуни пробрал легкий озноб. Он провел в городке всю свою жизнь и ни разу не встречал этого священника Он поднялся.
— Правда? Я могу уже целую книгу написать о том дне. Как мама сидела в машине, как звал на помощь Джонни Миракл.
— И шел дождь, — кивнул отец Джим — Я услышал крики Джонни с другой стороны площади и бросился на помощь. Но ты уже успел родиться.
Стоуни улыбнулся.
— Н-да-а…
— Ты хорошо себя чувствуешь, Стоуни?
— Отлично.
— Ты какой-то бледный.
— Может, немного замерз.
— Что ж, — произнес отец Джим, касаясь его плеча. — Если тебе вдруг потребуется совет, не стесняйся, приходи ко мне. Хорошо? Католики, протестанты — мы ведь все братья во Христе, даже если ты не считаешь себя набожным. Ты меня понимаешь?
— Конечно, — ответил Стоуни. Ему не терпелось уйти. Он никогда не испытывал любви к церквям, а священники приводили его в смятение. Особенно отец Джим, теперь, когда они познакомились. Что-то такое в его глазах показалось Стоуни не совсем подходящим для священника, Стоуни не понял, что именно, но не хотел увидеть это еще раз.
— Стоуни, — окликнул отец его Джим, когда он был уже на полпути к выходу.
Стоуни обернулся.
— Да, святой отец?
— Ты удивительно похож на мать. Просто поразительно.
По дороге домой Стоуни думал, что это было на редкость странное утверждение — насколько он сам мог судить, они с матерью были совершенно не похожи.
— На кого мы охотимся? — шепотом спросил Вэн, проводя языком по ее шее.
Диана ничего не ответила, припав к земле рядом со своим конем. Дождь утихал, луна, почти полная, засияла над куполом из переплетенных сучков и ветвей.
«У меня есть нож, — думал Вэн, сжимая его, освобождая его от ножен тем же жестом, каким она несколькими минутами раньше высвобождала его мужское достоинство и проводила им по своему лону — у нее была не вагина, не влагалище и не промежность, а именно лоно, священное место между ее ногами. — И мой нож наготове. Мы поохотимся!»
«Я охочусь на все, что вижу!» — хотелось закричать Вэну, но он сдержался и промолчал.
На гребне невысокого холма у кромки леса появилась одинокая фигура.
— Наша добыча, — прошептала Диана, вставая во весь рост с луком и стрелой в руке.
То, что произошло потом, смутило Вэна. Ее голос каким-то образом начал звучать внутри его головы. Словно комар, залетевший в ухо, добирающийся до самых мозгов. Сначала он казался тихим жужжанием, но становился все громче, и вскоре Вэн уже явственно слышал его…
Перед ужином Стоуни присел на заднее крыльцо своего дома. Он жалел, что просто не схватил Лурдес в охапку и не забрал с собой, чтобы они могли бежать ночью, чтобы ни у одного из них не было времени передумать.
Он поглядел на загорающиеся звезды.
Закрыл глаза.
Жизнь прекрасна. Да Он любит ее, она любит его. В духовном смысле они уже муж и жена.
«Вот она начинается, — думал он. — Моя жизнь. Моя настоящая жизнь. Мое будущее начинается сегодня.
Я до сих пор был плохим, я делал ужасные вещи, но отныне, Господи, если ты слышишь меня, раз ты послал мне такую прекрасную жену и такое счастливое начало семейной жизни, я никогда больше не совершу ничего дурного. Я не буду лгать, не буду таскать чужое пиво, не стану даже смотреть на других девушек до конца своих дней. Я не буду таким, как мой отец, мой брат и моя мать. Я стану самым лучшим Стоуни Кроуфордом, какой когда-либо рождался.
Если…
Всегда существует это «если». Но ты ведь понимаешь, коль скоро ты действительно Бог и слушаешь меня.
Если только ты обещаешь мне, что нам никогда не придется возвращаться сюда снова, к этим людям, в это место. Обещай мне, что мы окажемся далеко-далеко отсюда — и я, и мой ребенок, и ребенок моего ребенка».
И тут Стоуни почувствовал, что Бог ответил ему. Как будто бы то, что правило Вселенной, действовало созвучно его желаниям. Он ощутил, как что-то внутри его оборвалось и все его существо погрузилось в абсолютный покой.
Когда с моря подул холодный соленый бриз, Стоуни почувствовал в себе силу и все его тревоги развеялись за несколько мгновений.
— Спасибо, — произнес он, понимая, что на большее его воображение не способно. Но ему было все равно. Он утвердился в своем намерении, он знал, что женитьба на Лурдес — это правильно, что он станет хорошим отцом и все будет не просто хорошо, а гораздо лучше.
«Время от времени случается всякое дерьмо.
Но отныне и навсегда будут происходить только чудеса».
Лурдес осторожно пробиралась сквозь путаницу сухих лиан, грязь чавкала под ногами. Она чувствовала, что сглупила, не захватив с собой фонарик. Как всегда. «Какая разница? — утешала она себя. — Ты можешь ходить по этому лесу с завязанными глазами и все равно не заблудишься». Лурдес ходила этими тропками с раннего детства, ибо еще тогда полюбила уединение. В своей семье она задыхалась. Четыре брата все время вертелись рядом, то обижая свою единственную сестру, то пытаясь защищать ее. Отец, с его старомодными взглядами, полагал, что до замужества она не имеет права покидать дом без сопровождающих. Ее мать с подозрением относилась ко всему поселению Стоунхейвен, а особенно к тем кварталам и бензиновым заправкам, рядом с которыми они жили. К семи годам Лурдес научилась выскальзывать из дома и просто бродить. Она могла долгими часами собирать ягоды, прятаться от ос шли искать в тенистых местах светлячков. Она населяла лес разными выдуманными животными, а в каждой луже и каждом прудике у нее жила русалка — или даже две. Она разговаривала с невидимыми духами индейцев, которые — Лурдес верила в это и сейчас, в пятнадцать лет — бродили по густым дубовым и березовым рощам Она ничего здесь не боялась. Здесь не было ничего страшного.
Это были ее леса.
Здесь она чувствовала себя защищенной, она знала каждое дерево, каждый заросший мхом камень, каждый пруд и каждое болотце, каждый черничный кустик. Она знала даже древнюю каменную стену, в которую сейчас забились на зимовку змеи, знала, когда комары летом кусаются особенно свирепо и как от них спастись.
Сейчас, когда Лурдес шла по узенькой тропинке, скользкой от опавших листьев, словно кожа угря, а грязь засасывала ее кроссовки, единственное, что пугало ее, — это перспектива сбежать от всего этого вместе со Стоуни.
«Детство всегда рано или поздно заканчивается, — так обычно говорила бабушка, когда Лурдес было лет восемь или девять, и она спрашивала, когда же наконец вырастет. — Каждая девочка однажды становится женщиной и часто жалеет об этом дне. Не несись сломя голову навстречу своей судьбе».
«И вот теперь это произойдет, — думала Лурдес. — Завтра утром Он хочет, чтобы мы встретились у Норы и убежали вместе. Словно заключенные из тюрьмы. Я не могу. Но я его люблю. У нас будет ребенок. Мы принесем в мир новую жизнь».
После того как они побывали в церкви Девы Марии, Звезды Морей, некоторые вещи стали казаться Лурдес еще более значимыми, чем до сих пор. У ребенка, растущего в ней, есть семья — отец и мать. Дева Мария благословила ребенка, они со Стоуни связали свои судьбы у алтаря, перед лицом Бога.
Это, конечно, было глупо. Когда Лурдес перешагнула тонкую ниточку ручейка, она ощутила, как в ней зажглась какая-то искра. «Мы одно. Стоуни и я — одно целое. Ничто нас не разлучит. Ни мои родители, ни его, никто».
Она прижала руки к едва заметно выступающему животу.
«Ребенок!»
«Hola, hijito[15] твоя мама влюблена в твоего папу!»
Каким он будет? Или она? У него будут глаза Стоуни или ее? Пусть будут ее волосы. Его улыбка. И вдруг Лурдес поразила такая ужасная мысль, что она даже остановилась.
«А что, если этот ребенок будет похож на моего отца? Или на его мать?
Все хорошо, hijito, ты будешь самым прекрасным младенцем, когда-либо рождавшимся на свет. Не переживай!»
Осторожно отодвигая низко нависшие ветки, которые вздрагивали от ее прикосновений, Лурдес рассмеялась. Она представила себе ребенка со всеми физическими и душевными недостатками обоих семейств. С бородавками на шее. С большими ушами. С крючковатым носом. С жесткими волосами. С тупым взглядом. С тонкими губами. Маленького роста, жирного, неуклюжего…
Надо будет рассказать утром Стоуни… «Не переживай, hijito, ты будешь хорошенький, как твоя мамочка!»
Она всегда знала, что однажды выйдет замуж и у нее будут дети. Ее матери было всего семнадцать, когда она вышла за отца, беременная старшим братом Лурдес, Мигелем.
«Всего на два года старше меня. Не такая уж большая разница. Прошу тебя, Пречистая Дева Мария, благослови нас троих, защити своей любовью и чистотой. Не позволь искушению или тьме пасть на нас».
Молиться вот так, среди своего леса, казалось ей так же естественно, как дышать.
Отец Лурдес запретил ей даже думать о браке с huero. Этим словом называли когда-то голубоглазых, светловолосых англосаксов, но теперь оно относилось ко всем нелатиноамериканцам. Тетя Лурдес Елена вышла замуж за huero, а через четыре года они развелись.
«От huero нет никакого проку», — предупреждал отец. Он считал и Стоуни одним из huero, о чем и сообщил дочери. Из-за этого они в первый раз по-настоящему поссорились. Он обзывал ее самыми невообразимыми словами, и она отвечала ему тем же. В конце концов Лурдес расплакалась, а отец, кипя от ярости, выскочил из дома. Только мать утешала ее, говорила, что постепенно отец привыкнет и полюбит этого «белого мальчика».
«А теперь…
Замужество.
Ребенок.
Боже, что же сделает отец?»
В свете луны маленький овальный пруд превратился в текучее золото. Лурдес поискала глазами источник света.
Луна, огромная, круглая, заслоняла собой весь клочок неба, какой можно было разглядеть за густыми деревьями. Она была оранжевого оттенка, словно закатное солнце. Лурдес закрыла глаза.
«Полная луна. Господи, помоги мне сделать правильный выбор. Пожалуйста, помоги мне и Стоуни».
Лурдес не сразу осознала, что начала молиться вслух в лесном храме:
— Прошу тебя, пусть наш ребенок родится здоровым, пусть поможет нам помириться с моей семьей, разрешить все проблемы, которые у нас еще будут. Матерь Божья, ты, которая помогает всем младенцам и матерям, благослови меня, пусть мы будем счастливы вместе!
Лурдес снова открыла глаза, взглянула на огромную луну и задрожала Воздух похолодел. Она явственно чувствовала разницу между тем, что было секунду назад, и теперь. Запах болота и сырых листьев сделался почти осязаемым. Она посмотрела на собственное темное отражение в залитой лунным светом воде.
— Двое в одном, — прошептала она, дотрагиваясь до живота — Будь здоров, hijo!
«Hijito, давай утром меня не будет тошнить, как это было вчера», — мысленно попросила она, и в этот момент ее ослепил луч от фонарика.
Она подняла руку, прикрывая лицо от света.
— Кто здесь? Стоуни?
Все, что она увидела, — это силуэт человека и белый луч света.
— Виктор? Мигель? — Но братья не стали бы ее искать. Не сейчас. Может быть, позже, вечером, но не теперь, ведь еще только часов шесть. Даже не настало время ужина.
Потом луч света опустился ниже, под подбородок того парня, который держал фонарик.
Призрачный свет искажал черты лица, но Лурдес его узнала.
— О, Вэн, это ты! — выдохнула она. — Ты так меня напугал.
Вэн ухмыльнулся. Его улыбка, широкая и щербатая, напомнила ей о фонаре-тыкве, который делают на Хэллоуин.
— Ага! — Голос Вэна звучал низко, превращаясь едва ли не в рычание. — Вот та сучка, которая хочет испортить жизнь моему младшему братишке. Я тебя ищу весь день. Я знаю одну игру, и мы в нее сейчас поиграем. Ты и я.
Свет фонарика погас.
— Давай поиграем в игру «Вспори брюхо суке», — сказал Вэн.
Казалось, это было вчера. Слезы струились у Стоуни из глаз, он чувствовал себя стариком. И еще ощущал в себе нечто ужасное, то, что ему удавалось усмирять, то жуткое, что предвещало в ближайшем будущем одни лишь несчастья.
Он не мог остановить поток слез — хотя плакала его душа, мокрым было лицо.
Мальчик рассказал ему все, гораздо больше, чем он помнил сам.
«Но голос Норы, исходящий из мальчика…»
Каждый миг его прошлой жизни словно был прожит заново. Откуда этот ребенок может знать? Он был там? Кажется, будто своими детскими пальцами он взъерошил волосы на голове у памяти Стоуни. И вот теперь он, двадцатисемилетний мужчина, едет и машине по дороге номер девяносто пять, ведущей чуда, к городу, в котором он родился. Пока длился этот рассказ, время остановилось. Стоуни поглядел в зеркало на мальчика. Тот крепко спал. Он не рассказывал Стоуни о его прошлом, о тех событиях, свидетелем которых Стоуни не мог быть, но каким-то образом был и видел. Он видел все это словно издалека, наблюдал со стороны, какая-то часть его наблюдала, а сам он даже не подозревал, что перед ним разворачивалась тогда полная картина.
Знак впереди сообщал, что скоро будет поворот туда, где некогда находился Стоунхейвен, однако название на табличке отсутствовало.
На знаке было написано просто:
Стоуни свернул с шоссе. Заря разливалась по деревьям вдоль ухабистой дороги. Призрачный свет просачивался сквозь ветки и тонкую завесу тумана. Когда машину подкинуло на одной из многочисленных колдобин, мальчик по имени Стив, которого прозвали Пророком, застонал на заднем сиденье.
— Ты там в порядке? — спросил Стоуни.
— Угу, — неуверенно пробормотал Стив. — Мы уже приехали?
— Почти. Осталось семь миль.
— Хорошо, — сказал мальчик, — А то я проголодался.
— Там у тебя еще остались пончики. Вода в термосе.
Стоуни протянул руку, взял термос и передал его ребенку.
— Мне нужно выйти, — сообщил Пророк. Он взял термос и миг спустя Стоуни услышал, как он шумно глотает воду.
— Ладно, я приторможу.
Стоуни остановил машину.
— Ты мне веришь?
— Что тебе нужно выйти? Верю, конечно.
— Нет, что я не сбегу от тебя.
— Но ты же до сих пор не сбежал.
Стив вышел из машины, углубился в лесок. Стоуни открыл бардачок и убедился, что механизм с таймером до сих пор на месте. Он не проверял его с Техаса, в основном из боязни, что вытащит этот маленький шарик, выбросит его и забудет о своем плане. Забудет, ради чего везет мальчика в это место. Почему решил защитить мир от того, что вырвалось на свободу, когда ему было пятнадцать.
На самом деле это была не настоящая бомба, а то, что случайно попало ему в руки, когда аризонские федералы приехали из феникса в маленький провинциальный городок, чтобы повязать одного старого пердуна, собиравшего в своем доме взрывные устройства Стоуни тоже привлекли к этому делу — на местном уровне. Старого пердуна звали Гаспар Свинк, добрую половину своей жизни он занимался изготовлением небольших бомб, которые рассылал в подарочной упаковке маленьким старушкам из Феникса и Тусона от имени компании «Небесное веселье». Маленькие старушки осторожно развязывали ленту, затем разворачивали золотую бумагу и страшно изумлялись, когда первое, что они видели, оказывалось небольшим будильником и привязанным к нему механизмом Си-6. Свинк идеально настраивал свои устройства. Он обожал математику и логику и точно рассчитывал, сколько времени старушки будут распаковывать свои подарки, когда приблизительно откроют коробку.
— Сначала им нужно посмотреть на карточку, — объяснял он Стоуни, сидя на заднем сиденье патрульной машины. — Они смотрят на карточку, потому что хотят знать, кого же благодарить. Они надеются, что это от сына, дочери или старого любовника, о котором они давно забыли. Потом они с минуту рассматривают золотую бумагу, будто она может выдать им имя отправителя. Еще две минуты они разворачивают подарок, чтобы не повредить ни бумагу, ни ленту. Когда они видят таймер, то либо понимают, что это такое, и выбрасывают, либо с любопытством глядят на него в течение тех шестидесяти секунд погрешности, которую я учитываю. А затем, мой друг, ба-бах! Ба-бах — и маленькая старушка разлетается во все стороны, как конфетти!
Ба-бах!
Стоуни припрятал одну из миниатюрных бомб. Едва увидев устройство, он понял, для чего оно ему нужно. Еще много месяцев тому назад он знал, что придется сделать, когда удастся найти мальчика.
Его не беспокоило, что устройство хранится в бардачке. По словам Свинка, сам он постоянно держал штук; шесть в багажнике своего «шевроле».
— Эти Си-6 можно хранить лет двадцать, их можно бросать, можно бить по ним молотком. Ничего не будет. До тех пор, пока не подсоединен детонатор. Искра — единственное, что им нужно. Их можно даже нагревать до адской температуры, но пока нет искры, у тебя в руке просто кусок дерьма.
— А какой силы получится взрыв? — спросил тогда Стоуни.
Свинк удивленно заморгал.
— А какой силы взрыв вам нужен?
Мальчик открыл переднюю дверцу.
— А можно я поеду здесь, с тобой?
Стоуни захлопнул бардачок.
— Конечно.
— Класс!
Стив скользнул на сиденье, протянул руку к ремню безопасности.
— У тебя ремень не работает.
— Машина паршивая. Я купил ее почти за бесценок.
— Ага, я заметил, что это сущая развалюха, только не говорил из вежливости.
— На самом деле ты говорил об этом несколько раз.
— Ой, да, наверное. — Стив улыбнулся. — Мне кажется, тебе это можно сказать. Машина твоя кусок дерьма, а сам ты чокнутый мерзавец. — Он захихикал. — Это шутка. На самом деле я так не думаю.
Татуировки на теле Пророка были похожи на извивающихся угрей. Наверное, это просто зыбкий утренний свет играет со зрением.
Чувствуя, что у него по шее катятся капли пота, Стоуни поглядел на дорогу впереди, потом снова завел машину и тронулся с места.
Несколько минут они ехали молча. Потом мальчик спросил:
— А зачем мы вообще туда едем?
— Завершить то, что следовало завершить еще много лет назад, — ответил Стоуни, стараясь не думать о бомбе в бардачке.
— О-о-о, — протянул мальчик. — Все то, о чем ты мне рассказывал вчера.
— Я тебе рассказывал? — У Стоуни сжалось горло.
— Ну да, я имею в виду все эти истории о городе, твоей девушке и прочем.
— Забавно… — начал Стоуни, но остановился.
«Надо же, — мелькнуло у него в голове. — А я-то был уверен, что это он мне рассказывает».
— Ты знаешь этого человека, — сказал мальчик.
— Которого?
— Того, кто увез меня в Техас, еще в первое поселение. Мы должны были называть его Великим Отцом, но все это было сплошной мурой. Если честно, я почти не помню его. Мне тогда было года три, ну, может, четыре.
Они проезжали мимо разрушающихся ферм и заброшенных полей за рядом деревьев, похожих на часовых, выставленных по периметру города. Точнее, деревни. Они уже подъезжают. Подъезжают… Он не был здесь с пятнадцати лет. Физически он не был в этом городе все эти годы. Воспоминания были начисто выметены из сознания, но от них остались зияющие раны. На перекрестке знак поворота на Векетукет — там жила Лурдес. Указатель в противоположную сторону — на городской колледж.
Небольшой грузовик обогнал их почти впритирку.
— У тебя фары не горят, — заметил мальчик.
— Проклятие!
Стоуни включил фары.
— Он должен был тебя увидеть, но пока еще несколько темновато.
— Да, несколько. Через десять минут взойдет солнце.
— Думаешь?
Мальчик посмотрел в правое окно. Они проезжали мимо большого амбара возле пруда. От вольт поднимался легкий парок.
— Совсем не похоже на Техас, — сказал он.
— Как ты думаешь, почему он увез тебя в Техас? — спросил Стоуни.
— Ну, сначала мы жили в Мексике. У него там был дом. Хороший. Большой старый дом. Я плохо помню подробности, помню только одну горничную, которая была очень добра ко мне. Иногда мы даже играли с ней в шарики. Она любила детей. У нее самой было двое детей — где-то на Юге. Так она мне говорила.
Неизвестно откуда на Стоуни нахлынуло воспоминание, которого у него не могло быть.
Реальность вернулась. Впереди простиралась дорога. Подъезжая к бухте, Стоуни сбросил скорость.
— Вот здесь я рос, — произнес он, прогоняя мерзкое видение, возникшее улитом раньше.
Бухта словно застыла в тишине. Кусты разрослись ввысь и вширь и теперь умирали вместе с летом. Это было мертвое место. Ни один лебедь не скользил по водной глади. Ни одна чайка не кричала над головой.
Мальчик бегло оглядел бухту, но голова его была занята другим.
— Я помню, как мы приехали в Эль-Пасо, потому что день был ужасно жаркий. Мы очень долго простояли на таможне. Стояла такая жара, что я едва дышал.
— Ага, там обычно очень жарко, — согласился Стоуни. Он высматривал в бухте лебедей, но не увидел ни одного.
— Угу, особенно в багажнике.
Стоуни засмеялся.
— Но ты же не в багажнике ехал?
— Именно. Меня засунули в багажник. Он сказал, никто не должен знать, что я жив. Уж не знаю, почему. Но он связал меня и положил в багажник. Там было жарко, как в аду. И я провел там девять часов.
— Господи!
— Ага. А потом они все-таки открыли багажник.
— Таможенники?
— Да.
Другое видение.
— Почему Техас?
— Спроси что-нибудь полегче. — Мальчик пожал плечами, — Он питал какие-то особые надежды по поводу Дикого Запада или что-то в этом роде. Когда мне было шесть, он сказал, что там живут какие-то люди, они верующие. Вот и все, что я помню. А через некоторое время он уехал. Наверное, в Мексику. Люди, у которых я жил, эти Восторженные, я слышал, говорили, что этот старик извращенец, он принимает наркотики и вообще занимается чем-то нехорошим. Они говорили, что он старый и от него нет пользы. Некоторые из них мне намекали, что, может быть, его поглотил Свет Азраила, но, между нами, я всегда считал это полной чушью. Скорее всего, он живет себе где-нибудь в Чиуауа. Я был не особенно привязан к нему.
— Алан Фэйрклоф!
Лицо Алана Фэйрклофа, кожа в оспинах, бледная, блестящая, глаза, похожие на зеркала.
Алан Фэйрклоф стоит за всем этим.
— Может быть, — сказал мальчик. — Вероятно. Я всегда называл его Великим Отцом С тех пор как себя помню… Эй! — предостерегающе крикнул он.
Стоуни резко вдавил педаль тормоза.
— Что такое?
— Ты бы сейчас его сбил!
Мальчик указал на дорогу.
Из леса выскочил олень, метнулся на другую сторону. В свете фар и тумане он показался серо-голубым сияющим призраком, увенчанным ветвистыми рогами.
— Господи, — ахнул Стоуни.
Стив вдруг присвистнул.
— Эй, ты читать умеешь?
На табличке у старого моста, ведущего в город, было написано:
«Частная собственность. Заходить на территорию запрещено. Нарушители будут наказаны. Охотиться запрещено. Рыбачить запрещено».
Внизу кто-то приписал краской из баллончика:
«Запрещать запрещено».
— Ничего, забавно, — сказал мальчик. — Неплохая шутка.
— Сейчас не время для шуток, — проворчал Стоуни.
За мостом его смятение усилилось. От этого места веяло чем-то скверным. Ощущение было такое, что никто не заходил на эту территорию. И никогда уже не зайдет, если он постарается.
«Дурак, что затеял все это.
Больше, чем дурак.
Ты самое отвратительное создание, какое когда-либо существовало. Ты пугало, а этот мальчик невинен, несмотря ни на что. Ты мерзость, ходящая по земле, тебе не спрятаться за образом того, кого видят вместо тебя другие.
Ты сам дьявол, и даже ад не хочет принять тебя обратно.
Ты сделаешь что-нибудь чудовищное с этим мальчиком».
— А я все-таки расскажу один анекдот. Можно? Значит, едет в поезде парень, настоящий панк. Волосы оранжевые и торчат дыбом, весь в татуировках, в носу кольцо, бровь проколота, в ладонях гвозди торчат — в общем, все как полагается. На него смотрит пожилой человек. Таращится во все глаза. И панк возмущается: что ты, дескать, уставился на меня, старикан? Неужели ты в молодости был паинькой? А старик ему отвечает: «Вот именно, не был. Когда я служил в армии, мы стояли в Сингапуре. Как-то я напился и трахнул попугая. Так вот я и думаю: может, ты мой сын?»
И мальчишка зашелся от смеха.
Стоуни улыбнулся.
— Гадкий анекдот.
Мальчик продолжал хохотать.
— Только если воспринимать его буквально. А ты подумай. — Смех у него был заразительный. — Наверное, если бы кто-нибудь попробовал по-настоящему изнасиловать попугая, попугай бы умер. Или откусил бы придурку член! — Он засмеялся еще громче, хватаясь руками за живот. — О господи, это просто отличный анекдот!
— Судя по всему, дети теперь совсем другие. В детстве я ни за что не осмелился бы так разговаривать со старшими.
— Дети сейчас другие, — согласился Стив. — Я-то уж точно другой.
Он перестал смеяться, быстро опустил стекло и глубоко вдохнул.
— Ух ты, я дышу воздухом настоящего океана! Какой он свежий! Потрясающе! — закричал он и высунул руки в окно, словно хотел схватить ветер. — А ты чувствуешь?
Стоуни кивнул.
— Пахнет хорошо.
— Пахнет всем сразу. Я чувствую запах крабов, рыбы и чистейшей чистоты. — Он засмеялся собственным словам. — Чистота океанистости.
— Смотри, — произнес Стоуни севшим голосом.
В лучах взошедшего солнца над морем поднималось поселение Стоунхейвен.
Точнее, то, что от него осталось.
Стоуни снова остановил машину.
— Выглядит так, будто Бог раздавил его пяткой, — заметил мальчик.
— Ты веришь в Бога?
Мальчик пожал плечами, разглядывая руины домов.
— Нет, я просто сказал так, потому что ты так подумал. — Неожиданно его начала бить дрожь, — Я не хочу туда Пожалуйста. Только не туда.
— Не делай этого со мной, — попросил мальчик.
— Не делать чего?
— Не води меня туда.
— Почему?
— Я чувствую это.
— Что ты чувствуешь?
— Ты, сукин сын! Ты притащил меня сюда, потому что хочешь, чтобы я здесь умер. Хочешь, чтобы я узнал все о том, что ты натворил. Обо всем сотворенном тобой зле. Обо всех гадостях. Ты привез меня сюда, чтобы убить.
— Что ты ощущаешь?
— Мучение.
— Это рисунки у тебя на коже?
Мальчик кивнул Его лицо готово было сморщиться, словно все его слезы, ночные страхи и боль вот-вот потекут из глаз, из носа, изо рта.
— Сними майку. Я хочу посмотреть.
— Оставь меня в покое.
— Просто успокойся. Сними майку. Я хочу взглянуть на картинки. Я не сделаю тебе больно.
Мальчик стащил через голову футболку. Он помрачнел. Не осталось ни следа от того счастливого ребенка, каким он был пять минут назад. Он глядел на Стоуни запавшими глазами. Без футболки он выглядел моложе своего возраста, скорее лет на девять-десять, а не на двенадцать.
— На спине, — сказал мальчик. Он развернулся на сиденье.
Спина у него была тощая, все ребра выпирали, лопатки торчали словно вывихнутые.
Стоуни не вполне уловил, что именно изображали бесконечные картинки. Это были цветные пятна, разбросанные по всей коже, — настоящий витраж с лицами, лошадьми, морем и небесами.
— Какая скотина это с тобой сделала?
— Не знаю. Может, и он. Хотя он всегда утверждал, что я таким родился.
— Твою…
Стоуни задохнулся.
Из сгустка коричневых красок на плечах мальчика, словно из воды, затянутой бензиновой пленкой, начало выплывать лицо.
Этого лица Стоуни не видел двенадцать лет.
— Лурдес, — прошептал он.
Веки отяжелели. Туман в голове заслонял видение. Он чувствовал, что слезы катятся по лицу, застилают глаза, потому что она медленно раскрыла рот в беззвучном крике.
А потом спина мальчика, кажется, начала расти, кожа растянулась, изображение ее лица стало более объемным, четким, увеличилось, и вскоре кожа ребенка сделалась полотном всего мира. Стоуни глядел на Лурдес. Нет, он, кажется, был в чьем-то чужом теле, он грозил в ночи ножом оранжево-желтой луне, нож переливался, сверкал, а потом, со звуком ударяющего по воде кулака, вонзился ей в грудь.
Потом другая картинка наслоилась на эту.
А потом он увидел своего брата Вэна, все еще семнадцатилетнего. Весь в крови, он вскинул руки над головой. Охотничий нож блеснул в лунном свете.
Время превратилось в реку из крови и огня. Вэн Кроуфорд брел по ней, подняв руки над головой. Острые камешки впивались ему в ноги. Это была просто прозрачная чистая вода, и вот он брел по ней, погрузившись по пояс.
Он огляделся по сторонам. На какой-то миг задумался: вроде бы он был в лесу рядом со Стоунхейвеном ночью, но сейчас стоял летний день и жаркое солнце палило нещадно. Вэн наклонился и схватил что-то сверкавшее и переливавшееся в чистой воде. Обман зрения.
Диана стояла на дальнем берегу: светлые волосы падают на плечи, бледная кожа, округлые груди. Она смотрелась здесь вполне естественно, словно и должна была стоять вот так, на берегу реки, обнаженная, дожидаясь его.
— Поймай ее! — велела Диана, когда он поднял на нее взгляд. — Она нам нужна!
Он долго смотрел на нее, не желая, чтобы этот сон закончился.
(Вэн понимал., что это сон, у него было ощущение, что все происходит во сне, кроме того, он понимал, что река из крови и огня не может вдруг превратиться в чистую летнюю речку, полную серебристых рыбок.)
Затем он снова потянулся к бурлящей, искрящейся воде и схватил ее, извивающуюся, поднял к солнцу.
Нож.
Это не нож — это серебристая рыбка, извивающаяся у него в руке.
Ее маленький ротик раскрывался и закрывался на воздухе, выпуклые глаза таращились на мир. На ощупь она была скользкая и изящная, он почувствовал, как ряд колючек спинного плавника впился ему в ладонь.
(«Я в это не верю».)
«Поверь в это, — сказала Диана, хотя ее не было рядом с ним. — Все, что требуется, это твоя уверенность, твоя вера. Отпусти себя, позволь ему выйти, пусть оно ведет тебя».
(«Ведет меня? Куда?»)
«На другую сторону».
(«На небеса?»)
«Пойди и узнаешь».
К Диане, сидящей на дальнем берегу и глядящей в воду. Казалось, цветы распускаются в ее шелковистых волосах. Солнечный свет окружал ее нимбом.
— Иди на эту сторону, Вэн, иди же! — крикнула она радостно.
Он поглядел на бурлящую воду и увидел под ней другое лицо.
Лицо, которое могло бы принадлежать юной латиноамериканке лет шестнадцати. Темные волосы струились по ее спине, поток искажал черты. Вода покраснела, когда он прошел мимо девушки, ее левый глаз сделался красным и губы стали красными, как розы, как кровь. Все стало красным.
— Лурдес? — спросил он, удерживая над головой извивающуюся серебряную рыбку. — Лурдес? Это ты? С тобой все в порядке?
Она раскрыла рот в крике, и несколько маленьких плоских червяков, извиваясь, выскочили у нее изо рта и скрылись в кровавой воде.
Он поглядел на Диану, с которой происходило что-то странное. Кожа на всем ее теле пульсировала жаром. Казалось, сквозь ее руки и плечи просвечивают изумруды, а жаркое солнце с каждой секундой становилось все горячее. Неосязаемый ветер развевал ее волосы, и уже казалось, что саму Диану вот-вот сдует и унесет, хотя над водой, где стоял Вэн, воздух оставался неподвижным.
Лурдес поднялась из реки, словно русалка, словно видение, обвила мокрыми руками его плечи, закрыла глаза и прижалась губами к его рту. Он разжал зубы, уступая ее настойчивому языку, и ощутил теплую воду, а их языки дразнили друг друга. Ее плоть была свежей и упругой, груди прижимались к нему, заставляя восставать его мужское естество.
«Мужское естество».
Потому что вот кто он теперь, он мужчина, и его естество восстает, и эта Лурдес, сука, расстилается перед ним, эта потаскушка заставляет его делать это с ней…
Даже поднимая нож, он понимает, что находится в каком-то нереальном мире, странном, лишенном покоя сновидении.
«Вечер, октябрь, лес, Диана, охота, Лурдес, сука…»
Все обрушивается на него.
Летний день разрывается, словно бумажный экран, — и снова вокруг темный лес, холодный вечер, нож, зажатый в его руке. Лунный свет и кровь струятся наперегонки по ее благоухающей коже, по коже Лурдес, девчонки, у которой в волосах и на шее растут алые цветы.
— Вверх, — выдыхает Вэн, — и вниз!
Лезвие входит… О, какой мокрый звук.
«Неужели только я один слышу его? Этот сосущий звук, с каким нож входит в грудь и снова выходит, вверх-вниз и снова…»
Ночь, луна, он больше не чувствует себя Вэном Кроуфордом, вечным неудачником, по коже проходит холодок, кто-то иной глядит его глазами… Он не просто какой-то там сын рыбака и медсестры с толстыми икрами. Какое у нее лицо в лунном сиянии! Какое лицо! Глаза, такие темные и прекрасные.
«Я понимаю, почему мой братишка спал с тобой, теперь я понимаю, хотя раньше не понимал. Ты это что-то, ты шедевр, ты кусок плоти, и у тебя просто прелестные губы, которые кривятся и обнажают белоснежные зубки каждый раз, когда ты кричишь, но я все-таки выжму весь этот крик из твоих легких, Лурдес, Лурдес-Мария Кастильо, сука Ты на самом деле русская, да? Лурдес Кастильосукина. Хо! Ха-ха-ха! О, послушай, как поет этот ножичек, — дивная музыка: хлюп, плюх, шлеп…
Она дерется как девчонка — хи-хи-хи, — машет руками, потому что не понимает, что он делает, даже не догадывается, почему он это делает.
Но нож знает.
Нож всегда знает.
Главное правило: у ножа есть своя голова на плечах, на самом деле это у него все бразды правления. Полисмен, я вовсе не собирался колоть ее четырнадцать раз подряд, просто она стояла на пути моего ножа Она натыкалась на него снова и снова. Я пытался отойти, но она так и лезла на меня всем телом.
