Мальчик и девочка купались в речке. Может, им и не пристало купаться вместе, но этого они еще не знали: мальчику было семь лет, а девочке пять.

По лесу пошли - на речку набрели. Солнце жарко припекало. В заводи речной вода озерком разлилась. Озерко понравилось детям.

Сперва они окунали только ноги, потом зашли в воду по колени. Штанишки у Гергея намокли, он скинул их, сбросил и рубашонку, и вот уже оба голенькие плещутся в воде.

Пусть себе плещутся, кто их увидит! Дорога на Печ проходила поодаль, за деревьями, а в лесу ни души. Ох, и досталось бы им на орехи, если бы кто-нибудь их увидел! Мальчик еще куда ни шло, он не барич. Но девочка - из господского дома, дочка самого Петера Цецеи, барышня! А удрала из дому без спроса.

По ней сразу видно, что барский птенчик - вся беленькая, точно сметана. Прыгает в воде, а белокурые косички так и взлетают над тоненькой шейкой.

- Герге! - смеясь, окликнула она мальчика. - Поплывем!

Худенький смуглый Гергей подставил спину девочке, та обняла его за шею, и мальчик устремился к берегу, а малышка, дрыгая ножками, закачалась на воде.

Подплыв к берегу, Гергей схватил осоку за зеленый чуб и тревожно оглянулся вокруг.

- Ой, а где же Серый?

Он вылез из воды, обежал все кругом, пошел рыскать между деревьями, шарить глазами по земле: нет ли где следов?

- Подожди, Вицушка, подожди, я сейчас вернусь! - крикнул он девочке и голышом помчался по конским следам к печской дороге.

Вскоре он вернулся верхом на старом сером коне, взнузданном какой-то жалкой пеньковой уздечкой. Уздечка была привязана к ноге коня, да развязалась.

Мальчик молча стегал Серого веткой кизила. Он побледнел от испуга, то и дело оглядывался. Добравшись до реки, обхватил шею коня и соскользнул на землю.

- Спрячемся! - шепнул он девочке, весь дрожа. - Спрячемся! Турок идет!

Мигом привязал он коня к дереву, собрал одежду, и они нагишом побежали к боярышнику, спрятались за кустом, зарылись в опавшую листву.

В те времена турок нередко можно было встретить на дорогах. Ты, милый читатель, ошибаешься, если думаешь, что двое ребятишек купались в речке нынче летом. Где они теперь - и эти дети, и турки, да и все прочие люди, которые предстанут перед тобой в этой книге, будут ходить, говорить, смеяться или плакать? Все они давным-давно стали прахом…

Любезный мой читатель, отложи-ка в сторону свой календарь и мысленно возьми в руки календарь 1533 года. Представь себе, что сейчас май месяц 1533 года и в Венгрии владычествуют и король Янош, и турки, и Фердинанд I[1].

Маленькая деревушка, откуда родом эти дети, приютилась в одном из ущелий Мечека. Тридцать мазанок и большой каменный дом - вот и вся деревня. Окна и в барском доме, и в мазанках затянуты промасленным полотном, а в остальном крестьянские постройки ничем не отличаются от нынешних лачуг, крытых соломой.

Деревенька стоит в густой чаще, и жители ее думают, что турки никогда к ним не доберутся. Да и как добраться? Дорога крутая, колесных следов не видно, колокольни и то нет. Люди живут и помирают в этом глухом уголке, точно муравьи в лесу.

Отец Герге был кузнецом в Пече. Когда он скончался, мать забилась сюда, в Керестешфальву, вместе со своим отцом - старым, седым крестьянином, участником восстания Дердя Дожи.[2] Потому и приютил его у себя хозяин деревни - Цецеи.

Дед пробирался иногда лесом в Печ за подаянием - на это и жили они всю зиму. Кое-что, правда, перепадало и с барского стола.

Вот и в тот день старик вернулся из города.

- Попаси-ка Серого, - велел он внуку, - бедняга с утра не евши. Да напои его в речке.

Герге направился с конем на опушку леса. По дороге, когда он проходил мимо барского дома, из садовой калитки выскочила малютка Эва:

- Герге, Герге, можно, и я с тобой пойду?

Герге не посмел отказать барышне. Он слез с коня и повел Эву, куда ей захотелось. А захотелось девочке пуститься вслед за бабочками. Бабочки же полетели в лес, и ребятишки побежали за ними. Наконец Герге увидел речку и пустил коня пастись. Так попали они в речку, а из речки - за куст боярышника.

Теперь оба притаились: турка боятся!

И не зря боятся! Вот послышался треск сухих сучьев, и меж деревьями показались белый турецкий колпак со страусовым пером и лошадиная морда.

Турок огляделся, повертел головой. Взгляд его остановился на сером коне. Своего низкорослого гнедого он вел в поводу.

Теперь турка хорошо было видно. Смуглый человек с костлявым лицом. На плечах у него светло-коричневый плащ, на голове островерхий белый колпак. Один глаз завязан белым платком, вторым он разглядывал привязанного к дереву серого коня. Конь ему не понравился - это видно было по лицу турка, - и все же он отвязал его.

Куда больше пригодился бы турку мальчик, которого он видел на коне. На мальчиков спрос хороший. На константинопольском невольничьем рынке за него втрое дадут. Но парнишки нет нигде.

Турок заглянул за деревья, осмотрел ветки, потом крикнул по-венгерски:

- Мальчик, где ты? Выйди, дружочек! Я дам тебе инжиру… Не бойся, иди сюда!

Но ребенок не показывался.

- Да выйди же! Не бойся, я тебя не трону… Не хочешь, значит, выйти? Тогда я уведу твоего коня.

Он на самом деле взял обоих коней за поводья и скрылся с ними среди деревьев.

Дети, побледнев, молча слушали турка. Никакими обещаниями инжира не разогнать было их ужаса. Слишком часто слышали они дома: «Вот турок тебя заберет!» - и разные страшные сказки о турках. Приманками их не возьмешь! Но когда турок пригрозил, что уведет коня, Герге пошевельнулся. Он взглянул на Эвицу, точно ожидая от нее совета. Лицо его исказилось, будто он наступил на колючку.

Серого уводят! Что скажут дома, если он вернется без коня?

Но малышка Эва оставила без ответа все его сомнения. Белая как полотно, сжалась она возле него в комочек, и большие кошачьи ее глаза от ужаса подернулись слезами.

А Серый уходил. Герге слышал крупные, ленивые шаги своего коня. Сухая листва однозвучно шуршала под копытами. Стало быть, турок и вправду уводил коня.

- Серый… - всхлипнул Герге, и уголки его губ опустились.

Он поднял голову.

Уходит Серый, уходит. Валежник так и трещал у него под копытами… О, глупый!..

И вот уже страха как не бывало. Гергей вскочил и голышом понесся вслед за похитителем.

- Дядя! - крикнул он, дрожа. - Дядя турок!

Турок остановился, ухмыльнулся.

Ой, какой уродина! Оскалился, словно укусить хочет.

- Дядя, отдай Серого… - пролепетал Гергей сквозь слезы. - Серый-то наш конь…

И мальчик остановился шагах в двадцати от турка.

- А коли ваш, иди сюда, - ответил турок, - и возьми его.

Он кинул повод Серого.

Ребенок видел сейчас только своего коня, и когда тот нехотя тронулся с места, Гергей подскочил к нему и схватил за повод.

В тот же миг схватили и его самого. Большая, сильная рука турка сжала тонкую голую ручонку, и мальчик взлетел на гнедого коня, прямо в седло.

Герге завизжал.

- Цыц! - гаркнул турок, выхватив кинжал.

Но Герге кричал еще истошнее:

- Вицушка! Вицушка!

Турок обернулся посмотреть, кого зовет мальчик. Рука его сжала кинжал.

Когда же из травы высунулся второй голенький ребенок, турок сунул кинжал в ножны и улыбнулся.

- Иди, иди сюда, - сказал он, - я тебя не трону. - И, потянув коней за поводья, направился к девочке.

Герге попытался слезть с коня, но турок звонко шлепнул его по спине. Герге заревел, однако остался на месте, а турок, бросив коней, побежал за девочкой.

Бедняжка Вица и рада бы убежать, да ножки у нее короткие, а трава высокая. Она споткнулась, упала и мгновение спустя визжала и билась в руках турка.

- Цыц! - шлепнул ее турок. - Цыц, молчи! А то я тебя съем. Гам-гам!

Девочка умолкла, и только сердечко ее колотилось, точно у воробышка, зажатого в руке.

Но когда подошли к лошадям, девочка снова закричала:

- Папочка! Папа!

Тому, кто попал в беду, всегда ведь кажется, что вопль его будет услышан и в самой дальней дали.

Герге тоже тер кулаками глаза и ревел во весь голос:

- Я пойду домой! Я хочу домой!

- Молчи, поганый ублюдок! - заорал на него турок. - Вот сейчас разорву тебя пополам!

И он угрожающе потряс кулаком.

Дети притихли. Девочка была почти в беспамятстве от страха. Герге сидел на гнедом турка и тихонько всхлипывал.

Они тронулись в путь.

Выехали из леса. Герге видел, как вверх по дороге через Мечек тянутся обозы и рядом с ними скачут верхом пестро наряженные турки - конные акынджи[3], идут пешие асабы[4], наемники в разношерстной одежде. Сидя на быстрых низкорослых лошадках, всадники скакали к Печу.

Люди, шедшие впереди, сопровождали около десяти повозок и телег. На телегах в беспорядке навалены были перины, одеяла, покрывала, шкафы, кровати, бочки, стулья, звериные шкуры и мешки с зерном. Рядом с телегами, скорбно опустив голову, плелись невольники. Руки у них были закручены за спину, ноги скованы цепями.

У нашего янычара было три телеги и семь невольников. Кроме него, шли еще пять янычар в синих шароварах, красных башмаках и белых колпаках, в которые спереди были засунуты костяные ложки. У одного, правда, в колпаке торчала деревянная ложка. Тут же шли и три асаба в меховых шапках и с длинными копьями в руках. На колпаке нашего кривого янычара колыхалось запыленное белое страусовое перо, свисавшее чуть не до середины его спины.

Пока янычар был в лесу, все три его телеги стояли у обочины дороги, пропуская остальных. Турки ехали к себе домой.

Ребятишек и серого коня янычары встретили дружным смехом.

Что они лопочут там по-турецки - Герге невдомек. Но, видно, они говорят о нем, о Вицушке и о коне. Только посмотрят на него и на Вицушку - улыбаются. А как взглянут на коня - руками машут, точно от мухи отмахиваются.

Турок бросил обоих ребятишек на телегу, прямо на узлы с мягкой рухлядью. Там сидела толстощекая девушка-невольница; ноги у нее были скованы цепями. Ей турок и поручил детей. Затем один из янычар развязал грязный мешок и вытащил из него всякую детскую одежонку. Тут и юбчонка, и сермяга, и поддевка с плоскими медными пуговицами, и шапка, и шляпа, и маленькие сапожки. Турок отобрал две рубашонки, маленькую сермягу и швырнул их на телегу.

- Одень ребят! - приказал девушке одноглазый.

Девушке-крестьянке на вид лет семнадцать. Одевая ребятишек, она целовала, обнимала их. На глазах у нее были слезы.

- Как зовут тебя, ангелочек мой?

- Вицушка.

- А тебя, душенька?

- Герге.

- Не плачьте, милые, я буду с вами.

- Домой хочу, - проговорил Герге сквозь слезы.

- И я тоже домой… - всхлипывая, залепетала Вицушка.

Дети прижались к девушке. Вица прильнула к ее груди. Герге притулился сбоку. Девушка обхватила их обеими руками, целовала, гладила раскрасневшиеся и мокрые от слез личики.

Деревенские собаки, сердито тявкая, наскакивают на седобородого, длинноволосого паломника. Не размахивай он своим высоким посохом с крестом наверху, они, верно, стащили бы с него сутану.

Сперва паломник шел посреди дороги, но, увидев, что злых лохматых собак становится все больше и больше, отступил к плетню и, размахивая палкой, остановился в ожидании - авось кто-нибудь да освободит его из-под осады.

Но всех, кто выскочил на громкий лай, привлекло другое: по деревне мчались венгерские витязи. Их было пять человек. Впереди скакал белокурый богатырь в красном плаще. На шапке у него журавлиное перо, поперек седла лежит ружье. Из-под легкого вишневого камзола поблескивает кольчуга. Вслед за ним мчатся четверо витязей. Въехав в деревню, они оглядываются по сторонам, точно каждый домик здесь им в диковинку.

У ворот господского дома, примостившись на камне, дремлет старик-крестьянин, сжимая в руке пику. Пробудившись от конского топота, он поспешно распахивает ворота, и всадники, проскакав по мосту, въезжают во двор…

Цецеи сидит в тени амбара, съежившись, точно старый орел. Тут же несколько его крепостных крестьян стригут овец. В руках у них ножницы, но у пояса висят сабли. Так жили в Венгрии в те времена.

Заметив витязей, Цецеи встает и, ковыляя, идет им навстречу. Походка у старого барина чудная: одна нога не сгибается в колене, другая в щиколотке. Да и как им сгибаться, раз обе они деревянные! Нет у старика и одной руки - рукав полотняного камзола болтается. Лицо Цецеи заросло седой бородой, седые волосы спадают до плеч.

Витязь с журавлиным пером на шапке соскочил с коня. Бросив повод солдату, он поспешно подошел к Цецеи и, щелкнув каблуками, представился:

- Иштван Добо.

Добо - рослый, ширококостный человек. Рот у него большой, губы тонкие, волевые, и кажется, будто Добо, словно горячий конь, всегда грызет невидимые удила. Властные серые глаза смотрят пристально. Каждое движение его исполнено силы, а походка упругая, точно у Добо стальные мышцы ног.

Цецеи спрятал руку за спину.

- Ты у кого служишь? - Глаза старика горят, как угли.

- Сейчас у Балинта Терека, - ответил Добо.

- Стало быть, ты приверженец Фердинанда? Что ж, добро пожаловать, сынок! - И Цецеи протянул руку Добо, успев окинуть быстрым взглядом и его жеребца, и его саблю. - Из каких же ты, Добо?

- Из рускайских, отец.

- С Палоцаями состоишь в родстве?

- Да.

- Выходит, ты из Верхней Венгрии? Как же ты сюда попал? Каким ветром вас сюда занесло?

- Мы, отец, едем из Палоты.

- Из замка Морэ?[5]

- Теперь он уже не замок Морэ.

- А чей же?

- Ничей. Да и не замок это теперь, а просто груда камней.

- Вы разрушили его?

- До основания.

- Слава богу!.. Да ты, братец, зайди сюда, в холодок, на террасу… Эй, мать, встречай гостя. - И Цецеи снова кинул взгляд на Добо. - Разрушили, говоришь?

Маленькая полная женщина суетилась на террасе: вместе со служанкой ставила стол в тень. Тем временем другая служанка отпирала дверцу погреба.

- Пишта Добо - родич Палоцаев, - представил Цецеи гостя своей супруге. - А солдатам поставьте вина и закуски.

Добо вытащил из камзола красный носовой платок, утер лицо.

- Прежде чем присесть, отец, - сказал он, испытующе глядя в лицо Цецеи, - я обязан спросить, нет ли здесь Морэ. Я ведь его ищу.

- Здесь? Морэ? Да чтоб глаза мои не видели его, разве только когда он на виселице будет болтаться!

Добо продолжал вытирать лицо и шею.

- Стало быть, мы сбились со следу. А водицы у вас не найдется?

- Погоди, сейчас вино принесут.

- Я, отец, как пить захочу, всегда воду пью.

Добо взял большой пузатый жбан, поднес к губам, а утолив жажду, шумно вздохнул и сказал:

- Отец, а вы позволите передохнуть у вас до вечера?

- Какое там «до вечера»! Тоже выдумал! Я тебя несколько дней не отпущу!

- Благодарю вас, но сейчас не масленица. Ночь я не спал, а вечером отправимся дальше. Однако кольчугу я бы скинул. Хотя она из дырок сшита, а все же жарко в ней в такую пору.

Пока Добо снимал в комнате доспехи, во дворе показался паломник.

- Да ты, никак, от монаха явился! - сказал Цецеи, глядя на него с удивлением, и глаза его снова загорелись, точно угли.

- От монаха. - Паломник улыбнулся. - А откуда вы изволите знать?

- По бороде твоей вижу: вся побелела от дорожной пыли.

- Верно.

- Потому и догадался, что ты издалека пришел.

- И то верно.

- А мне из дальних краев передать привет некому, кроме настоятеля Шайоладского братства нищенствующих монахов. Порази его стрела господня, он мне родня.

- Да ведь он, ваша милость, давно уже не настоятель, а духовник короля.

- И это я знаю, чтоб он сгорел вместе со своим хозяином! Как тебя зовут?

- Имре Варшани.

- Сколько тебе лет?

- Тридцать.

- Ну, поглядим, какую ты весть принес!

Паломник сел на землю и принялся отпарывать подкладку сутаны.

- Ох, и жарища в ваших краях! - весело проговорил он. - А турок сколько! Ну точно мух…

- И этим мы обязаны монаху да твоему королю. Куда же ты, к черту, зашил письмо?

Варшани вытащил наконец письмо с маленькой красной печатью и протянул Цецеи.

- Накормите, напоите этого человека и предоставьте ему ночлег, - сказал Цецеи жене и, сломав печать, развернул письмо. - От него! - произнес он, заглянув в бумажку. - Его почерк. Четкий, буквы будто напечатаны, только мелкие очень. Мне все равно не прочесть. Пошлите-ка за попом.

Паломник примостился в тени орехового дерева.

- А весть шлет, наверно, хорошую, - сказал он добродушно, - потому что не понукал меня, торопиться не приказывал. Когда он посылает письмо с большой печатью, я всегда должен спешить. А это с маленькой печатью - стало быть, дело не государственное.

И, как человек, выполнивший свой долг, он с удовольствием потянул разок из кувшина с вином, который поставили перед ним. Хозяйка тоже взяла письмо в руки. Оглядела его с одной и с другой стороны, посмотрела на сломанную печать, потом обернулась к паломнику.

- А дядюшка Дердь здоров?[6]

Служанка принесла хлеб, сыр, и паломник тут же начал разыскивать свой складной нож.

- Он, государыня, никогда не болеет.

Пришел и священник, плечистый седобородый старик с львиной головой.

Паломник встал, хотел поцеловать ему руку, но священник попятился.

- Ты папист или новой веры?[7]

Старик горстью захватил под самый подбородок свою свисающую на грудь седую бороду.

- Я папист, - ответил паломник.

Тогда священник протянул ему руку.

Вошли в комнату. Священник остановился у окна и начал читать, переводя на венгерский написанное по-латыни письмо.

- «Милый зять…»

Голос священника звучал глухо, как у чревовещателя, согласные буквы он проглатывал, так что о них можно было только догадываться. Но люди, привыкшие к нему, понимали, что он говорит.

Священник продолжал:

- «…и милая Юлишка, пошли вам бог здоровья и безмятежной жизни. Дошло до меня, что в ваших краях бесчинствуют то Морэ, то турки и что остались у вас одни только горемычные крепостные. Все, кто мог, бежали в Верхнюю Венгрию или к немцам. А вы, мои возлюбленные, если живы еще и обретаетесь в Керестеше, спасайтесь тоже. Я говорил с его величеством, просил, чтобы он возместил вам убытки…»

- Не читай дальше! - вспыхнул Цецеи. - Собакам - собачьи подачки!

- Тише, дружок, - успокаивала жена. - Дердь умница, Дердь знает, что от Сапояи мы ничего не примем. Изволь прослушать письмо до конца.

Священник насупил лохматые брови и продолжал читать:

- «…Король, правда, не может вернуть вам Шашд, но возле Надьварада есть деревня…»

- Прекрати, Балинт, прекрати! - Рассвирепев, Цецеи размахивал руками.

- Дальше он уже о другом пишет, - заметил священник. - Вот слушай: «Но если у тебя все еще велика ненависть к нему…»

- Да, велика, велика! - крикнул Цецеи, стукнув кулаком по столу. - Ни на этом, ни на том свете видеть его не желаю. А если на том свете повстречаемся, так тоже только с оружием в руках!

Поп вновь принялся читать:

- «…то здесь, в Буде, пустует мой домик. Сами мы скоро переселимся в Надьварад. В доме моем только внизу живет оружейник, что луки изготовляет, а три комнаты наверху стоят пустые…»

Цецеи встал.

- Не нужно мне! Ты, монах, купил этот дом на деньги Сапояи! Пусть рухнет твой дом, коли я переступлю его порог!

Священник пожал плечами.

- Откуда ты знаешь, что на деньги Сапояи? Может быть, в наследство получил…

Но Цецеи не стал и слушать. Сердито ковыляя, он вышел из комнаты и, стуча деревяшкой, прошелся по террасе.

Паломник закусывал у края террасы, в тени орехового дерева. Цецеи молодцевато остановился перед ним и сердито сказал:

- Передай монаху, что кланяюсь ему. А письмо его будто и читать не читал.

- Так что ж, ответа не будет?

- Нет.

И старик поковылял дальше, к амбару. Расхаживая взад и вперед под солнцем, он размахивал палкой во все стороны, будто отгоняя невидимых собак, и сердито бубнил:

- Нет, брат, шалишь, голова у меня еще не деревянная!

Крестьяне усерднее принялись стричь овец, собаки отбежали подальше, и казалось, даже дом на холме со страху соскользнул куда-то ниже.

Хозяйка вместе со священником стояла на террасе. Священник пожимал плечами.

- Допустим, домик не в наследство получил, а своим трудом добыл. Так все равно может подарить кому захочет. Вот он и дарит Петеру Цецеи. Теперь это будет дом Цецеи, и в нем сам король ему не указчик.

Из комнаты вышел Добо. Хозяйка представила его священнику и кликнула Вицу:

- Вицушка! Где ты, Вица?

- Она в саду играет, - ответила служанка.

Вернулся Цецеи и тут же напустился на священника:

- Ты, поп, рехнулся, видно! Чего доброго, не сегодня завтра знаменосцем поступишь к Яношу!

- А ты на старости лет венгром зваться перестанешь! - рявкнул в ответ священник.

- А ты в палачи наймешься! - заорал Цецеи.

- А ты к немцам! - сердито крикнул поп.

- Палач!

- Немец!

- Живодер!

- Изменник родины!

Седовласые старцы кричали друг на друга так, что оба посинели от злости. Добо ждал только, когда придется их разнимать.

- Да не бранитесь вы, господь с вами! - проговорил он взволнованно. - Лучше уж с турками поругайтесь.

Цецеи махнул рукой и упал на стул.

- Не понимаешь ты этого, братец. Сапояи велел отрезать язык этому попу, а мне - руку. Ну, не дурак ли поп, коли обрубком своего языка Сапояи защищает!

- Будь он только моим врагом, - ответил притихший священник, - я давно бы ему простил. И все же я скажу: пусть лучше он правит венграми, нежели немец.

- Нет уж, лучше немец, нежели турок! - заорал Цецеи.

Добо перебил стариков, чтобы они не сцепились вновь:

- Хорошего мало и в том и в другом, это верно. Мы в Верхней Венгрии считаем так: подождем малость, может, немец выставит свои силы против турок. А кроме того, мы хотим убедиться, не продает ли Янош нашу отчизну туркам!

- Продал уже, братец, давно продал! - сказал Цецеи, махнув рукой.

- Не верю, - ответил Добо. - Ему нужна была корона, а не дружба с турками.

На столе появилось блюдо с цыплятами, зажаренными в сухарях. Лица стариков смягчились. Все сели за стол.

- Эх, братец, когда-то и я был таким же молодым, как ты! - Цецеи покачал головой. - Сколько тебе лет?

- Тридцать один, - ответил Добо. - Да не сегодня завтра и меня уж никто больше молодым не назовет.

- Покуда не женился - всегда молод. Но теперь самая пора тебе обзавестись семьей.

- Все некогда было, - сказал Добо, улыбаясь. - Я, отец, с малых лет все в сражениях да в сражениях.

- Так и надо. С тех пор как свет стоит, венгр так живет. Ты, может, думаешь, я в танцах потерял обе ноги? Я, братец, начал вместе с Кинижи![8] Меня король Матяш по имени называл.[9] Закончил же я вместе с Дожей, а он, поверь мне, был героем из героев.

Цецеи поднял в честь Добо полный до краев оловянный стакан.

- Да благословит господь венгров, а тебя, братец, особенно. Пусть он пошлет тебе победу над врагом и жену красивую. А в шахматы играть умеешь?

- Нет, - ответил Добо, улыбнувшись такому нежданному повороту в мыслях Цецеи, и, одним духом осушив стакан крепкого красного вина, подумал: «Теперь понятно, почему старики так разошлись».

- Раз не играешь в шахматы, то хороший полководец из тебя и не получится, - сказал Цецеи.

- Если б мы бились по-восточному - рать на рать, не получился бы. Но ведь мы-то бьемся по-венгерски - человек на человека. А этому шахматная доска не научит.

- Так, выходит, ты все же умеешь играть?

- Нет, я только знаю, как играют.

- Вот если научишься, - и судить будешь по-иному. За час шахматной игры, братец, можно узнать все приемы настоящего боя.

- Может быть, вы с отцом Балинтом дома всегда в шахматы играете?

- Мы? Никогда! Мы и без шахмат ругаемся почем зря. А ведь и оперились вместе, и жили вместе, и сражались…

Старики дружелюбно переглянулись и чокнулись.

- Но ты, Балинт, согласись хоть с тем, что человек, выгнавший из логова лисицу Морэ, совершил доброе дело. А ведь это дело рук Фердинанда.

Цецеи провел рукой по усам.

- Положим, не только Фердинанда, - заметил Добо, - а обоих королей. Там были оба войска. Злодеяния Морэ уже всем не под силу стало терпеть. Под конец он даже могилы стал разрывать.

- А все-таки больше войска послал Фердинанд.

- Нет, скорее уж король Янош. Фердинанд только велел Балинту Тереку помочь Яношу и отрядил еще пятьдесят рудокопов.