Вверх, и вниз, и сбоку — нож режет, колет, рубит, и из-под него выступает какая-то кашица.
Она не может больше кричать, Лурдес-Мария Кастильосукина не может кричать. Бьюсь об заклад, сейчас твои глаза покраснели от крови и ты не чувствуешь ничего, ведь ты уже получила столько ударов, а сейчас это просто летний день в парке, где ничто не может коснуться твоей прекрасной кожи…»
Он оглядывается назад, в темноту, прижимая к себе мокрое тело девушки, недоумевая, отчего Диана к ним не присоединяется.
У себя за спиной он видит то, от чего у него седеют волосы, и он знает, что они седеют, чувствует это, он чувствует, что весь покрыт кровью девушки, что кожа его сморщилась, а волосы поседели и поредели в один миг в свете октябрьской луны.
«Святая Матерь Божья! Какого черта я творю? Зачем я все это делаю? Зачем моя рука это делает, вонзает в нее нож, делает ей больно, заставляет течь ее кровь?»
И другой голос, который, словно червяк в гнилое яблоко, заполз в его мозг, ответил ему:
«Это ты так ее любишь.
Она ведь такая хорошенькая! Она так соблазнительна, когда содрогается от твоего прикосновения, когда ты тыкаешь в нее этой штукой, сунул-вынул, сунул-вынул! Все ее тело — влагалище! Одно сплошное влагалище!»
Снова молнией вспыхнул летний день, обжигающий солнечный день на реке, когда естество Вэна поднялось ей навстречу, глубоко погрузилось в ее реку, чтобы постичь ту тайну, которую хранила в себе Лурдес, глубоко внутри, едва ли не в самой сердцевине ее утробы. Речная вода плеснула ему в лицо, охлаждая, он покрылся гусиной кожей. Вэн поглядел на солнце, входя в нее, и ему показалось, что он видит в небе птиц, таких огромных, что они просто не могут быть тем, чем кажутся. Их крылья такие широкие и бесконечные…
Потом ткань порвалась, девственная плева сна, а за ней — лес, кровь, нож, девушка…
Вэн чувствовал, как увеличился его член, чудовищный, такой огромный и толстый, но рос не только он — вся его кожа растягивалась во все стороны, плоть вбирала в себя Лурдес, пока он прижимался к ее телу.
Лурдес была прекрасна в алом свете, ее глаза горели желанием, руки сжимали его спину и ягодицы, когда она затягивала его в себя… в свой алый свет… его плоть сливалась с ее плотью, омываясь багровой влагой…
Нож больше не был ножом в руке, это был инструмент безграничной любви, и он вонзил его в Лурдес, и она приняла его, как цветок в свои волосы. Он надарил ей алых маков для всей головы, а потом маки разрослись у нее на шее и на плечах. Ее груди превратились в сад, живот стал поляной буйно цветущих маков.
— Я люблю тебя, — шептал он, пробуя на вкус опиум, который источали прорастающие цветы — их лепестки изгибались, заворачивались и рассыпались. Он упивался ее сладким дурманом, и новые цветы поспешно распускались по всему ее телу.
Ее дыхание сделалось еле слышным, она несколько раз коротко застонала, пока он держал ее, прижимаясь лицом к шее.
«Неудивительно, что Стоуни так сильно любит тебя, ты ведь такая прекрасная, такая желанная», — подумал он, касаясь щекой её плеч, пробуя на вкус алый опиум.
Ночью редкие деревенские фонари вдоль вытянутой береговой линии, которая и есть Стоунхейвен, гаснут еще до десяти, и только вспышки маяка на мысе Лэндс-Энд пробегают по слабо плещущимся волнам бухты. Октябрьский туман висит облачками пыли в старой комнате над освещенными луной водами, и постепенно в нем меркнет даже янтарное сияние луны. На другой стороне залива, на одном из трех островов-близнецов, островов Авалона, стоит двухэтажный дощатый дом, совершенно непритязательный, нарочито выстроенный под какой-нибудь потрепанный бурями дом с мыса Код. Этот дом освещен множеством фонарей, выстреливающих длинными лучами в подползающую ночь. К полуночи температура на острове опускается до сорока двух градусов по Фаренгейту. Морские чайки сидят на крышах, на мощеной подъездной дороге, усыпанной обломками раковин и панцирями крабов, которые эти стремительные птицы роняют с высоты.
Алан Фэйрклоф с напряженным лицом вышагивал между фонарями в своем дворе. Стрелял из небольшого пистолета по птицам. Выстрелы разносились эхом, и чайки, исчезали в темноте за залитым белым светом пространством. Три дома, соединенные переходами в один, принадлежали ему с тех пор, как много лет назад он купил остров со всеми постройками у вдовы Спенсера Льюиса. Прежний хозяин был любопытным типом, коллекционировал редкие религиозные артефакты — увлечение, не чуждое и самому Фэйрклофу. Он держал коптские кресты и иконы в самом маленьком из трех домов, а сам жил совершенно один в большом доме. Жизненной целью Фэйрклофа всегда было полное уединение, хотя на самом деле раньше он этого не ощущал, а осознал только здесь, среди этих скромных строений, сравнимых с домами и фермами его юности. Важно было не само одиночество, а ощущение, будто он участвует в чем-то великом, в чем-то неимоверно грандиозном, к чему не удавалось прикоснуться большинству людей…
Это тепло, этот жар, который он не смог бы описать. Радость, которая, как он чувствовал, подсвечивает изнутри его плоть, открывает каналы в его разуме…
Он теперь был больше, чем просто человек.
Он творец истории.
Он тот, кто призывает будущее.
Повитуха нового рода человеческого, порог на зеркальной поверхности эволюции.
Ему нравилась эта жизнь на острове, изредка прерываемая прибытием добровольных жертв его удовольствий: юнца, которого купили, чтобы бить его по животу и лицу, пары молодых женщин, которых можно было связать и заставить совершать неописуемое. За долгие годы Алану Фэйрклофу все это наскучило. Огонь, горящий в его крови, часто жаждал более темных и глубинных ощущений боли и эротизма. Он перешел от ударов и приставаний к более абстрактным развлечениям: к подчинению духа и воли. Он добивался оцепенения, бывшего сильнее боли. Он содрогался иногда, задумываясь над тем, что делал с ними, как он обезображивал их, как один из них как-то…
Как-то…
Мальчишка сбежал из дома и четыре года жил на улицах Нью-Йорка, его существование было мрачным и убогим. Пит Аткинс, дворецкий Краунов, наткнулся на него в ходе кропотливых поисков, которые предпринимал по просьбе Фэйрклофа. Аткинс позвонил Фэйрклофу в то утро:
— Я заполучил одного, сэр. Молодой. Нищий. С характером. Прислать его вам?
Будто бы речь шла о заказе бакалейных товаров.
Но божественная порочность Алана Фэйрклофа уже разрослась и зудела, словно сочащаяся рана, с которой постоянно сдирают коросту.
— Да, — ответил он дворецкому. — Этим же вечером, если возможно.
И вот по прошествии нескольких часов лодочник Краунов приехал на остров с долговязым тощим, юношей лет восемнадцати, с длинными волосами и угрюмым выражением лица.
После того как оплата была произведена, Алан привел его в Темную Комнату.
— Какого лешего ты называешь это Темной Комнатой?
Иногда ему удавалось стереть память о том, что произошло в Темной Комнате за то время, пока он владел ею, но в иные времена образы вспыхивали в мозгу, словно огни стробоскопа.
В Темной Комнате появлялся другой Алан Фэйрклоф.
Не человек Бога, но человек дьявола.
То, что выходило из него, было истинным Аланом Фэйрклофом — тем, кто жил в его теле.
Тем, кто чувствовал себя на седьмом небе, когда проводил лезвием бритвы по спине молодого человека.
Тем, кто дожидался, когда они начнут молить о смерти, когда будут глядеть на него сквозь ручьи крови, сбегающие по лицам, и умолять, чтобы он вонзил острое лезвие им в сердце.
Тем, кто никогда не выполнял этой их просьбы.
Пока не появился этот мальчишка-беглец, который совсем недавно стал мужчиной и который шесть часов пролежал на грязном полу Темной Комнаты Алана Фэйрклофа.
Фэйрклоф прижался лицом к горлу молодого человека, чувствуй, как из него утекают остатки жизни.
— Все хорошо, все хорошо, — проворковал он, — просто поспи, усни…
Поднявшись, он пошел в ванную, чтобы смыть под душем кровь. Он все еще был охвачен жаром, эротическими мечтами о плоти, разорванной щипцами, и огне, вырывающемся из ран. И тогда в зеркале он увидел его.
Он увидел существо из своих снов, создание из алого пламени, голова которого пылала огнем.
Этот ритуал полностью обновил его. Все дело в ритуале — жрецы всегда это знали, как знали все глубоко религиозные люди. Даже святые сестры из Мопассана оберегали его с помощью ритуалов, удерживали его ритуалами, пока от него больше ничего не остаюсь. Но зато остался сам ритуал. Ритуал поможет все пережить. Именно ритуал давал силы роду человеческому.
— Аллилуйя! — закричал он, словно варенье размазывая пальцами кровь по лицу, пока черты его не стерлись. — Хвала Господу, от которого исходит все благое! Восхвалите Его, все твари земные! Восхвали Его, все небесное воинство! Восхвалите Отца, и Сына, и Святого Духа!
Его вопли отдавались эхом и разносились в ночи, пока молодой человек испускал последний вздох, и Алан Фэйрклоф был уверен, что юноша попадет на настоящие Небеса А потом старинные слова пришли к нему, слова магии и истины, как было всегда, когда начинался кровавый обряд:
— Pari nue sathath yog alaai telceli tekeli lialu-ana…
Фонари во дворе между объединенными домами светили ярко, как днем, — именно так ему нравилось. Ночь теперь вызывала у него беспокойство. Ночь больше не несла с собой согревающих душу снов, а лишь смутный страх, что в темноте есть некто другой… другой Алан Фэйрклоф, и этот Алан Фэйрклоф не хотел бы с ним встретиться. Низкие крыши купались в мертвом белом свете, который не мог приглушить даже туман.
Фэйрклоф держал в руке «Мистерии Анубиса» в переводе с коптского языка и в очередной раз зачитывал самому себе отрывки, с нетерпением ожидая того, что должно было случиться.
«Сходит с небес огонь раз в поколение. Он известен под многими именами, а до того, как он получил свои имена, его узнавали по свечению. Когда первый человек ступил на Землю, этот огонь вырвался наружу из разума Ра и пронесся горящей стрелой сквозь тело Земли. Он высушил Нил и зачернил красоту Исиды. В сердце его пламени таился секрет божественной силы, и мужчина, и женщина — оба были поражены его прикосновением, словно ударом молнии. Огонь возвращается ко времени сбора урожая, когда земля обнажается…»
Фэйрклоф сравнил этот отрывок с отрывком об Иуде-Предателе из Евангелия гностиков.
«И когда сели мы рядом, мой возлюбленный учитель повернулся ко мне и поцеловал меня в щеку. Я сказал ему: «Почему, Господи, ты коснулся меня таким образом?»
И ответил Иешуа бен-Иосиф: «Иуда, ты мне ближе, чем брат мой. Мы родились с тобой в один и тот же миг, мы сотворены из одного и того же огня. Яхве дал нам этот огонь, прикоснувшись своим пальцем, и он пронзает пылающим мечом сердце нам обоим, тебе и мне».
И сказал я ему: «Господи, Господи, если мы братья с тобою, отчего взираешь ты на меня с таким ужасом?»
«В тебе слишком много Божественного Огня, — отвечал Иешуа. — В чудесах и исцелениях то, что было во мне, разбудило что-то в тебе. Ты был слишком близок ко мне. Ты предашь меня».
«А какова природа Божественного Огня?» — спросил я его.
«Он то, что зачерняет солнце. Когда Адам гулял по садам Эдема, этот огонь обратился в пламенеющий меч архангела, отделивший человека от рая. Ангел Смерти обладает его свечением, говорят, что человек, умирая, видит этот огонь один раз, и больше уже никогда. Но теперь он пылает в нас с тобой. В тебе и во мне. Его природа такова, что он пожирает сам себя».
Я задумался при этих словах и, когда завершилась трапеза, произнес трижды: «Нет никого удивительнее тебя, Господи, в твоем величии!»
Иешуа повернулся ко мне и кивнул.
«Теперь это и в твоей природе. Делай то, что должен»».
Алан закрыл обе книги. Всю свою жизнь он искал это, всю жизнь тянулся к этому месту, к этому городу, к этим людям.
Наконец он раскрыл манускрипт, который приобрел за немыслимую цену на одном частном аукционе три года назад: «Собственность дьявола, или Мирская история Архиврага и всех его деяний», Калиостро, переиздание Алистера Кроули, 1923 год.
«…в Париже я впервые услышал о монахинях из Мопассана. Эти святые сестры жили в катакомбах под городом со времен Дофина, но церковь отреклась от них, поскольку в их среде процветали многочисленные извращения. Несколько сестер были связаны вместе и сожжены в Огненной палате, но большинству удалось спастись. Приверженные Святому Слову Господа и Иисусу, они нашли приют у добрых людей в сельской местности, в Бретани, и им удалось возродить свой маленький орден в нескольких пещерах, где некогда жили первые обитатели Галлии.
Их орден прожил в пещерах уже не меньше ста лет, когда я отправился в этот мрачный, убогий край в обществе трех весьма приятных компаньонов. Один из них был Лу Тару, дикий юноша с Пиренеев, о котором теперь все знают, что он воспитывался при дворе. В семнадцать он был здоровенным рослым юнцом, о нем поговаривали, будто он знает язык птиц и зверей. И еще ходили слухи, будто бы его породил сам дьявол, из-за его волчьих повадок и буйной гривы. Два других мои спутника были вечно юная вдова из одной отсталой и дикой страны, графиня Елизавета Батори, со своей прелестной юной служанкой Минору. Вокруг имени графини роились грязные сплетни, одна из них, к моему гролгадному изумлению, утверждала, будто ей уже три сотни лет, но благодаря черной магии она выглядит молоденькой женщиной, которой едва исполнилось двадцать. Мы хохотали над этими россказнями, а сама Елизавета любила повторять, что, будь ей на самом деле триста лет, она не жила бы уже на деньги мужа, ибо давно растратила бы их, если учесть ее любовь к азартным играм и разнообразным развлечениям. Она была весьма дружелюбна, а ее служанка обладала не только прелестной внешностью, но и восхитительно вспыльчивым нравом, хотя с необычайным терпением сносила постоянные ласки и щипки своей хозяйки. Юный дикарь и Минору обменивались томными взглядами, свойственными их возрасту, но графиня весьма мудро пресекала эти шашни.
У нас ушло шесть дней, чтобы добраться до Мопассана, и местные жители в таверне встретили нас, всех четверых, не без некоторой враждебности — из-за красоты и мрачной репутации графини, из-за детской прелести Минору, по причине моего собственного облика чернокнижника, ну и, разумеется, дурной славы Лу Тару. Эти деревенщины считали всех, кто явился из Парижа, родичами самого дьявола. По их мнению, мы несли с собой несчастье, и если и был здесь кто-то, готовый дать нам пристанище, то это сами святые сестры.
И вот уже у сестер, в их пещере, я впервые узнал, что Добро и Зло суть два родственных воплощения одного Источника Всего Сущего. Сестры принадлежали к ордену куда более старому, чем Римская церковь. Они веровали и в Змея из Эдемского сада, и в то, что Христос на кресте был пресуществлением искушения в искупление. Змей на Древе познания Добра и Зла был их символом. «Змея есть плод Древа. Христос есть плод Древа», — так звучал их символ веры. Это еретическое верование отлучило сестер от истинной Церкви, но их связь с Римом никогда полностью не прерывалась. Вроде бы сам понтифик (если верить местным легендам) бывал в ближайшей гавани и беседовал с матерью-настоятельницей обители святых сестер. Он не дал им своего благословения, однако прекратил затянувшее следствие по делу об их ереси. Местные священники тоже не тревожили святых сестер, составлявших особенную секту. И я сам, и мои спутники сгорали от нетерпения, желая познакомиться с ними. Я, разумеется, был здесь ради того, о чем слышал, хотя до меня доходили всего лишь отголоски сплетен, какие-то намеки, обрывки фраз, услышанные в парижских салонах.
«Говорят, у этих святых сестер из Мопассана имеется некий реликт, в котором больше мощи, чем в целом Риме, — шептал мне на ухо шарлатан с сомнительной репутацией. — Они скорее ведьмы, чем монахини, а их монастырь простирается под землей до самого престола Сатаны».
Эти слова звучали у меня в голове, пока нас вели через знаменитые пещеры.
Сначала мы стояли, благоговея, перед огромным древним полотном, изображающим похожих на обезьян людей, которые посреди мрачной равнины охотились на громадных лошадей и других животных. Потом были картинки прямо на скале, изображающие тварей с человеческими руками и ногами, но с рогами Сатаны или хвостом и крупом оленя и грудью быка Святые сестры сказали, что сначала эти картинки пугали их, но ведь все они были невесты Христовы, а значит, как они считали, и невесты Истины.
И наконец, они показали нам то, что держали глубоко в недрах своих пещер.
Проблеск вечности. Едва увидев горящий в нем огонь, я уверился в том, что передо мной порождение дьявола, что его величественное огромное лицо, страшные челюсти, чудовищные глаза должны быть не чем иным, как адскими инструментами, способными ввести во искушение даже святых сестер и тем обречь их на гибель.
Одна из сестер сказала мне, что когда-то их было двое, что у этого существа был товарищ, но он вспыхнул, словно взмахом огненного меча пронзая землю, и вернулся к себе домой.
— Если был товарищ, — осмелился предположить я, — тогда, возможно, есть и потомок.
Она привела меня к самому дальнему провалу, и там я увидел свидетельство союза между человеком и этим кошмарным созданием. Я не стану даже пытаться описать то, что узрел, поскольку уверен, что сойду с ума, если попытаюсь сделать это, ибо безумие — имя ему, безумие — его облик.
Мы провели у ног плененного существа семь ночей, а потом уехали. Когда мы готовились к отъезду, графиня Батори отвела меня в сторону и прошептала слова, которые я никогда не забуду.
«Эти святые женщины, — сказала она, — будут гореть в аду до скончания света за то, что они здесь натворили. Они хуже самых страшных чудовищ. — Потом она улыбнулась мне странной улыбкой. — Возможно, однажды мы с вами встретимся с ними снова».
Вынужден признать, что ее слова более чем справедливы по отношению к скромному слуге искусства Духа и Тьмы…»
Услышав телефонный звонок, Алан захлопнул книгу, сунул ноги в мокасины и поднялся из-за столика на веранде. Он прошел через лестничную площадку, поднялся по нескольким ступенькам в главный дом, открыл дверь и включил свет.
Прямо напротив нею возвышался огромный камень с заключенной в нем окаменелостью.
Кости, раздавленные каким-то непомерным весом, крылья, раскинутые за вывернутыми плечами.
Он подошел к большому дубовому столу, стоящему перед камнем, поднял трубку, нажал переключатель громкой связи и положил трубку обратно на рычаг.
— Да?
Задыхающийся женский голос произнес.
— О да… да… получается… оно выходит… открывается… я это чувствую…
Чайка с криком, поднялась над островами-близнецами, пронеслась над водой, присоединилась к небольшой стае других чаек, взлетающих и устремляющихся вниз, скользящих над бурным морем и снова взмывающих, теперь уже над сушей, над башней маяка, над крытыми гонтом крышами Стоунхейвена.
Тамара Карри схватила рогатку и прицелилась в одну из птиц.
— Ах вы, летучие крысы, прочь от моего мусора! — закричала она, когда маленький камешек, пущенный в птицу, не достиг цели.
Тамара выбежала на берег за домом и принялась собирать скомканную бумагу, которую разбросали эти летучие крысы.
— Чтоб мой ангел-хранитель разорвал проклятых чаек на куски! — бормотала она.
Когда птицы взлетели на фоне задернутой туманной дымкой луны, кто-то заплакал. Мальчик, судя по всему. Маленький мальчик, заблудившийся в лесу, плакал, обращаясь к Небесам. В этом стенании нельзя было разобрать ни слова, но люди услышали его. Те, кто жил у кромки леса, услышали жалобный плач.
Нора Шанс, заваривавшая на ночь чай, ощутила боль в затылке, словно кто-то всадил туда ледяную иглу.
Она достала с полки над печкой пузырек с аспирином и попыталась заглушить воспоминания, гудящие в мозгу.
Стоуни дважды пытался дозвониться до Лурдес, но оба раза попадал на ее братьев и вешал трубку. Потом он час сверлил взглядом проклятый аппарат, мечтая, чтобы она сама позвонила. Но тот молчал. Время от времени он заходил в маленькую гостиную и выглядывал на улицу, то ли высматривая Лурдес, то ли ожидая мать, которая должна была скоро прийти из больницы, то ли надеясь увидеть отца, возвращающегося из похода по барам. Он сделал, себе два бутерброда с колбасой и выпил банку отцовского пива из холодильника. Это придало ему храбрости. Или, может быть, добавило глупости — он не смог определить.
Нужно преодолеть все это.
Ничто не станет лучше, не исчезнет, если ничего не предпринимать.
Стоуни зашел в свою комнатку, заглянул в шкаф. Что берут с собой, когда собираются бежать со своей девушкой, чтобы никогда не возвращаться назад? Все его куртки показались ему неподходящими. Он оглядел джинсы, которые были на нем. Грязные, потертые в нескольких местах. Вытащил пару штанов защитного цвета и фланелевую рубашку. Ладно, чистая одежда — неплохое начало. На верхней полке лежала стопка книжек с комиксами «Король Бури». Он снял их с полки и с шумом сгрузил на кровать. Аккуратно разложил и наугад раскрыл одну книжку. Король Бури сражался с заклятым врагом, также известным под именем Изгнанник. Стоуни усмехнулся. Он не видел этих картинок с самого детства. Он вспомнил, как в восемь лет представлял себя самого сражающимся с Изгнанником на заднем дворе. У Изгнанника было девятьсот глаз и семь рук, а каждый палец заканчивался загнутым когтем… На одной картинке Король Бури был изображен лежащим на земле, а Изгнанник — рассекающим воздух своими когтями.
Стоуни отбросил книжку и раскрыл другую.
То, что он увидел, едва не заставило его разрыдаться.
Между страницами лежала бумажка, исписанная детским почерком:
Прошлое промелькнуло перед ним.
В памяти вспыхнуло давно забытое…
Стоуни Кроуфорд, пятнадцатилетий, вынул записку из книжки комиксов.
Закрыл глаза.
Стоуни положил старую записку обратно в книгу. Закрыл.
«Пора уходить, — подумал он. — Пора оставить все это в прошлом. Я никогда не буду таким, как они».
В комнате родителей он опустился на пол. Под кроватью со стороны матери было полно конфетных оберток и журналов. Стоуни отодвинул часть их в сторону, пошарил вокруг, пока не нащупал небольшую коробку.
Вытащил ее и открыл.
Деньги по-прежнему лежали на месте.
Он видел содержимое коробки всего раз или два и был тогда слишком мал, чтобы понять, какова сумма, и теперь он поразился, увидев, что тут сплошные сотни. Зачем она держит здесь такие деньги? Почему никогда не пользовалась ими? Или она все время возвращает в коробку то, что истратила? Она каким-то образом утаивает часть своих доходов от мужа?
Все эта вопросы мучили его с того дня, когда он впервые увидел коробочку под кроватью — даже толком не спрятанную, покрытую таким слоем пыли, как будто никто ни разу ее не открывал.
— Когда-нибудь я все верну, — сообщил он неловко молчащей комнате.
Он насчитал две тысячи.
На первое время хватит.
Им с Лурдес необходимы эти деньги.
Мать поймет.
Обязана понять.
Натянув самый толстый спортивный свитер и накинув на голову капюшон, Стоуни вышел из дома. Он подумал, не взять ли велосипед, но потом решил, что лучше пойти пешком. Они с Лурдес поймают на шоссе автобус. «Утром. Все начнется завтра на заре». Им лучше путешествовать налегке.
В городе было очень тихо той ночью, или так показалось Стоуни. Наверное, он чувствовал себя виноватым из-за того, что взял деньги, а может быть, его разум был слишком затуманен, чтобы переживать по поводу ближайшего будущего, но единственный звук, который он слышал, медленно шагая по мокрым улицам, — далекий собачий лай. Дощатые домики стояли темные, лишь по дыму, идущему из труб, можно было догадаться, что в них кто-то есть. Они были частью того, что он так хотел оставить в прошлом, жизни, которая, будто улитка, готова была закрыться в своем домике с наступлением ночи… С закатом солнца жители Стоунхейвена вроде бы переставали существовать…
Он окинул взглядом соседские дома. Гластонбери и их взрослые дети жили в трех соседних. Стоуни в детстве на летних каникулах часто носился между их домами, видел, как хозяева сидят на крыльце, пьют коктейли и лимонад. Они салютовали ему стаканами, кивали, но никогда по-настоящему не разговаривали с ним. Так же как и Уэйкфилды, немецкую овчарку которых много лет назад сбил грузовик, но они до сих пор горевали по псу, словно это был их сын. Рэйлсбеки, которые держали мясную лавку, обычно отдавали Стоуни старые журналы «Нэшнл джеографик», из которых он вырезал фотографии для школьных стенных газет. Еще Стоуни и их племянник, приезжавший на летние каникулы, швыряли друг в друга камнями.
Он знал здесь всех и вот больше никогда их не увидит. Не то чтобы они были ему близки, просто он мог лишь догадываться, на что похож мир за пределами Стоунхейвена. Он видел по телевизору, но был не настолько глуп, чтобы верить, будто там рассказывают всю правду о мире. Жить можно было не только в Стоунхейвене и даже не только в Коннектикуте, не только в Новой Англии. Они с Лурдес, например, могли бы доехать на автобусе до Нью-Йорка, где он получит работу, они как-нибудь устроятся, найдут место для жилья и будут воспитывать ребенка.
Как-нибудь все наладится.
Должно наладиться.
«Господи, надеюсь, мне не придется возвращаться сюда, поджав хвост».
Стоуни прошел мимо главной площади, миновал библиотеку. Он казался себе холоднее ночного воздуха и более одиноким, чем когда-либо в своей жизни.
Шагая по тропинке вдоль шоссе к лесу, он увидел между деревьями слабый огонек свечи, горящей в хижине Норы. Он перешел канаву и под освещенными лунным светом деревьями направился к единственному месту, где, как он знал, всегда был желанным гостем.
— Устал? — спросила Нора, стоя в дверном проеме.
— Да.
— У меня остался ужин. Есть хочешь?
— Нет, спасибо.
— А спать?
Стоуни кивнул.
— В котором часу придет Джульетта?
Он хотел улыбнуться, но у него почему-то свело мышцы лица.
— Утром.
— Ладно, у меня есть спальный мешок с твоим именем, он тебя ждет. Заходи, Ромео.
Нора проснулась посреди ночи, хватаясь за сердце.
— Стоуни! — крикнула она.
Стоуни тут же сел, откинув полость спального мешка.
— Да? Что случилось?
Нора сидела на краю своей тощей постели, она наклонилась, чтобы зажечь стоящую на полу свечу. Ее глаза, белые и пустые, были полны слез.
— Стоуни, не знаю, что это значит, но я видела сон. Плохой сон. Этот сон был похож на одну из моих легенд, только он был о Лурдес, детка. Сон о твоей девушке. Она была зажата среди каких-то льдов, Стоуни. Она не придет ни сегодня, ни завтра утром. Она попалась в капкан.
— Это всего лишь сон, — сказал Стоуни. Он поднялся с пола и пошел зажигать керосиновую лампу. — Просто сон.
— Верно, — прошептала Нора. — Но сны приходят не просто так.
Они оба несколько минут молчали.
— Кажется, я не смогу заснуть по-настоящему, — произнес Стоуни.
— После такого сна я, наверное, тоже уже не засну. Так и будешь сидеть до утра?
— Жалко, что у меня нет часов. Интересно, сколько сейчас времени?
— У меня есть чувство времени. По-моему, около четырех утра.
— Есть хочется. А тебе? — спросил Стоуни.
— Ага, вижу, ты благополучно пришел в себя после добровольной голодовки.
— Как ты думаешь, по мне будут скучать?
— Не исключено.
— Думаю, мама будет.
— Отец тоже.
— По-моему, он не особенно скучает по кому бы то ни было.
— Нет, ему будет тебя не хватать. Точно.
— Вот по Вэну я скучать не буду.
— Кстати, ты ведь украл деньги. Они как минимум будут жалеть о них.
— Мать поймет.
— Поймет ли?
Стоуни фыркнул.
— Какая разница? Она все равно ими не пользовалась!
— Ну это уж ее личное дело — разве нет?
— Мне кажется, они бы так и лежали у нее до второго пришествия. Вот мое мнение. Наверное, она держала бы их под кроватью лет до шестидесяти, а потом уже и не знала бы, что с ними делать.
Нора усмехнулась.
— Ты-то думаешь, шестьдесят — это глубокая старость, да?
Стоуни опустил глаза.
— Я хотел сказать, что она уже немолода.
— Когда-то твоей матери было столько, сколько сейчас тебе. Интересно, она что-нибудь украла, чтобы стать счастливой?
— Это совсем другое, — возразил Стоуни. — Я все верну. Как-нибудь верну. — Стоуни подошел к небольшому буфету и окинул взглядом полки. — А еды-то у тебя почти нет.
Нора засмеялась.
— А тебя мучает совесть!
— Если я признаюсь, от этого что-то изменится?
— И ты собираешься ждать до утра, пока не появится Лурдес, мучаясь угрызениями совести, потому что украл тайные сбережения своей матери прямо у нее из-под носа?
— Она пьяница.
— А пьяниц можно обворовывать? Интересные у тебя моральные принципы. Она пьяница, а ты вор.
— Я тебя не спрашиваю! — взорвался Стоуни. — Ты не можешь просто помолчать? — Услышав звук собственного голоса, Стоуни поспешно извинился: — Прости.
— За что?
— За то, что говорю, как мой отец.
— Может быть, теперь ты лучше его понимаешь.
— Я не хочу быть таким, как они.
— Не от нас зависит, кто и как нас воспитает.
— Ну тебе-то что? Тебя же воспитали ангельски кроткие святые.
Нора засмеялась еще громче.
— О господи, Стоуни, ты хочешь, чтобы я умерла со смеху? Прекрати сейчас же! — Она хохотала, взмахивая руками, а успокоившись, сказала: — Отец у меня был приличный человек. Он в жизни пальцем нас не тронул и все время работал. Но он выпивал и уходил в загулы, а нам с сестрой не раз приходилось искать ею по барам Сомервилля и вырывать из объятий какой-нибудь бабы, чтобы привести домой к ужину. А мама была из числа многострадальных женщин. Упаси меня Господь от таких долготерпеливых. Она целыми днями молилась и работала до седьмого пота. Но сам мученик тоже способен обратить все вокруг в ад. Она превратила свои страдания из хобби в смысл жизни. Мученики часто терзают тех, кого любят, поскольку им требуется компания. Вот такой была и мама. А в семье приходится мириться с «тараканами» остальных.
Они помолчали.
Потом Стоуни спросил:
— И с каким количеством «тараканов» предлагается мириться?
— Наверное, с тем, какое ты сам готов вынести, — ответила Нора. — Почему ты пришел этой ночью ко мне, Стоуни?
— Ты знаешь почему.
— Ты собираешься сбежать со своей девушкой и родить ребенка где-нибудь подальше? Украсть сбережения своей мамаши, чтобы вырваться из города на пару недель?
— Что-то в этом духе.
Нора вздохнула. Провела длинными пальцами по лицу. Потом похлопала ладонью по кровати рядом с собой.
— Иди сюда, сядь, Стоуни.
— Мне хорошо там, где я сижу.
— Ну конечно. Иногда я забываю, что ты почти взрослый. Помнишь, как ты был маленьким мальчиком и приходил сюда слушать мои небылицы? Мы сидели с тобой на коврике перед печкой или здесь, на одеяле, а иногда на крыльце… Какими прекрасными были летние ночи. Я рассказала тебе все известные мне истории. Все, что скопились за семьдесят лет.
Стоуни кивнул, потом подошел и сел рядом с ней на кровать.
— Да, я скучаю по тем временам, — продолжала Нора. — Стрелки часов нельзя повернуть вспять, но мне не хватает маленького мальчика Зато стрелки можно перевести вперед, если захочешь. Представь, каким ты будешь через пятнадцать лет. Тебе тридцать. Возможно, у тебя есть хорошая работа. Вы с Лурдес счастливы. Твоему сыну уже столько, сколько тебе сейчас. И вот он спросит у тебя: «Па, а как вы с мамой познакомились?» Что ты ему расскажешь? Как ты влюбился в его мать? Какой чистой была ваша любовь? Что ты никогда не любил ни одной женщины, кроме нее? О том, что мужчина делает то, что должен, в чем бы ни состоял его долг?
Стоуни глядел на свои ладони, лежащие на коленях, и молчал.
— Я не собираюсь читать тебе нотации. Оставайся у меня до утра. Когда придет Лурдес, вам нужно будет поговорить. Вам нужно будет подумать о своем мальчике или девочке и о том, что вы скажете своему ребенку, когда ему будет пятнадцать.
Стоуни поднялся и подошел к столу, чтобы сделать бутерброд с арахисовым маслом. Он поглядел в ночь за окном. Если бы здесь был телефон, он позвонил бы Лурдес и сказал, что сейчас придет и заберет ее. Он сказал бы ей, что правильно украл у матери эти деньги, их счастье стоит того, чтобы потом мучиться в аду. Оно стоит этого греха. Оно стоит того, чтобы разок солгать, украсть и притвориться, будто они все делают верно. Вселенная ждет от них этого. Вселенная создана для тех, кто берет, когда приходит время, для тех, кто выскакивает и хватает, если это требуется для счастья. Счастье превыше всего.
Он увидел свое отражение в окне. Оно сейчас не походило на отражение Стоуни Кроуфорда.
В крики ночных птиц в лесу влился далекий гудок поезда, ползущего из Мистика на север, в Провиденс. Температура понизилась до тридцати восьми градусов, пронзительный ветер срывал последние листья с деревьев на Хай-стрит, несся по прилегающим к ней переулкам. Дубы и клены цеплялись за свои пестрые листья, впереди их еще ждали схватки с первыми зимними ветрами с моря. Облака пробегали по лику луны, похожие на фату невесты, они скрывали ее красоту, оберегали ее невинность и придавали ей еще больше загадочности.
— Джонни Миракл!
Голос прогрохотал с набегающих туч.
— Джонни Миракл! — вновь прокатилось раскатом грома между деревьями, тянущимися к лунному сиянию.
Джонни Миракл стоял, дрожа, на Уотер-стрит, рядом с чайной «Синяя собака». Голос звучал и снаружи, и внутри его. Он грохотал громче любого прибоя, какой ему доводилось слышать.
— Что? — спросил он, задирая голову к небу. — Что?
Небо поглощало все звуки, вылетающие из его рта, пока его голос не сделался похожим на блеянье ягненка. Он оглянулся на проходившую мимо женщину с коляской, на пожилую даму, которая наблюдала за ним из-за рекламного щита конторы «Недвижимость Харпера». А, так они просто призраки! Уже поздно, никто не наблюдает за ним, на улице никого нет, но во всполохах молний он видел их, людей, стоящих там с разинутыми ртами… Он заморгал, и они исчезли, эти наблюдатели, соглядатаи тех…
Те были злыми, те были людьми, заставившими его сделать это. Джонни часто зажигал спички, чтобы прогнать их, поджигал кучи сухих листьев, поджигал урны с мусором, иногда обжигал себе пальцы. Огонь прогонял тех, огонь отпугивал тех. Он вечно набивал карманы и растоптанные башмаки коробками спичек, чтобы в случае необходимости разжечь огонь прямо перед носом у тех. Те настолько боялись огня, что временами это даже изумляло его. Бог говорил ему, огонь иногда очищает. Бог говорил, огонь побеждает тьму, а если кто-то и был темным, так это те.
Оставшись снова в од иночестве, в ночи, Джонни Миракл поднял к небу руки. Начали падать первые капли дождя. Он попытался зажечь несколько спичек, чтобы прогнать тьму, но дождь не позволил.
— Господи, Боже! — проблеял Джонни. — Что ты наделал?
И голос ответил ему, зашептал, защекотал ухо.
Этот голос всегда звучал внутри его.
Каждую ночь последние пятнадцать лет.
У него в голове образы всплывали и кружились, словно картинки в многоцветном калейдоскопе, накладывались друг на друга.
Ему было семнадцать, он работал в мясной лавке — рослый, здоровый парень, готовый бросить вызов миру. Крауны заплатили за его обучение, и потом он стал жить у них в сторожке. Мир оказался страшным местом, и Стоунхейвен, дом его предков, был для него единственным прибежищем. А потом они повели его той ночью, ночью накануне Хэллоуина, ночью…
Той ночью…
— Ты должен кое-что сделать, — сказал ему мистер Краун, расстегивая на Джонни рубашку, накрахмаленную белую рубашку, которую Джонни купил за двадцать долларов, заказав по почтовому каталогу. Диана была здесь, такая прелестная маленькая девочка, она улыбалась ему. Мистер Краун дал ему лист бумаги и велел лизнуть.
— Как марку, — сказал мистер Краун.
И Джонни лизнул бумагу, у которой оказался сахарный привкус. Потом он почувствовал себя как-то странно, лица перед ним начали превращаться в цветы, и все вокруг стало как в мультфильме.
— Лизни еще, — велел мистер Краун.
Тут кто-то прижал лицо Джонни к листу бумаги, и он приклеился к ней языком.
Кто-то произнес:
— Надо было просто намазать на кусочек сахара.
— Или сделать ему укол, — хихикнула какая-то женщина.
«О, — мысленно выкрикнул Джонни, — почему же я не взял с собой спички?! Я бы сжег их всех дотла, если бы у меня были спички. Я сжег бы их!»
— Заткнись, он мне как сын, — произнес мистер Краун, и от этих слов Джонни исполнился гордости. — У него все получится.
Только мистер Краун выглядел теперь как мистер Магу, а Диана — как сиротка Анни[16] с пустыми глазами, и некоторые люди, бывшие в часовне, вдруг стали похожими на персонажей из «Флинтстоунов» и «Ажетсоноб».
Джонни даже не сопротивлялся, когда ему велели снять еще и джинсы. Голубые джинсы будто растаяли на нем, стекли с его ног, словно морская, волна…
Он стоял голый в алтаре, а четверо из них удерживали сопротивляющуюся женщину…
Сопротивлялась ли она?
Точно?
Она в самом деле сопротивлялась?
Женщина начала мерцать, подобно ряби на позолоченной поверхности пруда…
Серебристая рыбка, скользнувшая под зеркальной водой…
Раздались крики, и он поглядел на ее рот.
Но эти крики издавала не она.
(Эта «она» была не она. Она была «ОНО».)
А крики издавали те персонажи из мультфильма, которые держали ее, их кожа начала чернеть и трескаться…
Сам же Джонни был уже где-то далеко, он оказался посреди кружащегося узора в витражном окне, окне с изображением ангела, защищающего своим пламенеющим мечом сад Эдема.
А потом он ощутил, как плоть его содрогнулась, словно молекулы тела начали подниматься пузырьками, трансформироваться, закручиваться и скакать во все стороны. Он ощущал, как разгорается внутри жар, и ему показалось — это была одна из последних связных мыслей, — что кожа с него сползла и вот он стоит в алтаре, человек из крови, мяса и костей, глядит на них на всех, на этих персонажей мультфильма, поющих молитвы, и мозги у него рассыпаются…
А потом все исчезло.
— Джонни, — сказал Бог.
Или это мистер Краун и мистер Магу в одном теле говорили с ним? Возможно, это был человек с красными глазами, но он видел в нем Бога Ведь Бог многолик, а Джонни всегда умел смотреть сквозь обычное лицо и видеть под ним то, которое скрыто, в котором живет Бог. Иногда он так запутывался там, внутри, что уже не мог понять, кто есть кто.
Но Бог всегда проявлял себя.
— Джонни, ты помнишь, какое сейчас время года?
Он кивнул.
— Пора, — произнес Бог. — То, что свершилось, было неправильно. Все то, что мы сотворили. Это было ужасное действо. Но это должно было случиться. Нельзя исправить уже содеянное, верно? — Бог протянул ему тарелку с едой, где среди прочего были гамбургер и нашинкованная капуста. — У меня есть для тебя вот это. Только я забыл про грушу. Может, завтра.
— Я грешник? — спросил Джонни, голос его по-прежнему походил на блеяние.
— Нет, ты не грешник. Ты хороший человек. Ты всегда был хорошим, — заверил Бог. — Просто мы зашли с этим делом слишком далеко. Мы должны были все прекратить еще много лет назад. Возможно, в тот миг, когда оно только началось. Я тоже имею к этому отношение. Я злодей. Но не испытать этого…
— Нет, ты не злодей, — хихикнул Джонни, беря с тарелки капусту. — Ты Бог, та не можешь быть злодеем.
Бог окинул его каким-то странным взглядом.
— Я всего лишь хочу, чтобы ты знал: я сожалею о том, что мы все натворили.
Затем Бог надел шляпу и пошел к своей машине.
Бог ездил на «буревестнике» и опускал все стекла, несмотря на холодную погоду.
Джонни смотрел, как «буревестник» растворяется вдалеке, как мерцает воздух в том месте, где он исчез.
Диана Краун стояла в полумраке коридора, обнаженная, держа руку на затылке Вэна. Потом запустила пальцы в его волосы.
— Пей кровь, священную кровь, — шепотом произнесла она.
Диана заставила его опуститься на колени перед собой.
Прижала его голову к своим бедрам.
Размазала кровь по его лицу.
— Ты любишь так? — спросила она.
Вэн Кроуфорд стоял перед ней, дикие глаза беспокойно подрагивают в глазницах, волосы спутаны, лицо багровое.
— Да, господи, да, люблю. Крести меня, детка, крести этой священной кровью!
Диана улыбнулась и почти, невинным голосом произнесла:
— Кажется, ты убил ее, Вэн. Это очень-очень плохо.
Слезы хлынули у него из глаз.
— Нет, я ее любил, клянусь. Я любил ее и подарил ей алые маки, чтобы украсить лицо и тело.
— Она мертва, Вэн. Ее сердце не бьется, — сказала Диана уверенно и холодно. — Но я все понимаю, мальчик, понимаю. Иди сюда. — Она отпустила его волосы. — Иди ко мне, Вэн.
Когда он поднялся, она обвила его руками, притягивая к себе.
— Как я люблю тебя, мой бесстрашный убийца. Как ты всаживал в нее нож, какой жар я ощущала, жажду в каждой ране, вкус ее жизни…
— О да, — отозвался Вэн, слезы текли по его испачканному кровью лицу, отдающая железом жидкость затекала в рот, он сглатывал ее. — О боже, но я не хотел сделать ей больно…
— Иногда боль идет на пользу, — прошептала Диана, прижимаясь губами к его уху и слегка покусывая его. — Боль — это тот обряд, через который все мы должны пройти.
Вэн сам не мог понять, что на него нашло, но он погнался за ней вверх по лестнице, ведущей в хозяйскую спальню, где он впервые обладал ею, впервые, по словам Дианы, заставил ее ощутить себя настоящей женщиной, взял ее на постели, которая, как она сказала, принадлежала ее матери. От этого он распалился тогда еще больше, и вот теперь несся вверх по ступеням, перепрыгивая через одну, желая ее испачканной кровью плоти, видя перед собой контур ее высокой маленькой груди, которая подпрыгивала в такт движению, ее зад, похожий на половинки гладкой дыни, и намереваясь снова заполучить ее там же.
Он твердо собирался получить то, что само шло в руки.
Она хихикала, как школьница, волосы у нее были красные, кожа тоже, блестящая и скользкая, — он ощутил это, прижав ее к себе. Она сдалась, его Диана, Диана Охотница, которая стояла рядом и смотрела, как он вонзает нож в сад Лурдес, она…
«Помнишь, что ты увидел?
Помнишь, когда ты погрузился в темноту?
Погрузился и увидел там что-то…
Что-то иное, не девушку, которую ты знал как Диану Краун».
Этот голос червем ввинчивался ему в мозг, но Вэн не обращал на него внимания, он взял ее на руки, и комната закружилась. Она обхватила его ногами за талию, трусы, кажется, сами собой упали с него на пол. Он ощущал себя более могучим, чем любой семнадцатилетний мальчишка Он чувствовал, как внутри взрываются молнии, его мышцы были словно из стали, когда он входил в нее…
«За ее лицом, в темноте, в свете луны, ты видел ее.
Ты видел трещины под ее глазами, вдоль ее рта…
Что ты видел в них, Вэн Гробфорд?
Когда ты входил в нее, в ее плоть, в эту женщину, которая в свете октябрьской луны изменилась так, словно вовсе и не была женщиной, а была каким-то существом из алой жаркой лавы…
Это была кровь!
Нет, не кровь, это было что-то другое, что-то, что поглядело на тебя из-под той кожи, которую ты сейчас ощущаешь под пальцами…
Лава.
Будто бы проклятый вулкан извергнулся из нее…»
И вот оно вернулось снова, пока он держал Диану на руках, неловко вталкивая член в ее плоть. Оно было в ее глазах, словно тонкая радужная оболочка вдруг провалилась вглубь и проглянуло нечто розовое, живущее внутри. Розовое, потом оранжевое, потом красное, а потом…
Она толкнула его назад, на кровать, и он увидел лежащее рядом с ним тело Лурдес Кастильо.
— Какого хрена ты с ней сделала?
Когда взошло солнце, Стоуни начал сожалеть о своем решении сбежать из дома, но даже не думал о том, чтобы вернуться назад. Он стоял на небольшом деревянном крыльце, выходящем на болото, с кружкой чая из «кошачьего когтя».
— Пришло отрезвление? — спросила Нора.
Нора уходила немного поспать и только что встала. Она появилась из-за ширмы, где принимала ванну в большом алюминиевом корыте, наполненном холодной водой, и мылась губкой, намыленной самодельным мылом из кабаньего жира. Нора выглядела посвежевшей в бледно-розовом свитере и брюках из грубой хлопчатобумажной ткани. Налив себе чашку чая, она вышла к Стоуни на крыльцо.
— Наверное, — сказал Стоуни, когда они начали прогуливаться по мощеной дорожке перед хижиной. — Мне хочется только, чтобы Лурдес поскорее пришла.
— Может быть, к ней тоже пришло отрезвление. Или она еще спит. Она-то не воровала денег. У нее меньше поводов для угрызений совести.
Нора улыбнулась, протянула руку, чтобы коснуться плеча Стоуни. Привлекла его к себе. От нее пахло лавандой и ванилью.
— Она придет. Не переживай.
— Да, наверное, — кивнул он.
Чувствуя себя неловко в ее объятиях, он отстранился.
— Осторожнее, не поскользнись на грязи, — произнесла она.
Стоуни поглядел на Нору.
— Иногда я думаю, действительно ли ты слепая.
— Иногда я сама сомневаюсь в том, что слепа. — Она улыбнулась еще шире. — Но вот что я тебе скажу; поживи сам семьдесят лет на этих болотах и узнаешь, где грязь скользкая, а колючие кусты действительно больно колются. Послушай, Стоуни, раз уж сегодня получился выходной и к тому же последний день октября, почему бы тебе не проводить меня до сада камней? Мне пора почтить их.
— У тебя есть сад камней? Я никогда его не видел. — Стоуни взглянул на нее с подозрением. — Что ты еще задумала?
— О, ничего особенного, — ответила она почти серьезно. — Просто осталось еще кое-что, о чем тебе следует узнать, прежде чем ты сбежишь со своей подругой. Идем за мной.
Нора повела его в обход цепких лиан и гниющих на земле деревьев, между лаврами, через подлесок.
— Смотри под ноги, — сказала она, выводя его на узкую полоску грязной земли между прудом и колючими кустами.
А потом он увидел.
Ржавые ворота, едва различимые под сетью ползущих по ним вьющихся растений, стояли посреди поляны. Вокруг них густо росли папоротники. А за воротами был крут камней.
Одни камни были большие, другие маленькие, но все аккуратно разложены. Когда они вошли в ворота, Нора осторожно прошла между камнями на некое определенное место, которое она, видимо, помнила. Она опустилась на колени посреди круга и похлопала по земле рядом с собой, предлагая Стоуни сделать то же самое.
— Что это такое? — спросил он, опускаясь на заросшую мхом землю.
— Моя семья, — ответила она. Она ощупала несколько камней, потом подняла один, маленький. — Это была моя сестра Ангелина. Она сама выбрала себе камень перед смертью. Мы не можем позволить себе дорогие надгробия, Стоуни. И мама не хотела, чтобы кто-нибудь из нас был похоронен в городе. Она говорила, что все наши праотцы и праматери покоятся в священной земле, а не в дьявольской.
На всех камнях вокруг них были вырезаны инициалы.
Присмотревшись, Стоуни заметил на мягкой земле небольшие насыпи. Камни образовывали круг, а насыпи отходили от них лучами.
— Это же кладбище.
— Да, мистер Кроуфорд, — согласилась Нора. — Моя бабушка говорила мне, что всех Шансов и Аулдиасов — это девичья фамилия моей бабушки — хоронили на этом месте задолго до того, как было основано поселение. Когда-то, когда еще видела, я ухаживала за могилами, расчищала заросли, но теперь, как ты, наверное, заметил, лес предъявил свои права на эту землю.
Стоуни кивнул и тут обратил внимание, что в отдалении, там, где росли колючие кусты, земля выгнулась и провалилась, образуя траншею.
— Интересно.
— Я прихожу сюда иногда, когда меня что-нибудь беспокоит, чтобы отдать дань уважения и найти верное решение, — сказала Нора. Затем она взяла небольшой камушек и протянула его Стоуни. — Возьми.
Стоуни колебался.
— Для начала почувствуй его. Почувствуй этот камень. Говорят, камни многое могут рассказать, если только мы прислушаемся.
На камне не было никаких инициалов. Он был совершенно гладкий.
— Давай-ка я расскажу тебе еще одну историю. Последнюю небылицу. Я долго ее берегла, но теперь, когда ты почта мужчина, мне кажется, тебе пора ее выслушать.
Много лет назад… — начала Нора свой последний рассказ. — Ты слушаешь, Стоуни?
— Да, — отозвался он.
— Так вот, Стоуни, теперь ты должен выслушать эту историю. И не просто выслушать, а услышать — понимаешь? Это последняя небылица, которую я тебе поведаю, потому что она последняя из всех, какие я знаю. Все остальные тебе уже известны. Но эту я оставила напоследок.
Женщина, которая слишком сильно выпивала, родила ребенка. У ребенка почти не было шансов выжить. Он был чересчур маленький, родился слишком быстро, еще в утробе тело его перекорежило. В этом не было вины младенца В этом не было и вины женщины, хотя ей, конечно, не следовало пить. И еще тем утром она могла бы не ударяться животом. Но такова жизнь: она припасает самое худшее для самых невинных из нас, как мне кажется. Тот ребенок попробовал жить, но не смог. Он минуты две дышал свежим воздухом и видел свет, а потом Господь призвал его к себе. Возможно, таков и был план Господа. Возможно, и нет. Только тот ребенок дышал не слишком долго и страдал не больше и не меньше, чем каждый из нас страдает в этой жизни.
— Это был твой ребенок?
— Нет. И он не был ребенком моих друзей или родственников, просто я происхожу из древнего рода хранителей тех, кто погибает невинным.
Она указала на одну из могил. Стоуни посмотрел туда. На камне было вырезано: «ДЬЯВОЛ».
Нора опустилась на пятки.
— Помнишь ту историю про несчастного потомка Крауниншильдов?
— Про Человека-Хэллоуина? Да, — кивнул Стоуни. — Конечно. Он зарезал нескольких людей и распял собственного отца.
— Так говорится в истории. Но истина лежит глубже. Истина в том, что Дьяволенок знал кое о чем, живущем в крови этого города. Кое о чем таком, что испортилось, как скисает и портится молоко, отчего мухи кружат над трупом. Он был практически убит горожанами, и нечто, возможно и дьявол, вселилось в него. Он отправился мстить. Но мы знали, мы, те, кто происходил из семей рабов и местных старожилов, знали… это сама здешняя земля и еще тьма в душах тех людей, которые основали поселение Стоунхейвен. И снаружи, и изнутри. Семьи Крауниншильдов и Рэндаллов, приехавшие сюда, были не просто добрыми пуританами. Ты знаешь их историю? Их изгнали из колонии Массачусетс.
— За ведовство или что-нибудь в этом роде?
Нора чуть улыбнулась.
— Нам бы очень повезло, если бы они оказались колдунами. Нет, эти люди были слишком хорошими пуританами. Они стояли слишком близко к источнику божественного зла.
— Никогда не слышал о божественном зле. — Стоуни посмеялся бы над этим определением, но у Норы было слишком серьезное лицо.
— Оно хуже всякого другого зла. Ты ведь знаешь, как согревает огонь в очаге? Но тот же самый огонь, если вдруг выпрыгнет оттуда, спалит дом дотла. Вот так и божественное зло. Это сила, взятая из всеобщего источника, существующая сама по себе. Вот ее извлечением и занимались те люди. Вот из нее и родился Дьяволенок. Ее-то он и пытался уничтожить. И в итоге она поглотила и его самого. Но он успел зачать ребенка. Пусть уродливый и безногий, этот мальчик успел зачать сына. А тот сын — своего сына. У Дьяволенка имеется потомство.
Стоуни смотрел на нее в недоумении.
— Может, вернемся обратно? — Он поглядел мимо нее, на деревья, за которыми стояла ее хижина. — Зачем ты привела меня сюда?
Нора положила руки на плечи Стоуни.
— Твоя мать и твой отец не те люди, которых ты считаешь родителями.
Стоуни сжал маленький камешек с могилы, чувствуя, как что-то сжимает ему мозг, — он никогда не испытывал ничего подобного раньше. Ощущение тут же переросло в пульсирующую головную боль. Потом ему стало жарко, очень жарко, словно внезапно подскочила температура.
Нора придвинулась к нему еще ближе, он чувствовал на своем лице ее дыхание. Казалось, затянутые белой пленкой глаза видят его.
— Этот камень у тебя в руке — тот, кем должен был стать ты.
— Как это? Я не понимаю.
— Пятнадцать лет назад родился ребенок, который прожил всего несколько минут. Потом он умер. Его мать была в машине, стоявшей на Уотер-стрит. Начался дождь. Я не вижу, но наделена внутренним зрением. Я последняя в семье, последняя из тех, кто знает истинную историю этого места. Я боялась, что умру, не успев рассказать тебе. Но вы с Лурдес собираетесь жить одной семьей и ты должен знать.
Стоуни глядел на камень. Что-то сжимало ему мозги, словно губку, голова болела так, что он с трудом улавливал смысл того, что говорила Нора Он переводил взгляд с нее на камень и обратно. И не мог даже понять, дышит ли.
— Что… я не… а как… Если ребенок моей матери умер, то кто тогда я?
Нора обняла его за плечи.
Он отстранился.
— Ты сердишься, — заметила она.
— Я тебе не верю.
Она снова притянула его к себе, обхватив руками, совсем близко. Тепло ее тела, ее любовь… он задыхался, он никогда не ощущал ничего подобного… Родная мать никогда не обнимала его так… что… он ощущал себя одновременно и защищенным и напуганным…
Он чувствовал ее дыхание, когда она прошептала ему на ухо роковые слова:
— Ты из потомков Человека-Хэллоуина.
Стоуни оттолкнул ее, и Нора едва не упала назад. Он вскочил на ноги, стряхивая с коленей грязь.
— Замолчи, просто замолчи. Все эти твои дурацкие небылицы! Я все эти годы слушал твои глупые россказни, принимая за чистую монету, верил, потому что думал, что ты…
— Ты уже взрослый. — Голос Норы был твердым, тон уверенным Ничто в ее лице не выдавало чувств. — Ты должен знать. Они обязаны были тебе рассказать, но я знаю, что они ни за что не рассказали бы. А потом было бы уже слишком поздно. Сейчас…
— Глупая баба! — выкрикнул Стоуни и спохватился: — Прости.
Он боялся задать следующий вопрос. Он стоял над ней, не зная, что делать. Кому еще ему верить, если не Норе? Кто еще расскажет ему?
И тут он вспомнил обо всех домашних скандалах, обо всех отвратительных сценах из его детства, когда отец орал: «Этот ублюдок! Когда он родился, вся наша жизнь пошла прахом!»
Как мать держала его над горящей газовой конфоркой, придвигая его лицо к огню. «Лунный огонь обжигает, лишает его сил».
И тут чуть ли не волна облегчения захлестнула его.
— Тогда кто мой отец? Мой настоящий отец?
— Твой биологический отец Джонни Миракл, — сказала Нора. — Он тоже, конечно, потомок Дьяволенка.
У Стоуни перехватило дыхание. Он чувствовал, как кровь с грохотом пульсирует в висках. Сердце бешено колотилось. Он был словно в лихорадке, руки дрожали.
— Я рожден от него?
— Не суди этого человека, — отрезала Нора, и впервые в жизни Стоуни услышал злость в ее голосе. — Не смей осуждать этого человека! В нем течет священная кровь. Ты тоже из этого рода, ты должен понимать, что это значит. Вы, люди из города, живущие холодным расчетом, с вашим разумом белого человека, судите тех, кого судить никак нельзя! Твой настоящий отец — существо священное, и если бы ты знал лучше самого себя, то понял бы… — Она снова опустилась на колени. Голос ее потеплел. — На тебя обрушилось слишком много всего, чтобы сразу осознать. Бывают моменты, когда я сама не верю и не понимаю этого.
— Но кто тогда моя мать?
Нора помолчала.
— Об этом я ничего не могу сказать.
— Она тоже из города?
Нора прикрыла, глаза. Она зажала рот руками, словно желая удержать что-то внутри, не дать сорваться с губ. Сдавленный звук вырвался из глубины ее горла. Слезы брызнули из-под век, словно сок из раздавленного винограда. Она опустила руки на колени, сжав ладони то ли в кулак, то ли для молитвы.
— Как бы я хотела, чтобы мне ничего не пришлось тебе рассказывать! Как бы я хотела, чтобы, пока ты рос, все это забылось. Осталось погребенным, как рожденный твоей матерью ребенок, закопанный под этим камнем. Только я чувствую их, я ощущаю их.
— Кого ты чувствуешь?
— Их. Тех людей.
— Кого?
— Тех, кто владеет Стоунхейвеиом, — сказала она, — Тех, кто сделал все это.
— Разве кто-то владеет Стоунхейвеиом?
— Они всегда были здесь хозяевами. Им принадлежит каждый клочок городской земли. Они владеют городом со дня его основания.
Стоуни провел рукой по лицу Норы. Взял ее за подбородок.
— Мне всегда хотелось, чтобы моей матерью была ты. То есть я хотел, чтобы моя мать была такой, как ты.
— А я хотела бы иметь такого сына, как ты, Стоуни, хотела так же сильно, как вернуть зрение, — шепотом произнесла она. — Но я не твоя мать.
— Знаю. Но все-таки в большой степени ты и есть моя мать.
Успокоившись, она продолжила:
— Я рассказывала тебе все эта небылицы о детях, в которых жили мухи, о проклятом ледяном доме, о Человеке-Хэллоуине, потому что ты должен был знать. Твой разум должен был усвоить эти истории.
— Что ты пыталась сказать мне?
— Нельзя утверждать, будто бы все в городе это знают. Некоторые здесь чужаки, пришедшие за последние тридцать лет. Некоторые приезжают только на лето откуда-нибудь из Нью-Йорка. Некоторые просто не знают. Зато кое-кто знает.
— Что же это за тайна? — Он чувствовал, как его пробирает озноб от утренней свежести, солнечные лучи, пробивающиеся сквозь ветви деревьев, не грели.
— Ты много раз слышал, как появился на свет, Стоуни. То, что тебе рассказывали, почти правда. Ты часто слышал, как все было до того, как ты родился, и это тоже почти правда… Но я лгала тебе. И остальные тоже. Я лгала тебе как самый закоренелый грешник на этой земле.
Какое-то умиротворение, спокойствие водной глади разлилось внутри него.
— Мне все равно. Я прощаю тебя. Правда. Так что же было? Расскажи мне. Расскажи правду.
Широко открыв круглые белые глаза, Нора заговорила.
— Это случилось в то время, когда я еще могла видеть, как видишь ты. У меня были чудесные карие глаза оттенка корицы. Это было самое красивое во мне, как считала мама. Говорят, глаза — зеркало души. Так вот, мое зеркало всегда сверкало чистотой. Честное слово.
Ты знаешь, что мы проживаем две жизни, иногда и больше. Я говорю не о переселении душ, а о том, что мы живем сначала жизнью невинной, а затем вырываемся в настоящую жизнь, в которой невинность лишь зеркало — красивое, многое отражающее, но не заменяющее реальность.
Я не была богобоязненной, пока подрастала Делала что хотела, налево и направо кружила головы парням. Вечно пропадала в Векетукете, в одной из придорожных закусочных. Так и не окончила среднюю школу, никогда не работала. Мать частенько лупила меня метлой, утверждая, что я отправлюсь в ад. Когда мне исполнилось семнадцать, мать выставила меня из дома Я обычно ночевала прямо на улице, искала еду на помойках или ждала, как собака, под служебными дверями ресторанов, пока вынесут объедки. Это было больше пятидесяти лет назад, и надо тебе сказать, что в маленьком городке вроде Стоунхейвена к цветным девчонкам, которые нигде не работают, относились не слишком приветливо. К тому же я сильно пила, отчего постоянно попадала в неприятности. И вот в один прекрасный день некий добрый человек предложил мне пойти в сиделки к его больной жене. Сначала я отказалась, но он пообещал мне теплую постель, крышу над головой и еду три раза в день. Кроме того, в свободное время мне разрешалось пить сколько пожелаю. Его предложение подкупило меня, он казался не только добрым, но и баснословно богатым. «Но я же не медсестра», — сказала я ему. Он заявил, что это не важно, его жене нужна не медсестра, а скорее собеседница, которая могла бы посидеть с ней, может, сыграть в карты. Мне показалось, что это самая легкая работа на свете.
Я отправилась в дом к этому человеку. Я сказала «дом»? Нет, Стоуни, это был дворец. Самый большой, какой я когда-либо видела. Повсюду мрамор, огромные камины, из окон видно море. Никаких воняющих рыбой мужланов, лапающих меня, никакого дешевого виски, и не надо спать под мостом, дрожа от пробирающего до костей холода. Комната у меня была маленькая по меркам моего хозяина, но мне она казалась номером в «Ритце». У меня была собственная огромная кровать и персональная ванная комната с настоящей ванной. Мне казалось, я получила от жизни все. Мама думала, что я сплю с хозяином, она ничего не понимала. Но тот человек и пальцем меня не тронул. По утрам и после обеда я сидела с его женой. Мне казалось, женщина лежит в коме, но время от времени она открывала глаза и смотрела на меня совершенно ясным взглядом. А я сидела рядом и болтала, в основном о погоде и о том, что прочитала в журналах. Или же включала радио, и мы с ней слушали интересные передачи. Я смеялась, когда шли передачи Джека Бенни, и тогда она открывала глаза. Я никогда еще не жила так легко. Половину проведенного там времени я бывала пьяна, и на самом деле никто не заставлял меня работать. Нет, конечно, время от времени мне доводилось кормить пожилую леди с ложечки или вытирать ей слюни. Но постель менял другой человек, а ночью с ней сидела медсестра. Я ни разу не спросила, чем же она больна, ведь, ясное дело, я не хотела убить курицу, несущую мне золотые яйца. Семейные тайны меня не касались. Я просто наслаждалась всю весну своим счастьем и легкой жизнью.
И вот однажды утром я наливала себе пиво. Был жаркий летний день, начало июня. Я налила холодною пива, добавив в него лимон. Пошла к ней в комнату и раздвинула тяжелые занавески. «Проснись и пой, как обычно говорит моя мама», — сказала я ей.
Но когда я повернулась, оказалось, что кровать пуста.
И аккуратно заправлена.
Я стояла, глядя на покрывало, не понимая, что это значит.
Потом спустилась вниз, чтобы найти кого-нибудь из слуг, но не нашла никого. Я никогда еще не ходила вот так по дому. Никогда ничем не интересовалась. Но я успела привязаться к пожилой леди, все-таки еще живой, все-таки наполняющей дом своим присутствием, если ты меня понимаешь. На самом деле она была единственным человеком, с которым я общалась в этом доме. Слуги со мной не особенно разговаривали — судя по всему, они считали меня недостаточно хорошей для них. И вот я подумала: «Господи, она умерла! Ее увезли в больницу или куда-то еще». Я бродила из комнаты в комнату, пытаясь найти хоть кого-нибудь. Но все исчезли. Я зашла в кухню, налила себе чашку чая, немного посидела там. Было очень тихо. Слишком тихо.
Настроение у меня было прескверное. Этот дом стал мне едва ли не родным, я могла получить здесь все, что душе угодно. И вот теперь пожилая леди умерла, значит, я снова окажусь на улице. А этого я не хотела. Я подошла к бару и взяла бутылку джина Открыла, сделала хороший глоток, потом еще один. А потом принялась плакать.
«Бедная я, несчастная! — думала я. — Бедная Нора Шанс! Несчастная девочка, которую не любит собственная мама, которую бросают мужчины, вот теперь и эта старая белая леди взяла и умерла, бросила Нору, когда она только-только начала достойно жить! Бедняжка Нора!»
Я бродила по дому, как в тумане, чему немало способствовал джин, и потом наткнулась на дверь, которая показалась мне дверью на Небеса. От выпитого все кружилось перед глазами. Я видела дверь в арке, дверь из темного дерева. Над аркой были вырезаны прелестные ангелочки, а посреди двери — инкрустация, изображающая Деву Марию, Матерь Божью. Я долго смотрела на нее. Она тоже белая женщина. Я подумала, черт бы побрал белых женщин, которые целыми днями лежат в постели, слушая радио, водят глазами, а потом берут и умирают среди ночи.
«Слушай, может, ты и родила младенца Иисуса, — сказала я Марии, — но у тебя нет права отнимать у меня пожилую леди. Она была для меня куском хлеба с маслом». Я взболтала остатки джина в бутылке и выплеснула его на изображение Дёвы Марии.
А потом на меня нахлынули раскаяние, опьянение и сожаление. Я только что оскорбила Деву Марию, стало быть, мне предстоит гореть в аду. Нужно опуститься на колени и прямо сейчас молить младенца Иисуса даровать мне прощение. Слова из моего детства пришли на ум, слова молитвы, которые часто повторяла мама, слова, которые были написаны над дверью в арке:
«Благословен будь плод чрева твоего».
А потом я подумала: какого дьявола мне говорить с пустым местом? Плод чрева? Какой еще плод? Она же из камня, эта самая Дева. Я открыла дверь и вошла в комнату. Только это была не комната, а маленькая часовня со скамьями, с хоругвями, с витражами в окнах. Я вошла, упала на колени и стала искать глазами крест. Но креста не было — во всяком случае, там, где я привыкла его видеть.
В часовне было холодно, по-настоящему холодно. Я рыдала и просила Иисуса о прощении, а потом почувствовала какое-то движение у себя за спиной.
Двери закрылись, и в помещении стало совершенно темно. Какой-то дым окутал меня, от запаха, точнее от вони, я закашлялась. Когда дым рассеялся, из алтаря повалил желтый туман и я встала на ноги.
Я понимала, что пьяна, что это наполовину мое воображение, наполовину чудо, потому что, я была уверена, Иисус спустился ко мне. Я осознала, как сильно заблуждалась. Видела все свои ошибки. И молилась Иисусу: «Помоги мне, Господи! Помоги бедной грешнице Норе-Элис Шанс!»
Голос эхом отдавался в помещении. Я воздела руки к небу. Бутылка разбилась о пол.
Подползая к алтарю, я увидела что-то за ним Этот алтарь был не совсем обычный. Каменная плита, поставленная на другую каменную плиту. И когда я подползла к нему, кающаяся грешница, то увидела за ним что-то металлическое, какой-то металлический ящик. Большой, почти такой же большой и длинный, как сам алтарь.
Я придвинулась ближе и увидела, что желтый туман вырывается из верхней части этого ящика. Он был из меди или какого-то похожего металла На вид очень старый, сплошь во вмятинах, и еще там была… такая выдавленная в крышке фигура… кого-то спящего или мертвого: я подумала, что ящик похож на саркофаг, в каком лежат египетские мумии, и еще я подумала, что же за люди эти Крауны.
Любопытство мое разгорелось, я рассматривала ящик, думая о том, какой он странный.
И тут услышала, как кто-то плачет там, внутри. Или это плакал ребенок за стенами часовни? Или какое-то животное скулило где-то рядом?
А потом я увидела руку, которая просунулась в маленькое квадратное окошко в этом медном ящике. Оно было забрано решеткой, как в тюрьме. И там была рука.
Нора прервала рассказ, перевела дух и продолжила.
Не помню, что я подумала тогда — решила ли, что это ребенок разыгрывает меня или же кто-то и правда заточен в ящике…
Это было уже не важно. Дверь часовни открылась, и внутрь хлынул свет.
Я обернулась. Там, в дверном проеме, стоял человек.
— Какого лешего ты тут, делаешь? Я же велел тебе не шататься по дому! — сказал мой хозяин.
Я не знала, что ответить.
— Слушай ты, полукровка, — продолжал он, быстро шагая к алтарю. — Ты живешь в моем доме, я одеваю тебя, я тебя кормлю, почти ничего от тебя не требую, и вот ты предаешь меня.