- Чтоб стены рушить?

- Да… С нами и турки были…

- Конечно, под стягом Яноша?

- Да, черт бы побрал таких помощников! Больше грабят, чем помогают.

- Кто, свиньи акынджи?

- Ну да.

- И что же, легко вы справились с замком?

- Не сказал бы, отец. Стены крепкие, стенобитных орудий не взяли с собой ни мы, ни войско Яноша. А много ли сделаешь фальконетами!

- Я бывал там, - заговорил священник. - Это тебе не домик с оградой, а неприступная твердыня. Стало быть, замок они не сдали?

- Нет. Нам пришлось приставить к скале пятьдесят рудокопов. Ох, и работа же им досталась! Что говорить! Кирки высекали искры из камня, а железные балки едва-едва долбили его. Но в конце концов против стольких рук и камень не устоял.

- Взорвали?

- Сперва передали Морэ, что мина заложена. Он ответил, чтобы ждали до утра. Мы согласились. И что же натворила эта коварная лиса? Собрал весь народ и велел им крепко держаться. А он, мол, тем временем украдкой выберется из замка и приведет подмогу. «Ладно! - говорят ему. - Только какая порука, что ты вернешься?» - «Я оставлю здесь своих сыновей, - ответил негодяй, - все золото, серебро и скот. Какой вам еще залог надо?» Он спустился по веревке с крепостной стены - и был таков. Мы, конечно, ничего не заметили в кромешной тьме. Когда же солнце взошло - видим: белого флага на замке нет, парламентер не идет, ворота тоже никто не думает открывать… Мы и взорвали мины. Разве здесь не было слышно? Грохот стоял такой, что горы сотрясались. Стены рухнули, мы ворвались в замок. Солдаты наши до того рассвирепели, что поубивали всех людей Морэ…

- Детей тоже?

- Нет. Детей Морэ мы обнаружили в каменном подземелье. Двух славных черноволосых мальчуганов. Они теперь у короля Яноша.

- А сейчас вы ищете Морэ?

- Я завернул сюда с четырьмя молодцами - думал, нападем на его след. По дороге мы встретили полевого сторожа, у которого он ночевал в погребе. Сторож сказал, что Морэ направился сюда, к Печу.

Госпожа Цецеи обернулась.

- Магда, где Вицушка? - спросила она девушку, которая что-то скребла во дворе.

- Не знаю, - ответила служанка. - После обеда она играла в саду.

- Беги поищи ее!

- Это моя доченька, - улыбнулся Цецеи. - Господь на старости лет послал мне утешение. Вот посмотришь - настоящая маленькая фея Илона![10]

- А сына у вас нет?

Цецеи, помрачнев, покачал головой.

- Был бы сын, так у меня даже рука выросла бы снова, словно у рака клешня.

Девочки нигде не оказалось. За жарким спором и чтением письма все позабыли о маленькой Вице. Служанкам было тоже не до нее - они нашли себе занятие во дворе. Там витязи подкручивали усы, девушки ходили, колыша юбками, и веселились так, будто витязи съехались к Цецеи на смотрины.

Уже все обшарили вокруг дома.

- Вицушка!.. Вицушка!..

Облазили все кусты, обыскали все уголки в деревне, где обычно играли ребята. Куда же запропастилась тетка Като? Ведь ей было поручено смотреть за девочкой. Заснула, должно быть, старуха. Да видел ли кто-нибудь Вицушку? Никто не видел. После обеда она разговаривала у садовой калитки с каким-то мальчонкой. Кто ж там проходил? Не иначе как Герге. Он вел пасти дедушкиного коня. А где же Герге? И его нет нигде. Наверно, пошел с конем в лес. Вот она, детская беспечность! Сколько раз говорили мальчишке, чтобы не заходил с конем дальше тутовника!

Обыскали весь лес вокруг деревни.

- Вицушка!.. Вицушка!..

Занялись поисками и Добо со своими солдатами. Заглянули за каждое деревце, каждый куст, осмотрели все заросли бурьяна вокруг деревни, все канавки, овражек - не задремала ли где-нибудь девочка.

- Вицушка!.. Вица!..

Плача и причитая, искала своего сына и матушка Герге. Старуху Като нашли в лесу. Она уже давно искала, звала - даже горло надорвала, охрипла совсем.

Наконец перед вечером послышался радостный крик служанки:

- Нашлись!

- Ну, слава богу!

Но, увы, это была только одежда - беленькая сорочка, красные башмачки, желтая юбочка из тафты, рубашка Герге, его штанишки и шляпа. Ребята, должно быть, купались - на мягком песке у самой речки отпечатались следы их ног. Один след - побольше, с растопыренными пальцами, - след ноги Герге. И совсем маленький - след ножки; Вицушки.

Видно, в речке утонули ребята.

- Меня зовут Маргит. Вот так и зовите: тетя Маргит, - сказала девушка, сидевшая в телеге. - Я вам сказку расскажу. Сказок я знаю пропасть. А вы сами-то откуда, родненькие мои?

- Из деревни, - печально ответил Герге.

- Из деревни, - пролепетала и девочка.

- А из какой деревни?

- Вон из той.

- Как же называется ваша деревня?

- Называется?

- Да, как она называется?

- Называется? Не знаю, как называется.

У круглолицей Маргит были пухлые губы, всегда точно протянутые для поцелуя, а вокруг носа были рассыпаны веснушки. На шее она носила голубые стеклянные бусы. Турки увезли ее из одного хуторка Шомодьского комитата.

Слушая ответы детей, она только покачивала головой. Потом тайком нарвала лоскутков из наваленного кучей разного белья, навернула их на деревянную ложку и смастерила куклу.

- Это Вицушкина куколка. Платочек у нее желтый, юбочка красная. Мы будем ее одевать, укладывать спать, баюкать и танцевать с нею.

Медленно плелась невольничья повозка.

Рядом брели широкоплечий деревенский парень и молодой рябой цыган. Оба босые. Цыган был в залатанных синих штанах и синем доломане. Из внутреннего кармана доломана торчала грязная воронка деревянной дудки. По другую сторону повозки шли священник в черной сутане и лохматый большеголовый крестьянин. Крестьянину, должно быть, лет сорок. Священник помоложе. Это высокий человек с тонкими чертами лица, без усов, без бороды и даже без бровей. Лицо у него красное, как свекла, одни только глаза чернеют. Несколько дней назад турки поливали его кипятком, требуя, чтобы он отдал им сокровища своей церкви.

Но какие там были сокровища в его церквушке!

А теперь бедняги попали в рабство. На ногах у них цепи, руки скованы у кого спереди, у кого сзади. Парень идет на одной цепи с цыганом, священник - с крестьянином. У парня щиколотки под кандалами обвернуты тряпками. Тряпки уже все в крови.

- Остановимся, - взывал он иногда с мольбой. - Я хоть кандалы поправлю.

Но янычары, болтавшие меж собой по-турецки, не обращали на него внимания и в лучшем случае отвечали сердитым взглядом.

Герге уставился на парня. Какие у него большие руки! А сколько пуговок на поддевке! Вот уж кто не боится! И не будь у него руки закручены за спину, все янычары, наверно, разбежались бы от него.

Парень и правда не боялся. Он поднял голову и заорал на сутулого турка, трусившего рядом с ним верхом:

- Чтоб вы сгорели, басурманы! Волчье отродье!

- Гашпар, Гашпар, - успокаивала его Маргит, сидевшая на телеге, - надо покорно переносить свою участь. Видите, и солнце уже клонится к закату: в такую пору они всегда делают привал.

Маргит утерла слезы на глазах, но тут и мальчик с девочкой расплакались.

- Я хочу домой! - закричал Герге.

- К папе! - вторила ему, плача, малышка Эва.

А турки и вправду остановились. Слезли с коней, вытащили кувшины, помыли руки, ноги и лица. Потом встали в ряд на колени, лицом к востоку, и, поцеловав землю, начали молиться.

Невольники молча смотрели на них.

Девушка сошла с повозки, оторвала лоскут от своей сорочки и перевязала им парню ноги. Потом осторожно, бережно надвинула кандалы на повязку.

- Благослови тебя бог! - произнес парень со вздохом.

- Коли удастся, Гашпар, мы на ночь еще подорожник приложим.

Лицо ее искривилось - казалось, она вот-вот заплачет. Так и плакала она ежечасно: поплачет, поплачет - и снова поет ребятам песни, ведь стоило только ей заплакать, как и они пускались в рев.

- Эх, и подвело же брюхо с голодухи! - сказал цыган, присев возле них прямо на пыльную дорогу. - Такого великого поста я еще в жизни не соблюдал.

Возница - тоже невольник со скованными ногами - улыбнулся.

- Я и сам есть хочу, - сказал он, бросив презрительный взгляд на турок. - Вечером сварю такой паприкаш, что весь нам достанется.

- Ты что же, повар?

При фамильярном «ты» брови возницы дрогнули, но все же он ответил:

- Только по вечерам. Днем они и обед достают себе грабежом.

- Чтоб им ослепнуть! Чтоб на масленицу у них ноги судорогой свело! Ты давно у них служишь?

- Три дня!

- А улизнуть никак нельзя?

- Нет. От этих не удерешь! Погляди, какие на мне сапоги. - Возница поднял ногу, раздался звон тяжелых, толстых цепей.

- А вдруг тебе сегодня не придется готовить? - с тревогой сказал цыган.

- Наверняка придется. Вчера я им так вкусно сготовил, что они ели да облизывались, как собаки.

- Хоть бы и мне этак облизнуться! Я уж и позабыл, зачем у меня зубы выросли, только что щелкаю ими с голоду.

- Турки нынче и вином разжились. Вон везут в задке телеги.

- Турки-то ведь не пьют!

- Они как увидят вино, сразу свой турецкий закон забывают.

- Тогда будет и на моей улице праздник! - развеселился цыган. - Я такую песенку сыграю, что они все запляшут.

Кривой янычар и после молитвы не тронулся в путь. В вечерней мгле с вершины горы смутно был виден в долине город, окутанный дымкой, - гнездовье венгров. Осиное гнездо!

Турки посовещались меж собой, потом кривой янычар кинул вознице:

- За мной! В лес!

И повозки заехали в лес, подальше от проезжей дороги.

Уже и солнце затонуло за деревьями, сумраком заволокло дубраву. В ясном небе засверкала первая звезда.

Турки нашли удобную лужайку. Янычар развязал руки священнику и гаркнул:

- Разжигай костер!

- Ваша милость, сударь-государь турок, целую ваши руки-ноги, уж лучше я разожгу костер. В этом деле я больше смыслю, прямо мастак, - предложил цыган свои услуги.

- Молчи! - заорал на него турок.

Позвали и трех невольниц, чтобы они помогли развести огонь. Женщины вместе со священником пошли к ближайшим деревьям собирать валежник и сухие листья. С помощью огнива и трута высекли огонь, и вскоре запылал костер. Затем турки освободили возницу и разрешили ему слезть с облучка.

- Свари то же самое, что и вчера, - приказал ему кривой янычар.

Возница поставил в большом чугунном котле воду на огонь, и когда священник с цыганом освежевали барана, он умелыми руками мелко порезал мясо, бросил его в воду, положил побольше репчатого лука и насыпал паприки. Он, наверно, добавил бы и картошки, да только в те времена картофель был редкостью, вроде ананаса. Даже за столом знатных господ подавали его только как деликатес, и названия точного у него еще не было - именовали его то американскими, то земляными яблоками.

Вокруг костра развалилось человек двадцать турок. Въехав в лес, они сразу же поставили телеги кругом в виде ограды. Лошадям спутали ноги и пустили их пастись на лужайку, а невольников согнали внутрь ограды. Их было шестнадцать человек: девять мужчин, пять женщин и двое детишек. Бедняжки так и повалились на траву. Некоторых тут же одолел сон.

Маленькая Вица заснула на горе узлов. Уронив голову на колени Маргит, правой рукой прижимая к груди свою жалкую куклу, она спала и видела сны. Рядышком лежал на животе Герге.

Кривой янычар оставил детей вместе с девушкой на возу и иногда поглядывал на них.

Костер пылал высоким пламенем. Турки резали баранов, кур и гусей. Невольники усердно трудились, приготовляя ужин. Немного спустя в чанах и котлах уже кипел паприкаш, а на вертелах подрумянивались бараньи ножки.

Лесной воздух наполнился заманчивым ароматом.

Не прошло и часу, как возница Андраш получил такую оплеуху, что шляпа его отлетела на две сажени.

- Чтоб тебе в седьмом кругу ада сгореть! Сколько ты паприки набухал? - заорал одноглазый янычар, крепко зажмурившись, и высунул язык, который жгло, как огнем.

К великой радости цыгана, весь паприкаш достался невольникам.

- Ай, ай, ай! За это стоило вытерпеть и две пощечины!

Турки поделили меж собой жаренные на вертеле бараньи ножки.

В бочки уже вставили краны, и турки пили венгерское вино из кружек и рогов.

Цыган встал, отер руками рот, а руки вытер о штаны и затараторил:

- Ваша милость, сударь-государь Умрижаба, целую ваши руки-ноги, дозвольте сыграть что-нибудь для удовольствия почтенных гостей.

Кривой янычар Юмурджак, которого цыган назвал Умрижабой, обернулся и, насмешливо сощурившись, спросил:

- Венгров хочешь скликать своим кукареканьем?

Цыган спокойно поплелся обратно к котлу и, запустив в него деревянную ложку, буркнул:

- Чтоб тебя повесили в самый сладкий твой час!

Турки жадно ели и пили, тут же делили добычу, менялись награбленным. Мрачный акынджи с обвислыми усами снял с повозки железный ларец. Ларец взломали, и из него посыпались золотые монеты, кольца и серьги.

Турки повели дележ у костра. Любовались драгоценными камнями.

Герге хотелось спать, но он не мог отвести глаз от Юмурджака. Страшным и странным казалось ему это лицо, этот голый череп. Стоило турку снять колпак, и его бритое лицо сливалось с бритой головой. А как чудно он смеялся, даже десны были видны!

Деньги поделили. Турок вытащил из-под доломана туго набитый деньгами толстый замшевый пояс и пошел туда, где паслись кони.

Герге по-прежнему не спускал с него глаз. Он увидел, что турок вытащил из луки седла деревянный шпенек и через маленькое отверстие стал просовывать туда деньги.

Невольники еще не кончили есть. К паприке они были привычны. Возница Андраш с удовольствием уплетал мясо.

- А ты почему не ешь? - обратился священник к Гашпару.

Парень сидел с краешка, понуро уставившись в темноту.

- Охоты нет, - ответил он угрюмо.

Немного спустя он взглянул на священника.

- Отец Габор, как поедите, выслушайте меня - хочу вам два слова молвить.

Поп отложил в сторону деревянную ложку и, звеня цепями, подсел к Гашпару.

- Чего тебе, сынок?

Парень смотрел, моргая глазами.

- Прошу вас, исповедуйте меня.

- Зачем?

- А затем, - ответил парень, - чтоб на тот свет явиться с чистой душой.

- Ты, Гашпар, еще не скоро туда явишься.

- Скорее, чем вы думаете. - Гашпар кинул мрачный взгляд на турок и продолжал: - Когда невольники кончат ужинать, сюда подойдет тот турок, что схватил меня. Он придет, чтоб надеть нам на руки кандалы. Вот я и убью его.

- Не делай этого, сын мой.

- А я его все равно убью. Только он подойдет - выхвачу у него кинжал и заколю, собаку! Прямо в брюхо клинок воткну! Так что вы уж, пожалуйста, исповедуйте меня.

Священник пристально посмотрел на него.

- Сын мой, - проговорил он спокойно, - я не стану тебя исповедовать: я лютеранин.

- Новой веры?

- Сын мой, она только называется новой, а на самом деле это старая вера, та самая, которую завещал нам Иисус Назареянин. Мы не исповедуем - только сами исповедуемся богу. Мы верим, что господь зрит наши души… Но зачем тебе погибать? Сам же видишь - мы еще на венгерской земле, и Печ отсюда неподалеку. Частенько ведь случалось, что венгры отбивали невольников.

- А если не отобьют?

- Божья милость будет над нами. Ведь есть и такие люди - их даже немало, - которые достигли счастья на турецкой земле. Идет туда человек, закованный в цепи, а в Турции становится господином. Потом и домой возвращается… Пойдем, сын мой, поешь.

Парень мрачно смотрел на турок.

- Черт бы побрал их, окаянных! - пробормотал он сквозь зубы.

Священник покачал головой.

- Зачем ты позвал меня, если не слушаешься?

Парень встал и поплелся к невольникам.

Это были большей частью молодые и крепкие люди. Среди женщин сидела цыганка с горящими, лучистыми глазами. Руки, ноги и даже волосы ее, по цыганскому обычаю, были выкрашены в красноватый цвет.

Цыганка иногда вскидывала голову, отбрасывая волосы, падавшие ей на глаза. Она то и дело говорила что-то на своем языке рябому цыгану Шаркези.

- Кто она такая? Жена твоя? - спросил его возница.

- Нет, - ответил цыган, - еще не была моей женой.

- О чем же вы с ней толкуете по-цыгански?

- Да вот просит подпустить ее к костру, она будущее предскажет.

- Наше будущее в руках бога, - строго сказал священник. - Не устраивайте никаких комедий, не кощунствуйте.

Среди невольников сидело двое пожилых. Первый - молчаливый человек, по виду знатный барин, смуглый, седобородый, с длинными, свисающими усами. Его можно было принять и за барина и за цыгана. Он не отвечал ни на какие вопросы. От левого уха через всю щеку тянулся у него алый шрам. Странный запах исходил от него: так пахнет пороховой дым. Второй - тот крестьянин, которого вели на одной цепи со священником. Он смотрел на все широко раскрытыми глазами, словно удивлялся. Голова его свесилась на грудь, будто она была тяжелее, чем у других людей. Да и правда, голова у него была огромная.

Невольники ели паприкаш из баранины и тихо беседовали меж собой. Толковали о том, как бы освободиться от турок.

- Да никак, - сказал вдруг большеголовый крестьянин и, положив ложку, вытер губы рукавом рубахи. - Я-то знаю, - я уже однажды помучился в рабстве. Десять лет жизни у меня пропало.

- И что же, вас домой отпустили?

- Какое там отпустили!

- Так как же вы освободились?

- Как? А так - задаром, без выкупа. Привезли меня раз в Белград, и оттуда я удрал - переплыл Дунай.

- Каково же в рабстве-то? - спросил шестнадцатилетний парнишка со светлыми водянистыми глазами.

- Что ж, братец, нельзя сказать, чтобы там меня жареным и цыплятами кормили.

- А вы у богатого служили? - спросил кто-то из-под телеги.

- У самого султана.

- У султана? Кем же вы служили у султана?

- Главным чистильщиком.

- Каким это главным чистильщиком? Что же вы у него чистили?

- Конюшню.

Невольники рассмеялись, потом снова понурились.

- А с женщинами как обращаются? - спросила черноволосая молодица.

Крестьянин пожал плечами.

- Тех, кто помоложе, замуж берут - становятся турецкими женами. Но больше все служанками.

- А как обращаются с ними?

- Да с кем как!

- Зверствуют?

- Когда как.

- Бьют женщин? Правда, что они очень бьют женщин?

Священник встал.

- Стало быть, дорогу вы знаете?

- Лучше б я ее не знал!

Поставив ногу на ступицу колеса телеги, священник при отсветах костра пристально разглядывал широкое, гладкое кольцо кандалов, охватывающее щиколотку. На нем были выцарапаны значки. Это были записи какого-то невольника: страдания долгого пути, изложенные в двадцати словах.

Священник прочел:

- «От Нандорфехервара до Хизарлика один день. Потом Баратина…»

- Нет, - заметил крестьянин, - до Баратины пять привалов.

- Значит, эти пять крестов означают пять привалов. Стало быть, пять стоянок.

- «Затем следует Алопница…»

Крестьянин кивнул.

- «Потом Ниш…»

- Это уже Сербия, - вздохнул крестьянин, обняв свои колени. - Там растет этот… как его? Рысь, что ли…

- Рысь? - удивилась одна из женщин.

Крестьянин не ответил.

Священник продолжал рассматривать насечки на кандалах.

- «Потом следует Кури-Кемце…»

- Там много скорпионов.

- «Шаркеви…»

- Там три мельницы работают. Чтоб у них в запруде вода пересохла!

- «Цариброд…»

- Вот где меня исколошматили. Ртом и носом хлынула кровь. И голову рассекли.

- А за что? - спросили сразу несколько человек.

- За то, что я разбил кандалы на ногах. Вот за что!

- «Драгоман…» - читал священник.

- Это уже в Болгарии, - сказал крестьянин. - Оттуда мы приедем в Софию. А в Софии башен видимо-невидимо. Большой город!

Священник, послюнив палец, тер кандалы.

- «Иктыман…»

- Там девушка одна померла, бедняжка.

- «Капидервен…»

- Снегу там… Даже летом и то снег лежит в горах.

- «Позарки», что ли?

- Да, да, Позарки, чтоб они провалились! В Позарках мы ночевали в овчарне, и крысы бегали по нашим головам.

- «Филиппе…»

- Это тоже город. Чтоб он сквозь землю провалился! Да только чтоб ночью, когда все в сборе и спят под кровом.

- «Каладан…»

- Там продали моего дружка. Чтоб их проказа изъела!

- «Узонкова…»

- Фруктовых садов там пропасть. Место хорошее. Одна женщина подарила нам в Узонкове две корзины яблок.

- «Харманлы…»

- Там один знатный турок купил Антала Давидку. А сперва меня торговал.

- «Мустафа-Паша-Кепрю…»

- Там наведен огромный каменный мост. Чтоб ему треснуть пополам!

- «Адрианополь…»

- Большой вонючий город. Там водятся громадные твари - слуны.

Невольники удивились:

- С луны?

- Да вот, - ответил крестьянин, - живая скотина, этакая громадная, не меньше груженого воза, а то и больше. Голая, как буйвол. А нос у него не хуже хвоста у иной скотины. Как начнут его мухи кусать, так он носом спину себе чешет.

- «Чорлу…»

- Там мы увидим море!

Невольники вздохнули. Иные закрыли лицо руками, другие уставились в темноту глазами, полными слез.

Заговорил человек, пропахший порохом и со шрамом на лице.

- Земляки, - сказал он, понизив до шепота свой грубый голос, - освободите меня, и я всех вас отобью от турок.

Невольники взглянули на него. Говоривший искоса посмотрел на турок и продолжал еще тише:

- Я знатный человек. У меня два замка, дружина и деньги. Так вот, когда я буду сидеть вон там, возле пятой телеги, вы нарочно поднимите шум и затейте свару.

Крестьянин, уже побывавший в рабстве, пожал плечами.

- Изобьют нас, да и вас тоже.

- Как ваше имя, сударь? - спросил священник.

- Мое имя Раб, - нехотя ответил человек со шрамом на лице.

Он поднялся, проковылял несколько шагов по направлению к туркам, потом сел и, прищурившись, стал рассматривать людей, освещенных пламенем костра.

- Подумаешь, знатный человек! - махнул рукой один из невольников. - Цыган какой-нибудь, а может, и палач.

При слове «палач» Герге вздрогнул и с ужасом уставился на незнакомца. Своим детским умом он понял так, что этот человек - цыганский палач.

- Эх, была бы у нас разрыв-трава! - вздохнул Гашпар, парень, которому кандалами натерло ногу. Он примостился возле самого колеса телеги.

Невольники сидели в печальном раздумье. Гашпар продолжал:

- От разрыв-травы любые кандалы спадают.

Янычары вдруг оживились и с радостными криками сгрудились вокруг одного бочонка. Они обнаружили в нем сладкое вино. Бочонок подкатили к костру, и турки, причмокивая, стали потягивать вино.

- Да здравствует Венгрия! - заорал Юмурджак и, подняв чару, показал ее невольникам. - Да здравствует Венгрия, чтоб турок мог пить до самой смерти!

- Откуда ты знаешь венгерский язык? - спросил человек со шрамом на лице, недавно назвавший себя Рабом.

- А тебе какое дело? - небрежно ответил Юмурджак и засмеялся.

В небе уже зажглись звезды, поднялась луна. Вокруг деревьев, осыпанных росой, жужжали майские жуки.

Невольники легли на траве, уснули и в сновидениях продолжали искать пути к освобождению. Заснул и священник, положив руку под голову, - видно, привык спать на подушке. Цыган спал, скрестив руки на груди и широко раскинув ноги. Все забылись глубоким сном. Только Гашпар вздохнул еще раз жалобно и сонным голосом сказал:

- Не видать мне больше прекрасного Эгера!

Герге тоже задремал, подложив ладошки под загорелую щеку и уткнувшись головенкой в торчащий угол перины.

Мальчик совсем уж было уснул, как вдруг встрепенулся и весь обратился в слух: до него донеслось имя Цецеи.

Имя это произнес хриплым голосом «цыганский палач», а турок повторил его.

Они беседовали возле самой телеги.

- У Цецеи! Я точно знаю, что у Цецеи! - сказал «цыганский палач».

- Сокровища Дожи?

- Все сокровища. Понятно, те, что были тогда при нем.

- И что это за сокровища?

- Золотые чаши, кубки, золотое блюдо, огромное, как восходящая луна, жемчужные и алмазные браслеты, ожерелья, золотые цепи - словом, всякие драгоценности, какие бывают у господ. Может быть, конечно, часть их переплавили в слитки, но тогда мы найдем слитки.

- Стало быть, он тут и живет, в самой чаще лесной?

- Тут и живет. Из-за сокровищ он и уединился от мира.

- А оружие есть у него?

- Чудесные сабли с серебряной насечкой. Правда, я видел их только пять штук, и нагрудники. Один - уж очень красивый, легкий - принадлежал королю Лайошу.[11] У Цецеи весь чердак набит битком, и в комнате штук шесть кованых сундуков, я это точно знаю. В них, наверно, и хранятся самые драгоценные вещи.

- Цецеи… Никогда о нем не слыхал.

- Потому что он уже калека, не участвует в сражениях. Цецеи был казначеем у Дожи.