Он подошел ко мне и схватил сзади за шею одной рукой, а другой сильно ударил по лицу.
Потом перевел взгляд с меня на ящик.
— Ты пришла из-за этого? — спросил он. — Так вот зачем ты явилась? Хочешь видеть то, к чему человечеству столетиями было заказано приближаться, да? Ты хочешь увидеть его, ты, пьяная потаскуха?
Я вырвалась от него, но он успел перехватить меня за талию. Я была слишком пьяна, у меня совсем не осталось сил. Я принялась кричать и отбиваться, но он встряхнул меня и подтащил к ящику.
— Хочешь видеть это?! Хочешь?! — орал он. — Тогда смотри! Узри его свечение!
Он откинул крышку ящика, и секунд десять я смотрела на что-то, показавшееся мне похожим на вспышку тысячи солнц. Ослепительный желто-зеленый свет, а внутри его что-то еще.
Нечто.
Некое существо.
То, о чем можно лишь прочесть в книге, но не увидеть.
Потом все цвета померкли, свет угас, боль пронзила мои глаза, словно кто-то со всей силы ткнул в них пальцами.
Меня отбросило назад, и я лишилась сознания.
Когда я пришла в себя, свет по-прежнему казался мне тусклым, глаза болели. Я лежала на кровати в своей комнате, двое слуг держали меня за руки и за ноги.
Надо мной склонился хозяин, глаза его были широко раскрыты и лишены выражения, словно он смотрел не на человека, а на неодушевленный предмет.
В руке у него был небольшой кинжал, раскаленный докрасна.
— Она приходит в себя, — произнес он. — Быстрее.
Кто-то положил руки мне на лоб, прижимая голову, и раскаленный докрасна металл погрузился в мой левый глаз. Когда я закричала, то поняла, что во рту у меня кляп. Я задыхалась. А он снова поднял кинжал и воткнул его мне в правый глаз.
— Я несколько дней бродила по этому лесу, пока меня не нашла мать. Спала на болоте, ела траву и листья, говорила сама с собой. Если бы кто-нибудь в тот момент прикончил меня, это было бы благим делом. Но моя мать была доброй женщиной. Она подобрала меня. Впоследствии ни она, ни сестра никогда не заговаривали со мной о том, что произошло. Я тоже молчала. Я научилась делать свечи и стирать белье по старинке, как это может делать слепая. Мама построила для меня этот домишко, чтобы я не возвращалась в город. Она рассказывала мне старинные легенды, подарила кукурузную куклу для защиты, — продолжала Нора — Она предупреждала меня насчет города, но я все-таки время от времени ходила туда, Стоуни. Мне все равно хотелось узнать, что же это было, что это был за свет, словно тогда мой хозяин каким-то чудом вернул бы мне зрение.
Стоуни нарушил долгое молчание.
— Кто это был?
— Мистер Уолтер Краун. Он погиб много лет назад, когда уезжал по делам куда-то на Дальний Восток. Его сын, нынешний мистер Краун, был тогда уже восемнадцатилетним юношей, так что все семейные дела перейми к нему. Только до того, как стать Краунами, они были Крауниншильдами. Это они владеют теми двумя сотнями акров земли, которые называются Стоунхейвеном. Ту леди, с которой я сидела, звали Миранда, она была старшей сестрой Уолтера, а не его женой. Не знаю, что случилось с ней в тот день — умерла ли она или же, как я подозреваю, ее сожрал демон из того ящика.
— Не бывает никаких демонов. Нора, очнись, — сказал Стоуни почти весело. — Ты с ума сошла. Демоны? Чудовища? Это же все для кино и прочей ерунды.
Ее лицо светилось, словно под кожей тлели угли.
— Я видела эту руку, Стоуни. Она была почти человеческой, но от нее… от нее шел тот самый туман. И когда я смотрела, на…
Он перебил:
— Зачем ты выдумываешь все это?
Нора оттолкнулась от земли, хватаясь за один из больших камней, чтобы сохранить равновесие.
— Правда и выдумка тесно переплетаются, Стоуни. Ты-то знаешь. Но я всю твою жизнь подготавливала тебя, чтобы ты понял, кто ты и частью чего являешься. Ты Краун. Ты сын Джонни Миракла и Краун. А Крауны происходят от дьявола Это счастье, что они отдали тебя на воспитание твоим родителям, а не каким-нибудь сатанистам.
Стоуни смотрел на нее, пытаясь понять.
— Но это же смешно. Это просто бред какой-то. Если это произошло… если это произошло на самом деле… — Он яростно замотал, головой. — Нет, я в это не верю, это полный бред, но если это все-таки правда, почему они вообще отказались от меня?
Нора протянула к нему руки и взяла его ладони в свои. Ее лицо, худое и темное, было почти спокойно. Он знал, что она не лжет. Она никогда не лгала просто так. Она была рассказчицей, но она всегда отделяла свои небылицы от правды. Он хотел, чтобы она солгала ему. Хотел больше всего на свете.
— Когда ты родился, миссис Краун не могла кормить тебя. Она не могла о тебе заботиться. Нужна была мать, причем такая мать, которая сохранила бы тайну. Наверное, та женщина, которую ты называешь мамой, ни разу не говорила тебе, что в тот год, когда ты родился, она работала сиделкой в доме у Краунов.
— Зачем ты рассказываешь мне это? — спросил Стоуни, цепенея.
— Потому что ты скоро станешь отцом, мужчиной. И должен знать, — ответила Нора тихо. Она подняла руку к небу, сжав в кулак. — Я поклялась перед Господом, что расскажу тебе все, когда ты подрастешь. Я поклялась, что не позволю им сделать с тобой то, что они хотят. — Голос ее зазвучал громче, холодный ветер дул между деревьями, неся с собой мокрые коричневые листья. Она подняла лицо к небесам, пот блестел на ее темной коже. — Я не позволю этой лжи существовать и дальше. Она изгрызла мне душу. Я не отдам им маленького мальчика, которого люблю как родного сына!
В то утро в поселении Стоунхейвен произошло столько событий, так много невидимых ниточек протянулось во все стороны от Стоуни Кроуфорда… Чтобы узнать обо всем, нужно было бы нестись со скоростью пожара от дома к дому, увидеть венок из индийской кукурузы, который Элис Эварест только что приколотила к своей входной двери, и низкую толстую тыкву-фонарь, которую она выставила на крыльцо, надеясь, что городские подростки не выкатят ее на улицу хотя бы в ночь Хэллоуина…
«Да, Хэллоуин, — мысленно смеялся Джонни Миракл, раскачиваясь на ветке. — День всех святых! Как прекрасно, как славно! Предчувствие носится в воздухе, все это было предсказано, все то, что было до сих пор, станет…»
Из его рта вырывались неразборчивые слова, разлетались, словно желтые листья с ближайшей березы по жухлой траве главной площади. Он чиркал спичку за спичкой, словно собираясь поджечь воздух вокруг себя.
В продуктовом магазине Марта Уайт развешивала на проволоке, натянутой над полками с товаром, дешевые пластиковые маски и хлипкие костюмы фей, гоблинов и супергероев из полудюжины комиксов. Сейчас дети редко покупали все это и еще реже играли в «дайте сладкого, а то напугаем». Времена изменились, хотя некоторые взрослые все еще устраивали вечеринки по случаю Хэллоуина в кафе на Хай-стрит, Дети теперь чаще боялись модифицированной кукурузы, батончиков «сникерс», накачанных героином, или отравленных яблок, которые напичкала лезвиями какая-нибудь злая ведьма из диснеевской «Белоснежки». Но все же кое-где в Стоунхейвене старинные традиции празднования Хэллоуина давали о себе знать. Разноцветные кукурузные початки висели над входными дверями, словно венки омелы, тыквы и пышные снопы соломы стояли у дощатых домиков, сестры Доан водрузили на крыльцо пугало с головой-тыквой — все это, бесспорно, напоминало о празднике урожая. Сыновья и дочери Стоунхейвена не один век собирали урожай с моря, начиная с китов, почти истребленных нынче, и заканчивая омарами, крабами, моллюсками, устрицами, селедкой и треской, которых по-прежнему было полно в ресторанах по всему побережью.
«Урожай» и «щедрость» — эти два слова составляли основу духа Новой Англии, и Стоунхейвен, несмотря на свое обособленное положение, не был исключением. Море и земля столетиями обеспечивали город всем тем, в чем он действительно нуждался. Все остальное, приходящее извне, было в лучшем случае ненужным, в худшем — проклятым. Местные леса обеспечивали горожан древесиной для постройки лодок и домов, гранитные карьеры на юге давали материал для фундаментов и мостовых, а щедрое море и поля кормили потомков основателей городка. И хотя в последнее время летние курортники подбрасывали монет в сундуки местных жителей, об этом никто не говорил вслух.
Тамара Карри была единственным человеком в городе, который терпеть не мог любые приметы приближающегося Дня всех святых. Она подозревала, что этот праздник слишком языческий, слишком слабо связанный с Иисусом и Библией, и часто говорила об этом Фионе Макали стер в библиотеке, когда приходила взять новые любовные романы в мягких обложках.
— Все это идет от ведовства, — заявила Тамара, указывая за конторку, на плакат с огромной оранжевой луной и летящей на ее фоне ведьмой.
На плакате было написано: «Хэллоуин. Время читать кошмары!», на что и попыталась указать Фиона. Но Тамара и слушать ничего не желала.
— В основе всего этого лежит поклонение дьяволу, — отрезала она. — Жили бы мы на пару веков раньше. В те времена знали, что делать с поклонниками дьявола!
— Кстати, вы знаете, — Фиона лукаво улыбнулась, — тогда считалось, что, если женщина держит в доме много кошек, она прислужница Сатаны.
— Все мои кошки — христианские кошки, уж ты-то знаешь лучше, чем кто-либо, Фи, — вскипела Тамара. — Все они были, как полагается, окрещены, никто не посмеет это отрицать, все они получили благословение. Ты же знаешь, что они получили благословение.
Она сгребла свои книги и выскочила из библиотеки.
Спускаясь с гранитных ступеней и шагая потом через площадь, Тамара заметила то, что всегда казалось ей доказательством пребывания в Стоунхейвене Сатаны собственной персоной: Джонни Миракла, сидевшего на огромном старом дубе.
— Это дерево стоит здесь сотни лет, Джонни, ты просто оскверняешь его!
Она погрозила ему кулаком. У нее испортилось настроение после того, как Фиона своим острым языком прошлась по поводу ее кошек.
— Ты… ты… дьяволово отродье! — выплюнула она.
Джонни Миракл улыбнулся, как улыбался всегда, если кто-нибудь начинал на него орать, и помахал ей со своего насеста среди вызолоченных осенью дубовых листьев.
Стоуни слышал, как Нора зовет его, но было уже поздно…
Он должен бежать, бежать от нее подальше. Что-то с ней неладно. Может, жизнь в лесу все-таки доконала ее, может, она всегда была такой, но только те байки, которые она только что рассказала, не могут быть правдой — это просто фантазии сумасшедшей старухи, которые он воспринял всерьез…
Он несся по грязи и мокрым листьям, поскальзываясь и едва не падая, и гадал, почему же Лурдес так и не пришла. Если бы она пришла, если бы пришла, то, возможно, он так и не услышал бы от Норы всего этого бреда…
От Норы, которой он так верил! От Норы, которая наговорила ему всех этих невероятных глупостей, которые никак не могут быть правдой! От Норы, которая верила в демонов и дьяволов, и в древние индейские проклятия, и в истории с привидениями, россказни рабов, которая по совершенно непонятным причинам отказывалась от электричества. Господи, у нее нет ни телефона, ни телевизора — откуда же ей знать все обо всех?!
Добравшись до дома, он взбежал по ступенькам. Распахнув дверь, прокричал:
— Мам?! Ну где же ты?!
Перепрыгивая через две ступеньки, он буквально взлетел вверх по лестнице. Мать стояла в дверном проеме. На ней был банный халат, намазанные чем-то волосы свисали сосульками.
— Стоуни? Что-то случилось? — спросила она с подозрением.
Он выхватил из кармана пачку банкнот. Сорвал резинку и швырнул стодолларовые бумажки к ее ногам.
— Откуда, черт побери, эти деньги?
Она молчала. Переводила взгляд с него на пол. Губы ее задрожали.
— Во что ты ввязался?
— Я хочу знать, откуда эти чертовы деньги. Две тысячи долларов. В коробке у тебя под кроватью. Я видел их, когда мне было четыре года, и с тех пор они там так и лежали. Ты не могла вовремя заплатить по счетам, но у тебя под кроватью лежали две тысячи долларов наличными.
— Это твой отец тебя подговорил? — спросила она, голос ее упал до шепота.
— Никто меня не подговаривал, и мне плевать, что ты там думаешь, просто скажи мне, что это за деньги. И расскажи о том, как работала в доме Краунов. Когда ты служила у них сиделкой.
— Кто тебе это наплел? — спросила она — Какой лжец наговорил тебе таких гадостей?
— Просто расскажи мне. Все остальное сейчас не важно.
— Не смей вот так врываться в мой дом и хамить как последний негодяй! — отрубила она. — Ты ничего не знаешь о моей жизни. И ты роешься в моих вещах и берешь мои деньги. Деньги, которые я берегла для тебя и для Вэна все эти годы!
— Для меня и для Вэна? Так вот сколько стоит твое молчание! Вот сколько стоит мое воспитание! Я знаю, кто мой отец, ма. Я знаю, что я не твой сын! Я знаю, что отец все время бил тебя, потому что знал. И ты Тоже знала. Ты знала, и от тебя откупились, но теперь ты расскажешь лине, что это за проклятая тайна, о которой никто в этом городе не говорит прямо!
— Заткнись, ублюдок! — Никогда еще мать не говорила с ним таким холодным тоном. Она указала на деньги. — Это грязные деньги, тебе повезло, что тебе не разбили башку о камень в миг твоего рождения. Я расскажу тебе, кто ты такой, ублюдок. Я расскажу тебе, как ты испортил нам жизнь своим появлением на свет. Как мой муж больше ни разу не дотронулся до меня с тех пор. Как мне пришлось выкармливать тебя, хотя даже запахом ты никак не напоминал ребенка. Ты вообще никак не пах, когда был младенцем, и даже не плакал. Просто смотрел на меня так, будто знаешь все, а мне приходилось прикладывать тебя к груди, хотя все во мне переворачивалось, когда ты начинал сосать. Мне блевать хотелось от этого. — Ее рот злобно кривился. — Мой сын умер, а ты выжил, и мне пришлось взять тебя ради тех денег, к которым я даже не прикасалась, потому что понимала, что натворила. Я знала, во что я ввязалась!
Стоуни упал на колени. Закрыл руками уши.
— Так ты хочешь знать? Это та сука с болота наплела тебе? Она? Я знала, что однажды она все выложит. Я знала, что ей нельзя доверять. А она сказала тебе, что ты сдох бы в тот день, если бы не я? Она рассказала, как я лишилась ребенка в тот же миг, когда он родился, и мне пришлось за какие-то секунды решать, возьму ли я тебя? А я всего лишь хотела получить своего мальчика, и мне подумалось, что, может быть, ты сможешь заменить его. Будешь мне вместо родного сына. И все последние пятнадцать лет своей жизни я притворялась, будто люблю тебя, и надеялась, что смогу полюбить. Но даже твой брат Вэн давным-давно понял. Он сказал мне, когда ему было лет’ шесть, что ты какой-то неправильный. Сказал, что ты только выглядишь, как другие дети, но в тебе есть что-то злое. Я знала, что это правда, но все равно притворялась, притворялась так долго! Я пыталась убить себя, но не смогла. Хотя я ненавидела тебя, понимала, что ты ребенок, знала, что Господь отправит меня в ад на веки веков, если я убью себя и брошу детей на произвол судьбы! Иисус велел нам нести свой крест с радостью, но я не могла! Только не тебя!
Стоуни опустил руки. Ему казалось, какой-то поток скапливается в нем, он ощущал какие-то волны, некое движение внутри, какое, он не смог бы описать: будто бы кровь закидает, и еще шум далеких волн, разбивающихся о его кости и мышцы. Он раскрыл рот, но те слова, которые он произнес, были вроде бы сказаны не им:
— Скажи мне, кто моя мать! Я хочу знать!
— Слушай ты, неблагодарная свинья! Я взяла тебя только потому, что священник сунул тебя мне в руки и дал денег, а еще необходима была уверенность, что я смогу уехать отсюда в любой момент. Я взяла эти деньги как плату за тебя, за кусок хнычущего мяса, и вот теперь ты швыряешь их мне в лицо! Убирайся к черту из моего дома. Убирайся к черту!
Слезы ручьями текли по лицу Энджи Кроуфорд, она казалась некрасивее, чем когда-либо, он даже не думал, что люди могут быть такими некрасивыми. Она вращала глазами, сосульки волос подпрыгивали, когда она трясла головой и кричала, ударяя себя кулаками по животу.
В доме у Кастильо лгать Лурдес разговаривала с полисменом из Мистика, который приехал рано утром.
— Ее не было дома всю ночь, — рассказывала она. — Я говорила вашим людям, что-то случилось. Я говорила им еще вчера. Она хорошая девочка Она не шляется по ночам. Что-то произошло. Наверное, дело в этом парне. Парне из города. От этих городских вечно одни неприятности. Если с ней что-то случилось, это его вина.
За девять часов, прошедших с тех пор, как сыновья прочесали лес и город, пытаясь найти свою младшую сестренку, она не смогла придумать ничего другого.
Остальные горожане чувствовали какую-то перемену, словно зима подкралась ближе и дохнула холодом. В воздухе ощущалось приближение мороза И еще в тот день что-то странное случилось со светом: казалось, он вот-вот угаснет навсегда.
Поселение Стоунхейвен прорезало множество аккуратных узких дорожек, все они пересекались, словно коридоры лабиринта В центре располагалась площадь, окаймленная пожелтевшими деревьями. На площади — старая библиотека, почтовое отделение и церкви. Хай-стрит со старой таможней и квартирами над немногочисленными магазинами с большой натяжкой можно было назвать деловым кварталом Стоунхейвена, вдоль Уотер-стрит стояли дома старых заслуженных капитанов и их вдов… Наползающие друг на друга, они становились все меньше и беднее по мере удаления от центра. Город заканчивался мысом. Лэндс-Энд. Зеркальная вода окружала короткий торчащий палец скалистой земли. Чайки и бакланы поднимались и опускались на волнах, а Гуф Хэнлон совершал утренний моцион, перед тем как отправиться в город отрабатывать зимние часы в публичной библиотеке. Несколько лодок качалось на сверкающей воде, и острова Авалона казались округлыми холмами тумана, поднимающимися из бухты. Огибая мыс у маяка, Гуф увидел какой-то странный свет, который, как ему показалось, вспыхнул над мысом Джунипер за особняками курортников. Свет был желто-зеленый, вспышка длилась всего несколько секунд. Но этого было довольно, чтобы он взволновался. Он посмотрел на солнце, висящее на востоке, подумал, что это, возможно, просто отсвет в стеклах дома Краунов. Что-то в этом свете заинтересовало его, он подошел и сел, скрестив ноги, на один из больших камней у кромки воды. Гуф несколько минут обозревал с такого расстояния ряд летних дворцов, а затем решил, что ему просто привиделось. Ничто не может гореть таким светом, какой он только что видел.
Он уже собирался встать и пойти дальше, когда снова увидел этот свет.
И кое-что еще.
Позже, когда Гуф катил тележку с книгами по восточному ковру публичной библиотеки Стоунхейвена, он кивнул Фионе Макалистер. На ней была персиковая блузка с глубоким вырезом и его любимая коричневая юбка Она прошла мимо нескольких ранних посетителей вслед за Гуфом в узкий коридор с книжными стеллажами. В темной пыльной комнате он повернулся к ней. Она попыталась поцеловать его, но он отстранился.
— Кое-что происходит, — сказал он.
— Что не так?
— Ты тут ни при чем Дело во мне. Я кое-что видел этим утром Это меня беспокоит. Нет, что я, не беспокоит. Приводит в ужас.
Она положила руки ему на плечи.
— Расскажи мамочке, — шепотом произнесла она.
Гуф убрал ее руки.
— Не сейчас, Фи. Не сейчас. Этим утром мне показалось, что дом Краунов горит. Мне показалось, там пожар… — И тут слезы хлынули у него из глаз, он больше не выглядел человеком, разменявшим пятый десяток, он был похож на маленького мальчика — Я хотел сжечь этот дом. Хотел его…
— Тебе показалось, — сказала Фиона, желая утешить его. — Не говори так.
— Нет, — возразил он. — Я видел это среди белого дня. Оно становится все сильнее…
— О, милый, — произнесла она мягко, и на этот раз он упал в ее объятия, и она целовала его, целовала его шею, закрытые глаза, нос, губы, подбородок. Его слезы смешивались с ее. — Это было давным-давно. Мы тогда были так молоды. Так молоды и глупы. Все хорошо. Все будет хорошо.
— Я был там, — простонал он громко, не заботясь, что его могут услышать другие, — Я там был. И ты… все мы там были…
— Где тебя черти носили? — спросил Дэл.
Он только что сумел улизнуть из школьного автобуса и сейчас, в восемь тридцать утра, сидел в доках, попивая пиво и швыряя камешки в воду. На нем была вязаная шапочка, натянутая чуть ли не до глаз, к свитеру прилип заячий помет.
Вэн стоял над ним, глядя и не на него, и не сквозь него.
Что-то странное было в том, как Вэн глядел, но Дэл не смог определить, напился он или что еще, потому что солнце чертовски жарило с утра, вода блестела и по лицу Вэна бегали солнечные зайчики.
Потом, когда Дэл приставил к глазам руку козырьком, он понял.
«Это кровь.
Кровь, твою мать!
А сам Вэн… его лицо, волосы… он какой-то сморщенный, взъерошенный, белый, как личинка…»
С Вэна текло — с одежды, с тела, — он оставлял за собой кровавый след. Он подошел к Дэну и взял из упаковки банку пива. Потом уселся рядом с приятелем.
— Меня поимели, — произнес Вэн.
Город был занят обычными утренними делами, а полисмен Деннехи ходил от магазина к магазину с фотографией Лурдес Кастильо в одной руке и пластиковым стаканчиком кофе в другой. Сначала он зашел в продуктовый магазин, прошел вдоль ряда винных бутылок к кассе. Марта Уайт, седая, «перец с солью», листала экземпляр «Национального опроса», рискуя в любую секунду поджечь страницы зажатой в пальцах сигаретой. Она подняла голову. Облачко дыма закрыло ее морщинистую физиономию.
— Бен? — спросила она.
— Доброе утро, Марти, — сказал полисмен. Он поставил свой кофе. Кинул на прилавок фотографию, — Пропала вчера вечером. Родители с ума сходят.
Марта Уайт с любопытством посмотрела на Деннехи.
— Никогда ее раньше не видела. Она из города?
Он покачал головой.
— Из Векетукета. Но вчера была в городе. У тебя есть леденцы?
— Никогда ее раньше не видела, — повторила Марта, слегка пожимая костлявыми плечами. — Леденцы вон там, в коробках, — Она указала на ряд маленьких жестянок на дальнем конце прилавка. — Ты ешь столько этой дряни, что у тебя все зубы вывалятся.
— Поздно. Половины уже нет, — ответил Деннехи.
Он подошел, открыл коробку. Леденцы были синие, в форме веревок. Он достал одну веревку, сунул в рот. Окинул взглядом костюмы, бутылки и журналы, словно никогда раньше здесь не был.
— Ты, наверное, знаешь всех мальчишек в городе, а? Наверное, они все время приходят за пивом, конфетами или чем-нибудь еще?
Марта Уайт покачала головой.
— Я не продаю пиво малолеткам, и ты это знаешь, Бен. Эти детки. Вечно одно и то же. Девчонка, должно быть, сбежала с каким-нибудь парнем, а может, и одна. Они делают что хотят. — Глубоко затянувшись сигаретой, она удивленно подняла брови. Выдохнула клуб дыма и добавила: — Если увижу ее, отправлю домой.
Полисмен посетил еще три магазина, но отовсюду ушел ни с чем, пока не зашел в мясную лавку Рэйлсбека.
Мясник Рэйлсбек рубил коровий бок. Фартук был в крови и внутренностях. Мясник взглянул на фотографию.
— Ага, это девушка сынка Энджи Кроуфорд. Лурдес Похоже на название того священного места Лурдес. Она миленькая. Надеюсь, с ней все хр-шо. Нр-но, они со Стоуни болтаются где-нибудь вместе.
— Знаешь, то же самое утверждает ее мать, — сказал Деннехи. — Но когда я заехал полчаса назад к Кроуфордам., Энджи сказала мне, что понятия не имеет, кто эта девушка.
Мясник покачал головой.
— Это точно она. Я видел их вдвоем, целовались за моим магазином. Может, Энджи ее раньше не видела. Такое случается. Может, Стоуни не приводил свою девчонку домой и не знакомил с мамашей.
Когда Деннехи снова вышел на улицы, он заметил, что почти все хозяева магазинов наблюдают за ним.
Словно ждут, что он предпримет дальше. Он помахал им всем, а про себя подумал: «Боже, ну и местечко! Упаси меня господи от старой Новой Англии, они все смотрят и выжидают, и ни один из них ни словечка не скажет, пока не будет слишком поздно».
Кухня в доме Краунов была длинная и широкая, как раз такая, чтобы готовить еду для многочисленных гостей. В начале двадцатого века ее использовали именно для этой цели. Толпы почти богатых и почти знаменитых наезжали летом шумными компаниями. С Манхэттена и из Бостона ехали распутницы и их давно вышедшие в тираж кавалеры с засаленными волосами — всех так и манил очаровательный круг Краунов: не было мужчин могущественнее Краунов и женщин, богаче дам из этого рода. Те, кому что-то требовалось от них, получали все, просто оказавшись в обществе членов семейства. Недавно разбогатевшие кинозвезды, нефтяные магнаты, гангстеры, поднявшиеся по социальной лестнице, со своими закутанными в меха девками — все собирались здесь поразвлечься и пошалить, и кухня часто делалась центром общего улья, а запрещенная выпивка извлекалась из потайного шкафа под длинной мойкой с шестью кранами. Кажется, здесь до сих пор гуляло эхо смеха и веселья из тех времен, когда парочки толкались на кухне в надежде сунуть палец в миску с каким-нибудь соусом, чтобы снять пробу, или выстрелить пробкой из очередной бутылки с дорогим шампанским.
Но веселые времена и вечеринки закончились. Прошло несколько лет — и летний особняк сделался закрытым для гостей. Когда родилась Диана, увеселения были здесь так редки, что на лето уже не нанимали кухарку.
Алан Фэйрклоф стоял посреди кухни, наливая в стакан выдержанный шотландский виски. Он сделал глоток, огляделся. Посмотрел на часы. Восемь тридцать утра. Он хорошо выспался и не удивился, когда двумя часами раньше она позвонила ему.
— Получается. Не могу поверить, но все началось.
Голос ее заметно дрожал от волнения.
— Приближается День всех душ, — сказал Фэйрклоф. — Ритуалы тщательно выверены.
— Да, — шепотом ответила она. Дотом, помолчав, добавила: — Здесь полно крови.
— Это ничего. Не отвлекайся на ерунду. Это часть нашего плана, Диана. Бояться нечего. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо другой.
— Я боюсь не этого. Я боюсь…
— Потерять себя в его всеобъемлющей сущности. Не бойся, — успокаивающе произнес Фэйрклоф. — Слушай, я сейчас позавтракаю и пригоню лодку.
— Я провела обряд, — сообщила Диана. — Точно так, как ты меня учил. Я не испачкалась о жертву.
Алан улыбнулся, поглядел в окно на залив, на торчащий палец. Стоунхейвена, на большой белый дом на берегу.
— Непорочность. Он любил ее, когда делал это?
— Кажется, да. Да. Это… оно… едва не выплеснулось и на меня, — прошептала она.
— Все в порядке, Диана, — мягко произнес Фэйрклоф. — Все, что произошло, вполне естественно. Нечего бояться.
И вот, два часа спустя, стоя в огромной кухне, Алан Фэйрклоф чувствовал, что держит в руке все то, что так долго искал. Все, во что он с трудом верил, начинает сбываться.
Прошло несколько минут, и Диана Краун появилась в дверях.
— Получается, — сказала она, ее лицо было залито потом. — Все, как ты говорил.
Алан поднял стакан.
— Иногда требуется ускорить события. Ради нашей веры.
Не может быть лица прекраснее ее, подумал он. То, чем она была, то, что жило в ней…
Такое великолепие.
Всю свою жизнь он искал и вот нашел здесь, в этом семействе, упрятанное от чужих глаз…
— У меня для тебя кое-что есть, — сказала она.
— Он?
Диана кивнула.
Алан ощутил, как растекся по горлу жгучий огонь виски.
— Думаешь, в нем осталось довольно бойцовского духа? Прошедшая ночь, наверное, была… ну, скажем так, утомительной. Ты ведь подвела его к самому краю, верно?
Она пожала плечами.
— Разве это имеет значение?
Алан Фэйрклоф улыбнулся улыбкой маленького мальчика в рождественское утро.
— О, и какое! Я хочу предоставить ему шанс.
— Что это значит? — спросил Дэл, хотя по крови на рубашке Вэна мог бы догадаться сам. И запах шел соответственный. Будто он засунул голову в разверстую рану.
— Я, мать твою, ее убил, — сказал Вэн и захихикал. — Черт, до чего по-дурацки звучит. Я ее убил.
Дэл мотнул головой. Отхлебнул еще глоток пива.
— Хотя это не было похоже на убийство, Дэл. Старик, ты должен мне верить, — сказал Вэн поспешно. — Это было похоже на космическую любовь, словно я трахал что-то, раскрывающееся как цветок. Это было здорово. Я знаю, нельзя было этого делать, это плохо, старик, но это не было похоже на убийство — мне казалось, она шепчет, чтобы я сделал на ней все эти дырочки, а потом она открыла их для меня, для меня, старик, чтобы любить меня, а потом сказала, мол, давай, Вэн, давай, детка, я хочу тебя во всех моих цветках. Она была словно сад…
Они оба помолчали минуту. Дэл слушал, как чайки кричат над головой, как роняют крабов и ракушки на тротуар у них за спиной.
Вэн с шумом открыл пивную банку, глаза его сузились, когда он посмотрел на залитую солнцем воду.
— Я попал, старик.
— Это что, шутка? — спросил Дэл, и тут его осенило — ну разумеется, это же розыгрыш. Старик Вэн вечно выдумывал какие-нибудь хохмы. Однажды он за одну ночь обоссал ступени в шести домах, а еще раз положил какашку на заднее крыльцо Тамары Карри; когда утром она вышла кормить своих кошек, то наступила прямо в дерьмо. Вэн был просто гений по части подобных шуточек и розыгрышей. — Я понял, ты сходил к Рэйлсбеку и попросил Мясника, чтобы он дал тебе разукраситься как зарезанная свинья, изваляться в крови и дерьме. — Дэл отсалютовал пивной банкой. — Отличный костюм для Хэллоуина. Я-то собирался одеться Дракулой, а вот ты, старик, ты, конечно, псих, но я снимаю перед собой шляпу, приятель…
Лицо Вэна вспыхнуло, словно под ним у него просвечивала маска счастья. Словно кто-то сунул ручную гранату ему в пасть и вырвал чеку, но только взрыв произошел под кожей.
— В смысле, ты, конечно, урод, что нацепил этот чертов костюм, но, слушай, сучки из Векетукета перепутаются до усеру, если мы заявимся туда вечером…
Однако когда Дэл произносил эти слова, он ощущал некую пустоту, будто говорил лишь в надежде заткнуть словами ту черную дыру, в которой сидел Вэн.
— Я прикончил ту сучку, которую обрюхатил мой младший братишка, — произнес Вэн.
Губы у него задрожали, словно все ужасы прошедшей ночи только что дошли до сознания. Лицо сморщилось, какой-то миг Вэн выглядел умудренным стариком. Он допил пиво.
Сидеть на солнце было приятно. Дэл смотрел за воду на юг. Отсюда были видны Стонингтон и Мистик и еще несколько траулеров, идущих на восток. Изгиб берега, золотистые кроны деревьев, трепещущие на фоне неба под прохладным ветром, — все это было частью нормального мира, обычной жизни, что хоть немного утешало. Он старался не смотреть на Вэна.
— Ты меня разыгрываешь.
— Нет, старик, не разыгрываю. Я ее действительно убил Знаешь, она шла домой через лес. Как ходила обычно со свиданий с моим братцем. Помнишь, как мы за ними подглядывали?
— Ага, — сказал Дэл, он хотел хихикнуть при этом воспоминании, но будто ледяная рука сжала ему горло. — Ну да, помню. Прошлым летом.
— Ага, он кое-чего добивался от нее, а она, как и положено такой потаскухе, ему не отказала. И сейчас было почти так же, только на этот раз я был с Дианой…
— Эта девка какая-то странная, — перебил Дэл.
— А потом что-то вселилось в меня, старик. Вроде как я проглотил пчелу, внутри меня все кружилось, я слышал голоса…
— Да ты бредишь, парень.
— Заткнись, — рявкнул Вэн. — А потом она вроде бы дала мне разрешение, а у меня был нож, вот этот нож…
Дэл быстро поглядел на Вэна. Вэн вынул из-за пояса большой охотничий нож.
К лезвию прилипло несколько прядей темных волос.
— Она вроде как дала мне разрешение, вроде бы эта сучка Лурдес разрешила мне ткнуть в нее, но нож вроде был не нож, а член, и каждый раз, когда я опускал его, будто бы не ударял ее ножом, а… имел ее…
Вэн перевел дух. Дэл не понял, плачет он или смеется, но вдруг Вэн вскинул над головой руку с зажатым в ней ножом.
— Я убью себя, убью себя прямо сейчас, вот сию секунду, старик, мне нужно прикончить себя!
— Твою мать! — ахнул Дэл, он развернулся, чтобы его случайно не задело ножом.
Вэн выронил нож. Оружие упало на настил. Вэн наклонился, дрожа, словно ему не терпелось поднять нож.
— Так ты правда ее убил? — спросил Дэл, соображая, сумеет ли быстро вскочить и убежать от своего друга, который сейчас был похож на набравшегося Чарли Мэнсона. — Ты взаправду ее убил?
— Я столько раз ткнул в нее ножом, приятель, что она была вся скользкая, когда я ее обнял, — прошептал Вэн. Потом в изнеможении взял еще банку пива и опустился на причал. — Что же, черт побери, мне теперь делать?
Дэл, взвесив возможные варианты, пожал плечами.
— А что ты сделал с телом?
Вэн, не успевший проглотить пиво, выплюнул его.
— Твою мать!
Алан Фэйрклоф долго поднимался по лестнице. Держа в руке утренний стакан с виски, он выглянул в окно, выходящее на конюшни. Как хорошо быть живым через две тысячи лет после пришествия Бога, как хорошо быть живым, когда вот-вот наступит Эра Духа.