Турок покачал головой.

- Мало нас, - сказал он задумчиво, - надо выждать до завтрашнего вечера и собрать сильный отряд.

- Для чего туда столько людей? Народу будет много, на всех делить придется. А что нам Цецеи? Он уже старик. Да и вместо рук и ног у него торчат деревяшки.

- А ратники у него есть?

- Только крепостные, что пашут и сеют.

- Когда ты был у него в последний раз?

- Пожалуй, с год назад.

- Год - большой срок. Мы лучше соберем большой отряд и нагрянем. Если ты правду сказал, я тебя отпущу и даже вознагражу, а уж коли солгал - повешу на воротах цецеевского дома.

Турок вернулся к костру и, очевидно, стал пересказывать солдатам слова невольника, так как те внимательно слушали его.

Голова Герге точно свинцом налилась. Он заснул. Но виделись ему страшные сны. Под конец приснилось, что турки носятся по его деревне с обнаженными саблями, схватили его мать и вонзили ей в грудь кинжал.

Мальчик застонал и проснулся.

Кругом ночная мгла и щелкают соловьи. Сотни, тысячи соловьев. Словно слетелись они в этот лес со всех концов земли, чтобы навеять невольникам сладкие сны.

Герге взглянул на небеса. Облака разорваны. Кое-где проглядывают звезды, и светится бледный серп луны.

Костер под деревом уже подернулся пеплом. Только посередке тлел раскаленный уголь величиной с кулак. Вокруг костра в траве развалились янычары.

Тут же лежал и Юмурджак. Под головой у него сума, рядом кубок или кружка, а может быть, это и колпак - в полумраке не разберешь.

«Надо уходить домой!» - пронеслось в голове Герге.

«Нельзя». Это была вторая мысль.

Он оглянулся. Все спят. А что, если пробраться между ними? Надо пробраться, а то не видать ему больше родного села.

Маленькая Эва спала рядом. Герге осторожно потряс ее и шепнул на ухо:

- Вицушка!

Девочка открыла глаза.

- Пойдем домой, - прошептал Герге.

Губы Вицушки скривились на миг, но плаксивая гримаска тут же исчезла. Девочка присела и уставилась на Герге с удивлением, с каким котенок смотрит на чужого человека. Потом глазки ее остановились на кукле, лежавшей у нее на коленях. Вица подняла куклу и посмотрела на нее тем же удивленным взглядом.

- Вицушка! Вицушка! Пойдем, - уговаривал ее Герге, - только тихо-тихо.

Он слез с наружного края телеги и снял девочку.

Как раз возле телеги сидел асаб. Копье лежало у него на коленях, фляга - рядом, а голова покоилась на спице колеса. Асаб спал так крепко, что удери хоть все деревья из лесу, он бы не заметил, лишь бы осталась на месте телега, к колесу которой он прислонил голову.

Герге взял Вицушку за руку и потащил за собой.

- Серый… - пробормотал он. - Серого надо тоже привести домой.

Но Серый был связан с турецкой лошадкой. Герге кое-как развязал путы, но расцепить поводья ему не удавалось.

- Ах, черт! Не могу! - ворчал он, пытаясь развязать узел.

Он почесал голову, плача от досады.

Снова попытался. Даже зубы пустил в ход. Но сладить с узлом никак не мог. Наконец схватил Серого и повел.

К лошадям тоже был приставлен сторож. Но и тот уснул. Спал он сидя, привалившись спиной к кривому дереву, и громко храпел, раскрыв рот. Герге, ведя коней в поводу, чуть не наскочил на него.

Трава заглушала шаги лошадей. Двигались они словно тени. Никто не проснулся: ни пленники, лежавшие внутри ограды из телег, ни турки, лежавшие за оградой.

Герге остановил Серого возле удобного пенька и взобрался на коня.

- Садись и ты, - тихонько сказал он девочке.

Но малышке Эве не только на лошадь, но и на пенек взобраться оказалось не под силу. Герге слез и подсадил девочку сперва на пенек, а потом и на спину коня.

Так они оба и устроились на Сером: впереди Герге, позади Эва. Девочка все еще держала в руках куклу в красной юбочке. Герге даже в голову не пришло посадить Эву на гнедого, хотя там было седло с высокой лукой и сидеть на нем было бы спокойно. Но конь-то ведь принадлежал не им.

Эвица обняла Гергея за плечи. Мальчик дернул повод, и Серый направился к опушке леса, увлекая за собой и турецкую лошадку. Вскоре они выехали на дорогу. Отсюда Серый знал уже путь к дому и поплелся ленивым, сонным шагом.

Дорога была темная, едва освещенная луной. Деревья стояли по обочинам, точно черные великаны. Но Герге их не боялся - ведь это были венгерские деревья.

Ночью в доме Цецеи никто не спал, на покой удалились только приезжие витязи. Ребят искали дотемна. Поиски в реке решили отложить до рассвета.

Священник Балинт остался утешать безутешных супругов.

Жена Цецеи, как безумная, голосила, падала в обморок.

- Ой, жемчужинка моя ясная, радость моя, птенчик мой единственный…

Старик только мотал головой и в ответ на утешения священника горестно восклицал:

- Бога нет!

- Есть! - кричал ему в ответ священник.

- Нет! - возражал Цецеи, стуча кулаком по столу.

- Есть!

- Нет!

- Бог дал - бог и взял! А то, что взял, может и вернуть.

Из глаз хромого, однорукого старика катились слезы.

- А если дал, пусть не отнимает!

Священник покинул его только на рассвете.

Едва он вышел из дверей, как навстречу ему поднялся паломник, лежавший на циновке, которую ему расстелили на террасе.

- Ваше преподобие… - тихо сказал он.

- Что тебе, земляк?

- Дети не утонули.

- А что же с ними случилось?

- Их турки увезли.

Священник даже отшатнулся к стене.

- Откуда ты знаешь?

- Когда мы искали их на берегу речки, я увидел на кротовьей кочке след ноги - ноги турка.

- Турка?

- Да. Башмак-то был без каблука. Венгры такую обувь не носят.

- А может быть, это был след крестьянских постолов?

- На постолах шпор не бывает. Это был след турка. И еще я заметил след турецкой подковы. Вы-то, должно быть, знаете, какая турецкая подкова.

- А почему ты сразу не сказал?

- Хотел сказать, да передумал. Кто знает, куда их турки утащили! А вся деревня бросилась бы на поиски. Толк-то какой от этого? Турок много, и все вооружены.

Священник шагал взад и вперед с застывшим взглядом. Вдруг он подошел к дверям, хотел было взяться за ручку, но остановился и вернулся к паломнику.

- Что же нам делать теперь?

Паломник пожал плечами.

- Делайте то же, что и я, - молчите.

- Ужасно! Ужасно!

- Сейчас по всем дорогам бродят турки. Куда они повернули? На восток, на запад? Все это окончилось бы только стычкой, и наши люди погибли бы.

- Уж лучше б и дети погибли! - сказал священник, горестно покачав головой.

- Бог знает куда их успели завезти, когда мы пустились на розыски.

Удрученный священник долго стоял на террасе. Уже и небо заалело на востоке, занималась заря.

- Люди! Люди! Приехали!

Священник прислушался. Что это?

Он сразу признал голос ночного сторожа и услышал топот его ног.

- Приехали? Кто приехал?

Топот приближался. Забарабанили в ворота.

- Впустите! Откройте! Ребята приехали!

Священник кинулся в дом.

- Петер, бог есть! Вставай, потому что бог есть!

Мальчик и девочка ждали у ворот. Сонные и бледные, сидели они на сером коне.

Вся деревня собралась во дворе. Некоторые женщины накинули на себя только юбки; мужчины сбежались на крик, не успев надеть шапки. Герге передавали из рук в руки, Вицушку совсем зацеловали.

- А откуда взялся этот красивый турецкий конь?

- Это я привел его, - ответил Герге, вздернув плечами.

- С нынешнего дня Герге - мой сын! - торжественно произнес Цецеи, положив руку на голову мальчика.

Мать Герге, босая, в одной нижней юбке, упала в ноги Цецеи.

Добо удивленными глазами смотрел на крестьянского парнишку, который увел от турок коня.

- Отец, - обратился он к Цецеи, - отдайте мальчика мне. Я увезу его к нам, в Верхнюю Венгрию, и воспитаю из него витязя. - Он поднял на руки Герге. - Сынок, хочешь стать витязем?

- Хочу! - Мальчик улыбнулся, глаза его засверкали.

- Конь у тебя уже есть, от турок мы еще и саблю раздобудем.

- А разве эта лошадь моя?

Солдаты Добо гоняли коня по двору и расхваливали его на все лады.

- Конечно, твоя! Ты же с бою взял ее.

- Твоя! - подтвердил и Цецеи. - Седло и уздечка тоже твои.

- Тогда и деньги наши! - похвалился мальчик.

- Какие деньги?

- А которые в седле.

С коня сняли красивое седло с высокой лукой, обтянутой бархатом. Потрясли его - звенит. Нашли тайничок в луке, и оттуда посыпался золотой дождь.

- Ах, собаки его ешь! - с удивлением восклицал Цецеи. - Где уж мне теперь брать тебя в сыновья, лучше ты меня возьми в отцы… Мамаша, собирай деньги! - крикнул он матери мальчика.

От падающих на землю монет у крестьян даже в глазах помутилось. Бедняжке казалось, что ей снится сон.

- Это мое? - спросила она, запинаясь и глядя то на Цецеи, то на Добо, то на священника. - Это мое?

- Твое! - кивнул священник. - Господь дал твоему сыну.

Женщина хотела схватиться за фартук, да его не оказалось на ней. Кто-то дал ей свою шапку, и крестьянка дрожащими руками принялась собирать в нее золото.

Сын посмотрел на мать и вдруг сказал:

- Вы, матушка, хорошенько спрячьте, а то завтра они придут.

- Кто придет?

- Турки.

- Турки?

Мальчик кивнул в ответ.

- Я слышал, как турок сказал палачу.

- Палачу?

- Да цыганскому палачу.

- Сказал, что они придут сюда?

- Да. И отберут сокровища нашего барина. - И он указал на Цецеи.

- Мои сокровища? - Цецеи даже опешил.

Ребенок заморгал глазами.

- Еще они говорили про кованые сундуки - сказали, что их шесть штук.

- Тут дело не шуточное! - молвил Добо. - Пойдемте в дом.

Он взял парнишку за руку и повел с собой.

Мальчика расспрашивали, старались узнать все, что удержалось в его ребячьей головке.

- Говоришь, у него шрам на лице? И он смуглый? А какой шрам?

- Красная борозда от губ до самого уха.

Добо вскочил со стула.

- Морэ!

- Кому же быть другому! Мерзавец хочет удрать, потому и наводит на меня турка.

- А разве он знает сюда дорогу?

- Лет шесть назад нагрянул как-то сюда. Все у меня переворошили, унесли пятьдесят четыре форинта, золотой крестик моей жены и семь коров угнали.

Добо сердито зашагал по комнате.

- Отец, сколько у вас людей годятся к бою?

- Человек сорок, если всех принять в расчет.

- Мало. Отсюда до какого города ближе всего? До Печа? Да, но ведь там правит Янош Серечен, а он приверженец короля Яноша и наш враг.

- Бежать надо, бежать! - сказал Цецеи, замотав головой. - Бежать в лес, куда глаза глядят.

- Так ведь вся деревня не побежит! Неужто мы кинем деревню на произвол судьбы из-за стаи каких-то турок? Чтоб им пусто было! Когда надо защищаться от турок, то все мы - венгры, чьими бы сторонниками ни были.

Он вышел во двор и гаркнул:

- По коням! - И, уже вскочив в седло, договорил: - Отец, еду к Серечену. А вы тут поработайте до нашего возвращения. Полейте хорошенько все крыши. Пусть крестьяне сгонят сюда свой скот и сами соберутся у вас во дворе. Натаскайте к воротам камни и бочки, устройте заграждения. Женщины тоже пусть вооружаются косами, кирками, вилами. Я вернусь через два часа.

Добо кинул взгляд на светлеющее небо и умчался вместе со своими витязями.

Небольшая усадьба Цецеи была обнесена каменной стеной в человеческий рост, но стена, увы, сильно обветшала.

Еще до обеда вся деревня перебралась во двор барской усадьбы. Между узлами и грудами домашнего скарба сновали козы и свиньи, ковыляли утки, бегали куры и гоготали гуси. Возле сарая кто-то точил сабли, ножи и косы. Священник привязал себе к поясу широкую ржавую саблю, посреди двора выхватил ее из ножен, помахал ею и, довольный, сунул обратно в ножны.

Перед кухней несколько женщин варили еду в горшках и котлах.

На чердаке у Цецеи валялось штук шесть изгрызенных мышами луков со стрелами. Он роздал их старикам, которые сражались вместе с ним в войсках Дожи.

Добо вернулся к полудню. Он привел с собой только тридцать солдат-наемников, но и их крестьяне встретили с ликованием.

Добо обошел двор. Кое-где приказал поставить помосты, приступки и навалить камней. Одну половину ворот велел заложить. Затем призвал к себе весь вооруженный народ - пятьдесят один человек - и распределил их по разным участкам стены. Сам же вместе с десятью лучшими стрелками занял место возле ворот на помостах, составленных из бочек.

К обеим околицам деревни Добо отрядил двух трубачей. Они должны были возвестить о приближении неприятеля.

Ждать до вечера не пришлось.

В три часа дня у восточной околицы деревни раздался звук трубы, и несколько минут спустя послышался топот скакавших к усадьбе трубачей.

Цецеи оглянулся.

- Все на месте?

Недоставало только матери Герге. Бедная женщина пришла в смятение от доставшегося ей обилия золота и теперь где-то прятала, закапывала его. Оставить у Цецеи свое сокровище она не решалась - боялась, что турок отберет. Быть может, она ушла даже в лес, чтобы там схоронить свое богатство.

- Закрывай ворота! - распорядился Добо. - Притащите еще мешков, камней и бревен. Оставьте только такую щель, чтоб всадник мог проскочить.

Трубачи вернулись.

- Идут! - закричал один еще издали.

- А много их? - спросил Добо.

- Мы видели только передних.

- Тогда скачи обратно, - гаркнул Добо, - и посмотри, сколько их. Удрать успеешь, когда погонятся за тобой.

Печский наемник покраснел и, повернув коня, понесся обратно.

Добо обернулся к наемникам, которых привез из Печа, и сказал:

- Так вот вы какие солдаты!

- Нет, - ответил один из них, устыдившись, - этот малый только на днях к нам пристал. Он был прежде портным и пороха еще не нюхал.

Несколько минут спустя портной прискакал снова. Позади него в облаках пыли мчались человек пятнадцать акынджи в красных шапках.

Теперь уж за ним и вправду гнались.

- Впустите его! - приказал Добо и подал знак своим стрелкам: - Огонь!

Десять стрелков прицелились. Затрещали выстрелы. Один турок свалился с коня и упал в канаву. Остальные шарахнулись, повернули коней и понеслись обратно на рысях.

Портной проскочил в открытые ворота.

- Так сколько же их? - спросил с улыбкой Добо.

- Тысяча, - ответил портной, запыхавшись, - а может, и больше.

Добо махнул рукой.

- Если их не больше сотни, мы еще нынче попляшем.

- Да я же сказал, ваша милость, что тысяча.

- Я понял тебя, - ответил Добо. - Раз ты увидел тысячу, стало быть, их сотня, а может, и того меньше.

На краю деревни взвились клубы дыма. Акынджи уже поджигали дома.

Добо покачал головой.

- Так вы что же, не полили крыши?

- Это сено и солома горят, - отмахнулся Цецеи и ударил кончиком сабли по верхушке ворот.

На дорогу выскочил закованный в панцирь кривой янычар. За поясом у него торчали кинжалы и пистолеты. Рядом с ним скакал венгр, которого Герге прозвал цыганским палачом. Позади них - отряд акынджи, а по обеим сторонам улицы бежали несколько пеших асабов, с горящими факелами в руках.

- Ласло Морэ! - крикнул Добо и даже топнул ногой. - Позор отчизны нашей! Исчадие ада!

Ошеломленный янычар взглянул на скакавшего рядом с ним человека.

- Не верь ему, - воскликнул Морэ, побледнев, - он обманывает тебя!

Янычар остановил коня, поджидая ехавших позади.

- Тебя я тоже знаю, Юмурджак! - крикнул опять Добо. - Так вот она, турецкая честь! Грабишь тех, с кем вчера еще вместе сражался? Разбойник! Такой же отпетый негодяй, как и твой сообщник!

Янычар взглянул на Добо, но ничего не ответил.

- Иди, иди сюда, - кричал Добо, - раз уж ты заделался шутом у Ласло Морэ! Принимай приветствие от меня!

Он прицелился - хлопнул выстрел.

Юмурджак покачнулся на коне и свалился в дорожную пыль.

Тут пошли палить и остальные ружья. Турки ответили на «приветствие» пистолетными выстрелами.

Морэ как будто хотел поддержать падающего янычара, но только выхватил у него кинжал из-за пояса. Мгновение спустя он плашмя ударил кинжалом своего жеребца. Жеребец взвился на дабы и понесся. А Морэ изо всех сил погонял его.

- Эй, держи, золото удирает! - крикнул Добо туркам.

Турки опешили на миг, потом с яростными воплями помчались вслед за Морэ, а Добо считал скакавших мимо дома всадников:

- …десять… двадцать… сорок… пятьдесят…

Он подождал с минуту, затем соскочил с помоста:

- Ребята, по коням! Их и шестидесяти не наберется!

Солдаты вскочили на коней, а Добо, уже выезжая из ворот, крикнул Цецеи:

- Если турок в панцире жив, заприте его! А поджигателей пусть прикончат крестьяне!

Проскочив в ворота, они умчались.

В деревне уже местах в пяти змейкой поднимался дым. Крестьяне, размахивая косами и топорами, кинулись из ворот.

Цецеи и священник вместе с двумя крепостными поспешно вышли на дорогу. Юмурджак уже сидел на земле, хотя не совсем еще пришел в себя. Пуля, которую послал Добо, вдавила его панцирь как раз над самым сердцем.

- Перевяжите его, - приказал Цецеи, - и отведите во двор.

Турок молча протянул руку.

- В шахматы играть умеешь? - гаркнул на него Цецеи.

Янычар утвердительно кивнул головой, но ответил:

- Нет.

Когда ему перевязали руку, из канавы поднял голову другой турок.

- Ты этого перевязывай, - сказал один из парней, - а я покамест убью вон того.

- Стой! - проговорил Цецеи.

Он заковылял к окровавленному янычару и, приставив саблю к его груди, спросил:

- В шахматы играть умеешь?

- Помираю, - ответил турок, совсем теряя силы.

- Шах?

- Шах, гардэ, мат? - спросил турок со стоном.

- Да, да, Мохамед тебя забодай. Несите его во двор, это мой невольник!

Добо с солдатами вернулся только к заходу солнца. Они привезли с собой уйму плащей, кольчуг, всякого оружия и даже пленника - Ласло Морэ.

- А этого волка посадите в хорошую яму! - сказал Добо, соскочив с коня.

Цецеи чуть не запрыгал от радости.

- Как же вы его поймали?

- Сами акынджи выловили его для нас. У них хватило ума не дать ему молоденькой лошадки. Так что они догнали его легко и только начали связывать, как и мы подоспели и разделались с акынджи.

- Всех зарубили?

- Всех, кого удалось.

- Живей тащите лучшую телку! - весело крикнул Цецеи слугам. - И прямо на вертел. Но сперва подайте вина. Выкатывайте из погреба ту бочку, что стоит у самой стены.

- Нет, погодите еще, - сказал Добо, провожая глазами Морэ, которого вели в чулан. - А где же Герге?

- Зачем он тебе? Вон играет на террасе с моей дочкой. Говорят, что убили его мать.

- Убили?

- Да. Кто-то из мерзавцев поджигателей напал на нее и заколол. Ребенок еще не знает.

- А золото?

- Бедняга лежит в углу своей хаты, уткнувшись лицом в пол. Там, верно, и закопала она свое золото.

Добо досадливо кашлянул, затем обернулся к мальчику:

- Герге! Герге Борнемисса! Пойди сюда, маленький витязь. Садись-ка скорей на свою лошадку, сынок.

- Куда вы еще поедете?

- За теми невольниками, о которых рассказывал мальчик.

- Так испейте хоть глоток! Скорей вина! - крикнул Цецеи слугам. - Турок твой жив, он в чулане.

- Юмурджак?

- А бес его знает, как его зовут! Тот, в которого ты выстрелил.

- Он, он! Стало быть, не умер?

- Нет, только в обмороке был. Второго тоже вытащили из канавы. Да тот, боюсь, не выживет.

- Боитесь? Повесить надо негодяя!

- Хо-хо! Это мой невольник!

- Тогда делайте с ним что хотите. А Юмурджака приведите и дайте ему коня.

Пока витязи потягивали вино из кубков, привели Юмурджака.

- Скажи, Юмурджак, - спросил Добо, - нужно было тебе это?

- Нынче мне, завтра тебе, - угрюмо ответил Юмурджак.

Но увидев своего жеребца и сидящего на нем Герге, он от удивления даже рот раскрыл.

Добо подозвал к себе мальчика и выехал из ворот. Скакавшие позади витязи окружили турка.

- Герге, ты знаешь, куда мы поедем? - спросил Добо.

- Не знаю, - ответил мальчик.

- Мы поедем саблю раздобывать.

- У турок?

- Да.

- Для меня?

- Для тебя. А ты не боишься?

- Нет.

- Самое главное, чтоб парень не боялся! А остальное приложится.

Дальше ехали молча. На мечекской дороге кони поднимали белые облака пыли; когда же въехали на каменистый склон горы, конские копыта звонко зацокали.

В ушах Герге, точно отзвук колокольного звона, отдавались слова Добо: «Главное, чтоб парень не боялся!»

Невольников нашли в лесу. Их сторожили шесть асабов.

Когда между деревьями появились венгерские витязи, невольники повскакали с мест и с криками радости начали разбивать и срывать с себя оковы.

- Эх, собаки, негодяи! - завопил цыган, и все шестеро асабов бросились врассыпную.

Венгерские витязи не стали гнаться за ними. Они были заняты другим делом: освобождали невольников от цепей.

Добо прежде всего протянул руку священнику и назвал себя:

- Иштван Добо.

- А меня зовут Габор Шомоди, - ответил священник со слезами на глазах. - Благослови тебя господь, Иштван Добо!

Невольники плакали от радости. Женщины целовали освободителю руки, ноги, одежду. А цыган тут же пошел колесом, издавая радостные вопли.

- Не меня благодарите, - проговорил Добо. - Вот ваш спаситель! - И он указал на Герге.

Мальчика на радостях чуть не задушили в объятиях, целовали, благословляли его. Увы, долго придется ему ждать от людей ласки!

В добычу венграм досталось пятнадцать груженых телег и уйма всякого оружия.

Прежде чем приступить к дележу, Добо спросил невольников, кто из них первый попал в рабство.

Выступил вперед молодой парень, крепостной крестьянин, и, сняв шапку, сказал:

- Я, сударь мой.

- Как тебя зовут?

- Гашпар Кочиш, ваш покорный слуга.

- Откуда ты родом?

- Из Эгера, сударь.

- А где ты попал в рабство?

- Под Фейерваром, сударь. Мы занимались извозом.

- Знаешь ты, чьи вещи на телегах?

- Останься мы там, где их турки награбили, вспомнил бы. Да ведь эти разбойники грабили повсюду.

Добо обернулся к турку.

- Говори, Юмурджак.

- Мы брали везде, где нам аллах позволил. Все добро неверных принадлежит нам. Где находим, там и берем.

- Что ж, тогда разложите все, и я поделю меж вами.

В одной телеге оказалось много оружия. Оно было тоже взято в разных местах, но большая часть - в замке Морэ.

Вдруг из общей кучи словно вынырнула маленькая, легкая сабля в бархатных ножнах вишневого цвета. Должно быть, она принадлежала сыну какого-нибудь вельможи.

Добо поднял ее.

- Гергей Борнемисса, подойди сюда. Возьми эту саблю, она твоя. Будь верным витязем, защищай отчизну, служи ревностно богу! Да осенят твое оружие счастье и благодать!

Он привязал саблю к поясу Герге и поцеловал маленького витязя в лоб.

Мальчик взволнованно принял оказанную ему честь, даже побледнел немного. Быть может, в его душу пахнуло на миг ветром грядущих времен, и ребенок почувствовал, что отныне быть ему неразлучным с саблей.

Все, что не пригодилось солдатам, Добо поделил между невольниками. Каждый из них получил телегу, лошадь и оружие. Витязи не очень-то зарились на запряженных в телеги тощих крестьянских кляч.

Цыган с громкими криками скакал вокруг доставшейся ему лошади и телеги. Но вскоре он поспешил к куче оружия и напялил на себя всякую негодную ржавую дрянь, которой пренебрегли солдаты. Он по-турецки подпоясался платком и так утыкал себя разными ножами да кинжалами, что стал похож на колючего ежа.

Тут же валялся и сплетенный из морского тростника старый турецкий щит. Цыган нацепил его себе на руку. К босым пяткам прикрепил две большущие ржавые шпоры, а на голову нахлобучил шлем. Однако у него хватило ума оставить под шлемом и шляпу. Затем он схватил с земли длинную пику и, ступая осторожно, будто по сырым яйцам, торжественным шагом подошел к Юмурджаку.

- Ну, Умрижаба, - обратился он к турку, размахивая у него под носом пикой, - как живется тебе, бибас[12] турок?

Все покатились со смеху, но Добо прикрикнул на цыгана:

- Эй, ты! Перестань нос задирать! Ты из каких краев?

Цыган вдруг заискивающе поклонился.

- Целую ваши руки-ноги, я отовсюду, где только музыка слышна.

- А ружья чинить умеешь?

- Как же, ваша милость благородный витязь. Самое скверное ружье починю так, что лучше нового станет.