Входя в спальню на втором этаже, он ощутил привычное волнение. Разрастающийся жар в чреслах. Прилив молодой энергии в мышцах. Крауны все эти годы обеспечивали его непрерывным потоком юношей и девиц, что пробудило в Фэйрклофе его минотавра. Ему нравилось боксировать в паре с каким-нибудь атлетическим юношей, молодым человеком, которому казалось, что он в любой миг может выбить дух из престарелою негодяя, пытающегося ударить его.
Но Фэйрклоф от души наслаждался спортом. Он позволял мальчишке ударить себя разок-другой, а потом сам обрушивал на него град тумаков. Сбитый с толку юнец не понимал даже, что происходит, к чему все это ведет. Даже не догадывался, какая сила разрастается в Фэйрклофе, с каким удовольствием его литой кулак превращает лицо партнера в месиво. А девчонки! Как он мучил их, просто прижимая к полу и не делая ничего, только проводя острым лезвием по гладкому лбу.
Убийство было ему неинтересно.
Юнцам платили и отправляли восвояси. Мелким мошенникам и потаскухам платили достаточно за право испытать чувствительное прикосновение Фэйрклофа.
И этот парень, мальчишка, этот Вэн Кроуфорд, который исполнил священный обряд, который пролил невинную кровь агнца…
Который, не сознавая того, начал работу богов…
Он будет восхитителен.
Его боль будет, словно церковное вино.
«Чтобы познать свет Бога, нужно сначала познать тьму».
Алан Фэйрклоф открыл дверь в спальню и увидел пропитанные кровью простыни там, где Вэн пролежал ночь, и кровавые следы, ведущие к окну.
За окном он заметил алые пятна, тянущиеся по мощеной дорожке.
— Проклятие!
Фэйрклоф поставил стакан на подоконник.
— Он вернется, — сказала Диана, когда через минуту фэйрклоф слетел по лестнице, изрыгая проклятия. — Он слишком сильно нуждается во мне. Ему необходимо то, что у нас есть. Я знаю его уже вдоль и поперек. Он снова захочет меня.
И ее слова подтвердились всего через несколько минут.
Подняв глаза, Диана увидела в окне то, что сначала показалось ей каким-то чокнутым клоуном: волосы всклокочены, лицо белое с обведенными красным глазами и носом. Вэн. Он плакал. Он сгорал дотла от нестерпимого желания. Он жаждал. То, что он получал от нее, было похоже на наркотик, и теперь ему требовалась доза.
Она перегнулась над раковиной, чтобы немного приоткрыта окно.
— Прошу тебя, — взмолился Вэн. — Нам необходимо поговорить. Впусти меня.
Вэн жаждал ее невыносимо. Вдали от Дианы он чувствовал себя слабым и разбитым, а рядом с ней… когда дышал тем же воздухом…
Было такое чувство, будто его мозг воюет сам с собой. Кровь капала с головы, застилая глаза, когда он вошел в прихожую. Дом, как всегда, стоял полутемным, будто Крауны не хотели, чтобы в их убежище было слишком светло.
Вэн стер кровь со лба. Он ощущал, что горит лихорадочным огнем.
«Паршивая сука! Надо же, что она со мной сделала! Она отправила меня в ад! Чертова потаскуха! О господи, что же она со мной сотворила!»
Он посмотрел на свои ладони. Кровь бурлила и лавой выплескивалась из ран, текла по ладоням, капала с пальцев. Фонтаны, хлещущие из стигматов. Вэн обеими руками держался за зеркало. А там отражалось не лицо, а маска. Маска, расползающаяся, как бумага, а под ней живой желтый жир. Что-то непрестанно болтающее и плюющееся, словно существо, состоящее сплошь из сплетенных нервов.
«Это же я!
Это же, мать твою, я сам!»
Он закричал и заколотил кулаками по стене.
— Нет! Ты не имеешь права так со мной поступать, сука долбаная!
Диана вышла в прихожую. Протянула руку, зажгла свет — и утренние тени исчезли.
Он ожидал, что при свете дня увидит вместо нее чудовище.
Но она не была чудовищем. Она и сейчас была прекрасна, слишком хороша, слишком порочно прелестна: распущенные волосы падают на плечи, глаза лучатся солнечным светом. На ней было красивое снежно-белое платье, подчеркивающее линию бедер. Разве она не понимает, что сделала с ним? Наверное, она даже не ложилась Спать, но выглядит все равно потрясающе.
— Ты даже не попрощался, Вэн Гробфорд, — произнесла она.
Разве она не видит того ада, в котором он сгорает? Разве она не ощущает боли, которая обволакивает его аурой?
— Я чуть было не позвонила в полицию, — добавила она.
— Ха! — засмеялся он, хлопая в окровавленные ладоши. — Вот здорово-то!
— Посмотри на себя, — продолжала она, понизив голос, — врываешься в дом, явно не в себе, весь в крови, от тебя разит сырым мясом.
Она сделала шаг вперед, и он увидел то, что видел в темноте прошедшей ночью, то, что каким-то образом поработило его разум, то, что казалось ему неуместным, потому что когда он смотрел на нее, он видел уже не женщину по имени Диана Краун, а некое темное существо с золотистыми, горящими огнем глазами…
И тут он вспомнил все, что видел, все, что начисто стерлось из его мозга за последний месяц, с того момента, когда он впервые увидел ее, все то, что каким-то образом таилось в его разуме, слишком страшное, чтобы осознать это…
— Ах ты паршивая сатанистка! — заорал он. — Это ты заставила меня прошлой ночью! Что у тебя в часовне? Тварь из самого ада? О господи, я отправлюсь из-за тебя в ад! Это ты обрекла меня на адские муки!
Вэну показалось, что он слышит у себя за спиной быстрые шаги, но когда он обернулся, чтобы посмотреть, кто-то как следует врезал ему по челюсти.
«Твою мать, это правда! Ты в самом деле видишь звездочки…» — промелькнуло у него «В голове.
Высокий тощий старик нависал над ним, сжимая лодочное весло.
— Ты, мелкий паршивец. Теперь настало время и мне немного повеселиться!
Вэн пытался оттолкнуть его, но не смог.
— Вот, что я особенно люблю, — человек говорил с ярко выраженным британским акцентом, — какого-нибудь деревенского мальчишку, способного долго выносить боль. Ах, то, что я сделаю с вами, мистер Кроуфорд, откроет вам такие перспективы, которые вы и вообразить не могли. Когда боль становится слишком сильной, от нее, как и от огня, теряешь чувствительность. Вообще перестаешь чувствовать что-либо. Но я не собираюсь доводить до такого. Я хочу лишь вплотную подобраться к этому моменту, мистер Кроуфорд. Почти к самому краю. Ровно так, чтобы все твои нервные окончания вопили как можно дольше. Но не бойся, я никогда не убиваю мальчишек, пока они сами меня не попросят.
Человек выпустил весло. Оно с грохотом упало на мрамор. Старик присел на корточки рядом с Вэном, развернул его лицом к себе.
— Ты знаешь, что я получу от этого? Нет, конечно, не знаешь. Что ж, я открою тебе мой маленький секрет. Я стану ближе к Богу, мистер Кроуфорд. Подойду ближе к тайне творения. Это один из ритуалов, необходимых мне, чтобы почувствовать хоть что-то. Он дает мне то, что ты назвал бы словом «кураж». Позволь мне представиться. Я Алан Фэйрклоф, а сейчас наступает, друг мой, твой звездный час.
Старик поднял кулак и опустил его Вэну на лицо, но это было только начало.
Все закончилось.
Потом человек по фамилии Фэйрклоф, которого Вэн начал называть Богом, прекратил сечь его, бить, молотить и пинать ногами.
Потом Вэн лежал обессиленный, не понимая даже, сколько он так пролежал и жив ли еще.
Последние слова, которые он услышал от Фэйрклофа, которые старик по-змеиному прошипел ему в ухо, были:
— Что ж, Вэн, ты оказался более чем удовлетворителен. Благодарю тебя. Если ты выживешь, советую тебе как можно скорее убраться из этого дома, пока мой аппетит снова не разгорелся. Если ты слишком измотан, чтобы уйти, извини, но ты же знаешь, иногда одной крови бывает достаточно, даже без всякого проникновения, чтобы войти в раж Должно быть, именно это ты чувствовал, втыкая в нее нож, — верно? Сто шесть раз, да, именно столько — сто шесть раз. Знай, Вэн, что это тоже было частью ритуала, частью, открывающей то, что Бог послал нам, и я благодарю тебя.
Прошел, наверное, час или два, прежде чем воля к жизни затеплилась в душе Вэна Кроуфорда. Все, что еще оставалось в нем, жаждало исправить содеянное, просто вернуть прежнюю жизнь.
— Вы сказали, что я похож на мать. — Лицо Стоуни Кроуфорда пылало, глаза дикие, волосы упали на лицо, словно растрепанные ветром.
Священник поднял взгляд от стола.
— Стоуни…
Отец Дким Лафлинг закрыл журнал, который только что читал. Взял четки и тронул первую бусинку.
— Вы сказали, что я похож на мать, — повторил Стоуни. — Что вы имели в виду?
— Я… — начал отец Дким. — Присядь.
— Просто ответьте мне.
Священник кивнул и прикрыл глаза.
— Все, что я хотел сказать…
— Речь идет не об Энджи Кроуфорд. Я уже знаю. Я знаю, что Джонни Миракл — мой отец. Кто моя мать?
— Когда я был помоложе… — начал священник.
Стоуни перебил.
— Послушайте, я не хочу выслушивать историю вашей жизни, святой отец. Я только хочу знать, кто моя мать.
— Я не могу сказать тебе.
— А кто может? — спросил Стоуни.
Джонни Миракл слез с дерева, когда увидел идущего к нему Бога в сопровождении мальчика. Бог всегда улыбался ему, Бог всегда заботился о нем и приносил еду.
Джонни побежал через площадь и приветствовал Бога могучим медвежьим объятием, от которого Бог даже чуть застонал. Потом Бог сказал:
— Джонни, хочу познакомить тебя кое с кем Наверное, ты видел, как он рос рядом с тобой…
Джонни посмотрел на мальчика, высокого нескладного подростка, которого столько раз видел носящимся на велосипеде по улицам. Джонни кивнул мальчику, лицо которого застыло каменной маской.
Потом Бог произнес:
— Джонни, это твой сын.
Джонни Мираклу показалось, что у него остановилось дыхание, что все его тело рассыпалось на куски, что Бог дернул за веревочку, на которой держалось его сердце. Слезы хлынули у него из глаз, хотя он не понимал почему. Он прикусил нижнюю губу, чтобы не закричать.
— Мой сын? — выдохнул он. — Мой сын!
Стоуни не ощущал ничего, кроме боли в голове. Ему казалось, что он каким-то образом превратился в привидение и больше не существует в реальном мире.
— Все, что я хочу знать… — начал он, но не успел сказать ни слова больше.
Джонни Миракл сграбастал его и принялся душить в объятиях. Стоуни отступил назад, но хватка Джонни оказалась сильнее, чем он ожидал. Можно было подумать, что его обнимает гризли.
— Мой сын! — кричал Джонни, он плакал, улыбаясь, как хэллоуиновская тыква. — Мой сын!
Наконец Стоуни каким-то образом сумел вырваться из его лап.
— Кто моя мать? — в который уже раз спросил он.
Джонни Миракл, кажется, не услышал. Он воздел руки к небесам и закричал:
— Благодарю тебя!
Затем перевел взгляд на отца Джима.
— О Господи, благодарю Тебя, благодарю Тебя, благодарю Тебя!
Стоуни подождал, пока утихнут восторги.
— Кто моя мать?
— О!
Джонни наклонял голову то в одну, то в другую сторону, словно перекатывая в голове шарики. Когда он заговорил, голос его обрел привычное звучание. То, что мать Стоуни (нет, не его мать, уже не его) называла «блеющим идиотизмом».
— Ах, твоя мама, твоя прелестная мамочка! Она была послана самим Господом, она была ангел, она была сама красота и прелесть, и когда они нас поженили, а тогда собрались все, мой сын, о, когда они нас поженили, можно было подумать, будто ад и рай встретились на земле!
Стоуни посмотрел на отца Джима.
— Кто эти «они»? О ком он рассказывает?
Отец Джим опустил глаза.
— Я не могу сказать тебе, Стоуни. Все, что я могу сказать сейчас, — ты пришел в этот мир и тебе была необходима семья. Тебе нужны были Кроуфорды. Тебе нечего было делать у Краунов…
— Да пошел ты! — рявкнул Стоуни, подавляя желание заехать святому отцу кулаком, ощущая, как все пятнадцать лет его жизни бурлят и клокочут, желая выйти наружу, оставить позади все это дерьмо, с которым так носятся взрослые.
— Не смей так разговаривать с Богом! — закричал Джонни Миракл, его идиотская ухмылка сделалась совсем сумасшедшей. Он поднял кулак, замахнулся на Стоуни и тяжело ударил его в подбородок — Никогда не разговаривай так с Богом! — Он еще раз яростно рубанул по воздуху кулаком, но Стоуни увернулся — Мой сын не смеет так…
Стоуни уже бежал, бежал, понятия не имея куда, бежал мимо сложенных на ступеньках тыкв, мимо чайной «Синяя собака», мимо продуктового магазина, мимо полицейского, который кричал ему что-то… Он бежал по улицам к маяку на Лэндс-Энд, туда, где он мог позабыть все, что узнал за это утро.
«Проснись! Проснись! — кричал он себе. — Это же сон! Это кошмар! Ты опоздаешь на контрольную по математике. Ты вчера у Норы выпил слишком много чая из «кошачьего когтя», и сейчас у тебя галлюцинации. Все это не может происходить на самом деле, не может все перемениться так быстро! Не могли же все они лгать тебе всю твою жизнь!»
Оказавшись среди высокой желтой травы за маяком, он уставился на пролив и закричал во всю мощь своих легких, чтобы освободиться от всего, чтобы дать выход чувствам.
Потом перевел взгляд на мыс Джунипер, на дом Краунов…
Крауны.
Он сел на землю, потом лег, глядя на затянутое дымкой солнце.
«О, Лурдес, где бы ты ни была, надеюсь, ты далеко отсюда, надеюсь, ты сейчас в школе, на уроке химии, сидишь и гадаешь, почему я не пришел. Гадаешь, потому что сама решила никуда не бежать со мной, решила, что все это глупости. Сидишь и думаешь, как теперь объяснить мне, что ты не сумела выскользнуть из дома этим утром, или, может быть, ты рассказала матери о беременности, после чего у нее и у отца случился приступ ярости, и теперь они вообще не позволят тебе разговаривать со мной…
Лурдес-Мария, я знаю, ты все поймешь, весь этот бред. Я знаю, ты поймешь».
А потом что-то щелкнуло внутри — так громко, словно кто-то наступил на сухую ветку под самым его ухом.
Что-то хрустнуло — и мир вокруг почернел.
— Видишь? Я знал, что это сон. Я знал, — пробормотал он, и пятна света и тьмы замелькали у него перед глазами. Боль в голове разрасталась…
Стоуни показалось, что он слышит топот далеких лошадей, скачущих вдоль линии прибоя.
И он провалился в темноту.
В темноте он увидел залив, Аурдес стояла в воде, на ней было платье, которое она обычно надевала в церковь. Она простирала к нему руки, но когда он шагнул в неподвижную воду, та окрасилась в алый цвет. Взлетели лебеди, их невероятно огромные крылья заслонили небо.
Он поднял взгляд на прекрасных белых птиц и увидел, что из их крыльев вырывается огонь… И вот уже весь мир пылает от их взмахов.
Потом Стоуни Кроуфорд открыл глаза. Голова гудела. Он вытер мокрый нос. Ладонь потемнела от крови.
— Черт возьми, — пробормотал он, садясь.
Он отключился всего на несколько секунд. Но чувствовал себя совершенно разбитым.
— Эй, парень! Стоуни, кажется? — окликнул его полисмен Деннехи, стоявший на ведущей к маяку дорожке. — С тобой все в порядке?
Стоуни выпрямился и тяжело вздохнул.
— Да, вроде бы.
Деннехи сошел с дорожки и направился к Стоуни.
— Давай-ка я тебе помогу, ладно?
Он присел на корточки рядом с ним и подхватил Стоуни под локоть.
— Я тебя ищу все утро, — сказал Деннехи. — Хочешь леденцов?
Стоуни помотал головой. Он откинулся на спинку сиденья, глядя сквозь стекло на пролив. Морские чайки качались вверх-вниз на бурных волнах.
— Я все время был в городе.
— Ты здоров? Вид у тебя такой, будто ты не в себе. Запаха алкоголя я не чувствую…
Стоуни ощутил себя великим обманщиком:
— Ну, скажем так, у меня просто было скверное утро.
— Гм-м.
Деннехи склонил голову набок, обдумывая фразу. Он кинул в рот кусок прозрачного твердого леденца, захрустел им. Один из коренных зубов заныл, что, видимо, означало грядущее удаление очередного нерва.
— А зачем вы меня искали?
Деннехи достал фотографию Лурдес.
— Это твоя девушка?
Стоуни кивнул и спросил:
— Что-то случилось?
Деннехи пожал плечами.
— Она исчезла. Не знаешь, где она может быть?
— А вы были у нее дома?
В голосе испуг. Подросток встревожен. Деннехи уже сейчас было ясно, что Стоуни нечего скрывать, но вид у парня был такой, словно он не спал несколько ночей.
Деннехи смерил его ничего не выражающим взглядом.
— Слушай, малыш, у тебя такой вид, будто ты только что вернулся из ада. Что с тобой случилось?
— Вам не обязательно знать.
— Мне обязательно.
— Нет, на самом деле нет.
— Ладно. Тогда расскажи мне о себе и о Лурдес Кастильо.
— Она моя девушка, — ответил Стоуни. — Этим утром мы с ней собирались бежать. Мы хотели пожениться.
— Ого! И что же произошло?
— Она так и не пришла.
— Расскажи о себе.
— Зачем?
— Надо, — ответил Деннехи. — Слушай, малыш, в этом городишке полным-полно упертых типов вроде тебя, настоящая Новая Англия. Выйди уже в большой мир. Я здесь, чтобы помочь. Я здесь, чтобы найти твою девушку. Я тебе не враг.
И тогда Стоуни — и потому что не знал, что еще предпринять, и потому что чувствовал, что вот-вот взорвется, — выложил все, начиная с откровений Норы и заканчивая встречей с Джонни Мираклом и отцом Джимом.
— Ну и дела-а, — озадаченно протянул Деннехи. — Вот так утро у тебя выдалось, малыш.
— Угу, — кивнул Стоуни. — Сегодня Хэллоуин, и я все-таки надеюсь, что это просто жестокий розыгрыш.
Голос его сломался, иссяк.
Деннехи вдруг охватило неожиданное желание отвезти мальчишку подальше от этого чертового поселения, увезти в Мистик, поручить заботам сестры. Ирэн нальет ему миску густой похлебки с моллюсками, сделает сандвич, и пусть сидит там и ждет, пока он, Деннехи, не найдет девушку. Если хотя бы половина рассказанного парнем правда, его девушка выбрала не самое подходящее время, чтобы потеряться.
Деннехи завел патрульную машину. В рации бормотали голоса из диспетчерской, но он отключил звук.
— Стоуни, вот что я предлагаю. Давай заедем к ней домой, может, мы догадаемся, куда она могла уйти. Идет?
Стоуни покачал головой.
— Не стоит. Если ее там нет, я не хочу выслушивать всякие гадости еще и от ее семейства. Нужно найти Лурдес.
Деннехи выехал обратно на Хай-стрит, слишком быстро прошел поворот, едва не сбив вальяжную кошку, которая гордо дошла до середины улицы и тут же опрометью метнулась назад, увидев несущуюся на нее машину. Потом, поддавшись импульсу, полицейский предложил:
— Слушай, ты не хочешь перекусить или что еще? В доме моей сестры в Мистике есть свободная комната, а судя по твоему виду, несколько часов сна тебе точно не повредят.
Стоуни пожал плечами, глаза у него слипались.
— Нет, я в полном порядке, честное слово.
— Да уж, — вздохнул Деннехи.
Он выехал из города на шоссе номер один и свернул в сторону Мистика, к старому дому на Гринмэнтл-драйв, где Ирэн, наверное, уже готовила обед.
Подросток на сиденье рядом с ним заснул, не успели они доехать до Векетукета.
Стоуни проснулся в темноте.
Пот стекал по шее.
Он услышал доносящиеся из коридора голоса. Под дверь пробивался тоненький, как иголка, луч света. На миг ему показалось, что он маленький мальчик, а родители снова ссорятся, но эти голоса были гораздо спокойнее.
— Прошло всего четыре часа, дай ему еще поспать, — произнес женский голос.
— Да, но ему нужно вернуться, он не может оставаться здесь. — Это был Деннехи. — Кроме того, вдруг девушка тоже его ищет.
— А почему это тебя так волнует?
— Волнует, и все. Ему здорово досталось.
— Ты имеешь в виду эти россказни, — усмехнулась женщина — Он же подросток. Иногда подростки фантазируют. Ты тоже таким был.
— Нет, Ирэн, я знаю, что он рассказал правду. Никто не стал бы сочинять такое. И ты сама слышала рассказы…
— О, только это не хватало, неужели ты в это веришь? Лет двадцать назад кучка фундаменталистов из Векетукета начала сеять слухи о каких-то сатанистах в городе и…
— Это мой участок. Город очень странный. Я там кое-что повидал…
— Но ты же полицейский. И ты хочешь сказать, что веришь, будто в этом городке живет толпа сатанистов? Злобных богачей, которые используют местных жителей в своих садистских черных мессах?
Последовала пауза. Стоуни потянулся, садясь на перине. Он потер заспанные глаза, чувствуя во рту кислый привкус остатков какого-то сна.
— Ты же знаешь, что я в это не верю, — сказал Деннехи. Он откашлялся. — Лично мне кажется, что этому мальчику вообще не стоит туда возвращаться. Ситуация в семье и с его…
— Это не твое дело, — прервала женщина — Помнишь последний раз, когда ты пытался помочь? Как ее звали? Натали?
— Перестань. Я сделал для нее все, что мог.
— Ага, и сейчас она под опекой государства и, вероятно, уже никогда не вернется к прежней жизни.
— Но ведь ее же били. Ее вообще могли убить.
— Может быть. Не исключено. — Голос женщины смягчился. — Но ты ведь не можешь спасти всех, Бен. Просто не можешь. Что бы ни пережил этот мальчик, ты должен отпустить его.
— Да, но дело в том…
— Бен?
— Дело в том… что я был там, Ирэн. Был там в день, когда он родился.
— Этот мальчик?
Снова пауза.
— Я объезжал город, просто патрулировал, услышал крики матери и подъехал… Шел проливной дождь. Такой сильный дождь, что я почти ничего не видел, когда я подъехал, там уже был священник и остальные тоже, были Крауны и полно другого народа — наверное, человек десять-двенадцать. Складывалось впечатление, будто они стоят вокруг матери защитным кордоном, и клянусь, Ирэн, я совершенно точно видел там двух младенцев. Один был весь в крови, а второй чистенький и явно не сию минуту родившийся, и еще…
— Бен?
— Оба они кричали. Оба были живы. Но священник, он…
— Нет! — ахнула женщина, а потом до Стоуни донесся заглушенный вскрик.
— Я не мог поверить своим глазам. Я и не поверил своим глазам. И вот теперь этот мальчик, которому пятнадцать лет, Стоуни Кроуфорд, рассказал мне эту историю… И все встало на свои места.
— Они убили младенца? Ты уверен?
— Это-то самое печальное. Я не уверен. Дождь был слишком сильный, я почти ничего толком не разглядел, потом я поспрашивал кое-кого, и Марти Уайт, и эту женщину с кошками, Карри, — они мне заявили, что был только один ребенок. Что мне все привиделось…
— И что ты был пьян, — добавила женщина, голос ее снова смягчился.
— Да, раньше так оно и было. Убийственный завтрак крутого копа — упаковка пива с утра. Так оно и было в те скверные времена.
— О Бен, — произнесла женщина. — О мой бог. Я уверена, все не так. Не может быть все так плохо. Люди не такие ужасные.
Снова тишина.
Потом Деннехи спросил:
— Разве не такие?
Стоуни встал с кровати и подошел к окну. Он поднял «маркизы» и увидел маленький садик, освещенный идущим на закат солнцем. За садиком, по тротуару на противоположной стороне улицы шла ватага играющих в «дайте сладкого, а то напугаем» детишек, их сопровождал чей-то папаша, который нес фонарь-тыкву.
Тихо и осторожно Стоуни поднял оконную раму и ощутил дуновение прохладного вечернего ветра.
От Мистика до Стоунхейвена было пять миль по дороге, но Стоуни успел на автобус в шесть пятнадцать, шедший по шоссе номер один, вышел сразу за Стонингтоном, а оставшиеся две мили прошел пешком вдоль темного узкого шоссе, ведущего в поселение. Он подумал, не пойти ли в Векетукет. А вдруг Лурдес вернулась домой? Но потом решил, что, если она вернулась, ему там лучше некоторое время не показываться.
Кровь в нем бурлила, он чувствовал, как гнев волнами проходит через него, ничего подобного никогда не было раньше.
Здесь была ложь на лжи и ложью погоняла. Стоуни исходил яростью на свое семейство и на весь город, все они заботились о нем эти годы только для того, чтобы так; больно ударить, когда он едва вышел из детского возраста.
Как и обычно, в ночь на Хэллоуин в поселении почти не было видно детей, требующих сладкого. Эта ночь почти ничем не отличалась от остальных, если не считать выложенных на ступеньки зрелых плодов. Те детишки, которые все-таки отправлялись на поиски конфет, обычно проходили не больше одного квартала, причем соседи не открывали дверей, а просто выставляли на улицу миски с конфетами, которые дети ссыпали себе в рюкзаки. Стоуни заметил, что поднялся ветер, пока он шел вдоль бухты и через мост в поселение. Температура опустилась на несколько градусов за какие-то минуты. Он накинул капюшон вязаного свитера. Отметил, что от него разит потом, — ничего удивительного, ведь он мылся последний раз больше суток назад, а усталость и гнев, кажется, так и выходили из него через все поры. Когда в итоге он добрался до дому, было почти семь вечера. Дом стоял притихший, пустой. Мать, наверное, до сих пор на дежурстве в больнице на шоссе, а отец, скорее всего, надирается где-нибудь в доках с товарищами по ловле омаров. «Нет, ненастоящие отец и мать, — подумал он. Но подобная мысль слабо утешала. — Да пошли они все подальше».
Он долго стоял под самым горячим душем в своей жизни, ему казалось, будто он соскребает прошлое с кожи, намыливает мылом «Айвори» воспоминания, выполаскивает все скверное, что марает его жизнь.
Он глядел, как грязная вода утекает в сток ванны.
Одевшись, он спустился на первый этаж и попытался позвонить Лурдес. Трубку взяла ее мать.
— Bueno? — сказала она.
— Hola, cenora Castillo, es Lourdes en casa?[17]
— Стоуни? — спросила миссис Кастильо голосом, полным подозрения. — Это ты?
— Да, — ответил он. — А…
Она прервала его.
— Что ты сделал с моей дочерью? Где она? Почему со вчерашней ночи ее не было дома? Что ты…
И тут линия мертво замолчала.
Стоуни уставился на телефонную трубку, пытаясь осмыслить то, что она сказала.
«Со вчерашней ночи?
Лурдес так и не пришла домой вчера вечером?»
Стоуни ощутил чье-то присутствие у себя за спиной — может быть, его насторожил какой-то звук, или дурной запах изо рта…
Он развернулся.
Вэн стоял, держа в руке вырванный из розетки телефонный провод.
— Не надо звонить. Не сейчас, Не сейчас, Стоуни, братишка Я сделал кое-что действительно очень-очень нехорошее.
Вэн выронил провод.
В другой руке у него был большой охотничий нож без ножен.
— Ты пытаешься позвонить ей? Ха! Ты никогда больше ей не позвонишь! — Вэн стоял перед ним посреди гостиной. Лицо его едва узнавалось под маской из крови и разорванной плоти. — Я убил Лурдес. Я ее убил!
— Бред!
Сердце Стоуни прыгнуло, что-то заскребло в горле. Руки и ноги налились свинцом. Вокруг него и без того был настоящий ад, и день, и теперь вечер, просто ад, посреди которого вдруг оказался он. Мир его превратился в кошмар вопросов и недомолвок, и вот теперь еще это…
— Она в доме Краунов. Они ее уложили на кровать. Они долбаные придурки. Диана Краун, она., она что-то жуткое, Стоуни. У нее в глазах живет одна штука. В ней такая сила!
И тут Вэн что-то вытащил из кармана.
Протянул Стоуни.
Это был маленький фиолетовый цветок, который Стоуни принес Лурдес и который она воткнула себе в волосы. Прошлой ночью, в церкви Девы Марии, Звезды Морей. Он вложил цветок в руку Богоматери, но Лурдес засмеялась и сказала, что Деве Марии это не нужно. Как красиво смотрелся этот цветок в ее темных волосах!
Только теперь он уже не был фиолетовым.
Он был красный, сморщенный, темный и пах кровью. Три длинные пряди черных волос оплетали его, словно вырванные в ярости вместе с корнями.
— Что за.. — Стоуни перевел взгляд с цветка в руке на брата.
Вэн усмехнулся, зубы у него были желтые и гнилые, белые волосы стояли дыбом. В руке он сжимал охотничий нож.
— Ты ведь знаешь, это ты вынуждаешь меня. Ты сам. Я чувствую тебя внутри себя, ты заставляешь меня сделать это!
Стоуни шагнул назад, уверенный, что Вэн собирается ударить его ножом.
— Я никогда, черт побери, не любил тебя, братишка, — захихикал Вэн, а потом всадил нож себе в живот, крутанул и потащил вверх, к горлу.
Кровь Вэна Кроуфорда хлынула Стоуни на рубаху.
— Господи! — закричал Стоуни, отскакивая назад, стирая с себя кровь, сдирая голубую рубашку, стаскивая джинсы.
Ему казалось, кровь просочилась прямо в него, впиталась в кожу, затекла в горло. Он чувствовал, как жизненная энергия его брата проходит сквозь него.
Окровавленная ухмылка растянулась по физиономии Вэна, он выдернул охотничий нож, словно сам был еще здесь, до сих пор жил в залитом кровью искромсанном теле, и протянул нож Стоуни.
«Возьми его, — прошептал кто-то внутри его. — Возьми. Обрушь на них. Я не смог. Я не настолько силен. Ты самый сильный!»
— Нет! Вэн! — закричал Стоуни.
Залитый кровью брата, он видел последние конвульсии тела, упавшего, словно марионетка, которой обрезали веревочки, свалившегося на пол бесформенной кроваво-коричневой грудой. Пар поднимался от уже мертвой плоти.
Какой-то проводок в мозгу Стоуни перегрелся, ему показалось, он раскачивается на качелях над пропастью…
«Это просто ночной кошмар, ничего этого не могло произойти, ничего. Все, что было, это шутка, розыгрыш, сон».
Чувствуя, как внутри него ворочается сила, он раскинул руки и закричал во все горло. Голос его разнесся эхом. Крик вернулся к нему множеством других криков, звучащих его голосом.
Стоуни ощущал в себе странный грохот, будто в нем проснулся готовый извергнуться вулкан. «Я схожу с ума. Я наблюдаю, как схожу с ума. Этого не может быть. Подобного дерьма не может происходить на самом деле». Он обхватил голову руками. «Только не сейчас. Держись. Найди Лурдес. Ты должен как-то найти ее. Не может быть, чтобы она умерла Она носит твоего ребенка».
А потом глубочайшее спокойствие снизошло на него. Комната искривилась, будто исторгая из себя нечто отвратительное. Тело так и лежало здесь, дешевый голубой ковер пропитался кровью.
Но все его мысли были только о Лурдес.
Стоуни пошел взять чистую одежду с вешалки в чуланчике. Оделся. «Не думай пока об этом, — твердила ему какая-то часть сознания. — Не думай о том, что у тебя на глазах сделал брат. Лурдес — единственное, о чем ты должен думать. Если она в беде, если она в том доме, ты обязан разыскать ее».
Он взял фургон матери, семейный автомобиль, хранящий тайну его рождения, то есть не его, о нет, рождения некоего другого Стивена Кроуфорда, а этот, этот Стоуни родился в доме Краунов. Все самое гнусное в жизни случалось в доме Краунов, только он и понятая не имел об этом раньше и сейчас, когда все так запуталось, не знал, как туда добраться. Машину он водил один раз в своей жизни: прошлой весной они со старинным приятелем Джеком ездили по проселочным дорогам за Векетукетом на машине его отца. Стоуни тогда научился тормозить и делать все, что требуется, и сейчас ему было плевать, остановит ли его какой-нибудь коп. И кому бы было не наплевать? «Ха-ха-ха, полисмен Деннехи, мой брат только что распорол себя от паха до шеи охотничьим ножом, а вас волнует, есть ли у меня права?»
Все сделалось таким спокойным, таким мирным, словно его ощущение Бога… Был ли это Бог? Или же просто чувство, что ничего хуже уже не может произойти, ничего страшнее, чем то, как его брат всадил нож себе в живот. «Не думай об этом, не вызывай в памяти этот образ, внутри тебя что-нибудь взорвется, если ты будешь часто думать об этом…»
Охотничий нож лежал на сиденье рядом со Стоуни. Он даже не помнил, как забрал его у умирающего брата, не помнил, для чего собирался использовать. Едва помнил, как держал нож в своей руке…
Он ощущал в себе нечто, о чем, должно быть, знал всегда, всегда ощущал это в глубине себя: свою непохожесть на других, свою неприкаянность на этой чужой земле, свою уверенность в том, что он, как Король Бури, пришел из другого мира, из другой семьи…
Джонни Миракл и… И кто?
Кто его мать, если не женщина по имени Энджи Кроуфорд? Кто она такая? Почему Нора не могла ему рассказать?
Он едва не врезался в черные чугунные ворота на въезде в поместье Краунов. Открыв дверцу машины, Стоуни вышел и посмотрел на особняк. Как Лурдес может быть здесь? Мертвая или живая? Почему она должна быть в доме, где никого не знает и где никто не знает ее?
Диана Краун отдернула занавеску на окне второго этажа Она распахнула высокую раму, и холодный октябрьский ветер растрепал волосы девушки.
— Убирайся с дороги, — бросил он, когда она вышла встречать его к парадной двери. — Убирайся на хрен с моей дороги. — Он поднял охотничий нож.
— Стоуни, не нужно огорчаться, — сказала Диана Краун. — Все можно объяснить. Все это сделано ради того…
— Просто уйди на хрен с дороги, — повторил он — Я тебя даже не знаю. Кто вы вообще такие? Где комната? Где Лурдес?
— Наверху, — сказала Диана. — Налево. Первая дверь.