- Так вот что: загляни на днях в Сигетвар, в усадьбу Балинта Терека. Там ты заживешь на славу.

Худенькая цыганка пристала к Добо, чтобы он разрешил ей погадать.

- Жена моя нагадает так, что ни в одном слове не ошибется, - сказал цыган. - Она и нынче утром предсказала, что нас освободят.

Женщины подтвердили, что правда - цыганка это предсказала.

- Предсказала, - согласился и Гашпар, - да только не поверили ей.

- В том-то и беда, что ей никогда не верят. - Цыган размахивал руками. - Вот видишь, бибас, теперь-то ты поверил!

Цыганка подсела к костру, сгребла весь жар и бросила в него крохотные черные зерна.

- Datura Stramonium[13], - сказал поп с презрением.

С тлеющих углей поднялся синий столб дыма. Цыганка присела на камень и подставила лицо клубам дыма.

Витязи и бывшие невольники с любопытством обступили ее.

- Руку… - сказала вдруг цыганка.

Добо протянул ей руку.

- Что ж, поглядим, как ты гадаешь.

Цыганка подняла голову и, обратив к небу закатившиеся глаза, заговорила дрожащими устами:

- Вижу красных и черных птиц… Летят птицы друг за дружкой… Десять… пятнадцать… семнадцать… восемнадцать…

- Это мои годы, - улыбнулся Добо.

- Да! - обрадованно подтвердил цыган.

- С восемнадцатой птицей дева-ангел летит. Спустится к тебе. Останется с тобой. Дева-ангел кладет тебе платок на лоб. Зовут ее Шара.

- Стало быть, мою будущую жену зовут Шарой. Куда это годится! Я старым холостяком буду, когда найду эту деву Шару.

- Это, может, и раньше сбудется, ваша милость благородный витязь, - утешал цыган.

Гадалка продолжала:

- Девятнадцатая птица - красная. Несет она с собой темную тучу грозовую. На земле венгерской рухнут три могучих столпа.

- Буда? Темешвар? Фейервар? - задумчиво спросил Добо.

- Да, да, ваша милость благородный…

- Уже зашатался и четвертый столп, но ты поддержишь его, хотя тебе и на руки и на голову ливнем льется пламя.

- Солнок? Эгер?

- Эгер, Эгер, ваша милость благородный господин витязь.

- Двадцатая птица - золотая, вся сияет солнечными лучами. На голове у ней корона. Один алмаз из короны падает тебе на колени.

- Это к добру.

- Очень и очень даже к добру, ваша милость благородный…

- И снова летят друг за дружкой черные и красные птицы. А потом тьма… Я ничего больше не вижу. Слышу звон цепей… Твой вздох…

Она затрепетала и выпустила руку Добо.

- Стало быть, я помру в тюрьме? - спросил Добо, содрогнувшись.

- Что за глупости ты гадаешь! - накинулся на нее цыган. - Ни единому слову ее не верьте, ваша милость благородный господин витязь.

- Чепуха! - махнул рукой и священник.

Цыганка схватила руку Герге. Снова подставила лицо клубам дыма, помолчала, затем устремила глаза в небо.

- Всю свою жизнь ты пройдешь с голубкой - белой голубкой с розовыми крыльями. Но пламя, пламя окружает тебя. Из рук твоих катятся огненные колеса. А голубка потом остается одна и ищет тебя до самой смерти.

На мгновение цыганка замолкла. Лицо ее перекосилось от ужаса. Она отпустила руку мальчика и, поднимая руки к небесам, пробормотала:

- Две звезды взлетают в небо: одна из темницы, другая с берега моря… Сиянье их вечно…

И в страхе она закрыла глаза руками.

- Ерунда! - махнул рукой Добо. - Облейте водой эту женщину.

- Облить водой безумную! - завопил цыган. - Такие глупости предрекаешь своим благодетелям!

Он сам схватил ведро и окатил водой гадалку.

Все вокруг засмеялись. Добо взял Герге за руку и поклонился невольникам.

- Ваша милость благородный господин витязь! Что ж нам делать с этим грабителем, разбойником, убийцей? - крикнул цыган вслед Добо, указав на турка.

- Повесьте его! - небрежно ответил Добо.

И, посадив Герге в седло, он вскочил на коня.

- Ну, собака турок, - гаркнул Гашпар Кочиш, - теперь твой черед!

- Веревку! - закричал возница Андраш. - Вон они, путы, лежат.

- Сдохнешь! - завыл цыган, неистово вращая глазами.

- Ты мне ноги калечил железом! - гневно крикнул Гашпар.

- Ты убил моего отца! - завопила одна женщина.

- Ты корову нашу угнал, дом разорил!..

И вокруг турка забушевал вихрь, замелькали яростные лица и сжатые кулаки. Невольники в гневе метались и толкали янычара под старый бук.

Большеголовый крестьянин, побывавший уже в рабстве, преградил им дорогу саблей.

- Да вы что? Хотите сразу его прикончить? Нет! Сперва подгребем ему под ноги раскаленные угли.

- Жару ему под ноги! - закричали все. - Заживо сожжем проклятого!

Женщины тут же бросились ломать сухие ветки и разжигать под деревом костер.

- Люди! - заговорил священник. - Если вы займетесь сейчас повешением, могут снова нагрянуть какие-нибудь бродячие турки, и всех нас опять уведут в рабство.

Ярость сразу остыла, невольники тревожно озирались по сторонам.

Священник оперся на турецкое копье с костяной рукоятью и продолжал:

- Вы знаете, как он пытал меня. Так у кого же из вас больше прав, чем у меня, расправиться с этим диким зверем?

Никто не ответил. Почти все они видели, как привязывали священника к лавке и, поливая его кипятком, выпытывали, куда он спрятал сокровища своей церкви.

- Поезжайте вместе с витязями, - продолжал священник. - Пока можно будет, оставайтесь под их защитой, а потом разъезжайтесь в разные стороны, выбирайте безлюдные дороги. Сохрани вас господь и приведи всех до дому! - И он простер руки для благословения.

Люди бросились разжигать костер, затем вскочили друг за дружкой на доставшиеся им телеги.

- Но!.. С богом!

Цыган тоже прыгнул на свою телегу и, обернувшись к цыганке, сказал:

- Бешке, за мной!

Гашпар связал свою телегу с телегой Маргит. Они уселись рядышком.

- А вы уж хорошенько помучайте его! - крикнул Гашпар священнику.

- Огня не пожалейте! - подхватил кто-то из женщин.

И одна за другой телеги тронулись.

Последним уехал тот невольник, которого турки произвели в повара.

- Ах ты, магомет вареный, телячья башка, я все равно не уеду, пока не отплачу тебе за пощечину! - сказал он.

И тут же претворил свои слова в дело.

Священник остался с турком наедине.

Герге казалось, будто ему снится сон. Он ехал рысью рядом с Добо на своей быстрой турецкой лошадке и размышлял о том, как далась ему такая нежданная слава.

Мальчик смотрел то на коня, то на красивую саблю. Коня нет-нет да и погладит, саблю нет-нет да и вытащит из ножен. Повстречайся им сейчас турки и скажи ему Добо: «Герге, руби!» - уж он ринулся бы на целую рать.

Отряд свернул на мечекскую дорогу, держа путь на север.

День был на исходе. Небо заволоклось рябью мелких облачков, и, когда заходящее солнце позолотило их, казалось, будто весь небосвод отчеканен из золотой чешуи.

Только они пустились на рысях по отлогому спуску, как конь Добо встал точно вкопанный. Поднял голову, навострил уши, фыркнул и начал рыть копытом землю.

Добо обернулся, покачал головой.

- Турка чует. Остановимся.

Перед тем как тронуться в путь, он послал вперед двух солдат. Стали ждать их возвращения. Через несколько минут оба прискакали обратно.

- В долине по большаку идет турецкий отряд, - доложил один из разведчиков.

- Походным строем идут, - добавил второй.

- А далеко они?

- Далеко. Не раньше, чем через два часа, сюда доберутся.

- Сколько их?

- Человек двести.

- По большаку идут?

- По большаку.

- Тоже с невольниками?

- С невольниками, и множество телег гонят.

- Эх, собаки! Должно быть, это тыловые отряды Касона. Была не была, нападем на них!

Большак поднимался к Мечеку широким извилистым полотном. Добо высмотрел для своего отряда такое место, где выступ скалы заслонил изгиб дороги. Здесь можно было устроить засаду и внезапно напасть на турок.

- А не мало нас? - спросил веснушчатый молодой солдат с русыми волосами. Видно было с первого взгляда, что он неженка.

- Не мало, Дюрка, - насмешливо ответил ему Добо. - Мы как ударим - некогда им, окаянным, будет считать, сколько нас. К тому же и стемнеет. А если и не перебьем их всех, и то не беда. Хватит того, что разгоним. В деревнях расправятся с каждым поодиночке.

Вдали на повороте дороги показался длинный обоз освобожденных невольников.

Добо взглянул на Герге.

- Видно, зря толковал я, чтобы они не ездили по большаку.

Он отрядил навстречу обозу солдата: велел передать, чтобы поворачивали обратно к Печу, а оттуда ехала бы на восток или на запад, но только не на север и не на юг.

Видно было, как солдат подъехал к путникам, как обоз остановился и как одна, другая телега, а за ними и весь обоз повернул обратно.

Добо опять посмотрел на Герге.

- Черт побери, - проворчал он с досадой, - куда же мне девать мальчонку?

Священник остался с турком наедине.

Турок стоял под дубом и, потупив глаза, смотрел на траву. Священник остановился шагах в десяти от него, опершись на копье. Некоторое время слышалось громыханье телег, потом настала тишина.

Турок поднял голову.

- Подожди убивать меня, - забормотал он, побледнев, - послушай, что я тебе скажу перед смертью. Пояс на мне набит золотом. За такую богатую добычу ты хоть похорони меня.

Священник не отвечал, равнодушно глядя на турка.

- Когда повесишь меня, - продолжал Юмурджак, - выкопай яму под этим деревом и похорони так, чтоб я сидел в могиле. Поверни меня лицом к Мекке. Туда, к востоку. Сделай это за мои деньги.

Больше он не проронил ни слова. Молча ждал, когда накинут ему петлю на шею.

- Юмурджак, - заговорил священник, - я слышал вчера, как ты сказал, что мать твоя была венгеркой…

- Да, - ответил турок, и взгляд его оживился.

- Стало быть, ты наполовину венгр?

- Да.

- Тебя в детстве похитили турки?

- Ты угадал, господин.

- А где?

Турок вздернул плечами, уставился в пространство.

- Я уже забыл.

- Сколько тебе лет было тогда?

- Я был совсем маленьким.

- Отца своего не помнишь?

- Нет.

- И не помнишь, как тебя звали?

- Не помню.

- И никаких имен с детских лет не припомнишь?

- Нет.

- Странно, что ты не забыл венгерский язык.

- В янычарском училище было много венгерских мальчиков.

- А ты не знал мальчика по имени Имре? Имре Шомоди. Из селения Лак.

- Что-то не припомню…

- Круглолицый, черноглазый, пухленький мальчик. Ему еще пяти лет не исполнилось, когда его похитили. На левой груди у него родинка в виде трилистника - такая же, как у меня.

Священник раскрыл рубаху на груди: пониже левого плеча показались три родинки, слитые наподобие трилистника.

- Я знаю этого мальчика, - сказал турок, - и родинку эту видел у него не раз, когда мы умывались. Только теперь его зовут иначе, по-турецки - не то Ахмедом, не то Кубатом.

- А вы не вместе бываете с ним в походах?

- Когда вместе, а когда и нет. Сейчас он в Персии воюет.

Священник пристально поглядел на турка.

- Врешь!

Он внимательно смотрел на зашнурованные кожаным шнурком красные башмаки янычара, словно размышлял, почему именно порвался башмак на левой ноге и как раз на носке.

- Гад! - бросил священник с презрением. - Ты в самом деле достоин того, чтоб я тебя убил!

Турок пал на колени.

- О господин, пощади, помилуй! Возьми все, что есть у меня, сделай своим рабом! Буду служить тебе покорно, верно, как преданный пес.

- Вопрос только в том - человек ты или дикий зверь? Освобожу тебя, а кто поручится, что ты не будешь снова грабить и убивать моих несчастных соотечественников?

- Пусть аллах обратит на меня все бичи своего гнева, если я еще хоть раз в жизни возьму оружие в руки!

Священник покачал головой.

Турок продолжал:

- Клянусь тебе самой страшной клятвой, какую только может принести турок!

Священник скрестил руки на груди и посмотрел в глаза своему пленнику.

- Юмурджак, ты говоришь со мной, стоя на коленях у порога смерти, и меня же почитаешь глупцом? Думаешь, я не знаю, что гласит Коран о клятве, данной гяуру?

На лбу у турка выступил пот.

- Так потребуй что-нибудь от меня, господин! Скажи, что ты хочешь, - я все выполню.

Священник раздумывал, подперев рукой подбородок, и наконец промолвил:

- У каждого турка есть амулет, который защищает его в боях и приносит счастье.

Турок опустил голову.

- Деньги твои мне не нужны, - сказал священник. - Дай мне свой амулет.

- Возьми, - пробормотал турок. - Он на шее у меня висит. Просунь руку под поддевку.

Янычар поднял голову. Священник нашел амулет, зашитый в синий шелковый мешочек, сорвал его с золотой цепочки, сунул себе в карман. Затем встал позади турка и разрезал веревку, крепкими узлами стягивавшую ему руки и ноги.

Турок стряхнул веревки с рук и внезапно обернулся. Взгляд его желтых, как у тигра, горящих глаз обжег отца Габора.

Но тот уже держал копье наперевес и улыбался.

- Ну-ну, Юмурджак! Смотри, нос себе не уколи!

Юмурджак отпрянул от него и, весь пылая лютой ненавистью, отступал все дальше и дальше. Отойдя шагов на двадцать, он крикнул насмешливо:

- Так знай же, глупый гяур, кто был в твоих руках! Я сын прославленного Яхья-паши Оглу Мохамеда! Ты мог бы получить за меня целые мешки золота.

Священник не ответил. Он кинул копье на телегу. Лицо его выражало презрение.

Солнце уже погрузилось за край неба, когда отец Габор сел в свою повозку и выехал на большак.

Вдали еще виднелись последние телеги обоза невольников, направлявшегося вниз, к Печу. Но отец Габор подумал, что туда поехали лишь некоторые из его сотоварищей, а остальные двинулись на север.

Дорогу к дому он знал. Да, впрочем, путь по большаку был только один: из Печа через Капошвар в Секешфехервар и оттуда на Буду. Но отец Габор решил доехать только до Лака, до замка Пала Бакича, свернуть по узкой проселочной дороге на запад и направиться к озеру Балатон. Там на опушке березовой рощи раскинулось его родное селение. Как же обрадуются и удивятся прихожане, увидев, что он спасся!

Отец Габор сошел с телеги и подвязал колеса. Весело похлопал коней по мордам и стал спускаться по склону.

Но большак был загражден отрядом Добо.

- Ты зачем повернул обратно? - спросил отца Габора один из солдат, признав в нем только что освобожденного невольника.

Священник не понял вопроса.

- Турки идут! - объяснил ему солдат. - Мы их подстерегаем. Поворачивай обратно и гони скорее в Печ, вслед за остальными.

- Стой, милый мой! - крикнул Добо и подъехал к отцу Габору. - Ты из какой деревни?

- Из Кишхиды, - ответил священник.

- Возле Балатона?

- Да.

- Так вот о чем я тебя попрошу: возьми с собой этого парнишку и, как только представится возможность, переправь в Сигетвар к Балинту Тереку.

- С удовольствием, - ответил священник.

- Боюсь, как бы здесь не случилось с ним какой-нибудь беды, - объяснил Добо. - Мы решили разогнать большой отряд турок. Мальчика могут ранить.

Герге смущенно посмотрел на Добо.

- Меня матушка будет искать.

- Не будет, сынок. Она знает, куда ты поехал.

Священник повернул лошадей.

- Со мной сядешь? - спросил он Герге. - Или верхом поедешь?

- Верхом, - ответил мальчик, все еще глядя на Добо.

Он хоть и знал, что тут готовится кровавая битва, однако подле Добо не испытывал никакого страха. В сражении будут убивать? Ну что ж, ведь турки не люди, а дикие звери, грабители, разоряющие страну. Он уже ненавидел их всей своей детской душой.

- Благослови тебя господь, мой маленький витязь, - сказал ему Добо на прощанье. - Я знаю, тебе хочется сражаться вместе с нами. Но ведь у тебя еще и сапог нет. Так что поезжай-ка ты с отцом Габором, а через несколько дней мы встретимся.

Отец Габор развязал колеса телеги и хлестнул лошадей.

Герге печально затрусил вслед за повозкой.

Когда проезжали мимо Печской крепости, уже совсем смеркалось.

На ночлег там не остановились - священнику хотелось к утру быть дома.

Большой Мечек им пришлось объехать стороной.

Перед полуночью выглянула луна, и наши путники поехали быстрей по глинистой проселочной дороге.

Герге скакал уже все время впереди и, когда подъезжали к какому-нибудь ненадежному, шаткому мосту, предупреждал об этом священника.

В полночь у дороги перед ними забелел одинокий домик, похожий на корчму.

- Загляни-ка туда, сынок, - попросил священник, - узнай, корчма это или что другое. Мы тут коней покормим.

Герге въехал во двор и немного погодя вернулся.

- Дом пустой, - доложил он, - даже двери не заперты.

- Но коней-то можно покормить?

Навстречу им с тявканьем выбежала белая лохматая собачонка. Кроме нее, никто не показывался.

Священник соскочил с телеги и обошел весь дом.

- Здравствуйте! Есть кто-нибудь дома? - кричал он в двери и окна.

В доме было темно. Никто не отвечал. На пороге валялся разломанный шкафчик. Да, здесь, несомненно, побывали турки.

Священник покачал головой.

- Гергей, прежде всего мы с тобой обследуем колодец. У меня ведь до сих пор кожа огнем горит.

Он спустил ведро и достал воды. Потом принялся рыться у себя в телеге.

Чего там только не было! И одеяла, и подушки, и пшеница, и сундук, и резной стул, и бочка вина, и туго набитые мешки. В одном мешке оказалось что-то мягкое. Священник развязал его. В нем было то, чего он искал, - белье.

Он намочил платок водой из ведра, разделся по пояс и весь обложился примочками.

Герге тоже слез с коня, подвел его к колодцу и напоил.

Священник вытащил из-под сиденья охапку сена и бросил лошадям.

На телеге лежала и сума. Священник пощупал ее и обнаружил в ней хлеб.

- Сын мой, ты хочешь есть?

- Хочу, - ответил мальчик и смущенно улыбнулся.

Отец Габор вытащил саблю из ножен, но прежде чем разрезать хлеб, устремил глаза к небесам.

- Господи, да будет благословенно имя твое! - воскликнул он с горячей благодарностью. - Ты избавил нас от цепей неволи, ты дал нам днесь хлеб насущный…

Небо было чистое и звездное. Месяц, блестевший в вышине, заливал землю ярким сиянием, и при этом свете вполне можно было поужинать.

Путники сели на закраину колодезного сруба и принялись закусывать. Священник бросал иногда собаке кусочки хлеба, а Герге, разломив ломоть хлеба пополам, покормил своего коня.

Издали послышался вдруг тихий цокот копыт. Путники прислушались и перестали жевать.

- Верховой! - заметил священник.

- Один едет, - добавил Герге.

И оба снова принялись за свой ужин.

Цокот копыт слышался все яснее и на высохшей проселочной дороге превратился в громкий топот. Вскоре показался и всадник.

Он осадил коня у корчмы и въехал во двор. Видно было, что это венгр. Шапки на голове нет, зато волосы есть - стало быть, венгр.

Приезжий остановился, огляделся.

- Мюбарек олсун![14] - крикнул он хриплым голосом.

Он принял отца Габора за турка, увидев у него на голове белевшую мокрую тряпку.

- Я венгр, - ответил священник и встал.

Он узнал Морэ.

Герге тоже узнал его и затрепетал.

- Кто здесь? - спросил Морэ, сойдя со взмыленного коня. - Где хозяин?

- Здесь нет никого, кроме меня и этого мальчика, - ответил священник. - Дом заброшен.

- А мне нужен конь. Свежий конь!

Священник пожал плечами.

- Здесь-то вряд ли найдется.

- Я тороплюсь, денег у меня нет. Но мы христиане: дай своего коня.

И Морэ окинул взглядом обоих коней. Третий, Гергея, пасся в тени - низкорослый, с виду тщедушный конь. Морэ, не дожидаясь ответа, выпряг коренника из телеги.

- Стой! - сказал священник. - Да ты хоть скажи, почему торопишься?

- Добо разбил турок, освободил нас.

- А где он теперь?

- Мы оставили его на большаке.

Морэ не произнес больше ни слова. Вскочил на деревенскую лошадь и умчался.

- Ну, - проворчал священник, - быстро спроворил дело!

Сойдя с места, он почувствовал, как что-то выпало у него из кармана. Поднял оброненный предмет и с удивлением оглядел его. Потом, ощупав, вспомнил, что это талисман турка.

В синем шелковом мешочке было что-то твердое. Отец Габор разрезал саблей мешочек, и оттуда выпало кольцо.

Камень в кольце был необычайно крупный, четырехугольный и темный - либо гранат, либо обсидиан, при лунном свете не разберешь. Ясно был виден на нем только полумесяц из какого-то бледно-желтого камня, а вокруг него - пять крохотных алмазных звездочек.

На подкладке мешочка блестели вышитые серебром турецкие буквы.

Священник понимал по-турецки, но читать не умел.

Он положил все обратно в карман и взглянул на Герге, решив ехать дальше. Но мальчонка сладко спал на мешке с бельем.

Как весело, как лучезарно светит солнце в небе! А ведь у Балатона ему нечего было увидеть, кроме обуглившихся крыш, лежавших повсюду трупов и затоптанных посевов.

О, если бы солнце было ликом господним, на землю падали бы с неба не лучи, а слезы!

Священник знал, что его селение тоже разорено, и все-таки, когда они въехали на холм и сквозь листву деревьев проглянула почерневшая от копоти колокольня с сорванной крышей, глаза его затуманились от слез.

Лошадь он не подгонял, и она плелась шажком. С каждым шагом все больше открывались разрушения. Во всей деревне не осталось ни одной целой крыши, ни уцелевших ворот. Во дворах обломки шкафов, разбитые бочки, рассыпанная мука, мертвые тела людей, издохшие лошади, свиньи, собаки.

Ни одной живой души, только несколько псов, убежавших от опасности и вернувшихся, когда она миновала, да кое-какая живность, которой посчастливилось вырваться из рук грабителей.

Священник сошел с телеги и снял шапку.

- Сними, сынок, и ты шапку, - сказал он Герге. - Это село мертвецов, в живых никого не осталось.

Взяв под уздцы коней, они пошли в глубь деревни.

Поперек дороги лежал длинноволосый седой крестьянин. Лицо его было обращено к небу; мертвыми руками он все еще сжимал железные вилы. Священник покачал головой.

- Бедный дядя Андраш!

И он за руку оттащил труп с дороги, чтобы лошади могли проехать.

На одной ограде двора, перевесившись на улицу, болталась голова молодого крестьянина. У него был переломан спинной хребет, и казалось, убитый смотрит на землю, где запеклась кровь, вытекшая из его головы.

Позади него, во дворе, усыпанном пухом, выпущенным из перин, рылась в земле свинья. Свиней турки не трогают.

Неподалеку от ворот валялся нагой младенец; в груди его зияла глубокая рана.

Повсюду запах гари и мертвечины. И все эти кровавые убийства произошли потому, что молодой крестьянин, защищая жену, вонзил железные вилы в любимого дударя турок.

«Всех перережем!» - завопили озверевшие турки.

Священник взял лошадь под уздцы и повел ее дальше. Он больше не оглядывался по сторонам, смотрел только на пыльную дорогу, желтевшую под лучами солнца.

Наконец подошли к поповскому домику.

Крыши нет. Лежит толстый слой золы, и из него торчат черные, обгоревшие стропила, образуя нечто вроде огромных букв «А». Над окном, выходившим на улицу, стена почернела от пламени.

Дом подожгли тогда же, когда поливали священника кипятком, пытаясь добиться от него, где спрятаны церковные драгоценности.

А скамья все еще стоит посреди двора. И тут же обломки большого сундука орехового дерева, книги, пшеница, растоптанные комнатные цветы, обломки стульев, черепки посуды. И возле стола со сломанной ножкой на земле вытянулась старуха в черном платье.

Она лежит, запрокинув голову и раскинув руки. Кругом нее черная лужа крови.

Это мать священника.

- Вот мы и дома… - сказал священник, повернув к Герге мокрое от слез лицо. - Вот мы и дома…

Два дня хоронили почти непрерывно. Священник снял дробины с телеги и отвозил на кладбище по три, по четыре трупа сразу.

Герге шел впереди телеги. На поясе у него была сабля - подарок Добо, в руках крест. Священник вел лошадей и то пел, то читал молитвы.

На кладбище он покрывал мертвецов рогожей, чтобы их не клевало воронье, пока они возили все новых и новых покойников.

Наконец, на третий день утром, в деревне появилась крестьянка с ребенком. Они прятались в камышах на берегу Балатона. К вечеру, крадучись и озираясь, вернулись домой двое мужчин.

Они выкопали для погибших могилы; вместе с ними копал и священник.

И, только похоронив мертвецов, принялся отец Габор отстраивать кое-как свое жилище.

В доме было три комнаты, но во время пожара все потолки завалились.

Сперва священник сделал дощатый настил над комнатой, которая выходила окнами на улицу, чтобы было где укрыться от дождя. Потом сколотил шкаф и велел Герге собрать и поставить в него раскиданные по двору книги.

После долгого и скорбного труда похорон Герге нравилось перетаскивать и расставлять книги. Иные он даже раскрывал, смотрел, нет ли картинок. Пять томов были с картинками. В одном пестрели разные жуки, в другом - цветы. Библиотека священника состояла всего из тридцати книг в переплетах из телячьей кожи.

Женщина убрала кухню и принялась за стряпню. Она сварила зеленый горошек без мяса и яичный суп, заправленный мукой.

Два горшка на всю деревню!

После обеда священник осмотрел свой сад.

Он повел мальчика на пчельник, где стояла беседка, напоминавшая часовенку. Турки сорвали с нее дверцу, но, увидав в беседке только скамейку, маленький очаг, столик - вернее, доски, положенные на козлы, - да какие-то высокие бутыли, не тронули ничего.

Бутыли предназначались для химических опытов. Священник глазам своим не верил, что они целы.

В садовую калитку вошла женщина. Она несла в переднике мертвого годовалого ребенка. Лицо ее было красно от слез.

- Яношка мой… - промолвила она и зарыдала.

- Мы похороним его, - сказал священник.

Герге надел шапку, поднял крест и пошел впереди.

- Спрятала я его, - рассказывала женщина, плача, - спрятала с испугу в яму для пшеницы, сунула в подушки. Тогда как раз убивали Янчи по соседству. Я подумала - заплачет мой сыночек, и меня найдут. Схоронилась за курятником. Но меня нашли, погнались за мной, и я убежала. Хотела вернуться к ночи, да мы повстречали других басурман. Они обшарили все камыши. Бог его знает, кого увели, кого убили… Когда я вернулась, Яношку своего нашла уже мертвым. О боже, боже! За что ты отнял у меня сына?

- Не спрашивай бога, - строго сказал священник. - Господь знает, что творит, а ты не знаешь.

- Да зачем же он народился, коли пришлось ему помереть такой смертью!

- Мы не ведаем, для чего родимся, и не ведаем, зачем помираем. Не говори больше о боге.

Он выкопал могилку. Герге подсоблял ему, роя землю мотыгой.

Мать сняла с себя фартук, завернула в него ребенка и положила в могилу.

- Подождите… - говорила она, задыхаясь от рыданий, - погодите немного…

Она нарвала цветов, травы и, осыпая ими свое мертвое дитя, плакала и причитала:

- Ой, зачем должна я предать тебя землице? Не обнимешь ты меня больше рученьками своими… Никогда не скажешь мне: маменька родимая… Ой, увяли алые розочки на щечках твоих! Ой, не поглажу я больше белокурые твои волосики!.. - И она обернулась к священнику: - А глазки-то какие красивые были у него! Черные глазенки! И смотрел-то он на меня ласково как… Ой, душенька моя, не взглянешь ты больше на меня глазками своими!..

Священник забросал могилу землей, насыпал холмик и выровнял его лопатой. Потом сорвал на краю кладбища ветку бузины, похожую на крест, и воткнул ее в холмик в изголовье.

- Ой, господи, и зачем ты отнял у меня дитя родное! - причитала мать. - Зачем только тебе он понадобился!

И она упала на могильный холм.

- Затем, что бог лучше доглядит за ним, чем ты, - сказал священник почти с досадой.

Он стряхнул с мотыги прилипшую землю, перекинул ее через плечо и заговорил уже мягче:

- Иные уходят на небо раньше и ждут тех, у кого есть еще дела на земле. Иногда ребенок уходит раньше, иногда родители. Но творец определяет так, чтоб каждого улетающего в надзвездный мир кто-нибудь да поджидал там. Пойдем!

Но мать осталась у могилки.

На другой день они сели на коней и направились к югу, в Сигетвар.

Стоял теплый безоблачный день. В разоренных селах повсюду хоронили мертвых и крыли соломой хижины. В иных селениях так же, как и в деревне отца Габора, бродили только двое-трое стариков и старух. Весь народ угнали турки.

Когда доехали до сигетварских камышей, священник поднял голову и сказал:

- Сам хозяин дома.

Герге понял, что речь идет о Балинте Тереке.

- Откуда вы знаете? - спросил он удивленно.

- А ты разве не видишь флаг?

- Где? На башне?

- Да.

- Красный с синим?

- Да. Это его цвета. Стало быть, он дома.

Они забрались в заросли тростника и поехали рядом. Перед ними блеснула речка Алмаш, разлившаяся в большое озеро. В зеркало воды гордо гляделась башня, выступавшая над темной крепостной стеной. На воде белели большие стаи гусей.

Священник снова заговорил:

- Мальчик, а не думаешь ли ты, что Добо вступил в бой с очень неравными силами? Он мог там и голову сложить.

- В бою?

- Да.

Нет, Герге этого не думал, он считал Добо непобедимым. И напади Добо даже один на всю турецкую рать, Герге бы не удивился.

- Если он погиб, - сказал священник, - я усыновлю тебя.

Он погнал коня на первый деревянный мост, который вел в наружный двор крепости. Мост стоял на высоких сваях. На воде под мостом плавали стаи уток и гусей. Священник и мальчик медленно, шажком пересекли «новый город», потом въехали по маленькому деревянному мостику в «старый город». Перед церковью с двумя башенками сидели три торговки и продавали черешню. Одна из них как раз насыпала ягоды в фартук босой девчонке. Двери церкви обивали железом.

Затем последовал еще один мост - длинный и широкий, из крепких балок. Вода блестела где-то глубоко под ним.

- Сейчас въедем во внутренний двор крепости, - сказал священник. - Пора уж.

И он старательно вытер лицо носовым платком.

Ворота крепости были распахнуты. Оттуда доносился громкий топот. На просторном дворе они увидели латника, который мчался сквозь облако пыли, и второго латника, несшегося ему навстречу. Казалось, на двух живых конях сидят две металлические статуи. Одна из них новая, серебряная, а вторая - потускневшая, кое-где ржавая, точно ее только что вытащили из сырого чулана. А в остальном эти статуи отличались только шлемами: у одной шлем был гладкий и круглый, а у другой на верхушке блестела серебряная медвежья голова. Крупы коней были тоже защищены панцирями, похожими на рачью шейку.

- Вон Балинт Терек, - почтительно сказал священник. - Тот, что с медвежьей головой.

Всадники мчались друг на друга, держа копья наперевес, сшиблись, и оба коня взвились на дыбы. Но копья только скользнули по латам.

- Булавы давайте! - гаркнул медвежьеголовый, когда кони разъехались.

За опущенным забралом лица всадников не были видны.

На крик выскочил из дверей оруженосец в сине-красной одежде и подал сражавшимся две одинаковые булавы с медными шишками и два железных щита.

Латники снова разъехались. Конь всадника с гладким шлемом грыз удила, то и дело роняя изо рта белую пену. Сражавшиеся ринулись друг на друга посреди двора.

Первым замахнулся всадник в гладком шлеме.

Медвежьеголовый занес, щит над головой, и он задребезжал, точно разбитый колокол. Но рука с булавой взмахнула из-под щита и так ударила противника по голове, что на шлеме его осталась вмятина.

Противник, осадив коня, бросил оружие.

Медвежьеголовый снял с головы шлем и засмеялся.

Это был круглолицый смуглый мужчина. Длинные, густые черные его усы, прижатые шлемом, прилипли к щекам, и теперь один ус торчал вверх до самых бровей, а другой свисал до шеи.

- Это сам Балинт Терек, - почтительно повторил священник. - Если он взглянет на нас, ты, Герге, сними шапку.

Но Балинт Терек не смотрел в их сторону. Он глядел на противника, с головы которого слуги стаскивали шлем.

Когда шлем с величайшим трудом был снят, всадник первым делом выплюнул три зуба на землю, усыпанную гравием, потом выругался по-турецки.

Из-под свода ворот вылезло человек восемь турок-невольников. Они помогли побежденному снять доспехи.

Латник этот был таким же невольником, как и остальные.

- Ну, кому еще охота сразиться со мной? - крикнул Балинт Терек, пустив коня вскачь. - Кто убьет меня, получит в награду свободу.

Перед ним предстал мускулистый турок с жидкой бородой, одетый в красную поддевку.

- Попытаемся, может, сегодня мне больше посчастливится.

Турок облачился в тяжелые доспехи. Товарищи закрепили их сзади ремнями, напялили ему на голову шлем, принесли и натянули ему на ноги другие, железные, сапоги, ибо у этого турка ноги были длинные. Потом с помощью шестов подсадили его на коня и дали в руки палаш.

- Дурак ты, Ахмед! - весело крикнул Балинт Терек. - Палаш к панцирю не идет.

- А я уж так привык, - ответил невольник. - И если ты, господин, боишься биться палашом, я и пытаться не стану.

Они говорили по-турецки. Священник переводил Герге.

Балинт Терек снова надел шлем на голову и поскакал вокруг двора, размахивая легким копьем.

- Вперед! - крикнул он, выскочив вдруг на середину двора.

Герге задрожал.

Турок пригнулся в седле и, взяв палаш в обе руки, помчался на Балинта Терека.

- Аллах!

Когда они съехались, турок поднялся в стременах и приготовился нанести страшный удар.

Балинт Терек нацелился копьем турку в пояс, но копье соскользнуло, и Балинт выронил его. Однако щитом он отвел страшный удар турка и в тот же миг, схватив его за руку, стащил с коня. Турок боком рухнул на песок, подняв клубы пыли.

- Довольно! - засмеялся Балинт Терек, быстрым движением подняв забрало. - Завтра еще сразимся, если буду дома. - И он затрясся от смеха.

- Это не по чести! - заорал турок, тяжело поднимаясь на ноги. Видно было, что рука у него вывихнута.

- Почему не по чести? - спросил Балинт.

- Рыцарю не подобает стаскивать противника рукой.

- Да ты же не рыцарь, чертов басурман! У тебя, что ль, учиться рыцарским обычаям? Вы самые обыкновенные грабители.

Турок, надувшись, молчал.

- Уж не считаете ли вы рыцарским турниром, когда я выхожу вот так сражаться с вами? К черту на вилы всех вас, проходимцев! - крикнул Балинт Терек и вытащил правую ногу из стремени, готовясь слезть с коня.

- Господин! - вышел вперед худой седобородый турок и, плача, сказал: - Сегодня я еще раз готов схватиться с тобой.

Стоявшие во дворе расхохотались.

- Еще бы! Ты думаешь, что я уже устал! Ну да ладно, доставлю тебе такое удовольствие.

И Балинт Терек снова надвинул шлем, который успел положить себе на колени.

- Попугай, который раз ты бьешься со мной?

- Семнадцатый, - плаксиво ответил турок, у которого нос действительно походил на клюв попугая.

Балинт Терек снял шлем и бросил его на землю:

- Вот, даю тебе поблажку! Начнем!

Разница между ними была огромная: Балинт Терек - богатырь, во цвете лет, могучий и подвижной; турок - тщедушный, сутулый человек лет пятидесяти.

Они сшиблись копьями. От первого же удара Балинта турок вылетел из седла и, перекувырнувшись в воздухе, свалился на песок.

Все засмеялись: и слуги, и оруженосцы, и невольники.

Господин Балинт кинул щит, железную перчатку и слез с коня, чтобы оруженосцы освободили его от остальных доспехов.

«Попугай» поднялся с трудом.

- Господин! - обратил он к Балинту Тереку окровавленное лицо и заплакал. - Отпусти меня домой. Жена и сиротка-сын два года ждут меня.

- А почему же тебе дома не сиделось, басурман? - досадливо спросил Балинт Терек.

Он всегда сердился, когда невольники просились на свободу.

- Господин… - плакал турок, ломая руки. - Сжалься надо мной. У меня красивый черноглазый сын. Два года не видел я его. - Он на коленях подполз к Балинту Тереку и бросился ему в ноги. - Господин, сжалься!

Балинт Терек утирал лицо платком. Пот струился с него градом.

- И вам, мерзавцам, и вашему султану - всем бы сидеть у меня на цепи, - сказал он, с трудом переводя дыхание. - Убийцы, грабители, негодяи! Не люди вы, а бестии!

И он прошел мимо.

Турок схватил горсть песку и, кинув вслед Балинту Тереку, крикнул:

- Да покарает тебя аллах, жестокосердый гяур! Чтоб тебе в кандалах поседеть! Чтоб ты сдох да вдову и сирот оставил! Прежде чем душа твоя попадет в ад, пусть аллах научит тебя втрое горше плакать, чем плачу я!

Он выкрикивал проклятия; слезы лились у него из глаз и, стекая по израненному лицу, смешивались с кровью.

От ярости у него даже пена выступила на губах. Слуги потащили его к колодцу и окатили водой из ведра.

Балинт Терек привык к подобным сценам. Они вызывали в нем только гнев, и ни мольбами, ни проклятиями нельзя было заставить его развязать узы неволи и отпустить раба.

Ведь в конце концов невольник всегда и везде молит о свободе, разве что один молча, а другой вслух. Балинт Терек с детства слышал эти мольбы. В его времена рабов причисляли к прочему имуществу. Иных выкупали за деньги, других обменивали на венгров, попавших в плен. Так неужто же просто так, во имя бога, отпустить невольника!

Балинт Терек подставил спину и вытянул руки, чтобы ему почистили кафтан щеткой. Затем, красный от досады, подкручивая усы, он подошел к священнику.

- Добро пожаловать, дорогой гость, милости просим! - сказал он, протянув руку. - Слышал, что тебя, точно рака, обварили кипятком. Ничего, новая кожа нарастет.

- Ваша милость, - ответил священник, держа шапку в руке, - что меня обварили - это бы еще с полбеды. Хуже, что вырезали мою паству. И мать, бедняжку, убили.

- Чтоб вас турецкие псы загрызли! - проворчал Балинт, обернувшись к туркам. - Скажите пожалуйста, один проклинает за то, что я не отпускаю его на волю, другой учит правилам рыцарства. Я выхожу на поединок с саблей, а он не хуже заплечных дел мастера - с палашом. И называет это рыцарским турниром! А когда я стаскиваю его с коня, он еще нос задирает. Чтоб вас псы и вороны заели!

Терек сердито дернул кожаный пояс и в гневе стал похож на того медведя, который красовался у него в гербе на воротах крепости.

Затем он бросил взгляд на мальчика и, улыбнувшись, удивленно спросил:

- Это он и есть?

- Слезай живей! - прикрикнул священник на Герге. - Сними шапку.

Босой мальчонка с саблей на боку лег животом на спину коня и, соскользнув на землю, остановился перед Балинтом.

- Этого коня ты раздобыл? - спросил господин Балинт.

- Этого! - гордо ответил ребенок.

Балинт Терек взял его за руку и так быстро повел к жене, что священник едва поспевал за ними.

Жена Терека - маленькая, белолицая, русоволосая женщина с двойным подбородком - сидела в саду внутреннего двора крепости, возле мельничного жернова, который служил столом. Она завязывала горшки и крынки с вареньем. Вместе с ней трудился и приходский священник в опрятной сутане и с очень белыми руками. Поблизости играли два мальчугана. Одному из них было пять лет, другому - три года.

- Ката, душенька, погляди-ка! - крикнул Балинт Терек. - Вот этот щеночек - оруженосец нашего Добо!

Герге поцеловал руку хозяйке.

Маленькая голубоглазая женщина взглянула на мальчика с улыбкой, потом нагнулась и поцеловала его в щеку.

- Этот малыш? Да ведь он еще сосунок! - воскликнул приходский священник в изумлении.

- Да, но только сосет турецкую кровь, - ответил хозяин крепости.

- Солдатик, хочешь есть? - спросила женщина.

- Хочу, - ответил Герге. - Но сперва мне хотелось бы пойти к моему господину Добо.

- Нет, сынок, к нему никак нельзя, - ответил Балинт, помрачнев. - Твой господин в постели. - И он обернулся к отцу Габору. - Ты не знаешь еще? Добо ринулся с пятьюдесятью солдатами на двести турок. И один турок вонзил ему в бедро пику, да с такой силой, что пригвоздил его к луке седла.

Герге следил за разговором, широко раскрыв глаза. Как обидно, что в сражении его не было рядом с Добо! Вот уж он огрел бы этого турка!

- Ступай играть с баричами, - сказал приходский священник.

Черноволосые ребятишки высунулись из-за материнской юбки и во все глаза смотрели на Герге.

- Что вы испугались? - сказала им мать. - Это же венгерский мальчик, он любит вас.

И она объяснила Герге:

- Это старший - Янчи. А младший - Ферм.

- Пойдемте, - приветливо сказал им Герге. - Я покажу вам мою саблю.

Трое ребят очень скоро подружились.

- А ты, священник, - спросил Балинт Терек, присев на скамейку, - что же ты будешь делать без прихода?

Отец Габор пожал плечами.

- Да уж как-нибудь проживу. В крайнем случае буду вести жизнь отшельника.

Балинт Терек задумчиво покручивал усы.

- Ты знаешь по-турецки?

- Знаю.

- И по-немецки тоже?

- Два года школярил на немецкой земле.

- Так вот что я тебе скажу. Собери-ка свои пожитки да переезжай в Сигетвар. Вернее, не в Сигетвар, а в Шомодьвар. Через несколько дней мы переберемся туда. Там и будешь жить. У моей жены есть священник-папист - так почему же мне не иметь священника новой веры! А через год-другой дети подрастут, и я отдам их на твое попечение, чтобы ты учил их.

Приходский священник удивленно вытаращил глаза.

- Ваша милость, а как же я?

- И ты их будешь учить. Ты выучишь их латыни, а он - турецкому языку. Поверь, добрый мой пастырь, для спасения души турецкий язык столь же важен, как и латынь.

Он взглянул на сыновей, которые вместе с Герге бегали друг за дружкой вокруг яблони. Все трое разрумянились и заливались веселым смехом.

- Я отниму у Добо этого мальчика, - сказал Балинт Терек, улыбаясь. - Быть может, он пригодится мне в качестве третьего воспитателя. И как знать, он, чего доброго, окажется лучше вас обоих, вместе взятых.

* * *

Король Янош умер. Сын его еще был младенцем. Венгры остались без вождя. В стране происходило то, что изображалось на гербах, где разгневанные грифы тянутся за качающейся между ними короной.

Умы венгров были смущены. Никто не знал, чего страшиться больше: владычества турок-басурман или немцев-христиан.

Немецкий император Фердинанд наслал на Буду своего генерала - дряхлого мямлю Роггендорфа. Турецкий султан сам стал во главе войска, чтобы водрузить стяг с полумесяцем над венгерским королевским замком.

Шел 1541 год.

Августовской лунной ночью вверх по мечекской дороге ехали рысью два всадника. Один из них - бритый, худой, в черном плаще, очевидно священник. Второй - длинноволосый барич, едва достигший шестнадцати лет.

За ними трусил на коне слуга - высокий, длинноногий парень с коротким туловищем.

Он, быть может, потому и казался таким высоким, что сидел не в седле, а на двух туго набитых мешках. За спиной у него висела большая кожаная торба, или, как мы называем сейчас, сума. Из нее торчали три палки, похожие на рукоятки каких-то инструментов. Одна из них иногда поблескивала: это было длинноствольное ружье.

У обочины дороги раскинула ветви дикая груша в два обхвата, наверное такая же старая, как сама мечекская дорога. Там всадники свернули в лес.

Священник разглядывал дерево.

- Это самое?

- Да, - ответил юноша. - Когда я был маленьким, здесь жила сова. С тех пор дупло, наверно, стало больше, и в нем можно спрятаться одному, а то и двоим.

Встав на седло, он уцепился за ветку и одним махом взобрался на дерево.

Потыкал саблей трухлявый ствол.

Спустился в дупло.

- И вдвоем поместимся! - воскликнул он весело. - Даже сидеть можно.

Выбравшись из дупла, он слез с дерева и соскочил на траву.

Священник скинул плащ.

- Что ж, тогда приступим к работе.

Священник был отец Габор. А юноша - Гергей Борнемисса.

С тех пор как мы расстались с ними, прошло восемь лет. Священник мало изменился, только спаленные брови отросли у него да, пожалуй, похудел немного. Бороду и усы он брил.

Зато очень изменился мальчик. За эти восемь лет он вырос, возмужал. Правда, черты лица у него все еще не определились; он был не красив и не уродлив. Такими бывают обычно пятнадцатилетние подростки. Волнистые его волосы, по моде того времени, были отпущены до плеч.

Слуга вынул из торбы две лопаты и кирку. Одну лопату взял священник, другую - Гергей.

Они принялись копать яму на самой середине дороги.

Слуга поставил оба мешка на землю и вернулся к лошадям. Снял с них уздечки, спутал ноги - пусть попасутся кони на густой росистой лесной травке.

Потом и он взялся за работу. Опростал свою объемистую кожаную суму, вынув оттуда хлеб, фляги, ружья, и стал загребать в нее каменистую землю, которую выбрасывали из ямы священник и Гергей. Затем слуга высыпал землю в придорожную канаву, а к яме принес большие, увесистые камни.

Не прошло и часу, как высокий парень стоял уже по пояс в вырытой яме.

- Довольно, Янош, - сказал священник, - давай теперь сюда мешки.

Слуга притащил оба мешка.

- Не клади ружье на траву - роса! - заметил ему священник и продолжал распоряжаться: - Возьми кирку. Рой канаву от ямы вон до той груши. Здесь, на дороге, канавку делай глубиной в локоть. А когда в траве будешь копать, можно и помельче. Дерн поднимай осторожно. Мы обратно положим его, чтобы ничего не было заметно.

Покуда слуга рыл канаву, господа опустили в яму оба мешка.

В мешках был зашитый в кожу порох.

Его затоптали, завалили большими камнями, насыпали между камнями мелкие камешки, землю, затем все утрамбовали.

А слуга тем временем прорезал канавку до самого дерева, выложил ее камнями, протянул запальный шнур, прикрыл его промасленным полотном и плоскими камешками, чтобы он не намок в случае дождя.

- Ну, - весело сказал слуга, - теперь-то я уж знаю, что здесь готовится!

- Что же, Янош?

- Здесь кто-то взлетит на небо.

- А как ты думаешь, кто?

- Кто? Нетрудно угадать: завтра проедет здесь турецкий султан. Кому же быть!

- Не завтра, а уже сегодня, - ответил священник, взглянув на светлеющее небо.

Он вытер платком мокрое от пота лицо.

Когда восходящее солнце озарило дорогу, на ней уже не было и следов ни ямы, ни канавки.

Священник бросил кирку.

- Теперь, Янош, садись на коня и гони, сын мой, на вершину Мечека, до того места, откуда видна вся дорога.

- Понял, ваше преподобие.

- Мыс Гергеем приляжем от дохнуть здесь, за деревом, шагах в двадцати - тридцати. А ты на горе жди прибытия турок. Как увидишь первого всадника, сразу скачи сюда и разбуди нас.

Разыскав в лесу местечко, густо поросшее травой, они расстелили плащи и тут же оба заснули.

К полудню галопом примчался слуга.

- Идут! - крикнул он еще издали. - Страх, какая огромная рать идет! Идут, идут, как волны! Тысячи верблюдов и повозок. Несколько всадников уже проскакали вперед по дороге.

Священник обернулся к школяру.

- Что ж, тогда поедем обедать к твоему приемному отцу.

- К господину Цецеи?

- Да.

Школяр удивленно взглянул на священника. Видимо, удивился и слуга.

Священник улыбнулся.

- Мы пришли на день раньше. Не понимаешь? Это же только квартирмейстеры. Они едут впереди и ставят лагерь, разбивают шатры, чтобы к приходу турецкой рати в Мохач ей был готов и ужин и кров.

- Что ж, тогда поедем к господину Цецеи! - весело сказал Гергей.

Они спешились у речки и как следует вымылись. Юноша нарвал букет полевых цветов.

- Для кого это, Герге?

- Для моей жены, - улыбнулся юноша.

- Для жены?

- А это мы так называем маленькую Эву Цецеи. Ведь она будет моей женой. Мы с ней выросли вместе, потом ее отец усыновил меня. И когда бы я ни приехал к ним, они всегда говорят: «Поцелуй Эву».

- Надеюсь, ты делал это охотно?

- Еще бы! Ведь личико у нее как белая гвоздика.

- Но из этого еще не следует, что ты должен считать ее своей женой.

- Отец Балинт сказал, что Эву предназначили мне в жены. Так Цецеи и в завещании распорядился, и за дочкой он отдаст мне деревню в приданое.

- Стало быть, старый священник выдал тебе тайну.

- Нет. Он только предупредил, чтобы я был достоин своего счастья.

- А ты будешь счастлив с этой девушкой?

Юноша улыбнулся.

- Вы, учитель, как посмотрите на нее, так больше и не станете спрашивать, буду ли я счастлив с ней.

Конь Гергея загарцевал и ринулся вперед.

- Она такая девушка, такая… - сказал юноша, осадив коня, - ну, совсем как белая кошечка!

Священник, усмехнувшись, пожал плечами.

Они въехали в лесную чащу. Пришлось спешиться. Гергей пошел впереди. Он знал, что за чащобой укрывается деревушка.

Только они съехали вниз, в долину, как из домиков выбежали несколько женщин.

- Герге! Ну да, Герге приехал! - радостно восклицали они.

Гергей махал шапкой, кланяясь налево и направо.

- Добрый день, тетя Юци! Добрый день, тетя Панни!

- А господ-то нет дома! - крикнула одна из женщин.

Гергей понурился, осадил коня.

- Что вы сказали, тетушка?

- Нет их. Уехали.

- Куда же?

- В Буду.

Гергей обомлел.

- Все уехали?

Глупая детская мечта! Он надеялся, что ему ответят: «Нет, барышня осталась дома». А ведь можно было знать заранее, что скажут совсем другое.

- Конечно, все. И даже священник наш уехал с ними.

- А когда?

- После дня святого Дердя.

- Но в доме-то есть кто-нибудь?

- Турок.

Гергей, расстроенный, обернулся к священнику.

- Они уехали в Буду. Монах Дердь уже давно подарил им свой дом в Буде… Но я не понимаю, как они мне-то ничего не сказали: ведь я был здесь на масленице.

- Так где же мы пообедаем?

- Турок здесь.

- Какой турок?

- Цецеевский турок: Тулипан. Он у них здесь ведает всем… Но вот мы и у кладбища. Дозвольте мне зайти на минутку.