Он в оцепенении побрел вверх по лестнице. Ему казалось, он целую вечность идет до площадки. Оказавшись там, он свернул налево, считая шаги. Все это было совершенно нереально. Этого просто не может быть, это большой розыгрыш. Просто масштабная хэллоуиновская шутка, всего лишь…
И тут он увидел ее…
В постели…
На мокром матрасе.
Что за…
«Что за, мать твою…
Что, твою мать, они с ней сделали?»
Вдруг ему пришла дикая, сумасшедшая мысль…
«Вэн соврал. Он убил себя у меня на глазах, но он, черт его раздери, соврал! Вот скотина!»
Лурдес лежала на промокшей от крови постели.
«Лурдес жива…
Но ее тело…»
— Боже мой! — закричал он. — Что же вы с ней сделали?
…Какой-то бледный розово-белый кокон из пульсирующей жидкости вокруг ее лица и шеи.
Под слоем пенной слизи ее лицо. Тело покрыто просвечивающей кожицей, и прозрачная жидкость…
Вены опутывают ее тело…
Тянутся к каким-то отверстиям и чему-то, чаю показалось ему похожим на брюшко личинки насекомого…
Вокруг нее словно покров…
Она словно в защитной чешуе…
Но ее веки, задрожав, открылись…
Под слоем прозрачной пульсирующей жидкости и сине-красных вен, расходящихся пучками по краям новой кожи, которая покрывала ее с головы до пят…
Кровь бежит…
«Она даже не видит меня.
Она даже не понимает, где она.
Она в какой-то утробе.
Она…»
Почти прозрачная розоватая жидкость отхлынула от шести темных отверстий в ее левом боку. Жидкая среда, в которой она находилась, устремилась к ее лицу.
Рот чуть-чуть приоткрылся, и какой-то миг он надеялся, но не молился, что еще раз услышит ее голос…
Однако затем ее губы медленно сомкнулись, едва ли не улыбка, едва ли не выражение абсолютного спокойствия разлилось по ее лицу, и глаза ее снова закрылись.
Король Бури, ослабленный шаром Кучного огня Изгнанника, не мог прийти на помощь и спасти ферму своих земных родителей. Земля была обречена…
— Твою… — Стоуни замотал головой. Все вернулось к нему: тот год, его возраст, отдельные моменты…
«Лицо в водянистом коконе, укрывающем ее слизистой пленкой, темной на месте ран».
Но сейчас он гораздо старше, ему уже под тридцать. Прошлое всего лишь отголосок, немая фотография.
Картинки на спине мальчика замерли, последний отпечаток лица Лурдес был еще здесь, ее лицо под желто-белой пульсирующей пленкой. Она казалась странно умиротворенной. Она была спокойна. Картинка каким-то образом передавала эту умиротворенность. Это должна быть именно умиротворенность, твердил он себе все эти годы.
Мальчик, прозванный Пророком, натянул футболку.
— Насмотрелся?
— Это же воплощенное зло, — выдохнул Стоуни. — Все это. Оно исходит от того, что ты есть.
— Я есть то, чем ты меня сдёлал, — ответил мальчик.
— Сигаретку? — издевательски предложил Стоуни, вытаскивая пачку из нагрудного кармана.
Запах машины тоже вернулся, запах старого грязного «мустанга», потом вид дороги, на которой они стояли, и моста, ведущего через бухту.
— Дети не курят.
— Большинство детей не делает того, что можешь делать ты. — Стоуни раскурил сигарету. Дым наполнил легкие, но вкус показался отвратительным. — Господи, Стив! Я ведь могу называть тебя Стивом? Мне ведь не обязательно звать тебя идиотскими кличками вроде Пророка?
— Да. Конечно. Мне нравится имя Стив.
— Господи, Стив, эти картинки просто вытравлены у тебя на коже.
— Они на мне, сколько я себя полдню. Великий Отец говорил, что это карта мира.
— Да, заявление вполне в его духе. — Стоуни чувствовал, что пот пропитал насквозь его рубаху, — Хотел бы я обнаружить где-нибудь здесь мистера Фэйрклофа, Стив. Я бы, так сказать, расширил бы его горизонты.
— А что мы собираемся здесь делать? — спросил Стив почти беззаботно. Он разглядывал ограждение из цепей, наспех возведенное и увешанное табличками, запрещающими проход. Какой-то умник, может быть ребенок, разрезал цепи, и ограждение стало похоже на огромную взорвавшуюся паутину. Дальше на дороге забор был полностью снесен. Жадные лианы поглотили все, что от него, оставалось.
— Мы собираемся осмотреть дома.
Они поехали по тому, что некогда было Уотер-стрит. В темной мостовой зияли дыры, торчали корни высокомерных дубов. Вместо главной площади была грязная площадка; выдернутые £ корнем деревья гнили рядом, заросшие лишайниками и папоротниками, словно лес с северо-западного конца города наконец-то через сотни лет взял реванш. То, что было когда-то публичной библиотекой Стоунхейвена, превратилось в груду развалин.
— А вот здесь было почтовое отделение. — Стоуни указал на другую сторону площади. — Там стояли три церкви.
Но церкви стояли и до сих пор, только шпили и кресты провалились, двери были сорваны с петель, и витражные окна вылетели много лет назад.
— Я хочу посмотреть на океан. — Стив захлопал в ладоши. — Я никогда не видел океана.
— Ладно, — согласился Стоуни.
Он вел «мустанг» в сторону мыса Лэндс-Энд. Машина была на последнем издыхании. Стоуни догадывался об этом по тому, как она преодолевала ухабы и колдобины на разбитой дороге. Ему казалось, что он чувствует запах горящего бензина, но поскольку ни один индикатор не работал, он не мог определить, что же именно не в порядке. Этот классический экипаж был при смерти, но машина сделала необходимое Стоуни дело. Она дотащила их сюда.
Вдоль дороги не было ничего, кроме фундаментов домов и развалин, словно сюда упала бомба Природа начала отвоевывать обратно свои территории.
Тоненькая поросль молодых деревьев поднималась над виноградными лозами и сухой травой. Живые изгороди разрослись во все стороны и ползли, пробиваясь сквозь старый гранит. А потом они подъехали к волнолому с видом на пролив.
— Ух ты! — воскликнул Стив, опуская стекло со своей стороны, — Ты только посмотри! Никогда еще не видел Атлантического океана!
— Ты его и не видишь, это Авалонский пролив, — пояснил Стоуни. — Видишь те острова?
— Вижу.
— Вот там ты родился, — сказал Стоуни, закрывая глаза, чтобы прогнать картину из прошлого.
Он не хотел об этом вспоминать.
— Давай выбираться отсюда. Нам надо еще в одно место, — сказал Стоуни через минуту.
Воздух был свежий и прозрачный, он вытеснял сигаретный дым из легких и приносил с собой множество болезненных воспоминаний. Вкус свежей рыбы, соленой воды, когда они с Лурдес купались на маленьком пляже. Этим самым воздухом он дышал, когда они занимались любовью и зачали этого самого ребенка.
Машина издохла в четверти мили от мыса Джунипер, так что дальше им пришлось идти пешком. Стоуни завернул маленькую бомбу в газету. Потом достал свои чемоданы и поставил на капот. Открыл их, вынул из одного охотничий нож.
— Это нож моего брата, — пояснил он. — А до того он принадлежал моему отцу. Он испачкан кровью невинной жертвы. Полагаю, это вполне достойное мифологическое оружие, не хуже любого другого. Ты знаешь какие-нибудь греческие мифы?
Мальчик («Нет, называй его Стив. Ты можешь. Он Став. Он твой сын») пожал плечами.
— Так вот, — начал Стоуни, вынимая пистолет и пристегивая к ремню, — был один парень, которому нужно было убить одну по-настоящему жуткую женщину. Вместо волос у нее были змеи, половина тела как у ящерицы, а ее взгляд превращал человека в камень. Это было чудовище по имени Медуза Горгона.
— Я видел таких женщин среди Восторженных, — пошутил мальчик.
— Ага, но эта была опасна, и парню нужно было отрезать ей голову, не глядя ей в глаза.
— По-моему, это трусость, — заметил Став.
— Верно, — засмеялся Стоуни. — Видишь вон там дом? — Он показал ножом.
Стив кивнул.
— Это дом, где держали твою мать.
Стив выслушал эта слова, а затем поднял глаза на отца.
— Зачем ты все это делаешь? Ты так долго вез меня сюда, а я никак не пойму зачем.
Стоуни открыл рот, чтобы что-то ответить, но передумал.
— Я раньше уже убивал людей, — сказал мальчик, когда они двинулись к развалинам особняка Краунов. Свет утреннего солнца разливался по горизонту, отчего лес слева казался совершенно плоским. Он был похож на рисунок со спины мальчика. Он был почти нереален. — Я причинял им боль.
Великолепный день, как раз подходящий для их предприятия.
— Я знаю, — отозвался Стоуни беспечно. — Это Лунный огонь.
— Что?
— Лунный огонь. Он похож на выхлоп. Вот, например, те люди из Техаса, откуда я забрал тебя. Они ведь были уже мертвы, когда я пришел?
Стив кивнул, глаза его наполнились слезами.
— Они называли это Светом Азраила Светом, исходящим от ангела Смерти.
— Какого только дерьма не бывает. — Стоуни передернул плечами. — Но они сами призвали его себе на головы. Нельзя отпереть клетку тигра, надеясь, что тигр, может быть, на тебя не набросится.
— Ты собираешься меня убить, да? — спросил Стив, когда они подошли к дому. — Ты привез меня сюда, чтобы… убить?
— Ты даже не знаешь, кто ты такой, — ответил Стоуни. — Тебе многое известно, но об этом ты понятия не имеешь.
— Я знаю, что они поклонялись мне.
— Слабаки. Идиоты. Придурки, — закивал Стоуни. — А те, кто не входит в их число, как Алан Фэйрклоф, использовали тебя. Он тоже был по-своему слаб.
— Я Пророк, — заявил мальчик.
— И о чем ты пророчествуешь?
— О… о…
— Они вбили тебе в голову столько ерунды. А правда состоит в том, что ты мой сын, но только ты не должен был родиться.
— Мне говорили, что мой отец злой.
— Неужели? Что значит злой? Причиняет боль? Убивает?
— Если убийство праведное… — начал мальчик, Стоуни протянул свободную руку и схватил его за плечо.
— Что ты подразумеваешь под праведным убийством?
— Когда смерть насылается живым богом или обрушивается в виде молнии на грешников! — выкрикнул мальчик явно заученные слова.
— Тогда убей меня. — Стоуни покачал головой. Он посмеивался, в основном над собой, вспоминая драму детства: любой ребенок считает себя центром собственной вселенной. — Малыш, тебе нужно многое узнать о том, как люди могут тебя использовать. Люди заявляют, что они веруют в Иисуса и в Бога, а потом делают кошмарные вещи, потому что в глубине души каждый считает, Стив, что именно он должен быть Королем Горы. А чтобы стать Королем Горы, нужно надрать задницы всем остальным.
Стив казался задетым. Лицо его искривилось, будто он собирался заплакать. Они его испортили, эти сектанты. Они мяли и тискали его растущее «я», пока оно не сделалось чахлым и уродливым. «Будь ты проклят, Алан Фэйрклоф, за то, что сделал это».
— Они меня не использовали. Они меня любили.
— А ты любил их, — кивнул Стоуни, — Я видел в той лачуге, откуда увез тебя, пожилую женщину. Как ты ее называл — «бабуля»? Она утешала тебя, когда тебе было грустно? Но когда я пришел, ты ведь уже убил ее. Ладно, конечно, это был Свет Азраила Подобными библейскими названиями прикрывается множество грехов, правда? Она просто истекла кровью. Мне не пришлось сражаться с ней. Она уже была мертва.
— Иногда… — произнес мальчик. — Иногда оно вырывается.
— Да, случаются утечки, я знаю. Я учился так же, как и ты. Иногда ты делаешь что-нибудь, как думаешь, хорошее, а сила утекает. Ты воображаешь, что исцеляешь кого-нибудь, или призываешь дождь на иссохшую землю, или…
— Спасаешь щенка. Вот, что я сделал. Я увидел, как человек насмерть забил щенка, и тогда…
— Конечно, я знаю, — прервал его Стоуни. — Был там Ты думал: «Если я заставлю его остановиться, если верну обратно щенка, целого и невредимого, тогда, может быть, на этот раз оно не ускользнет. Если я просто сделаю так, чтобы эта маленькая девочка с искалеченными ногами выздоровела, оно не утечет. Если я избавлю от боли этого старика, может быть…» — Стоуни оборвал фразу. — Я всю свою жизнь старался жить подальше от остальных людей. Только так я не позволяю ему утекать.
— Ты сказал… ты сказал, что живешь в каком-то городе.
— Да, но только когда ты такой, как мы с тобой, нельзя сказать, что ты живешь где-либо. Мой почтовый адрес Уинслоу, штат Аризона. Но я жил там в пустыне, гораздо дальше обозначенного места. Далеко. Хотя и не слишком.
— И как ты не позволяешь силе утекать?
Стоуни опустился на корточки перед мальчиком.
Взял его за плечи. Слезы катились у него из глаз, хотя он не мог понять почему. Он часто моргал, пытаясь загнать их обратно.
— Сынок, у тебя не получится.
Таблички перед входом больше не было, а сам дом походил на Парфенон, переживший века и толпы туристов: колонны уцелели, крыша была восстановлена, стены до сих пор стояли, но выглядел он так, словно из него высосали все соки.
Они молча прошли в зияющую дыру парадной двери.
Пурпурная темнота заполняла дом. Некоторые окна были забиты фанерой, в других до сих пор торчали клыки разбитых стекол. Крысиный и птичий помет повсюду, и мусор тоже: заплесневелые остатки пищи, обрывки и комки бумаги, кое-где по стенам были размазаны человеческие экскременты, словно кто-то пытался создать таким образом некое невнятное граффити. Разодранные занавески трепетали в утреннем ветру, словно крылья молей. Вонь стояла жуткая, она ходила волнами вместе с воздухом.
Стив поглядел на отца и взял его за руку, ища поддержки.
— Он дышит.
Стоуни посмотрел на него.
— Этот дом. Он дышит.
Стоуни ощутил, как при звуке голоса мальчика по спине побежали мурашки, руки покрылись гусиной кожей. Он посмотрел на потолок, который шел легкими волнами.
— Это она, — сказал он. — Кажется, что-то от нее еще здесь.
— Кто она такая? — спросил Стив.
— Она то, что мы пришли уничтожить, — ответил Стоуни. Он потряс зажатым в левой руке газетным свертком. — Это нечистый дом. Здесь бывали твой Великий Отец и остальные. Я тоже был здесь однажды. Смотри…
Он указал на угол той комнаты, где некогда была гостиная. Угол сочился какой-то клейкой жидкостью, стекающей каплями медленного дождя.
Стоуни ощутил, что коридор чуть вздрогнул.
— Бьюсь об заклад, кто-то из наследников Краунов до сих пор ошивается здесь, исследует это место, высматривает знамения. Здесь есть часовня. Туда-то нам и надо попасть.
Стоуни тяжело вздохнул Господи, вот он, тот миг, которого он со страхом ждал всю дорогу, возвращаясь сюда.
«Пора! — подумал он. — Сделай все сейчас!»
Войдя вслед за сыном в темноту часовни Краунов, Стоуни оставил газету на одной из скамеек. Затем сунул руку в карман кожаной куртки и достал наручники. Когда они звякнули, Стив обернулся. Его лицо даже в темноте часовни было видно отчетливо: оно выражало не страх, не потрясение, а смирение. Мальчик протянул руки.
Стоуни опустился на одно колено и заглянул в лицо своему сыну. Своему прекрасному обреченному сыну. Мальчику, который не должен был родиться, точно так же, как не должен был родиться и сам Стоуни.
Он пристегнул левое запястье мальчика к своей правой руке.
— Связаны вместе навеки, — прошептал он, прикоснувшись к щеке сына. — Ты и я, малыш.
— Насколько я понимаю, мы оба взлетим на воздух? — спросил Стив. — Ради этого ты привез меня сюда?
— Мы обязаны это сделать, — ответил Стоуни, протягивая руку, чтобы убрать с глаз мальчика отросшие пряди.
— Потому что это зло? Этот Свет Азраила?
Стоуни на мгновение задумался.
— Нет. Потому что его не должно быть здесь. Его не должно быть на Земле.
— Ну да, — согласился ребенок со вздохом.
— Ты ведь знаешь, что ты не такой, как все?
Стив медленно кивнул.
— Ты любишь меня?
Стив снова кивнул.
— Мне всегда хотелось иметь отца.
— Я люблю тебя, Стив. Ты мой единственный ребенок. Твоя мать была прекрасна. Она была самым удивительным и прекрасным созданием на всей нашей планете. Ты немного похож на нее.
— Но меня же не должно было быть.
В глазах ребенка застыли слезы.
Стоуни не смог устоять. Он притянул к себе сына и крепко обнял его. Наверное, все его слезы были уже выплаканы, потому что глаза его остались сухи, но ему казалось, что слезами обливается его душа, он чувствовал, как вся его плоть и дух взывают к Вселенной: «Зачем вы довели меня до этого? Зачем вы сделали это? Чем этот мальчик заслужил такое?»
Он сжимал сына в объятиях, пока не испугался, что вот-вот задушит его. Когда он выпустил мальчика, тот моргнул внутренней, прозрачной, парой век, на миг закрыл и снова открыл глаза. Теперь они были сухими.
— Я всегда считал себя пришельцем, явившимся с другой планеты. — Стив криво улыбнулся, но его лицо тут же снова обрело безразличное выражение. Он смирился со своей судьбой.
— Нет, ты не с другой планеты. — Стоуни утешал его, как мог. — Ты мой сын и сын своей матери. Но еще ты часть чего-то ужасного, какого-то эксперимента, затеянного этими людьми. Ты же знаешь Восторженных. Как они использовали тебя в своих обрядах? Использовали Свет Азраила, пока он не поглощал и их самих? Все эти люди, этот Фэйрклоф, Крауны, они пытались сделать и с некоторыми другими то, что сделали со мной, с твоей матерью и с тобой. Но ни разу не вышло. Не сложилось. Наверное, время от времени им почта удавалось. Они пытались и раньше, но…
И перед его мысленным взором замелькали образы, образы, которых он никак не мог видеть раньше, но они все равно пришли, словно то, что жило внутри него, демонстрировало историю подобных попыток: девушки с горящими телами, шестнадцатилетний мальчик, у которого внизу живота вдруг разгорелся огонь, поднялся выше до самого лица, пока сам он не превратился в пылающий столб…
— Ничего не получалось, пока они не изучили ритуалы, и тогда все, что им оставалось сделать, — это одного-двух человек, чтобы впустить это в мир. Этого было достаточно, чтобы оно обрело плоть, которой у него не было раньше.
— Что это за оно? — спросил сын, но Стоуни не ответил.
Он чувствовал то, о чем говорил мальчик, — дом Краунов дышал, пока Стоуни смотрел в пустые глазницы окон, где когда-то были витражи, он видел, как дом обрастает оболочкой, своим собственным витражом, пульсирующая жизнь обволакивала дом, который был не в состоянии умереть, не в состоянии сделать что-либо еще, только выжить.
Пока Стоуни распаковывал маленькую бомбу, пользоваться которой его научил чокнутый подрывник Свинк, мальчик внимательно смотрел. Это был дешевый механизм, он мог бы применить его и раньше, но он знал, что ради Лурдес, ради своего сына должен сделать это именно здесь. Это место, эта земля были запятнаны прошлыми преступлениями против природы. Это было нечестивое святилище. Вернуть его туда, где оно зародилось, — именно это пытался сделать своими ритуалами Фэйрклоф, Загнать это в проклятое место, в нечистое место, в землю, которую обходили стороной даже местные, потому что эта земля принадлежала дьяволу, это ее называли словом, означающим «иди один». Когда Стоуни извлек бомбу, осторожно расправил провода, осторожно достал небольшой таймер, который отсчитает время до взрыва, его сын прошептал:
— Папа, я люблю тебя, не делай этого, я не хочу, чтобы было больно…
Стоуни запустил таймер. Десять минут. Этого достаточно, чтобы сказать миру «прости», попрощаться с сыном, с тем, что жило в этом доме.
9.33
Он поглядел на цифры на циферблате часов, на испаряющуюся жидкость, которая расползалась лужей вокруг алтаря часовни.
9.25
Услышал, дыхание некоего чудовища, живой постройки, окружающей их, содержащей их в себе.
9.00
Девять минут — и все будет кончено.
Девять минут — и тишина.
Прошла целая вечность, пока таймер отсчитал пять минут. Стоуни казалось, что он не может больше сдерживать то, что таил в себе столько лет, пронес через такую боль и расстояние.
— Должно же прийти спасение! — прокричал он в темноту. — Не может не прийти после всей этой боли! Не может быть, что все это просто так! Должна же быть какая-то цель! — Он рубанул кулаком, увлекая вниз и руку сына, и мальчик вскрикнул, словно от боли. — Должно быть спасение! Я не верю, что можно зайти так далеко и не обрести его! Не могу даже представить! Я знаю, что здесь было! Я знаю, что я выпустил на свободу!
И тут рядом с ними, заполняя собой часовню со всеми ее тенями, зазвучал женский голос.
— Я знала, что ты вернешься.
Стоуни обернулся и впервые за двенадцать лет увидел ее лицо — лицо, которое было заслонено другим лицом, словно растущая внутри куколки бабочка под шелковистым покровом кокона.
Призрачная тень обрывка воспоминания, а потом ничего.
Лурдес.
За долю секунды Стоуни Кроуфорд вспомнил ту ночь, погребенную в памяти много лет назад и мгновенно возрожденную ее взглядом.
Ночь перед Хэллоуином, ему пятнадцать лет, и он наблюдает, как почти прозрачная жидкость толчками проходит по синим и красным венам во внешнем покрове, в тонкой оболочке, которая заключает в себе тело Лурдес. Он рыдает от невозможности прикоснуться к ней, от боязни, что эта штука, эта жидкая среда, омывающая ее, пульсирующая и вспыхивающая красным, розовым и синим, причиняет ей боль. Когда его рыдания стихают, другая девушка, Диана Краун, легко касается его плеча.
— Она сейчас прекраснее, чем любое человеческое существо с начала времен. Твой сын не дает ей умереть, — сказала Диана.
Стоуни чувствовал теплое дыхание на своей щеке, он чуть отодвинулся, чтобы оказаться подальше от нее.
— Что ты сделала? — выдохнул Стоуни.
Ему показалось, что собственные слова сейчас задушат его. Он не мог отвести глаз от Лурдес. Ему на миг вспомнилась Белоснежка из сказки, которую он читал в детстве, как она спала в стеклянном гробу. Вот на что это похоже, будто бы она спит под стеклом или под слоем воды…
Диана тихонько засмеялась, но ее голос странным образом успокаивал.
— Ничего. Все это делает твой ребенок внутри ее. Если ты попытаешься нарушить оболочку, и она, и ребенок погибнут в тот же миг. Этот кокон поддерживает ее жизнь. Ведь этого ты хочешь, правда? То, что заключено в тебе и во мне тоже, ты сумел передать, чтобы обеспечить нам будущее среди этих тварей…
— Этих тварей? В тебе… и во мне?
Он посмотрел ей в лицо. Он не был потрясен, он не плакал. Он ощущал, как внутри него все холодеет, словно он превращается в камень.
Диана Краун была прекрасна. Разумеется, он видел ее в городе летом, не часто, но время от времени встречал, проезжая на велосипеде мимо ее дома, или в магазинах, когда она выбиралась в город за покупками. Конечно, она была красива, только ему она всегда казалась холодной и непривлекательной, но сейчас он увидел в ней кое-что еще. Словно тлеющие угли мерцали у нее под бледной кожей. На ней было тонкое белое платье с глубоким вырезом, он видел вздымающиеся полукружия ее грудей, гладкую молочно-белую кожу…
Ее светло-голубые глаза горели каким-то внутренним светом.
— Кто ты, черт возьми, такая? — спросил он или подумал, что спросил, потому что не услышал собственного голоса.
Она улыбнулась и стала еще ближе и теплее, чем ему хотелось бы. «Это сон. Я сплю, и все это мне снится».
— Я твоя Сестра, — ответила она, протягивая руку, чтобы коснуться его.
Когда она дотронулась до него, он ощутил удар током. Попытался отстраниться, но, кажется, электрическая цепь накрепко соединила их.
Потом все кончилось.
И он все узнал.
Ее голос звучал теперь в его голове, и пока она говорила, перед его мысленным взглядом мелькали картинки того, о чем она рассказывала…
— Мы наполовину брат и сестра, Стоуни. Я родилась за пять лет до тебя, моя мать и есть моя биологическая мать. А мой отец… вот это будет непросто понять… только во мне что-то неправильно, то, что правильно в тебе. Я вышла не такой хорошей, как им хотелось, Краунам, но они любили меня, воспитывали меня, ведь я была их крови. Я была здесь, когда ты был зачат, Стоуни, и когда ты родился. Это было самое прекрасное действо, когда-либо совершаемое человеческим существом, это был звездный час всех, кто живет лишь в плоти, этих животных, окружающих нас. Твой отец…
— Аужонни Миракл?
— Да, он был прекрасный, умный…
— Джонни был умный?
— Момент, когда человек, входит в контакт с божеством, может уничтожить любого, но он не уничтожил Джонни. Джонни происходит из рода неистовых, он той же крови, что и один древний бог, гораздо более древний, чем тот, кому поклоняются люди, сами Крауны толке из этого рода. Изначально они были Крауниншильдами, Стоуни, уважаемое семейство, а еще раньше их фамилия была Сакре-Круа, а до того они звались…
— Ты смеешься. Ты ненормальная…
Стоуни едва не задохнулся, мысленно увидев толстый гвоздь, который забивали куском плоского камня, прикрепляя человеческое запястье к кресту посреди большого, бесконечного, сада.
— Иисус Христос…
— Нет, не Иисус Христос, Стоуни. Гораздо раньше на западе нынешней Франции жил бог, который обходил дозором сады и поля, оберегал все, что только можно вырастить, бог, который правил только один сезон, а затем его убивали люди, бог, которого ритуально распинали каждый год, чья кровь орошала землю…
— Замолчи! — Стоуни зажал уши руками, зажмурил глаза, пытаясь избавиться от звука и образов, обрушившихся на него.
— Это всего лишь легенда, подтверждающая, что Джонни из того же рода, это просто легенда, которая говорит, что Джонни первый сын первого сына первого сына… и все они восходят к Сакре-Круа, Священному Кресту…
Священный Крест… Он вспомнил слова Норы, слова заполнили весь его разум. Сакре-Круа. Пугало. Краунинишльд, Краун, родословная Человека-Хэллоуина.
— И ты тоже, Стоуни, первый сын, как и твой ребенок в утробе Аурдес. Ты потомок королей богов. Знаешь, почему его назвали Дясонни Миракл? Знаешь? Ты знаешь, что он у мер, когда ему было семнадцать, сбитый машиной на шоссе? И все эти люди решили, что он мертв. Они приняли его за покойника и похоронили, а он восстал из мертвых, выкарабкивался из-под земли как ненормальный, он вернулся в город весь покрытый землей из собственной могилы, улыбающийся, словно ничего не случилось, и все его раны каким-то образом затянулись. Это было чудо. Но только первое чудо, Стоуни. Второе чудо произошло, когда он зачал ребенка с твоей матерью.
— Кто моя мать?
Она улыбнулась.
— Твоя мать и мой отец одно и то же существо. В мире чистого свечения нет различия по полам. Но ты совершеннее меня, Стоуни. Я родилась не из ее утробы, а всего лишь из семени ее чресл. Ты был рожден из нее, ты питался ее кровью, ты родился плотским от того, что не имеет плоти. Я так долго ждала встречи с тобой, Стоуни, чтобы поговорить. Я ждала так много лет, чтобы по-настоящему полюбить своего брата.
Голос в его голове умолк.
Диана стояла перед ним, кажется, вполне обычная. Тусклый свет, исходящий от постели, слабо освещал спальню.
— Это все ты, Стоуни, — сказала Диана. — Вот почему она не умрет. Это все ты. Ты посеял семя величия, поселил в ней Божественный Огонь… Она теперь не принадлежит к обычным людям, к ней прикоснулся бог.
— Что за… — начал Стоуни, сопротивляясь мощному желанию сдаться, выжимая последнюю каплю силы, которая еще оставалась в нем. — О чем ты говоришь?
— Ты Человек-Хэллоуин, Стоуни. В тебе течет та же кровь, а твоя мать была…
Стоуни зажал уши руками, чтобы не слышать ее, его тело непроизвольно подрагивало, в голове стучали копытами дикие лошади, ощущение было такое, что мир треснул и трещина все растет, а из нее выползает ад. «Что, мать вашу, происходит?»
Она протянула руку, коснулась его лба.
— Пора, Стоуни. Пора уже снять маску, показать, кто мы есть, стать свободными. Тебе покажется, что ты первый раз в жизни дышишь по-настоящему. Нам обоим так покажется. Ритуалы…
— Ритуалы?
— Ритуалы — ключи, которые отпирают множество дверей, — шепотом произнесла она, впиваясь в себя ногтями. Тонкая струйка крови побежала там, где ногти расцарапали кожу. — Фэйрклоф знает их. Он знает, как открыть… — Она улыбнулась, сверкнули белые зубы. — Знаешь, Стоуни, я была там, когда твой брат резал ее. Окровавленная, твоя подруга была прекрасна. Он ударил ее больше ста раз. Кровь лилась по всему ее телу, она проникла в нас, мы были помазаны ее кровью…
Стоуни чувствовал., как что-то разрастается в нем. Он выхватил нож Вэна.
— Лучше заткнись!
— Это тот самый нож, — сказала Диана — Тот самый. Твой брат рассказал, что он чувствовал, убивая ее? Как у него от этого встало? Как он ощущал волну за волной…
Стоуни шагнул к ней, угрожающе подняв нож.
— Лучше заткнись! Я не желаю слушать…
Ее голос звучал у него в голове, рассказывая, показывая ему все…
Вэн втыкает нож в грудь Лурдес…
Взгляд, полный ужаса, боль, страх Лурдес, которая пытается закричать, но нож вонзается ей в горло…
— Нет! — закричал Стоуни, зажмурив глаза, а когда открыл их, оказалось, что он же вонзил нож в Диану.
Мгновение он недоуменно смотрел на собственный кулак, сжимающий нож. «О господи, что, черт возьми, происходит? Что я наделал? Что это такое?»
Он поглядел ей в глаза.
Спокойствие охватило его, потому что в голубых озерах ее глаз он увидел теплоту и, да, даже любовь.
— Ты сделал то, что нужно было сделать, — шепотом сказала она.
Очнувшись, он выдернул нож, раскрыл рот, чтобы заговорить, но только слабый вздох слетел с его губ.
Он услышал треск, будто разрывалась бумага, потом послышался звук выплескивающейся воды и грязи…
Диана Краун разрывала собственную плоть около сердца, в том месте, куда вошел нож…
Яркий свёт паучьей сетью расползся по ее телу, поднялся до лица, вспыхнул в глазах…
Она начала…
«О боги, нет!»
…Вылезать из кожи, пока всполохи сбегали вниз по ее лицу, к подбородку, затем на шею и туда, где зияла рана…
ЛУННЫЙ ОГОНЬ!
ЛУННЫЙ ОГОНЬ!
Что-то в нем хрустнуло, он попытался сжаться в комок, в позу зародыша…
«НЕ ЖЕЛАЮ НА НЕЕ СМОТРЕТЬ.
НЕ ХОЧУ ЕЕ ВИДЕТЬ.
ТОЛЬКО НЕ ТО, ВО ЧТО ОНА ПРЕВРАТИЛАСЬ.
ТОЛЬКО НЕ ЭТО».
Тошноту поднималась от желудка к горлу, но он сдержал ее и заставил отступить.
«НЕ СМОТРИ НА НЕЕ, НЕ БУДЕШЬ СМОТРЕТЬ — НЕ УВИДИШЬ…»
— Плоть — это лишь оболочка, покрывающая нас драпировка, — невнятно пробубнило существо, которое было Дианой, когда вспышка Лунного огня окончательно поглотила кровоточащую эластичную кожу…
ИЗГНАННИК ГЛЯДЕЛ НА НЕГО ГЛАЗАМИ, ПОЛНЫМИ ЛУННОГО ОГНЯ.
«Что ты такое?
Что, черт побери, все это значит?»
Ее тело обратилось в нечто, похожее на сонм вращающихся пылающих молекул, тысячи светлячков кружились, образуя облако в форме тела молодой женщины, которая…
«Открылась. Освободилась».
Она отвечала ему внутри его разума:
«Мы то, чем люди лишь мечтают стать. Нас коснулся Божественный Огонь, Стоуни, тебя и меня. Тысячи лет назад люди и боги были равными, но эра магии и богов надолго позабылась, до этого мига, Стоуни, до этого мига! Ты самый сильный из нас, только ты не знаешь того, что внутри этой слабой человеческой плоти скрывается Божественный Огонь иных миров! Мы с тобой первые, и твой ребенок, зреющий в ней, означает для нас будущее. За нее не беспокойся, она ничего не чувствует. Для нее все похоже на крепкий сон, а когда она проснется, то не вспомнит ничего, но принесет тебе ребенка, и в этом ребенке будет течь твоя кровь…
Они десятилетия потратили на то, чтобы осуществить подобное рождение, но ничего не получалось. Молодые девушки сгорали в этом огне и не могли зачать… Но потом появились мы, ты и я… Они думали, я не смогу это сделать, но у меня получилось… и у тебя тоже… а они…»
Стоуни закричал:
— Кто эти «они»?
Существо, стоявшее перед ним, существо, вокруг которого полыхала огненная аура, раскрыло рот и ответило:
— Посвященные. Верующие. Те, кто верит, те, кого оно коснулось.
— Что коснулось?
Свет существа задрожал, сделался кроваво-красным, глаза его были мрачными и — недобрыми.
— Твоя мать. Твоя настоящая мать.
— Кто моя мать? — выкрикнул он, и от его крика порыв мощного ветра ударим в окно, через разбитое стекло в комнату упала маленькая птичка со сломанной шеей. Ветер ворвался в разбившееся окно, занавеска заколыхалась, казалось, что весь воздух вытянуло из комнаты этим ворвавшимся и снова унесшимся ветром.
— Кто моя мать?
Затем существо, бывшее Дианой, подхватил порыв ветра, оно замерцало перед Стоуни…
То, что было под прозрачной кожей, хрупкой, как стекло, пошло красными и желтыми пятнами, заискрилось, разделяясь…
«Отпусти свой разум, Стоуни. Освободись. Выпусти Человека-Хэллоуина из тюрьмы, выпусти распятого на Священном Кресте, ты ведь священный, более других возлюбленный Вечностью, ты и чудо, и человек, и бог, выпусти их всех, твои мучения проистекают из этой тайны. Узнай ее, отпусти…
Ты священ».
И словно алые-алые маки вдруг распустились, раскрыли чашечки, лепестки…
«Люди приносят себя в жертву нам. Мы боги. В нас будущее самой жизни. Мы само Творение!»
…По всему ночному небу капельками крови разнеслись по ветру, а затем тысячи огоньков красного света, бывшие Дианой, вернулись и засветились под потолком, с которого начали стекать багровые капли.
Страх сжимал горло Стоуни, проходил волнами по позвоночнику, кровь пульсировала в голове.
«Она в крови, наша сила, наш свет, и теперь она смешана с человеческой кровью. Мы вечны и смертны в одно и то же время».
И Стоуни больше не боялся, больше не испытывал страха, ночной кошмар ослабил хватку.
Тот свет, который заключал в себе бывшую Диану Краун, пылью рассыпался по полу. Ее голова со стуком упала на пол, челюсть отлетела. Пар повалил от внутренностей.
Стоуни развернулся к тому, во что обратилась Лурдес, опустился на колени рядом с кроватью. Пот высыхал на шее. Он сложил молитвенно руки, произнес две-три молитвы, какие сумел вспомнить.
У него над головой с потолка сыпались искры, падали с другой стороны кровати, складываясь в очертания Дианы Краун, теперь словно сделанной из расплавленного серебра с желтой аурой огня вокруг тела.
— Обряд завершен, брат. Сегодня ночь сбора урожая. Нам принадлежит весь Стоунхейвен, и все, кто живет здесь, предназначены для нашего удовольствия.
— Кто ты, черт возьми? — выдохнул он.
— Я бог. — Она облизнула светящиеся губы. — И я жажду своей паствы.
Металлическая кожа полыхнула алым светом, снова рассыпалась огненными искрами, светлячками, нет, скорее горящими осами, и все они устремились в разбитое окно. И голос ее теперь походил на жужжание осы.
— Со мной, брат, со мной, я покажу тебе, что такое радость освобождения, которой не знают даже боги!
Стоуни поднялся и побежал вслед за роем, но вьющиеся огоньки уже унеслись в ночь, промчались над водой, устремляясь к поселению.
— Нет! Диана!
Он услышал одиночный крик, крик ребенка, который сунул руку в осиное гнездо.
Он молился Лурдес: «Я не позволю им причинить тебе боль. Я знаю, ты меня слышишь, Лурдес. Я люблю тебя. Господи, я люблю тебя больше всего на свете. Ты, я и наш ребенок, мы как-нибудь преодолеем все это, как-нибудь…»
Потом он услышал новые крики, эхом разносящиеся над водой, они доносились из поселения.
Он протянул руку и коснулся края мерцающей оболочки, покрывающей лицо Лурдес. Тонкая рябь, словно это было желе, прошла по поверхности. Она раскрыла глаза, пустые, глядящие в водянистое нечто, окружающее ее.
Эта пленка оберегает ее.
— Лурдес, прости меня. Мне нужно идти. Я должен найти помощь. Хоть какую-нибудь…
Стоуни понятия не имел, куда ему идти за помощью, к кому обратиться. Подумал о полицейском из Мистика, но это было слишком далеко. Какая-то часть его хотела убежать в лес и спрятаться там. Он вспомнил о Норе. Интересно, может ли она помочь и чем? Как можно бороться с кошмаром? Как остановить то, во что превратилась Диана?
И тут собственный голос ответил ему:
«Ты же Человек-Хэллоуин.
Вспомни историю.
Вспомни, что он сделал..
Ведь тебе рассказали не все, правда? Эта история не о том, как Дьяволенок убивал детей или распинал нехороших взрослых. И дело тут не в мести, хотя Нора рассказывала именно об этом.
Нет, эта история была рассказана тебе, чтобы подготовить тебя кое к чему.
Человек-Хэллоуин… Священный Крест… родословная Посвященных. Святых.
В истории говорится, что Дьяволенка убили и похоронили. Но он восстал из мертвых, наполненный громадной силой. И впал в кровавое неистовство.
Но так ли это?
Может быть, все Крауниншильды, и все Рэндаллы, и прочие семейства, жившие в поселении, сотворили…
…Некое зло?
И вот однажды Человек-Хэллоуин остановил это зло. Они нашли способ дать ему жизнь, открыли какую-то запретную тайну для своего зла, своей веры, некий способ вселить нечто сверхъестественное в Диану и в меня самого».
Слова Норы звучали так:
«Человек-Хэллоуин… Ему тысячи лет. Это король, который был принесен в жертву и чья кровь способствует росту. Он волшебное существо. Он Человек-Хэллоуин. Ты должен понимать, все, что нам известно сейчас, покрыто толстым слоем пыли. Но в один прекрасный день каждый из нас вдруг прозревает…
Когда поднялось солнце, люди начали выходить из домов, и их глазам предстали жертвы ночного кошмара. А поскольку в те времена все дома поселения стояли вокруг площади, то даже те, кто не выходил на улицу, все равно увидели сотворенное Человеком-Хэллоуином.
Со связанными ногами, будто свиньи, двенадцать мужчин и женщин — горожане, истово верующие, те, кто в церкви говорил с Господом, кто каждый день целовал распятье, кто был самым набожным и ревностным, — свисали с двух больших дубов. Глотки у них были перерезаны, а земля под ними насквозь пропиталась вытекшей из тел кровью. Между деревьями был установлен большой крест, а на нем, прибитый кольями, висел старый Жнец Крауниншильд. Глаза и рот у него были зашиты наглухо, ночная рубаха разодрана.
А на груди вырезаны слова «Я пришел спасти вас».
Одному из моих предков пришлось на следующий день провести обряд, чтобы удержать старого бога в этой плоти и вернуть в сырую землю, где он мог бы покоиться дальше…»
— Мне нужно отыскать Нору, — произнес Стоуни вслух.
«Все это время она пыталась объяснить мне, кто я такой, предупредить меня».
Джеральд и Энджи Кроуфорд снова принялись за свое: сцепились, как дикие копией, не подозревая, что если бы они перешли из кухни в гостиную или хотя бы вышли в узкий коридор перед лестницей, то увидели бы кровь на ковре, кровь на полу и на лестнице, нашли бы своего мертвого и истерзанного сына Вэна. Но вместо этого Энджи орала на Джеральда, от которого несло рыбой, виски и духами другой женщины, а Джеральд орал на Энджи, потому что ужин не готов, в доме воняет и где, черт побери, носит детей? Когда из кухонного окна вылетели и разлетелись во все стороны стекла, Энджи сначала подумала, что мимо ее лица пролетел метеорит, слегла опаливший кожу.
Энджи посмотрела на Джеральда, он посмотрел на нее. Глаза обоих были широко раскрыты, но во взгляде Джеральда угадывалось еще и подозрение, словно он был готов обвинить в появлении метеорита ее, как обвинял во всех прочих грехах.
Огненный шар взорвался, превращаясь в колонну, и когда Энджи как следует всмотрелась в него — она точно разглядывала его не одну минуту, хотя и твердила себе, что он явно каким-то образом гипнотизирует ее, — она ощутила, как кухня закружилась. Она слышала крики Джеральда с другой стороны кухни, но чудесный огонь разветвился как дерево и вдруг она оказалась совсем в другом месте, перенеслась на двадцать лет назад, во времена, когда дежурила по ночам в доме Краунов, следя за тем, чтобы старой миссис Краун нормально подавался кислород, брала у нее кровь на анализ, массировала ей ноги, если их сводила, судорога. Энджи обернулась и увидела Диану Краун — ей было года три, по лицу у нее была размазана кровь.
— Что с тобой случилось, дорогуша? — спросила Энджи.
Диана, самая прелестная в мире маленькая девочка, похожая на куклу, подняла на нее невиннейшие глаза.
— Я просто пила кровь отца Джима. Он мне позволил.
Энджи уставилась на нее, не зная, улыбаться ли ей, смеяться ли шутке маленькой девочки.
Потом за спиной Дианы появился мистер Краун, одетый в темный костюм.
— Привет, Анджела, — сказал он, кивая. Потом взял Диану за руку. — Идем, детка, нам пора на церемонию.
— Кто-то женится? — поинтересовалась Энджи.
Она услышала сдавленный звук, который издала лежавшая на кровати престарелая миссис Краун, и обернулась посмотреть, что случилось.
Миссис Краун, которая уже не могла говорить, немного приоткрыла рот, напомнив Энджи вытащенную из воды рыбу. Глаза ее широко раскрылись от непонятного ужаса.
Энджи была уверена, что миссис Краун произносит губами: «Убей меня».
Потом картинку из прошлого охватило пламя и Энджи услышала крики Джеральда Она снова была в своей кухне, над мужем носились осы и шершни — они пролетали так быстро, что казалось, будто его атакуют вспышки лазера.
Потом Джеральд загорелся, подбежал к ней, набросился, раздирая ее тело горящими пальцами и зубами.
Она отбивалась от него изо всех сил, но вокруг нее заплясал огонь, охватил ее, и когда глаза плавились от жара, Энджи ощутила вкус раскаленного докрасна угля смерти.
То, что было Дианой, а теперь стало Светом Азраила, пронеслось по дому, поджигая его, поджигая траву, понеслось к другим домам, яростно пританцовывая, а с неба начали падать капли дождя.
Когда загорелись дверные проемы и окна, по всей деревне зазвучали в ночи крики, но вот что странно: когда эти крики донеслись до Мистика, Стонингтона и других поселений и городков на побережье, они слились в некий гимн, будто бы целый город где-то вдалеке распевал хвалы Господу.
Стоуни подошел и посмотрел на Лурдес, ее глаза открывались и закрывались, как будто какое-то невидимое течение поднимало и опускало ее веки.
— Я люблю тебя, Лурдес. Я придумаю, как сделать, чтобы ты была в безопасности. Обещаю.
И он побежал во весь дух прочь из спальни, вниз по лестнице. Ему показалось, он слышит какой-то хорал — только кому бы здесь петь? — доносящийся с другой стороны дома, но не стал ничего выяснять. Он выбежал на крыльцо, бросился вниз по ступенькам к машине матери. Завел ее и выехал на проселочную дорогу.
Слева от себя он заметил, что вдоль мыса Лэндс-Энд горят дома, но ему было все равно, ему было совершенно наплевать на то, что происходит с другими…
Единственное, что волновало его, — Лурдес. Лурдес и причина всего этого.
Кому-нибудь придется объяснить ему, в чем причина.
Хижина Норы стояла темная и молчаливая. Он толкнул дверь, задыхаясь, и быстро схватил длинную спичку, зажег свечу, стоявшую у порога. Когда разгорелся маленький огонек, он обошел с ним вокруг кровати, вокруг ткацкого станка, но Норы нигде не было.
Однако на маленьком столике рядом с кроватью лежала записка, начатая и оборванная на середине предложения. Корявым почерком, лучшим, на какой была способна Нора при своей слепоте, было написано:
Он поставил свечу на записку.
Он потерял способность чувствовать, а его разум, кажется, жил своей собственной жизнью.
Через минуту он ушел из хижины, пошел через темный лес обратно к машине.
Крики, доносящиеся из поселения, сделались громче, он знал, существо, высвободившееся из тела Дианы, собирает с городка урожай, но ему было наплевать, он даже и не думал, что что-то в этой жизни может настолько мало его тревожить.
Он мечтал о том, чтобы поспать или даже умереть.
Даже смерть была бы сейчас облегчением.
«Но как же Лурдес?
И твой ребенок?
Я просто хочу умереть». Он услышал, как порыв ветра закрыл дверь в доме Норы и снова открыл. Стоуни обернулся на звук, свечу задуло ветром В дверном проеме стоял незнакомец, какой-то силуэт в лунном свете.
— Стоуни, — произнес человек, стоявший в двери, с явным британским акцентом — Пойдем. Настало время тебе узнать, кто ты такой. — Еще он сказал: — Она нуждается в тебе. Ты нужен Лурдес, Она не выживет, если тебя там не будет.
А затем, словно в сказанном им только что не было ничего странного, человек добавил:
— Слушай, дождь начинается. С моря идет шторм. Пойдем, Стоуни. Пора тебе познакомиться со своей матерью.
Тучи заволакивали громадную полную луну и голые деревья, залитые лунным светом. Они шагали по проторенной тропинке вдоль болота, через лес. Накрапывал дождь, ветер на какое-то мгновение затих.
Стоуни ощущал, как огромная тяжесть скапливается у него в душе. Желание бежать быстро прошло, а вот желание умереть осталось. Лурдес — вот что занимало его. Он вернется и постарается забрать ее из этого места, из этого сумасшедшего дома, из этого кошмара. Он не имеет права оставлять ее там…
Незнакомцу, идущему рядом с ним, было лет шестьдесят — худощавый, с коротко подстриженными седыми волосами, в белой рубашке, заляпанной темными пятнами. Казалось, что от лунного света он светится сам, поглощая ночь.
— Я понимаю, что все это может шокировать. Нам следовало лучше подготовить тебя…
— Кто вы? — спросил Стоуни без всякого интереса в голосе. Он скользил взглядом по темной тропинке, наблюдая, как лунный свет выгрызает зубцами силуэты деревьев и ветвей.
— Алан Фэйрклоф. Я…
— Мне начхать. — Стоуни вышагивал чуть впереди незнакомца.
— В один прекрасный день твое настроение изменится. Твоя неподготовленность была частью ритуала. Если бы ты все знал, ты не стал бы якшаться с нами. Наверное, не зачал бы ребенка. Ты понимаешь, что это значит?
— Так вы тоже один из этих одержимых?
Алан Фэйрклоф не отвечал, пока они не вышли из леса и впереди не появился дом Краунов. Сейчас на подъездной дороге было припарковано несколько машин, сам дом был полностью залит светом, фонари перед входом тоже горели. Ветер снова поднялся, дождь усилился.
— Вы сатанисты? — спросил Стоуни, понимая, что подобные вещи, наверное, существуют, но, даже задавая этот вопрос, он сомневался, может ли хоть один приверженец Сатаны быть настолько кошмарным. Он не верил, что кто-то еще может быть так же привержен злу, как люди, собравшиеся в этом доме.
— Мы не поклоняемся дьяволу, — сказал Фэйрклоф. — Ты и твоя сестра являетесь частью того, что изменит судьбу человечества. И, возможно, спасет нас. Во всяком случае, будущие поколения. Была эра Отца, потом эра Сына. И вот сейчас, Стоуни, приходит время Святого Духа Огонь небесный сошел к нам.
— Зачем вы сделали это с Лурдес?
— Я ничего не делал Это сделал твой ребенок, растущий в ней. Если это имеет значение — он таким образом спас ее от смерти. Ты ведь в это веришь, не правда ли?
Спокойствие охватило Стоуни.
— Да.
— Она не чувствует боли. Ей снится прекрасный сон, и когда она проснется, у нее на руках будет лежать ее ребенок.
— Все это совершенное безумие… — произнес Стоуни.
— Ты в глубине души сознаешь, что это не так. Часть твоего существа знает, что сказанное твоей сестрой — правда. Ты никогда не чувствовал себя частью этого мира, ты не был похож на других мальчишек. Ты всегда был сам по себе.
Стоуни мысленно представлял лицо Лурдес.
— Мой брат сказал, что это он ее убил.
— Он думал, что убил ее! — выкрикнул Фэйрклоф, грозя кулаками ветру и дождю как сумасшедший. Голос его ревел, как буря, когда он кричал в ночь, облака затягивали сияющую луну, пока на землю не упала серая тень. — В этом заключена красота! Это же и был ритуал, Стоуни! В обрядах принесения в жертву нет ничего нового, а вслед за жертвоприношением следует воскресение! Лурдес возродилась матерью твоего ребенка в тот миг, когда твой брат, как ему казалось, отнял у нее жизнь. И это было доказательством божественной природы твоего сына. Если бы он был полностью плотским, они оба погибли бы, а этого не случилось. Он не погиб и своей жизнью спас мать.
Стоуни тяжело вздохнул.
— Она не страдает?
— Нисколько.
Ветер принес новые крики.
— Что там происходит? Опять какие-то фокусы? — спросил Стоуни.
Фэйрклоф покачал головой.
— Нет. Это Диана. Она носится по городу. Никто не в силах остановить ее теперь, когда она высвободилась из плотской оболочки. Она сейчас словно голодный волк в отаре ягнят. Она не похожа на тебя, Стоуни. Они не знали о ритуалах, когда она родилась. Они понятия не имели, как приносить жертву. Она всего лишь тень того, что есть ты. Свет Азраила внутри нее затемнен…
— Оставьте весь этот бред.
Фэйрклоф развернулся к Стоуни, его улыбка казалась безумной в свете и тенях, падающих от дома. Потом он ударил Стоуни по щеке кулаком. Стоуни упал, перелетев через дорожку. Жгучая боль пронзила спину и руки. Фэйрклоф подошел и поднял его, поцеловал в лоб. Стоуни отбивался, пытаясь отстраниться, но у Фэйрклофа оказалась бульдожья хватка. Стоуни изо всех сил ударил Фэйрклофа в переносицу. Тот заглянул Стоуни в глаза.
— Это я руководил ритуалом во время твоего зачатия, — шепотом заговорил он. — Это я помог твоей матери обрести ту форму, в какой она могла принять семя Джонни Миракла и вынашивать тебя почти восемь месяцев. Если тебе нужно презирать кого-нибудь, презирай женщину, которая воспитала тебя, чье молчание было куплено так дешево. И не шути со мной, юный бог, потому что мне известны древние слова, я обладаю знанием, я прошел через врата ада и разбитые врата Небес, чтобы привести в этот мир тебя. Я выбивал мозги из парней в два раза крепче тебя. В тебе есть сила, но ты по-прежнему сделан из плоти и крови, а я знаю сотни способов заставить мальчишку вроде тебя корчиться от боли.
Алан Фэйрклоф отпустил его, толкнул вперед. Стоуни оглянулся. Лицо Фэйрклофа в свете, падающем из окон, было блестящим и бледным, похожим на личинку. Фэйрклоф махнул рукой.
— Ступай, мальчик. Ты ведь хочешь защитить свою девушку, своего ребенка, хочешь узнать ответ на вопрос, кто ты такой? Все там. Я могу тебе рассказать. Человечество вымирает, ты и сам это видишь, ты ощущаешь это во всем. Мы потеряли связь с божественной искрой, с животворящим огнем, с изначальной неистовостью. Мы все потеряли, мы уничтожили все, дающее жизнь. Люди когда-то гуляли с богами, Стоуни. Люди когда-то приносили жертвы.
Всемогущему. Авраам принес в жертву Богу своего сына Исаака. Он действительно принес его в жертву, ты знаешь об этом? Но записана эта легенда иначе, чтобы все было мило и хорошо, чтобы Бог не казался больше космической силой, а просто благодушным Отцом Небесным, сидящим в тучах. Когда началась эра Сына, мы поставили себя выше богов, мы самих себя стали считать богами. Это неестественно. Это богохульство. Да, человечество как вид обречено, но ты и твои потомки… Что сделал я, что я сделал с Краунами и с тем существом, которое они скрывали, — всего лишь провел обряд, нашел средство общаться с Божественным. Мы стали повитухами богов, когда ты пришел в этот мир, и через тебя, через твоих потомков, медленно, со временем, человечество спасется. А вот Диана была приведена в этот мир в эпоху невежества. Ох, уж эти Крауны, — произнес он с презрением. — Они не питали почтения к ритуалам, они полагали, достаточно одной их причастности к древней истории, однако имеется причина для существования религии в любом ее проявлении, Стоуни, религия существует, чтобы перекидывать мостик к богам, к Богу, к Божественному Огню, а ритуал — способ держать под контролем силу, чтобы не выпустить ее в мир просто так…
Крики со стороны поселения неслись не умолкая.
— Слушай. — Алан Фэйрклоф склонил голову набок. — В этом вся она. Она похожа на электричество, лишенное проводов, которые направляли бы его поток. Ее огонь перескакивает с дерева на дерево, с дома на дом, неукротимая способность богов, но бесконтрольная, бессознательная. А вот ты… Твое рождение было обставлено обрядами, было выказано почтение к силе, к древним словам и заклинаниям.
— Но я же ничего не знаю, — произнес Стоуни. Он плакал, не желая того, внутри него нарастала такая боль, такая судорога, что ему казалось, будто кости вот-вот проткнут плоть, кровь хлынет из вен и артерий…
— Э, ты просто не знаешь, что тебе известно, — ответил Алан Фэйрклоф. Он закинул голову назад, раскрыл рот и принялся завывать как бешеный пес, а между воем прорывались безумные слова — Ya thaeia nue pari sothga, — пел он дождю. В ушах у Стоуни зазвенело от этого пения.
— Глубинной части тебя понятны эти слова Они сказаны на языке твоего духа.
— Нет! — выкрикнул Стоуни, подумав, что он сумеет убежать, что у него есть нож, заткнутый за ремень, и достаточно выхватить его…
Фэйрклоф толкнул его в спину, отчего Стоуни едва не упал на колени. На подъездной дороге стояло столько машин, словно в особняке был званый вечер. Некоторые Стоуни узнал «вольво» Гластонбери, «бьюик» миссис Доан, модель «жаворонок», «субару» Тамары Карри… Что все они здесь делают? Зачем они здесь? Голос Фэйрклофа понизился до вкрадчивого шепота, когда они взошли на крыльцо. Слова вылетали пулеметной очередью, он брызгал слюной.
— Все святые, Стоуни. Это же не случайно. Это праздник урожая, идущий из глубины времен. Это твой обряд посвящения. Это та ночь, когда боги бродят среди людей. Это проход между двумя мирами. Христос родился не зимой, Стоуни. И не в средине лета, как утверждают некоторые ученые мужи. Нет, он родился в конце жатвы, и на тысячи миль вокруг короли урожая, вроде твоих предков Краунов, были зарезаны серпами на полях в тот день и в тот миг, когда Назарянин издал свой первый крик в пещере, где родился. Боги никогда не рождались в великолепных дворцах, они рождались на камнях, они вытекали яичным желтком из скорлупы скалы, из земли, из того места, которое мы топчем ногами, в то время как обязаны ему жизнью. И она находится в самом сердце Земли. Она становится все сильнее после столетий заточения.
— Кто — Диана? — спросил Стоуни, входя в прихожую и бросая взгляд на лестницу.
Он так хотел увидеть Лурдес, сжать ее в объятиях и никогда уже не отпускать.
— Нет, не твоя сестра, — ответил Фэйрклоф, шагая за ним. — Твоя мать.
— Сюда — Алан Фэйрклоф кивком указал на открытую дверь часовни. Над аркой дверного проема Стоуни прочитал: «Благословен будь плод чрева твоего». Дверь была распахнута, звук поющих голосов стих за ней почти мгновенно. Часовня была освещена дюжиной свечей. Помещение наполнял запах мертвого животного, который смешивался с густым дымом какого-то мощного благовония. Стены часовни были высечены в скале, создавалось впечатление, что это пещера, приспособленная под маленькую церковь. Свет от витражных окон смешивался с сиянием свечей и отблесками далеких молний, святые, Дева Мария, сцена распятия и многочисленные мученики были выполнены в великолепных цветах. Витражи не сильно отличались от витражей церкви Девы Марии, Звезды Морей — только меньше размером.
Стоуни увидел ягненка с перерезанным горлом, лежащего на огромной каменной плите алтаря.
Свечи были высокие и тонкие, Стоуни никогда не видел столько сразу. Когда он окинул взглядом все свечи, расставленные вдоль стены, между витражными окнами, в небольших подсвечниках у каждой скамьи, сам их вид, кажется, подсказал ему что-то.
«Они же высокие, белые, старомодные, а та знаешь только одного человека, который делает подобные свечи».
В часовне было полно народу, некоторых он узнавал, проходя мимо, других видел впервые. Здесь были Марта Уайт и Тамара Карри, ее могучие груди вздымались в глубоком вырезе платья, а поверх этих холмов возлежал массивный золотой крест на цепочке; ему кивнул отец Джим, он чуть улыбнулся, протягивая руки перед собой, словно Стоуни должен был защелкнуть на его запястьях наручники; мясник Рэйлсбек и Фиона Макалистер из библиотеки сидели рядом, были и другие — знакомые и нет, но все они были принаряжены, словно пришли на воскресную службу: костюмы, галстуки, на некоторых дамах шляпы, а на женщинах постарше еще и белые перчатки.
Стоуни засмеялся, когда увидел старинного приятеля Джека Ридли, лучшего друга детства, который вместе с остальными хранил тайну, — так, во всяком случае, понял Стоуни. Джек подмигнул.
— Я знал, ты поймешь, — сказал Джек каким-то взвинченным голосом — Все это было предопределено…
— Заткнись, предатель, — ответил Стоуни, мотнув головой. Он протянул руку к ремню, вытащил нож.
Стоуни поднял охотничий нож, на случай, если кто-нибудь попытается что-нибудь сделать, но они сидели тихо, наблюдая за ним. В их глазах не отразилось страха, который он надеялся увидеть. Такого страха, который, как он чувствовал, снова накатывает на него самого.
Алан Фэйрклоф шел за ним, пока Стоуни не уперся в подножие алтаря. Тогда Фэйрклоф обошел Стоуни, поманил его рукой.
Стоуни уже била дрожь, он понимал: что бы ни произошло, нож не защитит его, если эти ненормальные вдруг вскочат и все вместе навалятся на него.
Пока он шел к алтарю с лежащим на нем мертвым животным, ему вспомнился рассказ Норы о том, как она нечаянно зашла сюда. О том, что она видела.
О том существе в длинном металлическом ящике.
Который был здесь.
Ящик из темного металла, крышка отделана драгоценными камнями. Очертаниями она напоминала грубо высеченного ангела эпохи Возрождения, с круглым нимбом над распущенными волосами. Ящик был размером с небольшой гроб, со сланцевыми окошками по бокам, он светился алым светом, словно внутри него находился раскаленный металл.
Алан Фэйрклоф подошел и встал за алтарь.
— Вы заточили кого-то внутри? — шепотом спросил Стоуни, сам не понимая, какие чувства его одолевают.
— Не заточили. В нем содержится Божественный Огонь.
— Что это такое?
Тогда Алан Фэйрклоф взял руку Стоуни и положил на крышку ящика. Она была теплая.
— Это она. Твоя мать.
— Как это? — Стоуни била дрожь.
— Выпусти ее. Ты можешь. Ты один, ее сын, можешь выпустить ее на волю.
— Но… Я не понимаю… я не…
— Она есть Великая Мать, которая ищет по миру своих детей, — произнес Фэйрклоф, его слова звучали песнопением. — Она есть Вечная Мать, она потеряла свою дочь в Подземном мире, а Ее сын, Ее сын сошел к нам.
— Ее сын сошел к нам, — отозвалась шепотом паства.
— Сошел к нам, чтобы принести новый свет умирающей земле, — пропел Фэйрклоф.
— Принести новый свет умирающей земле, — шепотом отозвался хор.
Алан Фэйрклоф открыл ящик, и Стоуни увидел ослепительный свет, похожий на сгусток синего и желтого огня в форме человеческого тела, и крылья…
«Ангел?
Она ангел?»
Глаза, большие и теплые.
Полные неизгладимой тоски.
Словно она была охвачена громадным сожалением.
Словно она глядела на него, осознавая близость неизбежной потери…
Она протянула к нему пламенеющие руки, и они рассыпались тысячами крошечных огоньков, кружащихся в воздухе, облепили его со всех сторон, покрыли его, как светлячки. Они были горячие, и все его тело истекало потом, но ожога не было…
ЛУННЫЙ ОГОНЬ!
Он чувствовал, что этим светом, этим теплом своего огня она обнимает его — всего, целиком…
И слова неведомого языка зазвучали у него в ушах.
Слова, которые он понимал, словно это был язык его снов…
Остальные видели Иисуса, или же белобородого старца, или космический калейдоскоп, и вся паства поднялась, как один человек, и принялась распевать гимны, что-то говорить, кричать «аллилуйя!» тому существу, которое окутало собой Стоуни.
— Мой сын, — произнесла она. — Как я тебя люблю. Я люблю тебя так стильно, что вечно рыдаю по тебе.
«Но кто ты?
Что ты такое?»
Свет, окутывающий его, задрожал, сгустился, он больше не видел ничего, кроме света, а внутри этого света…
«Что ты такое? Ты ангел? Ты бог?»
И тут раздался смех… Но это не был смех любящей матери, который он только что слышал, а что-то кошмарное. Смех походил на завывания волка в темноте…
«Я другое, — ответил голос ворчливо. — Скажем так, я не то, что ты. Я то, что держали в камне, то, что когда-то двигалось вольно, а эти… эти людишки… много столетий назад…»
В свете замелькали картинки, и Стоуни увидел:
— Приблизительно пятьдесят маленьких детей кричали и плакали, связанные друг с другом толстыми веревками, пока несколько мужчин придвигали огромный кусок скалы к выходу из пещеры. В наступившей затем темноте раздалось жужжание, потом вспыхнул свет — и тысячи черных мух вылетели из камней, набросились на детей, залетали в их рты, в глаза, въедались в кожу… А дети кричали…
— Меня называют Повелителем Мух, — произнес голос.
Люди снаружи пещеры, одетые только в звериные шкуры, закрывали руками уши, чтобы не слышать детских криков…
А потом святые сестры, внутри пещеры благословляли и освящали ее стены и существо, которое ходило под ними в глубокой яме…
— Меня называют Извечным Врагом, — шепнул голос в ухо Стоуни.
«Так ты дьявол?» — Стоуни пытался заговорить, но рот у него не раскрывался.
— Нет, это не мое имя. Я Мать, дающая жизнь, и я же ее забираю, я Отец сновидений и кошмаров, я источник всего, что дышит… — Голос рычал словно множество львов. — Я была в саду Эдема, когда были созданы мужчина и женщина, не во плоти, а в виде бактерий и грибков. Плоть, рожденная от земли, должна в землю и вернуться. Я стояла над всем, что жило тогда во плоти. И стою до сих пор. А ты мой сын.
«Ты Бог?»
И снова раздался смех, только теперь он был похож на смех тысячи детей.
— Я есть то, что я есть, — ответил голос. — А ты мой сын.
Она встала перед Стоуни, и все в нем содрогнулось от ужаса.
Сначала, кажется, она стала статуей Девы Марии из церкви Девы Марии, Звезды Морей, но только в ее теле бурлила жизнь, глаза горели от красной крови.
— Добро и зло соединены в моем взгляде, — прошептала она, и алые слезы закапали из глаз. — И не смей меня судить, потому что жизнь состоит из всего. Взрослые и дети живут и умирают, но моя сила, наша сила, проистекает из источника всего сущего.
И перед ним снова прошла серия видений:
Демон из ада, раскинувший громадные крылья, похожие на драконьи…
Существо с человеческим лицом, но с оленьими рогами на кудлатой голове и с оленьими же ногами…
Прекрасная, женщина с высоко зачесанными волосами, обнаженная, с тремя парами грудей на торсе…
Другая женщина с множеством рук и ног, стремительно движущаяся, с ожерельем из черепов на шее, с кривым мечом в руке…
Прелестный юноша в белоснежных одеждах, с золотистыми волосами, с лебедиными крыльями за спиной…
— Я — все те образы, которым поклонялись люди во все времена, но люди не знают, кто я…
Потом перед ним снова предстала Дева Мария, в голубом платье, с глазами лани, полными чувственными губами, а потом и этот образ рассыпался на бесконечно малые искорки света.
— Не бойся того, что заключено внутри тебя, сын мой. Они боятся этого, потому что боятся смерти, но тебе незачем бояться смерти.
— А как же остальные?
— Остальные? — переспросило существо, свет замерцал.
— Те, кого мы любим?
И снова зазвучал смех.
— Я дала тебе жизнь, мой сын, чтобы ты мог породить новое поколение, которое истребит тех, кто так долго держал в заточении твою мать.
— Как они сумели заточить тебя?
— С помощью металла, камня пещер, с помощью обрядов, взятых из древнейших источников, с помощью той жалкой толики магии, какой владеет человек.
— Но если ты всемогущая… — начал Стоуни.
Свет вспыхнул алым, потом сделался темно-синим.
И Стоуни прошептал, почти самому себе:
— Ты не божество. Ты просто какое-то создание. Ты что-то такое… что-то, не принадлежащее этому миру. Что-то такое, чего не должно здесь быть.
И опять перед ним стояла Дева Мария, кровавые слезы катились по ее прекрасному лицу. Она протянула к нему руку ладонью вверх:
— Я есть и была всегда. И ты тоже будешь вечно.
Стоуни ощутил, как его тело чем-то быстро засочилось, словно гигантский пылесос высасывал что-то из его пор, свет пронесся рядом с ним в потоке ветра, взмыл к потолку и снова опустился.
В часовне в свете свечей рядом с ним стоял Алан Фэйрклоф.
Существо из горящего света в облике прекрасной женщины наклонилось над мертвой овцой и принялось слизывать кровь с шеи животного.
Алан Фэйрклоф коснулся его.
— Стоуни, мы сделали все это ради спасения рода человеческого.
— Это же чудовище, — выплюнул Стоуни, — Проклятый монстр. А вы… вы и эти Крауны просто кормите его.
— Нет, — сказал Фэйрклоф. — Это богиня. Это Божественная Мать. Это ангел с Небес.
Существо облизнуло пламенеющие губы, словно волк, вырвавший глотку овцы.
— Разве вы не видите, что оно делает? — спросил Стоуни.
Фэйрклоф кивнул, улыбаясь.
— Я видел, что Божественный Огонь принял наше пожертвование.
— Это же чудовище, а вы продолжили его род, Господи, боже мой, вы же сделали меня частью его! Все вы!
Стоуни развернулся к собравшимся в часовне и, не желая того, ощутил прилив энергии, внутренний огонь, который был больше не в силах сдерживать. Он закричал во всю мощь своих легких:
— Вы использовали меня, чтобы я зачал сына, вы использовали Джонни Миракла, чтобы продолжить род этого чудовища из пещеры! Вы дали ему возможность воплотиться, когда оно было просто видением, огнем. Это стихия, а не божество — вы, проклятые…
И тут он увидел ее, у дальней стены часовни.
Нора стояла за последней скамьей.
— Твою мать! — ахнул он. — Нора, только не ты! Ты же не одна из этих…
Он медленно двинулся вперед, осторожно шагая по центральному проходу между скамьями, а верующие поворачивали головы, чтобы видеть его.
— Ты же не одна из них, — повторил он холодно, приблизившись к ней. — Скажи мне, что ты не одна из них.
Нора ничего не ответила.
Он дотронулся до ее лица, слегка развернул вверх, взяв за подбородок, теперь он смотрел прямо в ее молочно-белые глаза.
— Они привезли сюда с собой дьявола Я же говорила тебе, — негромко произнесла она — Хотя я всегда надеялась, что это все-таки ангел Господень — Это не дьявол. И не ангел. — Нора попыталась улыбнуться, но улыбки не получилось. — Я не могла противиться им, Стоуни. Я пыталась. Но не смогла. С того мига, когда ты родился…
— Не надо больше лжи, Нора. Не надо небылиц. Не надо сказок.