За домом виднелось кладбище, окруженное кустами сирени. Оно занимало не больше места, чем сама усадьба. Кругом одни лишь деревянные кресты, да и то сколоченные кое-как из не очищенных от коры веток. Имени нет ни на одном.

Юноша поручил коня слуге, а сам торопливо пошел на кладбище. Остановился у покосившегося деревянного креста, положил на могилу полевые цветы и преклонил колени.

Священник тоже сошел с коня, опустился на колени рядом с мальчиком и, подняв глаза к небу, начал громко молиться:

- Владыка живых и мертвых, воззри на нас с высот небес, упокой в селениях праведных душу доброй матери, чей тленный прах лежит здесь, пошли счастье сироте, преклонившему колени у ее могилы. Аминь!

Он прижал к себе мальчика и поцеловал.

Барский дом стоял почти напротив кладбища. Полная, румяная женщина уже распахнула ворота и, глядя на приезжих, приветливо улыбалась им.

- Добрый день, тетушка Тулипан! - сказал ей Гергей. - А где же ваш муж?

Ведь открывать ворота входило в обязанности Тулипана.

- Он пьян, - ответила женщина, стыдясь и досадуя.

- Правда пьян?

- Он вечно пьян. Куда ни спрячь ключ от погреба, все равно найдет. Нынче положила под валек - и там нашел.

- А вы бы, тетушка Тулипан, не прятали ключ. Пил бы он вволю - так столько бы не пил.

- Какое там! Ведь он пьет без удержу. Пьет и пьет, а работать не хочет, проклятый!

И в самом деле, на циновке под тутовым деревом сидел смуглый человек в крестьянской одежде. Около него стоял зеленый обливной кувшин с вином. Пьянчуга не допился еще до того, чтобы у него можно было отнять кувшин. Угощал он вином и сынишку - шестилетнего босоногого мальчика, такого же черноглазого, как и отец. Только у Тулипана глаза всегда словно улыбались каким-то тайным проказам.

Это был тот самый турок, которого Цецеи помиловал, услышав, что он умеет играть в шахматы. Впоследствии, правда, выяснилось, что играть с Тулипаном нет смысла, но для работы по дому он пригодился. Особенно хорошо умел он стряпать, ибо отец его служил поваром у какого-то паши. Женщинам турок полюбился за то, что научил их готовить плов, береки[15] и варить шербет. Они частенько шутили и дурачились с ним. А Цецеи турок полюбился за то, что вырезал ему деревянную руку, да еще такую, у которой были и пальцы. Натяни на нее перчатку - и никто не скажет, что рука деревянная. Приладив эту руку, старик прежде всего попытался стрелять из лука. Он велел притащить с чердака огромный лук, и ему удалось деревянной рукой натянуть тетиву. Тогда он назначил турка своим слугой.

Как раз в ту пору у одной молодицы погиб муж. Турок сдружился с нею, потом взял в жены, предварительно, конечно, крестившись. И стал Тулипан таким добрым венгром, будто и родился на венгерской земле.

Увидев Гергея и священника, он встал и по-турецки скрестил руки на груди. Попытался даже поклониться. Но, побоявшись, что вместо поклона свалится и расквасит себе нос, он в знак почтения лишь покачнулся.

- Эх, Тулипан, - укоризненно сказал Гергей, - все пьешь и пьешь?

- Моя пить должен, - ответил Тулипан серьезно, и только в глазах у него блеснул лукавый огонек. - Ой, двадцать пять лет турок быть - и не пить! Такой горе надо запить!

- Но если ты пьян, так кто же нам сварит обед?

- Жена сварит, - сказал Тулипан и ткнул большим пальцем в сторону жены. - Она состряпает и лапшу с творогом. Уж куда лучше!

- Но мы хотим плова!

- И плов сготовит. Она умеет.

- А где же барин?

- В Буде. Письмо пришел. Туда наша господин поехала. Дом получила. Красивый барышня наш сидит в доме, как роза в садике.

Школяр обернулся к священнику.

- Что же станется с ними, если турки возьмут Буду?

- Э-э! - вскинулся священник. - Этому не бывать! Скорей вся страна погибнет, чем Будайская крепость падет. Никакому врагу еще не удавалось ее занять.

Но так как Гергей по-прежнему смотрел на него с тревогой, он добавил:

- Страну охраняет народ, а Будайскую крепость - сам господь бог!

Тулипан отпер двери дома. Из комнат пахнуло пряным запахом лаванды. Турок распахнул и окна.

Священник вошел. Взгляд его остановился на развешанных по стенам портретах.

- Это и есть Цецеи? - указал он на портрет воина в шлеме.

- Да, - ответил Гергей, - только теперь уж волосы у него не черные, а седые.

- А эта косоглазая женщина?

- Его жена. Не знаю, была ли она косоглазой, когда с нее портрет писали, но только теперь она не косит.

- Угрюмая, должно быть, женщина.

- Нет. Скорее веселая. Я ее матушкой зову.

Юноша, чувствовавший себя как дома, предложил священнику стул и, весь сияя, показывал ему ветхую мебель.

- Поглядите, учитель: вот здесь всегда сидит Вицушка, когда шьет. Ногу ставит на эту скамеечку. Отсюда она смотрит в окно на закат, и тогда тень от ее головки падает на эту стену. Эту картину нарисовала она сама. Плакучая ива и могила, а бабочек я нарисовал. А вот на этом стуле она сидит обычно так: локотком обопрется на стол, голову склонит набок и улыбается, да так шаловливо, как еще свет не видывал.

- Ладно, ладно, - ответил священник устало. - Сын мой, поторопи их с обедом.

Легли они поздно вечером.

Священник сказал, что должен написать несколько писем, а поэтому не ляжет в одной комнате с Гергеем. Гергей тоже взял бумагу, чернильницу и примостился возле сальной свечки. Сперва он нарисовал на бумаге красивую незабудку, потом написал своей кошечке, как он был удручен, не застав никого в доме, и спросил, почему не известили его об отъезде; если же известили, то письмо, очевидно, затерялось.

В те времена на венгерской земле почты не было. Переписывались друг с другом только знатные люди. Тот, кто хотел послать письмо из Буды, скажем, в Эреглак, должен был позаботиться и о доставке своей грамотки.

Затем Гергея одолел сон, и он растянулся на лавке, покрытой волчьей шкурой.

Не замычи на рассвете корова под окном, он, может быть, не проснулся бы до позднего утра.

Гергей уже отвык от этого - ни в Шомодьваре, ни в Сигетваре, ни в других поместьях Балинта Терека коровы под окном не мычали. Гергея вместе с хозяйскими детьми будили всегда слуги, а после завтрака их уже ждал в саду священник с книжкой.

Школяр сел в постели и протер глаза. Вспомнил, что нынче ему предстоит необычный урок: надо отправить в рай турецкого султана. Он встал и постучался в дверь соседней комнаты.

- Учитель! Светает. Поедемте!

Ответа нет. В комнате темно.

Юноша откинул одну ставню, затем отворил окно, затянутое промасленным полотном.

Постель священника была пуста.

На столе белело несколько писем.

Гергей с удивлением оглянулся.

- Что такое? - пробормотал он. - Постель не тронута…

Он поспешно вышел из комнаты. Во дворе тетушка Тулипан, босая и в одной нижней юбке, выгоняла из хлева свинью.

- Тетушка Тулипан, где отец Габор?

- Да еще в полночь ушел, как только луна поднялась.

- И Янош с ним?

- Нет, Янош здесь. Священник пошел один, пешком.

Гергей вернулся в комнату в полном смятении. Догадываясь о замысле учителя, он бросился к столу.

Одно письмо лежало незапечатанным. Обращение было написано решительным почерком, крупными буквами:

«Мой милый сын Гергей!»

Это ему. Юноша подошел с письмом к окну. Казалось, будто чернила еще не совсем просохли на бумаге.

Гергей читал:

Вслед за взрывом на мгновение наступила мертвая тишина: и люди и кони точно окаменели. Музыка, трубный вой, шум, конский топот, бряцанье оружия смолкли одновременно, словно в этот миг онемела вся вселенная.

Но мгновение спустя крики и брань тысяч людей слились в неистовый ураган звуков. Турецкая рать заметалась, как встревоженный муравейник. Люди устремились туда, где взвился огненный столб.

Вся земля была устлана мертвыми телами и ранеными.

Поднялся переполох и в дальних шеренгах. Там люди не могли понять, что случилось - выстрелила ли пушка венгерских войск, притаившихся в засаде, или взорвалась в обозе телега с порохом.

Но янычары сообразили, что на дороге подложили мину и что покушались на них. Как вспугнутый осиный рой, рассыпались они по лесу в поисках неприятеля.

Но в лесу не нашли никого, кроме священника, школяра и Тулипана.

Священника поддерживали под руки два янычара. Казалось, насильственно поставили на ноги труп. Глаза его были закрыты, на губах выступила кровавая пена. Оттого что он прятался в дупле трухлявого дерева, вся его одежда была словно осыпана опилками. Взрывом повалило дерево, и отца Габора выбросило из дупла.

Султан велел привести к себе всех троих.

Он сошел с коня. Вместо стула солдаты поставили на землю большой медный барабан. За неимением ковра один из старших офицеров покрыл его своим синим шелковым кафтаном.

Но султан не сел.

- Кто вы такие? - спросил он Тулипана, глядя на него в упор.

И по лицу и по оковам султан признал в нем попавшего в рабство турка.

- Я раб, - ответил Тулипан, стоя на коленях. - Видишь сам, отец правоверных: вот они, оковы на моих ногах. Не то я был бы уже янычаром. Зовут меня Тулипан. Я прах твоих высочайших ног.

- А кто этот щенок?

Гергей, сбитый с толку всем происшедшим, стоял, уставившись на султана. Он впервые видел перед собой карие глаза, размалеванное лицо и горбатый нос владыки миллионов людей, который лишь случайно не взлетел в турецкий рай.

- Приемный сын Балинта Терека, - ответил Тулипан подобострастно.

- Энингского пса?[20]

- Его самого, ваше величество.

Султан бросил взгляд на священника.

- А это кто?

Священника держали под руки два янычара. Голова его низко свесилась, струившаяся изо рта кровь залила ему грудь. Нельзя было понять, в беспамятстве он или умер.

Тулипан взглянул на священника.

Один из старших офицеров схватил отца Габора сзади за волосы и вздернул его голову, чтобы Тулипану было виднее.

С подбородка полумертвого человека капала кровь. Грудь его часто вздымалась.

- Этот проклятый мне неизвестен, - ответил Тулипан.

- А школяр тоже не знает его?

Гергей замотал головой.

Султан кинул взгляд на юношу, потом снова обернулся к Тулипану.

- Что это был за взрыв?

- Ваше величество, - ответил Тулипан, - мы вот с этим школяром собирали в лесу грибы. А как услыхали музыку, поспешили сюда. Я, недостойный прах твоих ног, ждал только, чтобы ты проехал, и хотел крикнуть: «Освободите меня!»

- Стало быть, ты ничего не знаешь?

- Пусть не ведать мне блаженства в раю правоверных, коли я вру!

- Снимите с него кандалы, - приказал султан. - И наденьте их щенку на ноги. - Потом он взглянул на священника: - А этого пса пусть лекари возьмут на свое попечение. От него надо добиться признания.

Султан снова сел на коня. Сыновья присоединились к нему, и в сопровождении бостанджи[21] и разных начальников он поскакал к месту взрыва.

Пока на Гергея надевали кандалы, он видел, как отца Габора уложили на землю и поливали ему шею и грудь водой из бурдюка. Так смывали с него кровь.

Какой-то турок с серьезным лицом, одетый в пепельно-серый кафтан, приподнимал иногда ему веки и внимательно всматривался в глаза.

Тем временем Гергею сковали ноги и отвели его к пленникам.

Юноша был бледен и смотрел застывшими глазами, точно восковая кукла.

Четверть часа спустя Тулипан оказался возле него. Он был в синей янычарской одежде, на голове у него торчал белый колпак с болтающейся кистью, на ногах были красные башмаки.

Потрясая кулаками, он яростно орал на Гергея:

- Вот когда ты мне в руки попался, собачий сын!

Тулипан оттолкнул от Гергея янычара, сопровождавшего его, и сказал:

- Это мой раб! То я был его рабом, а теперь он будет моим рабом. Аллах могуч и справедлив!

Янычар кивнул головой и подпустил Тулипана к Гергею.

Юноша, побледнев как полотно, уставился на Тулипана. Неужто Тулипан и правда переменился в душе?

Потом Гергей попал в толпу запыленных и усталых детей-невольников. С двух сторон их сопровождали янычары, сзади громыхал обоз с пушками. Одна из пушек была громадная: ее тащили пятьдесят пар волов. За пушками шел отряд топчу[22] в красных коротких кунтушах. Позади них вели множество навьюченных верблюдов.

Солнце палило нещадно, зной мучил и невольников и войско. Белая пыль на дороге накалилась. Какой-то восьмилетний мальчик через каждые десять шагов жалобно просил:

- Дайте воды!.. Воды!..

Гергей грустно сказал Тулипану:

- Дайте ему воды.

- Нету, - ответил Тулипан по-венгерски и таким тоном, словно они беседовали в доме Цецеи. - Фляга на скале осталась.

- Слышишь, братик, нету, - сказал Гергей, обернувшись к мальчику. - Было бы у них, они бы дали. Ты уж потерпи как-нибудь до вечера.

Чтобы легче было идти, Гергей то одной, то другой рукой поддерживал кандалы, но они как будто становились все тяжелее, и под вечер ему казалось, что он тащит на себе непомерный груз.

Маленькие пленники к этому времени уже сидели - кто на пушках, кто на верблюдах. Их посадил туда топчу, так как дети падали от усталости.

- Далеко еще до стоянки? - спросил Гергей солдата, шагавшего по правую руку от него.

Услышав из уст Гергея турецкую речь, солдат выпучил глаза от удивления.

- Нет.

Турок был молодой круглолицый великан. Из рваной кожаной безрукавки высовывались голые руки. Что за руки! Другой охотно согласился бы иметь такие ляжки. За грязный красный платок, которым он был подпоясан, были засунуты два кончара. Рукоятка одного кончара была из оленьего рога, другого - из желтой кости бычьей ноги; на ней сохранился двойной нарост, каким его вылепила природа. Но главным оружием турка была длинная пика с заржавленным острием. Ее он тащил на плече. Турок был из солдат-наемников, которые шли в поход просто за добычей. Командовали этими наемниками все кому не лень, но подчинялись они только до тех пор, пока не набьют суму. Сума у этого великана была под стать ему, но пока еще тощая. Она болталась у него за спиной. Очевидно, парень сам кое-как сшил ее из воловьей шкуры, на которой уцелело даже тавро в виде разделенного на четыре части круга величиной с ладонь. От парня отвратительно пахло потом и сыромятной кожей.

- Ты турок? - спросил он Гергея.

- Нет! - гордо ответил юноша. - Я не принадлежу к народу, который ходит на грабежи.

Великан либо не понял оскорбительного замечания, либо не отличался особой чувствительностью. Он по-прежнему шел размеренным, крупным шагом.

Гергей окинул великана удивленным взглядом с ног до головы, и больше всего поразили его огромные постолы турка. Постолы были протертые и рваные. Белая дорожная пыль попадала в них спереди и точно выстрелом выхлопывалась через дыру сзади.

- Грамоте знаешь? - спросил турок минут пятнадцать спустя.

- Знаю, - ответил Гергей.

- И писать умеешь?

- Умею.

- А турком стать хочешь?

- Нет…

Турок покачал головой.

- Жаль.

- Почему?

- Сулейман-паша тоже был венгром. Он умел и читать и писать. А сейчас он паша.

- И сражается против своей отчизны?

- Он сражается за правую веру.

- Если уж он считает правой веру ту, которую провозгласил ваш пророк, то хотя бы шел сражаться в другие края.

- Он сражается там, где аллах велел.

Разговор прекратился.

Великан задумался и молча зашагал по дороге, выхлопывая пыль из своих дырявых постолов.

Завечерело. На небе появились звезды. А как только дорога повернула на холм, стало казаться, будто темное поле, слившееся с темным небом, тоже усыпано красными звездами. На восточном крае его, выделяясь из всех остальных и почти соприкасаясь друг с другом, сверкали пять крупных алых звезд.

- Прибыли, - сказал великан и, довольный, почесал себе бок.

Но еще минут пятнадцать они, спотыкаясь, шли по пашне и пастбищу, по буграм и жнивью.

Времени на поиски не пришлось терять. Каждый отряд тут же нашел свое место, каждый человек - свою палатку. Красные звезды оказались кострами, на которых дымилась в котлах баранина с луком, а крупные алые звезды - четырьмя огромными восковыми факелами, которые пылали перед высоким шатром султана; пятая звезда была большим золотым шаром с полумесяцем, сверкавшим в сиянии факелов на верхушке шатра.

У края поля, засеянного подсолнухами, топчу-баши засвистел в свою дудку. Все остановились.

На этом месте шатры заворачивали полукругом. Невольников загнали на середину полукруга.

Великан посмотрел в сторону поля и пашен и пошел нарвать подсолнухов. Гергей повалился на траву.

Возле него сновали и шумели солдаты, ревели хором верблюды. Кое-кто из турок развязывал вьюки, другие толклись вокруг котлов. В лагере царили суета и сутолока.

Гергей искал глазами Тулипана, но увидел его только на мгновение. С ним беседовал какой-то янычар. Тулипан что-то доказывал, пожимая плечами, а потом прошел вместе с этим янычаром к шатру свекольного цвета. Ему, очевидно, выделили место в одном из янычарских шатров.

Но что, если Тулипану пришлось уйти только потому, что он захотел сторожить невольников? Ведь тогда они оба станут рабами. А что же будет дальше?

Мысль эта камнем легла Гергею на грудь.

Стражников всех сменили. Их заменили шатерники - незнакомые люди, не обращавшие на Гергея никакого внимания.

В лагере появились и верблюды-водовозы.

- Суджу! Суджу! - слышались отовсюду крики водоносов.

Солдаты пили дунайскую воду из глиняных сосудов, из рогов, из шапок или из оловянных стаканов.

Гергею тоже хотелось пить. Примяв донышко своей шапки, он подставил ее, и турок-водонос налил ему из бурдюка воды.

Вода была тепловатая, мутная, однако он пил ее жадно. Затем вспомнил о мальчике, который по дороге все плакал и просил пить. Гергей оглянулся, заметил во мгле пушки и неподалеку от них пасущихся волов. Возле пушек сидели и лежали топчу. Ребенка он не нашел.

Выпив еще воды, Гергей выплеснул остаток и снова надел шапку на голову.

- Дома-то мы пьем воду получше этой, правда? - обратился он к стражнику, долговязому бритому асабу, по-видимому желая расположить его к себе.

- Молчи, песий сын! - заорал в ответ асаб и угрожающе замахнулся на Гергея пикой.

Закованному в кандалы юноше стало вовсе не по себе, и он почти обрадовался, увидев Юмурджака. Держа в руке обнаженную саблю, тот разводил караульных.

- Юмурджак! - крикнул Гергей, будто приветствуя старого друга, так ему было тяжело от мучительного чувства одиночества.

Турок обернулся. Откуда его зовут? Из толпы невольников? Он удивленно взглянул на Гергея.

- Кто ты такой?

Юноша встал.

- Я раб, - ответил он удрученно. - Я только хотел спросить… Как же случилось, что вы живы?

- А почему бы мне не жить? - ответил турок, вздернув плечами. - Почему бы мне не быть в живых?

По тем движениям, которые он делал, вкладывая саблю в ножны, видно было, что левая рука у него искалечена. Казалось, будто он когда-то давно схватил щепотку соли, а теперь не может разжать пальцы. От Юмурджака несло таким же отвратительным запахом пота, как и от великана.

- А я слышал, будто вас повесили.

- Меня?

- Да, вас. Девять лет назад один священник в Мечекском лесу.

При слове «священник» турок широко раскрыл глаза.

- А где этот священник? Ты что-нибудь знаешь о нем? Где он живет? - спросил турок, схватив Гергея за грудь.

- А вы что-нибудь плохое хотите сделать ему? - пролепетал юноша.

- Да нет, - ответил турок уже более мягко. - Хочу поблагодарить его за то, что пощадил меня. - И он положил руку на плечо Гергею. - Так где же этот священник?

- А вы разве тогда не поблагодарили его? - спросил Гергей.

- Все произошло так внезапно, - развел руками Юмурджак, - тогда не до благодарностей было. Я думал, он шутит.

- Так он, вместо того чтобы повесить, отпустил вас?

- Да, по-христиански. Тогда я этого не понял. А с тех пор узнал, что христианская вера велит прощать.

- А вы сделали бы ему добро?

- Сделал бы. Я не люблю оставаться в долгу. И деньги привык возвращать, и за добро платить добром.

- Что ж, священник этот здесь, - доверчиво сказал Гергей.

- Здесь? В лагере?

- Да, здесь, в лагере. Он пленник султана. Его обвиняют во взрыве на мечекской дороге.

Юмурджак отшатнулся. Взгляд его застыл, как у змеи, готовой ринуться на жертву.

- Откуда ты знаешь этого священника?

- А мы живем с ним по соседству, - осторожно ответил Гергей.

- Священник не показывал тебе кольцо?

- Может, и показывал.

- Турецкое кольцо. На нем полумесяц и звезды.

Гергей замотал головой.

- Возможно, он кому другому и показывал, а мне нет, - сказал он и сунул руку в карман.

Юмурджак почесал подбородок. Длинное страусовое перо на его колпаке заколыхалось. Он повернулся и отошел.

Караульные по очереди приветствовали его. И только по движению их пик видно было, где он проходил.

Гергей снова остался в одиночестве. Он присел на траву. Невольникам принесли суп в котле и раздали грубые деревянные ложки. Турок, принесший еду, стоял, почесываясь, возле рабов, пока они ели, а если кто-нибудь шепотом обращался к соседу, давал обоим изрядный пинок.

- Прочь, песье племя!

Гергей тоже отведал супу. Это была мучнистая болтушка - бурда без единой жиринки, без соли, обычная еда невольников в турецком лагере. И утром и вечером одно и то же.

Юноша отложил ложку и, отвернувшись от котла, прилег на траву. Другие рабы тоже кончили есть, ложились и засыпали.

Не спал только Гергей. Слезы заволакивали ему глаза и стекали по лицу.

Луна поднялась уже от края неба на полтора копья, осветила золотые шары и конские хвосты бунчуков над шатрами, острия пик и пушки.

Каждый раз, когда долговязый часовой проходил мимо Гергея, он окидывал юношу взглядом.

Гергея это пугало, и он вздохнул с облегчением, увидев, что к нему опять приближается широкоплечая фигура великана.

Парень обирал ртом семечки с подсолнуха, как это делают обычно свиньи. Он не был в карауле, не нес никакого наряда и мог шататься где ему вздумается.

- Шатерники нас опередили, - пожаловался он долговязому солдату. - Едва один подсолнух нашел.

- А может, неверные постарались все убрать, - ответил асаб угрюмо. - Это ведь такой народ! Только прослышат, что турки идут, и все убирают с поля - поспело или не поспело.

Караульный продолжал шагать возле невольников, иногда останавливаясь и почесывая себе бок или ляжку.

Великан съел все семечки и надкусил даже сердцевину подсолнуха, но выплюнул ее.

- Тебе не дали поесть? - спросил его Гергей.

- Пока еще нет, - ответил турок. - Сперва кормят янычар. Я ведь впервой в походе.

- А кем ты был раньше?

- Пастухом. Стадо слонов пас в Тегеране.

- Как тебя зовут?

- Хасаном.

Рядом с ними на траве сидел янычар. Он держал в руке кусок вареной грудинки и ел, срезая с кости мясо.

Янычар заговорил:

- Мы его просто Хайваном зовем, потому что он скотина.

- Почему скотина? - спросил Гергей.

- Потому что ему всегда снится, будто он янычар-паша, - ответил янычар, бросив кость за спину.

Гергей вытянулся на траве, положив руку под голову.

От усталости у него слипались глаза, но спать он не мог. В голове вертелась одна неотвязная мысль: как освободиться?

Он с неудовольствием заметил, что Хайван вернулся и, чавкая, снова примостился возле него. Парню, видно, досталась баранья ножка из какого-нибудь котла.

- Неверный, - окликнул Хайван юношу, пнув его в колено, - если ты голоден, я и тебе принесу.

- Спасибо, - ответил Гергей. - Я не голоден.

- Ты не ел с тех пор, как мы схватили тебя?

- Говорю тебе, что я не голоден.

Великану, очевидно, непривычно было слышать, что кто-то не голоден. Он покачал головой.

- А я всегда голоден, - и продолжал чавкать.

Чтобы не слышать запаха Хайвана, Гергей отвернулся, опустив голову на руки, и уставился на луну. Багровый ее круг все выше поднимался с востока над шатрами. Голова караульного, стоявшего шагах в тридцати от них, наполовину прикрыла лунный диск, и силуэт этого турка напоминал тень епископа в высокой шапке. Пика его казалась подставкой луны.

- Не спи, - тихо сказал Хайван. - Я тебе кое-что сказать хочу.

- Успеешь и завтра.

- Нет, мне нужно сегодня.

- Тогда говори живей.

- Подожди малость, пока луна ярче засияет.

На одной стороне полукруга, куда их согнали, началось движение. От группы вооруженных караульных отделились шесть теней.

Это были новые невольники - пятеро мужчин и одна женщина.

Мужчины с виду казались знатными особами. Женщина куталась в большой темный платок. Лица ее не было видно. Она плакала.

- Пустите меня к султану! - заревел по-венгерски один из мужчин глубоким, медвежьим басом. - Я не немец! Немец - собака, а я человек. Меня трогать не положено. Турок теперь не враг венгру. Как вы смеете трогать меня!

Но солдаты не понимали, что говорит венгр, и, как только он останавливался, подталкивали его в спину.

Возле Гергея была маленькая лужайка. Туда привели вновь прибывших.

Заметив, что никто его не слушает, венгр стал ворчать себе под нос:

- Хоть бы бог покарал этих свиней басурман! Смеют еще говорить, что они друзья венграм. Холера бы забрала таких друзей! Дурак тот был, кто первый им поверил. А еще глупее тот, кто позвал их. Чтобы они провалились вместе со своим жуликом султаном!

Женщину увели туда, где стояли волы да буйволы, которые тащили пушки. Тщетно она кричала и отбивалась - ее уволокли силой. Четверо мужчин молча сидели на траве. Это были немецкие солдаты. На груди одного блестел панцирь. Голова его была не покрыта, длинные волосы взъерошены.

Гергей обернулся к венгру и спросил:

- Откуда эти немцы? Из-под Буды бежали?

- Наверно, - нехотя ответил венгр. - Я встретился с ними только здесь, в винограднике… Воду тут дают? Пить хочется.

Только теперь рассмотрел Гергей, что венгр, говоривший густым басом, был худенький, низкорослый человек с круглой бородой.

Он сидел среди остальных в одной сорочке.

- Ночью вряд ли дадут, - ответил Гергей. - А как вы попали в рабство?

- Я в погребе прятался, червяк их заешь. Эти ослы меня, наверно, за лазутчика принимают. Какой я, к черту, лазутчик! Я честный чеботарь и до смерти рад, когда не вижу турок, не то что еще за ними подглядывать. Ух, гады поганые!

- А вы сами-то из Буды?

- Конечно, из Буды. Лучше б я там и сидел!

- А вы знаете Петера Цецеи?

- Старика с деревянной ногой? Как не знать! У него и рука одна деревянная.

- А что он поделывает?

- Что поделывает? Сражается.

- Сражается?

- Да еще как! Велел привязать себя к седлу и вместе с господином Балинтом бросился на немцев.

- С одной-то рукой?

- С одной. Налетел на них, точно молодой воин. Я его видел, когда отряд возвращался. Господин Балинт повел Цецеи к королеве.

- Балинт Терек?

- Он самый. Вот человек! Видно, он вскормлен на драконьем молоке. Каждый день возвращался забрызганный по самые плечи вражеской кровью. Но уж лучше бы он не только немцев, а и басурман колошматил!

- Ничего дурного со стариком Цецеи не случилось?

- Как же, случилось! - Чеботарь засмеялся. - В битве ему деревянную руку отхватили.

- А дочку его вы знаете? - робко спросил Гергей.

- Знаю, конечно. Две недели назад я сшил ей желтые башмачки. Изящные, низенькие, с золотой бахромой. Теперь барышни такие носят, конечно те, что побогаче.

- Красивая девушка, правда?

Сапожник пожал плечами.

- Ничего, хорошенькая. - Он замолчал на миг и дернул себя за ус. - Чтоб господь покарал этих басурман! - сказал он вдруг изменившимся голосом. - Ментик-то мой они вернут? Верхнюю рубаху не жаль. Стащили ее с меня, да бог с ней. Но вот ментик…

- А когда вы уехали из Буды? - продолжал допытываться Гергей.

- Три дня назад удрал. Только лучше б не удирал. Хуже, чем здесь, мне бы и там не было. А турки все же сущие собаки. В Нандорфехерваре они поклялись, что никого не тронут, а весь народ в крепости изрубили. Так ведь?

- Неужто вы думаете, что и Буда попадет в их руки?

- Наверняка попадет.

- Почему же наверняка?

- А потому, что уже больше недели турецкие духи служат в нашем храме свою мессу.

- Что такое? Что вы говорите?

- Верно, верно… В храме Богородицы каждую полночь зажигаются огни и слышится «Иллаллах»: турки орут, кричат, славят своего бога.

- Этого быть не может!

- Ей-богу, правда! Вот так же было и в Нандорфехерваре. Там тоже каждую ночь слышалось из храма турецкое пение, а через неделю турки взяли крепость.

Гергей вздрогнул.

- Это все пустяки, суеверие.

- Уж как хотите, но я сам видел и своими ушами слышал. Иначе разве я ушел бы из крепости!

- Так вы потому и удрали?

- Конечно! Семью свою я еще перед усобицей с немцами отправил в Шопрон, к бабушке. Поехать с ними не мог - жалко было хорошие заработки оставить. Вы же, барич, знаете, как только господа дворяне приезжают в Буду, они первым делом заказывают себе новые башмаки. И господину Балинту Тереку я тогда сшил башмаки. Его милости господину Вербеци[23] тоже. И еще его милости господину Перени.

Не успел сапожник закончить свой рассказ, как Хайван схватил его за шиворот, приподнял, точно котенка, и отшвырнул шагов на десять от Гергея.

Сапожник со стоном упал на траву. На его месте устроился Хайван.

- Ты сказал, что умеешь и читать и писать. Так вот я покажу тебе кое-что.

Он вытер обе пятерни о шаровары и снял со спины белую торбу из воловьей шкуры, еще раз вытер пальцы и, порывшись в торбе, вытащил из нее связку сложенных листиков пергамента.

- Погляди, - сказал он, - это я нашел на груди одного мертвого дервиша под власяницей. Дервиш помер от какой-то раны в пояснице. Его не то пикой прокололи, не то пулей хребет перебили. Но это не важно. Были у него и деньги: тридцать шесть золотых. Они тоже здесь у меня, в сумке. Так вот, если ты скажешь мне, что тут написано, я дам тебе один золотой. А не скажешь - так стукну по башке, что ты сдохнешь!

Луна ярко сияла. Вокруг все спали. Сапожник тоже клубком свернулся на траве; быть может, и он заснул.

Гергей развернул связку бумаг. Это были листки пергамента величиной с ладонь; на них виднелись какие-то значки, квадраты, пятиугольники и шестиугольники.

- Я плохо вижу, - сказал юноша, - очень мелко написано.

Турок поднялся, выхватил из костра горящую ветку толщиной в руку и поднял ее над юношей.

Гергей внимательно и мрачно разглядывал чертежи и письмена. Пламя почти обжигало ему лицо, но он этого не замечал.

Вдруг юноша вскинул голову и спросил:

- Ты показывал кому-нибудь эти листки?

- Показывать-то показывал, да никто в них не разобрался.

Ветка погасла. Турок бросил ее на землю.

- Деньги твои мне не нужны, - сказал Гергей. - Кулака твоего я не боюсь. Я невольник султана, и если ты меня ударишь, тебе перед ним придется держать ответ. Но раз ты просишь объяснить, что написано на этих листках, позволь и тебя кое о чем попросить.

- О чем же?

- Эти бумаги дороги тебе, ибо они принадлежали священному дервишу. Счастье твое, что ты показал их мне. Турок отнял бы их у тебя. Я же готов тебе все разъяснить, но только при условии, что ты пойдешь к священнику, который нынче в полдень устроил взрыв. Впрочем, он, может, тут ни при чем и оказался у дороги совсем случайно.

- Нет, это он сделал, наверняка он!

- Ну, да все равно, один черт! Ты посмотри - жив он или помер.

Турок взялся за подбородок и задумчиво посмотрел на Гергея.

- А пока ты сходишь туда, я пересмотрю твои бумажки, - уговаривал его Гергей. - Теперь уже и горящая ветка не нужна. Луна и без того ярко светит.

И он снова углубился в чертежи.

Это были нарисованные свинцовым карандашом чертежи венгерских крепостей. Кое-что стерлось. На одном чертеже Гергею бросились в глаза значки Х и О. Внизу на листке дано было на латыни объяснение: Х - самое уязвимое место крепости; О - место, самое подходящее для подкопа. Кое-где от значка О шла стрелка, в других местах ее не было.

Гергей в отчаянии встряхнул головой. В руках его оказались рисунки какого-то лазутчика, планы более тридцати венгерских крепостей.

Что ж теперь делать?

Украсть? Невозможно.

Сжечь? Турок задушит.

Бледный от волнения, Гергей держал в руке бумажки, потом вынул из кармана поддевки заостренный кусочек свинца, зачеркнул на всех чертежах значки О и Х и расставил их по другим местам.

Вот и все, что он мог сделать.

Так как турок все не возвращался, Гергей долго разглядывал последний чертеж. На нем была изображена Эгерская крепость в виде лягушки с перебитыми лапками. Рисунок привлек внимание юноши, потому что он заметил там четыре подземных хода, а между ними - залы и четырехугольное водохранилище. Что за причудливое сооружение! Казалось, его строители рассчитывали продолжать битву и под землей. Если и там не удастся одолеть врага, они отступят из крепости подземными ходами, а преследователи погибнут в водохранилище.

Гергей поднял глаза, посмотрел, не идет ли турок.

Турок уже приближался, двигаясь высокой, огромной тенью мимо пушек, и при этом почесывался, засунув руку под мышку.

Гергей быстро скатал в шарик последний чертеж, сунул его в карман поддевки, пальцем проделал в кармане дыру и спустил в нее шарик за подкладку. Затем снова склонился над разложенными чертежами.

- Священник еще жив, - сказал турок, присев на корточки, - но, говорят, до утра не протянет.

- Ты видел его?

- Видел. Все лекари сидят вокруг шатра. А священник лежит на подушках и хрипит, как издыхающий конь.

Гергей прикрыл глаза рукой.

Турок уставился на него, как тигр на свою жертву.

- Ты, может, сообщник его?

- А что, если и сообщник? Счастье твое в моих руках!

Турок захлопал глазами, но вдруг присмирел.

- А эти бумаги приносят счастье?

- Не бумаги, а их тайна. Но только турку! - сказал Гергей, возвращая Хайвану листки пергамента.

- Так говори же! - прошептал великан, глядя на него алчными глазами. - Я исполнил твое желание.

- Ты должен еще освободить меня.

- Ишь ты, чего захотел!

- Но ведь для тебя дорога эта тайна?

- А я у кого-нибудь другого узнаю.

- Не узнаешь. Турок отнимет у тебя листки. А христианин? Когда ты еще найдешь христианина, который знает и турецкий язык и латынь! И кому ты можешь оказать такую услугу, что взамен он отомкнет тебе замок счастья!

Турок схватил юношу за горло.

- Задушу, если не скажешь!

- А я всем расскажу, что у тебя священная реликвия дервиша.

Но больше он не мог проронить ни слова - турок точно тисками сдавил ему горло.

У юноши занялось дыхание.

Но турок вовсе не собирался его душить. Какой прок, если он задушит школяра! Может, с ним и счастье свое погубишь. А Хайван пошел на войну не для того, чтобы сложить голову. Как и любой солдат, он мечтал выйти в большие господа.

- Ладно, я успею убить тебя, если ты на меня беду навлечешь. Но как мне освободить-то тебя?

Гергей еще не отдышался и не мог говорить.

- Прежде всего, - ответил он наконец со стоном, - перепили мне кандалы.

Великан презрительно улыбнулся, потом осмотрелся по сторонам и большой красной рукой потянулся к кандалам. Дважды нажал - и с одной ноги Гергея цепь с тихим звоном упала в траву.

- А дальше? - спросил турок. Глаза его горели.

- Достань мне колпак и плащ сипахи.

- Это уже труднее.

- Сними с кого-нибудь из спящих.

Турок почесал шею.

- И это еще не все, - продолжал Гергей. - Ты должен раздобыть для меня коня и какое-нибудь оружие. Все равно какое.

- Если ничего не найду, отдам тебе свой кончар - вот этот, что поменьше.

- Ладно.

Турок оглянулся. Кругом все спят, только караульные безмолвно, как тени, шагают взад и вперед.

Долговязый янычар стоял в двадцати шагах от них. Воткнув пику в землю, он опирался на нее.

- Погоди, - сказал великан.

Он встал и поплелся к проходу между палатками.

Гергей прилег на траву и прикинулся спящим. Но заснуть он себе не позволял, хотя и был очень утомлен. То и дело он поглядывал на небо - следил, не встретится ли луна с похожей на плот серой тучей, которая лениво плыла в вышине. (Если туча затянет луну - землю покроет благоприятный мрак.) Искоса Гергей разглядывал грубого, долговязого янычара. Шея у него была длинная, как у орла-стервятника. Он стоял, опершись на пику, и, очевидно, спал - усталые солдаты спят и стоя.

Ночь была мягкая, воздух трепетал от тихого храпа тысяч людей. Казалось, будто сама земля мурлычет, как кошка. Только изредка раздавались окрики караульных да слышно было, как с хрустом жуют траву кони, пасущиеся на лугу.

Постепенно сон начал одолевать и Гергея. От усталости и тревоги он тоже задремал (приговоренные всегда спят накануне казни). Но он не хотел поддаваться дремоте и даже радовался комару, который кружился вокруг его носа и все зудел, будто тоненько пиликал на крошечной скрипке. Наконец Гергей отогнал его, продолжая, однако, бороться со сном, сразившим весь лагерь. Боролся, боролся, но в конце концов глаза его смежились.

И во сне он увидел себя в старом замке Шомодьской крепости, в классной комнате вместе с сыновьями Балинта Терека.

Все трое сидят за длинным некрашеным дубовым столом. Напротив них, склонившись над большой книгой, переплетенной в телячью кожу, сидит отец Габор. Слева - окно с частым свинцовым переплетом. Сквозь круглые стеклышки заглядывает солнце и бросает свои лучи на угол стола. На стене - две большие карты. На одной изображена Венгрия, на другой - три части света. (В те времена ученые еще не наносили на карты землю Колумба. Тогда еще только-только разнеслась весть о том, что португальцы нашли какую-то доселе неведомую часть света. Но правда это, нет ли - никто не знал. Австралия же не снилась еще и Колумбу.)

На карте Венгрии крепости изображались в виде палаток, а леса - в виде разбросанных деревьев. Это были хорошие карты. В них легко разбирался и тот, кто не умел читать. А в те времена даже среди господ, имевших родовые гербы, многие не знали грамоты. Да и к чему им была грамота? На то существовали писцы, они в случае надобности могли написать письмо и прочесть послание, полученное господином.

Отец Габор поднял голову и заговорил:

«С нынешнего дня мы не будем больше учить ни синтаксис, ни географию, ни историю, ни ботанику - начнем заниматься только турецким и немецким языками. А по химии будем знакомиться только с изготовлением пороха».

Янчи Терек обмакнул в чернильницу гусиное перо.

«Учитель, зачем нам понапрасну тратить время на турецкий язык? Ведь мы можем объясняться с любым невольником-турком. А от немцев наш батюшка отвернулся».

Десятилетний Фери, встряхнув головой, откинул назад свои длинные каштановые волосы и сказал:

«И химия тоже ни к чему! У батюшки столько пороху, что до скончания света хватит».

«Погоди, сударик! - улыбнулся отец Габор. - Ты ведь еще и читать прилично не умеешь. Вчера тоже вместо Цицерон прочел Кикерон».

В дверях вдруг появилась богатырская фигура Балинта Терека. На нем был синий бархатный доломан, завещанный ему в предсмертный час королем Яношем, у пояса - легкая кривая сабля. Ее он надевал обычно только в торжественных случаях.

«Гости приехали, - сказал он священнику. - Мальчики, наденьте праздничное платье и выйдите во двор».

На дворе стоял большой венский кованый рыдван. Возле него хлопотал немец со слугой. Они вытаскивали из рыдвана сверкающие панцири, передавали их невольникам-туркам, а те развешивали их на кольях.

Возле рыдвана стоял хозяин замка в обществе четырех знатных господ. Мальчиков представили им. Один из приезжих - невысокий смуглый молодой человек с коротким носом и огненными глазами - поднял маленького Фери Терека и поцеловал его.

«Ты помнишь, кто я такой?»

«Дядя Миклош», - ответил мальчик.

«А как моя фамилия?»

Ферко задумчиво смотрел на мягкую черную бородку дяди Миклоша.

Вместо Фери ответил Янош:

«Зирини».

«Ах ты! Не Зирини, - поправил отец, - а Зрини!»[24]

Все это было давным-давно и только во сне снится иногда. Но во сне все повторяется так же, как было наяву.

И дальше Гергей видит все, что произошло в тот день.

По кольям были развешаны шесть нагрудников. Господа взяли ружья и выстрелили в них. Пуля пробила один нагрудник. Его вернули венскому торговцу. Остальные панцири получили от выстрелов только вмятины; их купили и поделили меж собой.

Тем временем завечерело. Все сели за ужин. Во главе стола сидела жена Терека, а на другом конце - сам хозяин. За ужином гости старались выяснить познания мальчиков. Особенно много вопросов задавали они по Библии и катехизису.

Балинт Терек слушал некоторое время эти благочестивые вопросы, ласково улыбаясь, потом встряхнул головой.

«Вы думаете, мои сыновья только катехизис учат? Расскажи-ка, Янчи, как отливают пушку?»

«А какого веса, батюшка?»

«Весом в тысячу фунтов, черт побери!»

«Для отливки пушки в тысячу фунтов, - встав, начал мальчик, - требуется девятьсот фунтов меди и сто фунтов свинца, но в случае нужды пушку можно отлить и из колоколов, а тогда свинца нужно только половину. Когда материал уже заготовлен, мы выкапываем такую глубокую яму, какой величины собираемся отлить пушку. Прежде всего скатываем стержень из липкой и чистой глины. Глину предварительно перемешиваем с паклей, в середину стержня вставляем железную палку…»

«А железная палка зачем?» - спросил Балинт Терек.

«Чтобы глина держалась, иначе она упадет или стержень покривится».

Глядя на отца умными глазенками, Янчи продолжал:

«Глину вымешиваем натвердо, паклю подбавляем к ней по надобности. Когда все готово, глиняный стержень устанавливают на дно ямы, посередине, и проверяют, чтобы он стоял ровно. Затем таким же способом из очищенной и раскатанной глины изготавливают стенки формы для ствола, тщательно укладывая глину вокруг стержня. Между стержнем и стенками формы повсюду должен быть просвет в пять пальцев. Но если у нас больше меди, то и пушка может быть толще. Когда все готово, форму снаружи обкладывают камнями и железными подпорками, по бокам в две ямы накладывают по десяти саженей дров, а на дрова медь. Потом…»

«Ты про что-то забыл…»

«Про свинец», - подсказал Фери. Глазки его смотрели настороженно.

«Да ведь я сейчас и хочу сказать про свинец! - запальчиво ответил Янчи. - Свинец кладут кусочками. Потом день и ночь жгут дрова, покуда медь не начнет плавиться…»

«А ты не сказал, какого размера должна быть печь», - снова подсказал младший брат.

«Большая и толстостенная. У кого голова на плечах, сам знает».

Гости засмеялись, а Янчи, покраснев, сел на свое место.

«Ну погоди, - проворчал он, сверкнув глазами, - мы еще с тобой посчитаемся!»

«Ладно, - сказал отец. - Если ты чего не знаешь, брат доскажет. Скажи, Ферко, что он упустил?»

«Что упустил? - переспросил малыш, передернув плечами. - Когда пушка остыла, ее вытаскивают из земли…»

«Ну да! - торжествующе сказал Янчи. - А обточка? А зачистка? А три пробных выстрела?»

Фери залился краской.

Если бы гости не схватили их и не начали целовать, мальчики подрались бы тут же за столом.

«Забавнее всего, - сказал Балинт Терек, рассмеявшись, - что они оба забыли про запальное отверстие».

Потом речь зашла о разных делах, о турках, о немцах. Вдруг заговорили о Гергее.

«Из него выйдет отменный человек, - сказал Балинт Терек, указав на Гергея. При этом он улыбался так, точно хвалился какой-нибудь лошадкой. - Голова у него - огонь, только вот руки еще слабоваты».

«Эх, - заметил Зрини, махнув рукой, - дело не в силе рук, а в силе души, в отваге. Одна борзая сотню зайцев загоняет!»

Ужин подходил к концу. На столе остались только серебряные кубки.

«Дети, попрощайтесь с гостями и ступайте под крылышко матери», - приказал Балинт Терек.

«А разве дядя Шебек не будет петь?» - спросил малышка Фери.

Невысокий, обросший бородой человечек с кротким лицом зашевелился и взглянул на Балинта Терека.

«Добрый Тиноди[25], - сказал Зрини, ласково посмотрев на него, - правда, спел бы ты нам что-нибудь хорошее».

Шебештьен Тиноди встал и, пройдя в угол зала, снял с гвоздя лютню.

«Ладно, - согласился отец, - так уж и быть, прослушайте одну песенку, а потом протрубим отбой».

Тиноди слегка отодвинулся от стола и пробежал пальцами по пяти струнам лютни.

«О чем же вам спеть?»

«Спой свою новую песню, которую сложил на той неделе».

«Мохачскую?»

«Да. Если, конечно, мои гости не выскажут иного желания».

«Нет-нет! - ответили гости. - Послушаем самую новую».

Все притихли. Слуги сняли нагар с восковых свечей, горевших на столе, и примостились у дверей.

Тиноди еще раз пробежал пальцами по струнам. Отхлебнул глоток из стоявшего перед ним серебряного кубка и запел мягким, глубоким голосом:

Пел Тиноди совсем необычно - скорее рассказывал, чем пел. Одну строчку споет до конца, а вторую просто договорит, мелодию же предоставляет вести самой лютне. Иногда же запоет только конец последней строки.

Уставится глазами куда-то вдаль, и песня льется вольно, как будто в зале он сидит один и поет для себя.

Стихи у него совсем простые и, как заметил однажды отец Габор, при чтении порой даже кажутся грубоватыми, но когда они исходят из его уст, то становятся прекрасными и трогают сердца, точно в его устах слова приобретают какое-то особое значение. Стоит Тиноди сказать «траур» - и перед взором слушателей все покрывается мраком. Промолвит «битва» - у всех перед глазами возникает кровавая сеча. Только произнесет «бог» - и каждый видит божественное сияние.

Гости сидели, опершись локтями о стол, но после первой же строфы закрыли руками глаза. Затуманились и глаза Балинта Терека. В Мохаче он бился бок о бок с королем, был в числе его телохранителей. Из отважных участников Мохачской битвы остались в живых только четыре тысячи человек. В Венгрии царило уныние, чувство бессилия и смертной тоски, будто вся страна покрыта гробовым покровом.

Тиноди пел о Мохачской битве, и все скорбно внимали ему. Когда он пел о героических схватках, глаза у слушателей загорались; когда же он поминал знакомые имена погибших - все плакали.

Наконец Тиноди подошел к заключительной строфе. То было уже не пение, а скорее протяжный вздох.

Зрини хлопнул рукой по своей сабле.

«Воскресит!»

И, вскочив, поднял правую руку.

«Други, принесем священную клятву отдать всю нашу жизнь, все наши помыслы возрождению отчизны! Поклянемся не спать на мягком ложе, пока в нашей отчизне хоть одну пядь земли турок будет именовать своей!»

«А немец? - горестно спросил Балинт Терек и откинулся на стуле. - Неужто двадцать четыре тысячи венгров опять сложат голову для того, чтобы немец властвовал над нами? Не нам, а псам они указ! Во сто раз лучше честный басурманин, нежели лживый, коварный немец!»

«Твой тесть тоже немец! - вспыхнув, крикнул Зрини. - Немец все-таки христианин».

Старик тесть замахал рукой, желая их успокоить.

«Во-первых, я не немец. Дунай тоже не немецкая река, когда течет по Венгрии. Правильнее всего будет, если венгр не станет воевать еще по меньшей мере лет пятьдесят. Прежде чем сражаться, нам надо плодиться и множиться».

«Благодарю покорно! - стукнув по столу, воскликнул Зрини. - Я не желаю пятьдесят лет валяться в постели!»

Он поднялся из-за стола, и сабля его зазвенела…

Этот звон и пробудил Гергея - он открыл глаза, но с изумлением обнаружил, что сидит вовсе не за столом Балинта Терека, а лежит под звездным небом, и перед ним стоит не Зрини, а широкоплечий турок.

Это был Хайван. Он тронул Гергея за ногу, желая разбудить его.

- Вот тебе одежда! - сказал он, бросив юноше плащ и тюрбан. - А коня мы раздобудем по пути.

Гергей накинул на себя плащ сипахи и напялил на голову высокий тюрбан. Все было ему немного велико, но Гергей радовался больше, чем если бы ему подарили венгерское платье, сшитое из бархата и тонкого сукна.

Великан нагнулся, нажал разок-другой и сбил кандалы со второй ноги школяра, потом пошел впереди него по направлению к северу.

Плащ был длинен Гергею, пришлось его подвязать. Юноша торопливо зашагал рядом с великаном.

В шатрах и перед шатрами все спали. Некоторые шатры, украшенные медными шарами и конскими хвостами, охранялись стражами, но и стражи забылись сном.

Казалось, лагерь растянулся до края света и весь мир заставлен шатрами.

Они попали в огромное верблюжье стадо. Шатров в этом месте было уже меньше. Люди спали повсюду, лежа прямо на траве.

Хайван остановился у шатра, залатанного кусками синего холста.

- Старик! - крикнул он. - Вставай!

Из палатки вылез лысый старичок с длинной седой бородой. Он вышел босой и в рубахе до колен.

- Что такое? - спросил он, широко раскрыв глаза от удивления. - Это ты, Хайван?

- Я. Неделю назад я торговал у тебя этого серого коня. - Он указал на огромную и нескладную серую лошадь, которая паслась среди верблюдов. - Отдашь, как уговорились?

- И ради этого ты разбудил меня? Бери своего серого и плати двадцать курушей[26], как я и сказал.

Турок вытащил из пояса серебро. Сперва он сосчитал деньги, перебирая монеты на одной ладони, потом на другой, и наконец отсчитал их в ладонь барышника.

- Шпоры тоже нужны, - сказал по-турецки Гергей, пока торговец отвязывал лошадь.

- А в придачу дай мне пару шпор, - заявил старику Хайван.

- Это уж завтра.

- Нет, сейчас давай.

Барышник вошел в шатер. Рылся, бренчал в темноте. Наконец вынес пару ржавых шпор.

В этот час и Юмурджак бродил по лагерю среди палаток, в которых помещались больные.

- Где тот раб, который хотел нынче отправить в рай нашего всемилостивейшего падишаха? - спросил он стражника.

Тот указал на белую четырехугольную палатку.