— Прошу тебя, прости меня, мальчик мой. Прости меня, пожалуйста. Я должна была рассказать тебе раньше, но ты был не готов. Ты был недостаточно силен… даже сейчас я сомневаюсь. Ты ведь так молод.
Он дотронулся ладонью до ее щеки, между его пальцами просачивались ее слезы.
— Я могу тебе дать кое-что. Я чувствую это.
— Не надо, — сказала она.
— Я могу это сделать. Я чувствую. Мне кажется, я и раньше мог, только оно…
— Еще не пробудилось, — закончила она вместо него. — Я знаю. Некоторые вещи нам и не стоит пробуждать в себе. Не надо…
Он легонько надавил большими пальцами ей на глаза, чуть дотронулся до глазных яблок.
— Нет, — произнесла она — Если пробудится эта часть тебя…
Но было уже поздно.
Ему показалось, он держит розу, маленькую розочку, розовый бутон, маленький, розовый, и когда он раскрылся, Стоуни ощутил тепло, разлившееся вокруг от акта творения…
Нора смотрела на него живыми глазами оттенка корицы.
— Слепые прозреют — возвестил он, вспомнив уроки воскресной школы.
— Стоуни, — прошептала она, впервые в жизни увидев его, увидев лицо того, кого любила как собственного ребенка все эти годы. Она протянула руку и коснулась его щеки.
Он ощутил, как колючий жар пробежал под кожей, потом несколько искр вырвалось в том месте, где она прикасалась к нему.
Ее глаза широко раскрылись от ужаса, словно первое, что она увидела спустя столько лет, был кошмар, самый страшный из всех, когда-либо виденных.
Хлопающий звук заполнил его слух, как будто забились тысячи крыльев…
— Ты выпустил ее, — простонала она, шарахаясь от него, как от огня. — Это свет творения. Ты не сможешь его удержать…
Ее тело вжалось в стену, руки вывернулись, словно некая гигантская сила вынудила ее принять такую позу.
— Ты выпустил ее! Стоуни! — кричала она, но ветер, вжимающий ее в стену, как какое-нибудь насекомое, не давал ей говорить. — Ради этого она родила тебя! Ради этого! Она может выйти только через тебя!
— Нет! — крикнул он, но та самая сила, которая вырывалась из него, отбросила его назад. — Нора! Нет!
— Она ждала, что ты сделаешь это! Ей нужны твои чудеса! Ты освобождаешь ее! Стоуни! Нет! Ты должен загнать ее обратно…
Она закричала, и слезы из только что прозревших глаз превратились в огонь, потекли струями лавы по лицу, пожирая ее черты.
Лицо Норы задымилось от нестерпимого жара, он понимал, глядя на нее, что она очень старается держаться, возможно, ради него, возможно, из-за тех, кто видел все это. Старается справиться с болью.
«Пожалуйста, дай мне силы сдержать это, — молился он. — Умоляю!»
А потом она превратилась в фонтан крови.
Там, где миг назад стояла Нора, осталась бесформенная масса — лужа крови и кости. Он больше не в силах был смотреть на это, не мог ни рыдать, ни мыслить. Он до сих пор дрожит? Он не мог понять. Весь мир содрогался. Залитый кровью Норы, Стоуни развернулся к собравшимся.
— Чудо! — завопила Тамара Карри, указывая на алтарь. — Ангел Божий явился к нам!
На алтаре существо из света изменило форму, превратившись в прелестного ангела в великолепном белом платье, с раскинутыми крыльями, заслонившими большую часть алтаря. Золотой свет струился из него, словно свет зари.
Стоуни вскинул руки, двинувшись вперед по проходу. Глаза его потемнели, кровь текла с волос.
— Узрите чудеса Бога Живого! — закричал Алан Фэйрклоф. — Восхвалите имя Его!
— Имя ему Слава! — выкрикнула паства.
— Вы поклоняетесь чудовищу! — крикнул Стоуни.
Ангел из света снова изменил форму, теперь Богиня-Мать стояла у подножия каменного алтаря, полумесяц сиял в ее золотистых волосах, голубое платье закрывало бледное тело. Она подняла руку в просительном жесте.
Но Стоуни видел кровь у нее на губах.
А ягненок на алтаре… что-то с ним было неладно, Стоуни никак не мог понять, никак не мог сфокусировать взгляд.
Это был вовсе не ягненок.
А тело его брата Вэна лежало, выпотрошенное, разверстое, выеденное.
Чудовище уже выгрызло глаза из глазниц, нос тоже был откушен. Вместо горла зияла алая рана.
«Но они же не видят его, — подумал Стоуни. — Они не видят, что оно творит. Все, что они видят, богиню или ангела Все, что они видят, энергию, которую сами ему отдают.
Наверное, они даже не видели, как взорвалось тело Норы. Они понятия не имеют, что сделала эта тварь».
Он чувствует, как ветер проходит сквозь него, ветер света, ветер тьмы, и он бежит, бежит к тому самому существу, которое уничтожит его, к тому существу, которое дало ему жизнь, но ему все равно — он думает о Лурдес и своем не родившемся ребенке, обо всех тех дураках, которые были уничтожены или сведены с ума своею верой в это… это…
— Ты, сука! — прокричал он, приближаясь к существу. — Ты, дерьмовая тварь со всей своей магией и светом!
Он подошел и ударил по ней кулаком..
Его руку облепили тысячи светлячков.
— Они держали тебя в ящике, потому что ты им принадлежишь, — прошипел он. — Они покрывали тебя, чтобы ты рожала детей. У тебя нет силы. Ты просто сгусток энергии. Ты всего лишь…
Волчий вой заполнил его слух, потом стрекот саранчи, миллионов насекомых, жаркий свет полыхнул от того места, где только что стояло существо, воспарившее в воздух.
В ушах зазвучал шепот:
«Она была права, Стоуни. Ты был нужен мне, чтобы я могла выйти на свободу, чтобы выпустить меня…
Твоя сестра не смогла этого сделать, она была создана неправильно, она была сделана не так хорошо, как ты, она была не настолько плотской, как ты…
Но ты, сын мой, ты телесное воплощение моего свечения, и теперь ты зачал сына, который будет новым Адамом для Земли, и мы снова сможем, как боги, свободно ходить при свете дня, в темноте ночи…
Давай я покажу тебе чудеса, на какие способны боги…».
Свет разделился пополам и обрушился на людей, сидящих на скамьях, их крики были такими громкими, что у Стоуни потекла кровь из ушей, и он не успел развернуться, чтобы сдержать этот кошмар.
Теплый дождик стекал с потолка часовни, капли падали, Стоуни поднял голову и увидел, что свет держит их, держит всех горожан. Тамара кричала, пытаясь схватиться за каменные стены, Марта в агонии колотила себя кулаками по груди, отец Джим, сложив руки в молитве, завис под потолком — невидимые щипцы вцепились в них, — все, кто явился почтить своего демонического бога, проплывали в воздухе. Их кожа была взрезана лучами света, кровь лилась на пол часовни.
«Это дождь из крови, сын, а сила заключена в крови…
Они поместили свою силу в плоть, но стоит только освободить их из клетки…» — мать наблюдала за ним из окружающего ее света, с жаром нашептывала ему эти слова, будто бы он должен был радоваться кровавой бойне.
Другой шепчущий голос, не его матери, а Норы, зазвучал у него в голове, полный силы шепот:
«Сила заключена в крови, Стоуни, сила в крови, помни…»
Потом ее голос у него в голове умолк, и ему стало все равно, жив он еще или мертв. После вспышки света в часовню вернулась залитая светом свечей тишина. Горожан больше не было в живых. Алан Фэйрклоф, беззвучно шептал самому себе какие-то слова, в одиночестве стоя у алтаря.
Существо, залитое ярким свечением, похожее на гарпию, сидело на алтаре, широко раскинув кожистые крылья. Оно принялось умываться, как кошка.
А люди застыли под потолком, их тела казались подвешенными на проволоке, торсы» разворочены, глаза вырваны.
— Зачем меня привели смотреть на все это? — спросил Стоуни.
Но существо на алтаре снова обратилось в рассеянный мерцающий свет.
Прошло несколько минут. Стоуни развернулся и вышел из часовни. Пошел обратно по длинному коридору к открытой входной двери. Посмотрел за дорогу на лес, поднял голову к ночному небу. Лил дождь, кажется, только он и мог смыть всю кровь и весь страх. Стоуни шагнул в бурю.
Закрыл глаза.
Пожелал, чтобы все это кончилось.
Открыл глаза — все было на месте.
Он упал на колени. Сложил ладони в молитве.
«Прошу тебя, Господи, помоги мне остановить это. Помоги покончить со всем. Этого не должно здесь быть!»
Лунный огонь — его единственное слабое место.
Но, обожженный, он использует энергию этого огня и уничтожает Изгнанника…
Слова сами пришли к нему, напомнив о Короле Бури из любимой книжки комиксов. Лунный огонь…
«Божественный Огонь. Внутри меня».
У него в голове (новый миф о Короле Бури) зародилась идея, способ борьбы, какого он до сих пор и представить себе не мог. Способ извлечь силу из того, что начисто уничтожит личность Стоуни Кроуфорда…
«Я ЧЕЛОВЕК-ХЭЛЛОУИН!»
И в тот же миг он понял, зачем Нора рассказала ему историю о кровавой бойне в ночь на Хэллоуин, случившейся столько лет назад…
Она говорила ему, что он в силах побороть это.
Она пыталась объяснить ему, что он сможет все сделать сам, что Человек-Хэллоуин не был злым, он был силой бога во плоти, настоящей силой.
Он уже выпустил ее. Но он и сам эта сила. Это он обладает ей. То существо на алтаре было слабым. Оно живет в клетке, его там держат. Только он, Стоуни, может высвободить силу этой твари…
«Внутри меня Лунный огонь».
Стоуни закрыл глаза и приставил охотничий нож к груди.
«Если сделать все быстро, больно не будет.
Если ты веришь, ты сможешь это сделать. Ты можешь сделать все».
Он вспомнил странную улыбку на губах Дианы в тот миг, когда нож вошел в ее тело. Она хотела, чтобы ее освободили. Она жаждала избавления.
«Не нужно бояться смерти», — говорило существо, бывшее его матерью.
Лезвие вошло глубоко, боль была обжигающе холодной, разнеслась осколками разбитого стекла по его венам, по всему телу.
Он открывает глаза и видит огонь…
Лунный огонь взрывается и трещит на коже, кожа чернеет, сгорает… «Больно, прошу тебя, Господи, не надо такой боли». Он не сопротивляется, он позволяет силе полностью выйти, уничтожить плоть, бывшую Стоуни Кроуфордом, испепелить расплавленной лавой…
«Уничтожь мою слабость!
Уничтожь эту клетку из плоти!»
Его сознание плывет в потоке огня, стекающего по ногам и уходящего в землю. Пламенеющая жидкость стекает лужей под обугленное тело пятнадцатилетнего мальчишки.
Потом она обретает форму, взмывает с земли столбом огня.
На секунду он обернулся посмотреть на тело, которым был.
Высушенная плоть, раскрытый в крике рот, пустые глазницы, в которых расплавились от жара глаза..
«А теперь верни меня обратно, дай мне новую кожу.
Новую кожу, чтобы прикрыть Лунный огонь.
Плоть, крепче человеческой плоти, доспехи, чтобы бороться с моей матерью».
Он почувствовал перемены, происходящие внутри, словно одного лишь его сознания было достаточно, чтобы создать новое физическое тело. Было больно — казалось, что во все нервные окончания вонзились мелкие осколки стекла, если бы у него был рот, он закричал бы…
Но эта ужасная боль принесла с собой оцепенение, похожее на прикосновение льда.
А потом он снова создал вокруг себя плоть.
Он был Стоуни.
Он ощущал свою истинную силу, силу того, кто умер и возродился.
Он был богом.
«Прости меня, Лурдес Прости меня, сын. Нора, прости. Лучше бы меня вообще никогда не было».
Что-то внутри его твердило, что нужно бежать, но он развернулся и пошел обратно к часовне.
В часовне все было тихо. Свечи догорели.
Только Алан Фэйрклоф стоял над растерзанным трупом на алтаре. С низких балок свисали выпотрошенные тела горожан, которых Стоуни знал столько, сколько помнил себя.
— Ты должен осознать то, что эти люди были изначально обречены, — произнёс Фэйрклоф.
— Лучше заткнись, урод, — бросил Стоуни, подходя к алтарю. — Это была уловка, да? Я вернул Норе глаза, но вслед за этим выползло что-то гадкое. Я сделал что-то хорошее, а из хорошего получилось нечто ужасное.
Алан Фэйрклоф ничего не сказал.
Огненное существо мерцало внутри железного ящика за алтарем.
— Ты должен был бы спросить, — продолжал Стоуни, — почему оно позволяет держать себя в этом гробу, — из свинца, да? — привезенном из той самой пещеры, где его скрывали несколько столетий? Почему довольствуется столь жалким подношением, принимает эти пожертвования, подыгрывает вашему убогому пониманию религии, если в нем столько силы?
— Мы не имеем права задавать вопросы божеству, — заявил Фэйрклоф.
— Я имею такое право. Я сын этой твари. Я могу задать любой вопрос, черт возьми! — засмеялся Стоуни. — Как же может существо, обладающее безграничной силой, оказаться прирученным смертными людьми, которые держат его в темном камне и в… эта часовня, из чего она сделана? Скорее всего, это тот же камень, камень из французских пещер, я прав?
Фэйрклоф кивнул.
— Ты ведь на самом деле думаешь, что это ангел с Небес, а? — спросил Стоуни.
Алан Фэйрклоф кивнул.
— Настоящий ангел, каким только может быть ангел, посланный Богом.
— Логично предположить, что ангел хотел бы вернуться к Богу. — Стоуни с улыбкой покачал головой. — Но только не этот. Этот предпочитает сидеть в темноте, подальше от Небес, подальше от всего вообще, кроме кучки печальных людей, поклоняющихся ему.
— Были и другие такие же, у меня имеются окаменелые останки одного из… — начал Фэйрклоф, но Стоуни бросил на него мрачный взгляд, и он умолк.
— Я не желаю больше слушать твой бред. Тебе ведь наплевать, что эти люди умерли, умерли ужасной смертью, правда?
Алан Фэйрклоф пожал плечами.
— Люди обычно умирают.
— Я могу тебя убить.
— Я знаю.
— Тебе все равно?
— Да. Я люблю жизнь не больше всего остального.
Стоуни обошел его и посмотрел на металлический гроб.
— Похоже, какой-то вампир, а? Выходит, чтобы напиться крови, и возвращается обратно спать. — Огонь вырвался из небольших окошек, — Кажется, теперь я кое-что знаю об этой твари. Кажется, я немного знаю о своей матери. Кажется, я знаю, чего она боится. Я тоже этого боялся, но мне-то этого бояться нечего. Я-то прочный. Я из плоти. Я даже только что убил себя, но снова возродился. Меня убить нельзя. Но в отличие от нее я и испариться не могу, я навечно обречен быть плотским и в то же время носить в себе это пламя. А вот с ней все иначе. Она просто огонь. Она форма без плотской оболочки. Она должна бояться…
— Она ничего не боится, — гордо сообщил Фэйрклоф.
Стоуни покачал головой.
— О нет. Кажется, мамаша боится одной вещи за пределами каменной клети или часовни. Одной-единственной вещи.
— Она всемогущая. Она воплощает Божественный Огонь, — пробормотал Фэйрклоф, но Стоуни чувствовал, что он забеспокоился.
Стоуни широко улыбнулся ему.
— Неужели?
— Что? Что ты задумал?
— По-моему, ее необходимо освободить, — сказал Стоуни и поднял крышку. Она была там, похожая на юную девушку, похожая на Лурдес, прелестная пятнадцатилетняя девушка, лежащая обнаженной в ванне из огня.
«Любовь моя», — шепнула она.
— Посмотри-ка на себя, — произнес Стоуни. — Ты ешь, носишься тут ураганом, и вот теперь ты обессилена. Тебе надо отдохнуть после всего этого, верно? — Голос его сочился медом. Он поднял ее на руки, понес. Огонь охватил его руки и плечи, но боль теперь была ничто, всякая боль исчезла.
— Что ты делаешь? — спросил Фэйрклоф.
— Я несу ее на волю.
— Нет, ты не должен, ты же видел, на что она способна.. — начал Алан.
Стоуни обернулся. Его взгляд пронзил Фэйрклофа.
— А хочешь посмотреть, на что способен я? Хочешь увидеть, что я могу? Знаешь, я и сам пока не подозреваю, на что способен, но Очень хочу выяснить. А ты?
Алан Фэйрклоф поднял руки, показывая, что сдается.
— Пожалуйста, не выпускай ее сейчас, Стоуни. Нельзя. Она может натворить ужасных дел. Она столько столетий провела в заточении…
— Убирайся с дороги! — крикнул Стоуни. — Я выпускаю ее. Даю возможность своей мамочке вернуться туда, откуда она явилась!
Фэйрклоф схватил Стоуни за плечо — дым пошел от того места, где он коснулся юноши.
Видение промелькнуло, как молния.
Фэйрклоф увидел…
Он распят на дереве, его волосы в огне…
— Я теперь бог, забыл? — сказал Стоуни. — Я твой самый страшный ночной кошмар. Я сбросил старую кожу, выпустил себя, и теперь я восстал из мертвых. Чтобы стать королем богов, нужно умереть и возродиться, верно? Тогда кричи «аллилуйя» королю Стоуни.
«Не надо, — шептало существо внутри него. — Пожалуйста, я не хочу…»
— Не хочешь возвращаться к себе домой, мама? После тысячелетий, проведенных в заточении у этих баранов?
— Прошу тебя, — застонала она, и он ощутил ее слабость, ее тело недавно получило пищу, а потом его энергия испарилась, после того как она выпила кровь своих почитателей.
— Интересно, почему, мама? Почему тебе нравится жить среди людей, заточенной в камне?
Он вынес ее за дверь и уложил на траву прямо под крыльцом с колоннами. Дождь поливал их, молнии сверкали над деревьями.
Она подняла на него глаза, и он понял, что она пытается разгореться ярче, изменить форму, превратиться во что-то могучее…
— Канун Дня всех святых, — шепнул он ей, проводя пальцами по искрам ее волос. — Старинные обряды, сбор урожая, когда богов полагается убивать, отправлять их в другие миры. Отправлять назад — туда, откуда они пришли. И демонов тоже, души путешествуют сейчас между мирами, время как раз подходящее — правда? Вот почему Хэллоуин так важен для тебя. Вот почему тебе нужны жертвы. Почему ты столько веков старалась жить рядом с людьми? Потому что ты хочешь быть здесь, ты знаешь, что случится с тобой в другом месте. Называй его Небесами, или адом, или каким-нибудь божественным суперхайвэем, я не дам за это ни гроша. У тебя есть сила здесь, но там ты, скорее всего, ничто. Ты дала мне человеческий облик, поэтому мне не придется отправляться туда, я смогу обладать силой здесь. А боишься ты Хэллоуина Но, мама, настало время снять маску. Тебе пора уходить.
— Прошу тебя, — прошептала она.
Стоуни почти посочувствовал ее боли…
Его боли, потому что человеческий облик сошел с существа, смытый дождем, очищающим дождем, а потом его свет разнесся по траве стремительным огнем, поднялся к деревьям, полетел через лес.
Стоуни протянул руки к; небу.
«Я Король Бури. Пусть этой ночью разразится буря из бурь. Пусть огонь поднимется до небес!»
Он закрыл глаза, заскрежетал зубами, отдавая себе приказ, приказывая той части себя, которая досталась ему от матери, изменить форму.
Он взорвался тысячами красных и желтых искр и рассыпался по земле, идя по ее следу, пока она пыталась найти скалу, пещеру, фундамент, что-нибудь, где можно спрятаться…
И каждый раз, когда она находила, за ней стелился огонь, он снова вытаскивал ее в бурю, которая усиливалась вместе с нарастающей в нем силой.
И вот наконец на городской площади, под проливным дождем, ее свет сделался серебристым, он ощутил ее присутствие внутри себя.
«Почему ты так поступаешь со своей матерью? — спросила она. — Я выносила тебя, я, словно обыкновенная женщина, испытала родовые муки, чтобы ты мог жить».
«Потому, — ответил он, — что ты не принадлежишь этому месту. Ты не из нас».
«Но ты от меня».
«Я больше похож на них, — возразил Стоуни. — Возвращайся назад».
Ее тело обратилось в гигантскую грозовую молнию, выросшую из горящей травы и медленно устремившуюся к черному небу, высасывающую потоки белого электричества изо всех частей городка и окружающего леса. На миг показалось, будто ярчайший дневной свет вырвался из земли, а поселение Стоунхейвен оказалось в эпицентре этого света.
Стоуни прикрыл рукой глаза.
Жители городка, не из числа верующих, те, кто никогда не бывал в летнем доме Краунов и не знал их, проснулись от ослепительного света и наблюдали самое прекрасное зрелище в своей жизни.
А потом давление воздуха сделалось слишком сильным — кислород засасывало куда-то невидимым вихрем…
Стоуни видел их — мужчин, женщин, детей… Они сидели в кроватях, глядя на яркий дневной свет за окнами…
Тела разрывало или засасывало в пустоту, дома рассыпались на пути движения божественного Лунного огня.
Лунный огонь…
Стоуни ощущал, как его что-то затягивает наверх, будто он оказался в центре циклона, он знал, что его затянет туда, что он тоже понесется к Небесам или просто в небо, в космос, в пространство между двумя мирами, к которым он принадлежит.
Затем давление прижало его обратно к земле, вдавило в грязь, и он с ужасом смотрел, как деревья вокруг него выкорчевываются из земли, земля содрогается, крыши домов падают, окна вылетают.
После чего наступила неземная тишина.
Он обернулся посмотреть на дом Краунов — тот остался стоять, и, кажется, невредимый.
«Он защищает ее.
Он оберегает Лурдес и ребенка».
Когда Стоуни наконец поднялся, то увидел, что Стоунхейвен охвачен огнем. Желто-зеленая яркая молния, очень похожая на идущее между облаками шоссе, пронеслась по небу в бесконечную черноту.
Гроза продолжала бушевать, а Стоуни Кроуфорд так и пролежал на земле до зари.
— Стоуни, — позвал кто-то.
Он открыл глаза. Солнце только что взошло. Над ним возвышался Алан Фэйрклоф.
— Все хорошо. Все кончилось.
Стоуни попытался открыть рот, чтобы высказать все, что думает о Фэйрклофе, но был слишком слаб, чтобы произнести хотя бы слово.
— Да, я жив. Я же говорил тебе, я знаю обряды. И я научу тебя некоторым из них, Стоуни. Я научу тебя многому. То, что ты сделал, отняло у тебя массу сил. И у твоей матери тоже. Это ужасный дар, Стоуни. Ты не можешь отринуть его. Но ты не такой, как она, ты не можешь унестись в бесконечность. Твоя стихия — стихия земли и воды, а не только огня. Ты, хорошо это или нет, во многом похож на нас, хотя на самом деле один из них.
Стоуни старался собрать последние крупицы силы, но, кажется, он был выжат досуха. Как только он пытался пошевелиться, в голове начинался кошмарный грохот, звон и стук молотков.
— Не пытайся говорить, отдыхай. Наверное, пройдут годы, прежде чем твои силы восстановятся. Но не переживай, в конце концов тебе есть ради чего жить, — сказал Фэйрклоф. — Лурдес все еще жива, и ребенок, развивающийся в ней, полон сил. Ты и есть будущее, Стоуни. Ты и твой сын. Мы, в ком мало человеческого, теперь станем частью потрясающей истории. — Алан Фэйрклоф поднял Стоуни с земли и понес его, как младенца, через грязную площадь, мимо разрушенных домов и упавших деревьев, через доки за особняком Краунов, к маленькой моторной лодке, где лежала в своем коконе Лурдес. Живот ее увеличивался, а внутри живота рос их сын.
Через двенадцать лет Стоуни Кроуфорд протянул руку к тикающей бомбе и нажал на кнопку рядом с таймером. Одна минута до взрыва, одна минута — и ба-бах! Но он не мог это сделать. Он знал, что должен, но не мог.
«Ради Лурдес.
Ради нашего ребенка».
Стоуни повернулся к сыну.
— Он солгал. Как же я мог поверить этому чудовищу в человеческом обличье? Ты родился через два месяца, зимой, однажды утром я проснулся и обнаружил… То, что от нее осталось… От твоей матери.
Он закрыл глаза, вспоминая… нет, не женское тело, а скорее какой-то инкубатор с откинутой крышкой. Прозрачная жидкость сочилась из разорванного живота, а ее лицо терялось под глазированной сеткой из лоснящихся тканей и вен.
— Фэйрклоф утащил тебя, новорожденного, в ночь, оставил меня на острове с маленькой лодкой и запасом провизии на неделю. Я по-прежнему был слишком слаб, я не мог снова выпустить то, что жило во мне… Я не знал, какая кровавая бойня случится снова… И был похож на ходячую бомбу… Когда я вернулся на материк, я понятия не имел, куда податься, как найти тебя. Но я обязан был выжить. Бен Деннехи и его сестра помогали мне, они заботились обо мне, пока я не понял, что должен бежать и от них. Понял, что Лунный огонь внутри меня не может находиться рядом с нормальными людьми. Чтобы выжить, я делал такое, чего никогда не должен делать ни один человек.
— А потом ты нашел меня.
Стоуни кивнул.
— Через столько лет. Выслеживал, выискивал, вынюхивал след, который мог оставить за собой Фэйрклоф.
— Чтобы убить меня?
— Я думал, что да. Тогда Не теперь.
— Я чудовище, — произнес мальчик.
— Мы оба, — поправил Стоуни.
— Ты выключил таймер.
— Я не хочу, чтобы ты умер. Не за то, к чему ты не имеешь отношения. В тебе только четверть того, что было в моей матери. Ты наполовину Лурдес, на четверть Джонни Миракл.
— Но этот дом, он… кажется, он дышит, — сказал сын Стоуни.
Стоуни огляделся.
— Верно. Это то, что сохранилось с ночи Хэллоуина. Остатки ее сущности.
— Мы должны с этим покончить, — сказал сын.;— После всего, что здесь произошло, это место не должно существовать, верно?
— Верно.
Стоуни улыбнулся, чувствуя, что навеянная воспоминаниями тоска покидает его. Он дотронулся до бомбы, и таймер снова затикал. Десять минут. Достаточно времени, чтобы благополучно выбраться отсюда.
— Пошли.
— Куда.? — спросил Стив.
— Туда, куда никто за нами не придет. Где никто не станет поклоняться нам.
Маленькая лодка, на которой Стоуни выбрался с острова, до сих пор стояла за домом Краунов. Они побежали к воде, к небольшому причалу. Стоуни быстро распутал веревку, которой была привязана лодка, и запустил мотор.
— И что мы будем там делать?
Стоуни пожал плечами, не в силах предсказать, что произойдет в ближайшие дни, не говоря уже о грядущих годах.
— Наверное, будем ждать дальнейших событий. Я могу выезжать на побережье за едой и всем, что нам будет нужно.
— Но я обречен, ведь однажды это проявится и во мне. Дьявол.
— Может быть. Только это не дьявол. Само по себе это не зло. Зло оно потому, что не приручено. Оно зло в том же смысле, в каком зло — ветер или молния. Это сила. Но ты обладаешь еще и волей.
— А если оно вырвется? Что, если… Что, если придут другие люди, а оно вырвется?
Стоуни смотрел на сына и видел Лурдес, ее глаза, ее волосы, Лурдес-Марию Кастильо, ее робкую улыбку.
«Я люблю тебя за твои волосы.
За твои глаза.
За твои мышцы, — шептала она.
Твой голос.
Твое сердце.
Твою душу.
Твою любовь».
— Я не хочу причинять людям боль, но, кажется, это происходит помимо моей воли, — сказал мальчик.
— Я научу тебя, как выпускать силу, как контролировать ее. Мы узнаем, в чем состоит наше предназначение, — ответил Стоуни.
Его сын улыбнулся. Мальчик, обыкновенный мальчик ехал вместе с отцом на острова Авалона.
— Смотри, — сказал Стоуни.
Он сунул руку в карман и вытащил лист бумаги — просто вырванный из тетради листок в синюю линейку. А на синих линейках строки. Листок пожелтел и был разорван, но, несмотря на его древность, текст все еще читался.
— Это написала мне твоя мать. Я нашел его, когда… когда было уже слишком поздно спасать ее…
И он прочитал записку вслух.
«Дорогой Стоуни!
Я слышала, что у каждого в, жизни бывает НАСТОЯЩАЯ ЛЮБОВЬ. ОДНА-ЕДИНСТВЕННАЯ ГЛУБОКАЯ СТРАСТЬ. Я пне думала, пока не встретила тебя, что мне доведется испытать ее. Мне казалось, я всегда буду ощущать одиночество, что, может быть, когда-нибудь выйду замуж и у меня родятся дети, но я все равно никогда не узнаю НАСТОЯЩУЮ ЛЮБОВЬ. Я смотрела на свою мать и думала: «Вот такой мне предстоит стать через двадцать лет». Замужней женщиной с детьми, сутра до ночи занятой хозяйственными делами, которой приходится вечно держать рот на замке и остается лишь мечтать о лучшем будущем для детей. Но когда я прошлой весной увидела тебя в первый раз и заглянула в твои глаза, то поняла все. Нет, конечно, мы встречались и раньше. Но я никогда не видела тебя по-настоящему. Ты тоже понял это? Для меня это было так, словно кто-то обвел тебя мелом или над твоей головой засветился нимб. Когда я заглянула в твои глаза, я словно заглянула в океан, который существовал только для нас двоих. Я поняла, что ты тот самый, единственный. Что не будет никаких других. Ты моя ОДНА-ЕДИНСТВЕННАЯ ГЛУБОКАЯ СТРАСТЬ. Я не знаю, будет ли и дальше все так, как сейчас, но уверена, что никогда тебя не забуду. НИ-КОГДА. Я хочу, чтобы все у нас было так, как сейчас, вечно. ВЕЧНО. Не важно, что происходит вокруг. А что-то произойдет. Точно. Я знаю, что иногда чуда любви недостаточно, чтобы исправить все.
Я просто хочу, чтобы ты шал. То, что мы делали вдвоем, это то, чего я сама хотела. Это было ПРАВИЛЬНО И ПРЕКРАСНО!»
Когда Стоуни закончил читать, у него в глазах стояли слезы. Поднялся ветер. Острова впереди казались изумрудными и фиолетовыми в свете октябрьского рассвета, разливающегося на горизонте.
«Не так уж и далеко от людей, — думал он. — Близко, но не слишком.
Достаточно далеко, чтобы вместе понять, кто мы такие. Освободить себя, но все-таки держать под контролем».
У них за спиной грянул взрыв.
— Огонь! Бомба рванула! Вот это да! — закричал Стивен.
Стоуни не оглянулся. Ему было все равно, что случилось с домом Краунов.
Жизнь может продолжаться в самых невообразимых формах.
Он закрыл глаза и не увидел ничего, кроме темноты. Потом возникла аура, перед его мысленным взглядом загорелся свет, желто-оранжевый Лунный огонь, и в нем была она.
«Она там».
Она живет теперь в нем, создание из Лунного огня и холодных зеленых теней.
Лурдес-Мария. Ее руки раскинуты, словно она готова принять то, что он даст ей, принять тот дар, который он был готов вернуть космосу. Он видел ее в себе, в своем сыне. Глаза у нее больше не были темными, полными боли, они были теплыми и золотистыми… голос спокойный, уверенный, но это все равно она, такая, какой была в пятнадцать лет, вечно юная, вечно верная.
А тот дар, дар, который они оба протягивали Вселенной, движущемуся вперед человечеству и будущему в целом, был их сын. Которому, наверное, предстоит сразиться с другой частью своей природы. С Изгнанником, живущим в Короле Бури. Со слабостью, заключенной в силе.
А сама Лурдес останется тут, рядом.
«Твой голос.
Твое лицо.
Твоя душа.
Твое сердце.
Твоя чистота».
Острова Авалона все яснее выступали из рассеянной дымки и легкой утренней мороси. Яркое солнце поднималось из-за их невысоких холмов.
«Если я и помню что-то, — думал Стоуни Кроуфорд, глядя, как солнце разбивает стекло морской глади, — то только одно. Только одно из всего, чем я был, чем буду, только одно осталось в моей памяти — для меня и для Лурдес».
Его сын смотрел из лодки, как надвигается утро. Его сын, его и Лурдес. В мальчике заключен свет творения, только этот свет облачен в плоть и кровь, доставшиеся ему от матери и отца. Наверное, это самая надежная темница для Божественного Огня, какую только можно представить.
«Лурдес, посмотри на него моими глазами. Взгляни на него. Увидь в нем себя.
Твою чистоту.
Твое сердце.
Твою душу».
Квонсетский сборный модуль — ангар полуцилиндрической формы из гофрированного железа, во время Второй мировой войны использовался в качестве временной армейской казармы или хозяйственной постройки. Первые строения такого типа были собраны в 1941 г. в местечке Квонсет-Пойнт, штат Род-Айленд.
В 1993 г. силы Федерального бюро расследований США окружили поместье «Маунт-Кармел», где находились члены религиозной секты «Ветвь Давидова». Осада продолжалась 50 дней и закончилась штурмом, в котором принимали участие около 700 человек при поддержке танков и вертолетов. В ходе штурма погиб лидер секты Дэвид Кореш, а также 79 членов секты, в том числе 21 ребенок.
Бытие 49:10. Иосиф в своем патриаршем благословении передает Божье обетование Иуде: «Не отойдет скипетр от Иуды и законодатель от чресл его, доколе не придет Примиритель, и Ему покорность народов». Слову «Примиритель», использованному в Синодальном переводе, в других переводах соответствует слово «Шилох».
«Econo Lodge» — сеть недорогих мотелей и придорожных гостиниц. Основана в 1969 г., с 1990 г. принадлежит компании «Choice Hotels International, Inc.».
Имеется в виду игра слов: pew (англ.) — церковная скамья и pew (амер. слет) — место, где отвратительно пахнет.
Троял Гарт Брукс (р. 1962) — американский исполнитель кантри-музыки, занимавший верхние строчки хит-парадов в течение 1990-х гг. В его активе две премии «Грэмми» и двадцать четыре премии «Billboard Music Award».
«Like a Virgin» — известный хит популярной американской поп-дивы Мадонны.
Стеклянные или пластмассовые ракетообразные сосуды-светильники, наполненные маслянистой жидкостью, в которой плавают восковые сгустки.
Джентри (gentry) — нетитулованное мелкопоместное дворянство в Англии.
Да, месье (фр.).
Моя дорогая (фр-)
Stonehaven (англ.) — букв, «каменный приют, гавань».
Дружок (исп.).
Pied-a-terre (фр.) — помещение для временного пребывания, остановки (букв, «нога на земле»).
Привет, сынок (исп.).
Герои популярных комиксов.
Здравствуйте, сеньора Кастильо, Лурдес дома? (исп.)