Перед палаткой вокруг воткнутого в землю смоляного факела сидели на корточках пять стариков в белых чалмах и черных кафтанах. Это были придворные лекари султана. У всех пятерых были серьезные, почти скорбные лица.

Юмурджак остановился перед стражем, охранявшим палатку.

- Могу я поговорить с пленником?

- А ты лекарей спроси, - почтительно ответил стражник.

Юмурджак поклонился лекарям. Те кивнули ему в ответ.

- Эфенди, если вы разрешите мне побеседовать с больным, то сослужите добрую службу падишаху.

Один из лекарей передернул плечами и повел рукой. Это могло означать и «нельзя» и «зайди в палатку».

Юмурджак предпочел второе толкование.

Полог палатки был откинут. Внутри горел висячий светильник. Священник лежал на постели с полуоткрытыми глазами.

- Гяур, - окликнул его турок, подойдя к постели, - ты узнаешь меня?

Голос его дрожал.

Отец Габор не ответил. Он все так же неподвижно лежал на спине. Светильник едва освещал его лицо.

- Я - Юмурджак, которого когда-то тебе поручили повесить, а ты ценою талисмана освободил меня.

Священник не отвечал. Даже ресницы его не дрогнули.

- А теперь ты раб, - продолжал турок, - и тебе наверняка отрубят голову.

Священник молчал.

- Я пришел за талисманом, - вкрадчиво продолжал турок. - Для тебя он ничто, а у меня вся сила в нем. С тех пор как я лишился талисмана, меня преследуют неудачи. Стоял у меня дом на берегу Босфора - чудесный маленький дворец, я купил его, чтобы на старости лет было где приютиться. Дом мой сгорел дотла. А сокровища, которые хранились в нем, растащили. Месяца три назад меня ранили в бою. Взгляни на мою левую руку, - она, быть может, навек искалечена. - И он показал на длинный красный шрам.

Священник лежал неподвижно, безмолвный, как окружавшая его тьма.

- Гяур, - продолжал турок, чуть не плача, - ты ведь добрый человек. Я часто вспоминал тебя и всегда приходил к выводу, что доброта твоего сердца беспримерна. Верни мне мой талисман!

Священник не отвечал. В тишине слышно было, как зашипел светильник, - должно быть, муха влетела в пламя.

- Я сделаю все, что ты захочешь, - продолжал турок немного погодя. - Попытаюсь даже спасти тебя от рук палачей. Мой отец - могучий паша. Старший мой брат - Арслан-бей. Покуда человек жив, в нем жива и надежда. Только скажи: где мой талисман?

Священник молчал.

- Где талисман? - Турок заскрежетал зубами и схватил священника за плечи. - Где талисман?

Голова отца Габора поникла. Юмурджак поднял его одним рывком и посадил.

Подбородок мертвеца отвалился. Остекленевшие глаза уставились на турка.

Когда миновали последнего стража, Хайван остановился.

- Вот, - сказал он, - я сделал все, что ты пожелал. А теперь скажи, какое же загадочное счастье ношу я при себе?

- Это кабала, - таинственно ответил Гергей.

- Кабала? - повторил турок ворчливо и насупил брови, пытаясь проникнуть в сокровенный смысл непонятного ему слова.

- Если приглядишься получше, - сказал школяр, прислонившись плечом к седлу, - увидишь на листочках изображение звезд. Вокруг каждой доброй звезды священный дервиш написал молитву. Но ты обещал мне и кончар.

Турок протянул школяру оба свои кончара.

- Выбирай!

Гергей взял тот, что был поменьше, и засунул себе за пояс.

- Эти картинки, - продолжал он, - нужно носить у себя на теле. Разрежь каждый листик на семь частей и зашей в подкладку одежды. Положи также и в подкладку тюрбана. Там, где спрятан священный пергамент, пуля не тронет тебя.

Глаза турка сверкнули.

- Это верно?

- Так говорит священный дервиш. Ты же слышал, наверно, о героях, которых пуля не берет.

- Слышал, конечно.

- Так вот, ни за деньги, ни за ласку эти листки не отдавай и никому не показывай, не то отнимут, украдут или выманят у тебя.

- Ого! У меня есть башка на плечах.

- Но это еще не все. Один листок гласит: пока не станешь знатным господином, не подымай оружие, не подымай руки на женщин и детей и все свои силы положи на ратные дела.

- Положу.

- Тебя ожидают высокие почести: ты станешь бейлер-беем Венгрии.

Турок даже рот раскрыл от удивления.

- Бейлер-беем?..

- Разумеется, не завтра поутру, а со временем, когда прославишься своей отвагой. Кроме того, здесь написано, что ты обязан жить согласно Корану: быть усердным в молитвах, в святых омовениях и за добро платить людям добром.

Огромный глупый человек смотрел на школяра с благоговением.

- Мне часто снилось, что я знатный господин, - пробормотал он. - Живу в мраморном дворце, хожу в шелковом кафтане, и окружает меня множество жен. Вот что мне снилось… Так, значит, на семь частей?

- На семь. Причем не обязательно, чтобы они были одинаковые. Размер, их должен определяться тем, какую часть тела ты пуще всего бережешь.

Турок, очень довольный, задумчиво смотрел вдаль.

- Ну, - сказал он, вскинув голову, - если я буду господином, то возьму тебя в писари.

Гергей кусал губы, чтобы не рассмеяться.

- Что ж, садись, дружок, - ласково сказал Хайван и держал коня под уздцы, пока школяр взбирался на седло.

- Хайван, вот тебе кольцо. Знай, что венгр не привык ничего принимать даром.

Хайван взял кольцо и уставился на него.

Гергей продолжал:

- Ты дал мне свободу и коня, а я тебе подарю за это кольцо. Ну, аллах тебе в помощь, гололобый! - И он хлестнул коня.

Но Хайван схватил уздечку.

- Стой! Это ведь турецкое кольцо, правда?

- Да.

- Где ты взял его?

- А тебе-то что? Если уж очень хочешь знать, так кольцо принадлежало одному янычару.

Хайван некоторое время тупо смотрел куда-то в пространство, потом протянул кольцо Гергею.

- Не нужно. Ты красной ценой отплатил мне и за коня и за свободу, - и сунул кольцо ему в карман.

Буду Гергей видел впервые.

Уйма башен, высокие стены, в сторону Пешта спускается тенистый королевский парк. Гергей только диву давался.

Так здесь и жил король Матяш? Здесь жил король Лайош? И здесь живет сейчас, любуясь всем, его маленькая Эва?

У ворот стоял стражник с алебардой, но он даже не взглянул на Гергея.

Юноше показалось немного странным, что с ним не здороваются, но это было, видимо, в порядке вещей. Он посмотрел на королевский двор и украшавший его большой круглый бассейн из красного мрамора. Затем остановился на площади Сент-Дердь. Внимание его привлекли большие пушки на колесах. Пушки были закопченные и неуклюжие. По облепленным грязью колесам видно, что их забрали у немцев недавно, быть может, только вчера.

- Добрый день, господин витязь! - обратился он к стражу, караулившему пушки. - У немцев взяли пушки, правда?

- Да, - гордо ответил круглолицый черноволосый солдат с подкрученными кверху усами. Выражение лица у него было такое, будто он все время дует на что-то горячее.

Гергей снова воззрился на пушки. Три пушки были такие большие, что их и двадцати волам не сдвинуть с места. И все они еще пахли порохом.

- Господин витязь, - заговорил снова Гергей, - вы не знаете старика Цецеи с деревянной рукой?

- Как не знать!

- А где он живет?

- Вон там, внизу, - и солдат кивком головы указал на север, - на улице Сент-Янош.

- Я ведь не знаю здешних улиц.

- Так ты, братец, езжай все прямо, а там поспрошаешь. Живет он в зеленом домике. Над дверями висит лук. Там живет оружейник, луки делает.

- Саггитариуш?

- Он самый.

Гергей еще раз оглядел пушки и двинулся дальше на своем сером коне.

Но что же произошло в Буде?

А то, что немцы хотели занять ее. Королева готова была согласиться на это, да венгерским господам пришлось не по нраву, что во дворце Матяша станет хозяйничать немец. Нет, пусть уж венгерским королем будет наконец венгр!

Призвали на помощь турок, а до их прихода оборонялись своими силами. К приходу передовых отрядов турок ряды немцев сильно поредели. Когда же явился султан с его несметными полчищами, войско Роггендорфа было разбито.

Монах - так все звали знаменитого Дердя Мартинуззи - приветствовал султана четырьмя сотнями пленных немцев.

Вместе с монахом поехали Балинт Терек и седой Петер Петрович.

Султан расположился станом у Черепеша, в одном переходе от Буды. Венгерских вельмож он милостиво принял в шелковом своем шатре с башенкой и крылечком. Всех троих он знал по имени. Знал и то, что этот монах - разум венгров. Балинт Терек был ему известен еще с того времени, когда султан хотел водрузить флаг с полумесяцем на башне Вены. Тогда Балинт Терек наголову разбил Касон-пашу и его рать; с тех пор турки вспоминали о нем, как о «дьяволе, изрыгающем пламя».

Про старика Петровича толмач сообщил султану, что он родня младенцу-королю и что именно он в 1514 году сшиб с коня Дердя Дожу и захватил его в плен.

Вельмож ввели в шатер. Все трое поклонились. Султан, протянув руку, сделал шаг по направлению к гостям. Монах шагнул навстречу и приложился к его руке. Поцеловал руку султана и старик Петрович.

Балинт Терек вместо целования руки снова поклонился и хотя побледнел, но гордо взглянул на турецкого владыку.

Это уже было дерзостью. У монаха все похолодело внутри. Знал бы заранее - ни за что не стал бы уговаривать Балинта Терека ехать с ними.

Султан даже бровью не повел. Поднял руку, протянутую было для поцелуя, и положил ее на плечо Балинту Тереку, обнял его.

Все вышло так по-семейному и по-венгерски, словно иначе и быть не могло.

Позади султана стояли два его сына. Оба крепко пожали руки венгерским вельможам. Должно быть, их научили заранее, как себя вести. Потом они снова стали за спиной отца и воззрились на Балинта Терека.

А поглядеть на него стоило! Какой величественный красавец венгр! Он затмевал собой всех вельмож. Балинт Терек был в красной атласной одежде с прорезными рукавами.

Бараньи глаза старика султана тоже чаще обращались к Балинту, чем к монаху, который, отвешивая поклоны, витиевато и хитро объяснял по-латыни, что немецкая опасность устранена и венгры счастливы, чувствуя над собой крылья такого высокого покровительства.

Толмачом был Сулейман-паша - болезненный, сухощавый старик; он попал с венгерской земли к туркам, будучи еще стройным юношей, и поэтому безукоризненно знал оба языка.

Сулейман-паша переводил речь монаха, фразу за фразой.

Султан кивал головой. Когда монах Дердь закончил свою речь глубоким поклоном, султан улыбнулся.

- Ты хорошо сказал. Я потому и пришел, что король Янош был моим другом. Судьба его народа мне не безразлична. В Венгрии должен снова наступить мир, и венгры впредь могут спать спокойно: моя сабля будет вечно охранять их.

Монах поклонился с выражением счастья на лице. Старик Петрович утер слезинку. И только чело Балинта Терека омрачилось. Он смотрел куда-то вдаль.

- Что ж, посмотрим, с каким народом вы совладали! - проговорил султан.

Он сел на коня и в сопровождении венгерских вельмож проехал тихим шагом мимо пленников. Пленных немцев выстроили двумя длинными рядами на песчаном берегу Дуная. Некоторые стояли вытянувшись, другие ждали, преклонив колени.

По правую руку султана ехал монах, по левую - Сулейман-паша. Султан оборачивался иногда назад и обращался то к Петровичу, то к Балинту Тереку, то к своим сыновьям.

Пленные пали ниц перед султаном; иные с мольбой протягивали к нему скованные руки.

- Дрянной народ, наемники! - заметил султан по-турецки. - Но попадаются и сильные люди.

- Были среди них и посильней, - ответил Балинт Терек по-венгерски, когда султан обратился к нему. - Несколько сотен. Да только их нет здесь. - И в ответ на вопросительный взгляд султана спокойно добавил: - Я их изрубил.

Вернулись к шатру. Султан не пожелал войти, и ему вынесли кресло. Но ни послам, ни сыновьям султана стульев не предложили.

- Что же делать с пленными, ваше величество? - спросил Ахмат-паша.

- Отрубите им головы, - ответил султан так равнодушно, будто сказал: «Почистите мне кафтан».

Он сел в поставленное перед шатром кресло, на расшитую золотом подушку. За спиной его стали двое слуг с опахалами из павлиньих перьев - стали вовсе не ради блеска, а для спасения султана от мух. Время шло к концу августа, и вместе с войсками кочевали мириады мух.

Рядом с султаном стояли оба его сына, а перед ними - венгерские вельможи с непокрытыми головами.

Султан смотрел некоторое время задумчиво, потом обратился к Балинту Тереку:

- Дорогой схватили какого-то попа. Из твоих владений. Может быть, ты знаешь его?

Балинт Терек понял, что сказал султан, однако выслушал толмача и ответил по-венгерски:

- Всех священников из моих владений я не знаю. У меня их несколько сотен, причем разной веры. Но может статься, что этого я знаю.

- Принесите его сюда, - приказал султан и, подняв брови полумесяцем, со скукой уставился куда-то в пространство.

С берега Дуная донесся шум - там рубили головы пленникам. Крики и мольбы смешались с гомоном турецкого стана.

Двое турок быстро принесли труп, завернутый в простыню. Положив его на землю у ног султана, они откинули простыню с головы мертвеца.

- Знаешь его? - спросил султан, искоса глядя на Терека.

- Как же не знать! - ответил потрясенный Балинт. - Ведь это мой священник.

И он обвел взглядом присутствующих, словно ожидая от них объяснения. Но лица придворных султана были холодны. Он встретился только с ледяным взглядом черных глаз.

- С ним случилась какая-то беда, - сказал султан. - Он был болен уже и тогда, когда его принесли в мой лагерь. Похороните его с честью, - сказал он, обернувшись к слугам, - по обрядам христианской церкви.

Слуги начали разносить на серебряных подносах серебряные чаши с напитком из апельсинового сока и розовой воды. Шербет был ароматный и холодный, как лед.

Любезно улыбаясь, султан угостил первым Балинта Терека.

Супруга Цецеи постелила Гергею в маленькой комнатке, выходившей окнами во двор. Юноше нужна была не столько постель, сколько возможность остаться наедине со своим горем.

Он не удивился тому, что королева полюбила его маленькую Эву, ибо считал, что во всем мире нет создания более достойного любви, чем она. Но то, что Цецеи так загордились, обидело его до глубины души. Вицушка попала теперь в королевский замок, где бывают только герцоги и прочая знать. Как же подступиться к ней какому-то ничтожному юноше, у которого нет ни герба, ни дома, ни даже паршивой собаки!

Он прилег на лавку, покрытую вытертой медвежьей шкурой, и склонил на руку мокрое от слез лицо.

У грусти есть хорошее свойство: она усыпляет и вдобавок еще тешит сладкими снами.

Гергей проспал на медвежьей шкуре добрых полдня и проснулся с улыбкой.

Он удивленно окинул взглядом комнату и висевший на стене образ кривоногого святого Имре, потом вдруг помрачнел, приподнялся на ложе и закрыл лицо руками. Вихрь черных мыслей закружился у него в голове и слил воедино события двух последних дней: большой турецкий стан, неволя, смерть отца Габора, спасение, Будайская крепость, разлука с «маленькой женой» и перемена, которая произошла с его приемными родителями. Все это вихрем кружилось у него в голове. Потом он вспомнил про своего коня - про старого серого конягу. Напоили, накормили ли его? Как поплетется он на этой кляче в Шомодьвар? Что ответит, если его спросят, где отец Габор? Кто будет их теперь учить? Наверно, Шебештьен Тиноди - добрый лютник с парализованной рукой.

Гергей встал, встряхнулся, словно желая освободиться от пут дурного сна. Пошел к приемным родителям.

- Матушка, - сказал он супруге Цецеи, - я приехал только для того, чтобы предупредить о турецкой опасности. Сейчас поеду обратно.

Жена Цецеи сидела у окна и обшивала золотыми нитками край воротничка из тонкого полотна. В те времена женщины носили воротнички, расшитые золотом. Вышивка предназначалась для ее дочери.

- Куда же ты торопишься? - удивилась хозяйка. - Ведь мы еще и не поговорили толком. Мужа нет дома. Может быть, он хочет побеседовать с тобой. А ты был у господина Балинта?

Гергей смущенно заморгал глазами.

- Нет. И не пойду к нему. Я удрал из дому, никому не сказавшись.

- Со священником нашим тоже не хочешь побеседовать?

- А где он живет?

- Здесь, с нами. Где ж ему еще жить! Да только его нет дома. Он хоронит.

- Они все так же бранятся меж собой?

- Пуще прежнего. Теперь наш поп - сторонник Фердинанда, а муж - короля Яноша.

- Прошу вашу милость передать ему от меня поклон.

Он намеренно не назвал ее матушкой.

Жена Цецеи перевернула свою вышивку и после минутного молчания ответила:

- Что ж, сынок, что ж, Гергей, тогда я не стану тебя удерживать, только покушай перед отъездом. Я оставила тебе обед, да будить не хотела.

Гергей опустил голову. Должно быть, размышлял, стоит ли ему принять угощение. Подумав, решил принять, чтобы не обидеть хозяев.

Жена Цецеи накрыла стол желтой кожаной скатертью, положила на тарелку холодное жаркое и поставила вино.

Вернулся и отец Балинт. Обычно он возвращался после своих милосердных трудов только вечером, а в этот день, устав от жары и работы, пришел раньше.

Вслед за ним приковылял и Цецеи.

Гергей поцеловал руку священнику. Тот усадил его за стол, и юноше пришлось отвечать на вопросы во время еды.

- Как ты вырос! - Отец Балинт смотрел на него и только диву давался. - Совсем мужчиной стал. А ведь словно только на время ушел от нас! - И он оглянулся. - А где Вица?

- Во дворце, - ответил Цецеи.

Священник взглядом требовал объяснения, поэтому Цецеи сказал, оправдываясь:

- Королева очень полюбила ее, не отпускает…

- С каких это пор?

- Несколько дней.

- Уж не за ребенком ли она там ходит? - спросил священник, фыркнув.

- За ребенком, - ответил Цецеи. - Только не подумай, что няней, нянь там достаточно. Вица просто там время проводит, вот и все.

- Твоя дочь ходит за сыном Сапояи? - воскликнул священник и вскочил, покраснев.

Цецеи беспокойно заковылял по комнате.

- А что ж тут такого? - проворчал он, обернувшись. - Ты ведь сам говорил: лучше уж пес, да венгр, чем ангел, да немец?

- Но твоя дочь баюкает сына Сапояи! - Отец Балинт свирепо заорал на Цецеи: - Да что ж у тебя, мозги раскисли на старости лет? Или ты забыл, что отец этого ребенка был палачом? Забыл, как вместе со мной лакомился мясом Дердя Дожи?

И он так хватил стулом об пол, что стул разлетелся вдребезги.

У Гергея кусок застрял в горле. Он бросился вон из комнаты, стремглав сбежал по лестнице, вывел своего коня и умчался, ни с кем не попрощавшись.

Возле королевского дворца он соскочил с коня и взял его под уздцы.

На стене дворца Гергей заметил солнечные часы величиной с колесо телеги. Солнце как раз скрылось за тучи, и позолоченный столбик только бледной тенью указывал на римскую цифру IV.

Гергей пытливо рассматривал окна. Оглядел по очереди окна нижнего, потом верхнего этажа, а затем и башенные оконца.

В ворота дворца входили и выходили солдаты. Шаркая ногами, подошел к воротам седобородый, сгорбленный старик венгр. За ним следовало двое дьяков.

- Прочь с дороги! - крикнул страж двум зевакам-мальчишкам. - Чего рты разинули?

Старик с трудом передвигал ноги. Он был, видимо, очень знатной особой, так как с ним здоровались все, а он никому не отвечал на приветствия. Дьяки несли свернутые трубкой бумаги. За борт суконных колпаков были засунуты гусиные перья, у пояса болтались медные чернильницы. День стоял солнечный, и тени дьяков величественно передвигались по стене. Гергей приметил и стройного белокурого солдата. Ему сразу бросилось в глаза, что солдат в красных сапогах, а тонкие ноги его обтянуты красными штанами, - он понял, что это солдат из сигетварской стражи. И тут же узнал в нем Балинта Надя.

Гергей повернулся и, взяв коня за повод, поспешно направился на площадь Сент-Дердь. Ему не хотелось встретиться с кем-нибудь из людей Балинта Терека.

Но дальше он опять встретил знакомого. Это был подвижный низенький человек с круглой бородой - Имре Мартонфалваи, дьяк, ключник, управитель, - словом, во всех отношениях полезный и близкий человек Балинта Терека.

Гергей спрятался за своего коня, но дьяк Имре заметил его.

- Ба, кого я вижу! - крикнул он. - Братишка Гергей!

Гергей покраснел до ушей и поднял голову.

- Как ты попал сюда? К господину нашему приехал? Где ты раздобыл этого буйвола с конской мордой? Не из наших же он коней!

Гергею хотелось провалиться сквозь землю вместе с достопочтенной лошадью, прозванной буйволом.

Но вскоре он собрался с духом.

- Я приехал к нашему господину, - ответил он, смущенно моргая глазами. - Где он?

- Не знаю, вернулся ли уже в Буду. Он отправился провожать пленных немцев к султану. Эх, и герой же наш господин! Видел бы ты, как он крошил немцев! Неделю назад, когда он вернулся из сражения, вся правая рука у него была в крови. Королева сидела у окна. Он проехал перед нею и показал ей правую руку и саблю… А как у нас дома? Не было падежа скота?

- Нет, - ответил Гергей.

- Невольники вычистили старый колодец?

- Вычистили.

- А на молотьбе не воруют?

- Нет.

- Баричи здоровы?

- Здоровы.

- А госпожа наша?

- Тоже здорова.

- В Реметеудваре ты не побывал?

- Нет.

- Отаву начали косить, не знаешь?

- Не знаю.

- Ну, где ж ты остановишься? - спросил дьяк, обмахиваясь шапкой. - Нашел себе пристанище?

- Нет.

- Тогда пойдем ко мне. Ты какую-нибудь важную весть привез нашему господину или письмо?

- Нет. Просто так приехал.

- Тогда подожди здесь. Я зайду во дворец. А то пойдем вместе на конский двор, оттуда ко мне домой, а там переоденешься в парадный костюм. Но, может, у тебя и одежды нет? Ничего, найдем. А с господином успеешь поговорить.

Он ввел Гергея во двор и поставил его в тени.

Провожая взглядом болтливого проворного человечка, Гергей видел, как он взбегает вверх по широкой лестнице из красного мрамора. Потом начал размышлять - не улизнуть ли от гнева господина Балинта?

Эх, от него не удерешь! Он даже издали притягивает к себе властным взглядом. Придется сказать правду, признаться, что… Ой, в этом уж никак нельзя признаваться!

Голова у него пошла кругом от таких мыслей. Он почесал за ухом, потом снова уставился на окна.

Озираясь вокруг, он вдруг заметил, что за оградой зеленеют деревья парка. А что, если проникнуть туда? Хоть издали поглядеть на свою маленькую Эву, только издали, ибо такому простому смертному, как он, не положено близко подходить к королеве.

Да, но где же они? Должно быть, гуляют по тенистым дорожкам сада или сидят у какого-нибудь окошка. Эву он сразу узнал бы. Узнал бы ее нежное, белое лицо, ласково улыбающиеся кошачьи глазки. Махнул бы ей шапкой, и пусть она хоть неделю гадает, кто это был: Гергей или только мальчик, похожий на него, а может, только призрак Гергея.

По двору было разбросано сено. В стенке торчали вбитые в ряд большие, тяжелые железные кольца, к которым приезжие привязывали своих лошадей.

Гергей тоже привязал коня и, погруженный в тихие мечты, прошел между солдатами, потом проскользнул в тот проулок, где из-за ограды выглядывали зеленые кроны деревьев.

Ничто не случается так, как мы предполагаем.

Когда Балинт Терек вернулся домой, к нему нельзя было подступиться несколько часов подряд. Он заперся у себя в комнате и шагал там взад и вперед. Мерные, тяжелые его шаги слышны были в комнатах нижнего этажа.

- Барин гневается! - беспокоился Мартонфалваи. - Уж не на меня ли?

- А что, если он еще и меня увидит? - Гергей содрогнулся и почесал голову.

Мартонфалваи трижды поднимался по лестнице, пока решился наконец зайти к хозяину.

Балинт Терек стоял у окна, которое выходило на Дунай. Он был в той же одежде, в какой ездил к турецкому султану. Не отвязал даже парадной сабли в бархатных ножнах.

- Что такое? - зло спросил он, обернувшись. - Что тебе, Имре? Я не расположен сейчас к разговорам.

Подобострастно поклонившись, Мартонфалваи удалился. Остановился на веранде и смущенно почесал за ухом. Сказать или нет? Скажет - быть беде. Когда господин Балинт сердится, он как грозовая туча: молния может сверкнуть в любой миг. А не скажешь - тоже беды не миновать. Кто бы ни приехал из дому, всех он принимает с радостью.

Дом Балинта Терека стоял у самых Фейерварских ворот. По одну сторону окна выходили на Пешт, по другую - на гору Геллерт. Выглянув в окно, Мартонфалваи увидел, что во двор входит Вербеци, и это вывело его из затруднительного положения.

Он поспешил обратно и вновь отворил дверь в комнату.

- Ваша милость, пришел господин Вербеци.

- Я дома, проси пожаловать, - ответил Балинт Терек.

- И Гергей тоже здесь! - выпалил дьяк единым духом. - Маленький Борнемисса!

- Гергей? Один?

- Один.

- Да как же он попал сюда? Позови его!

Гергей подошел к дверям одновременно с седобородым, согбенным стариком Вербеци.

Так как Мартонфалваи низко поклонился гостю, то и Гергей последовал его примеру. Этого самого старика он встретил давеча возле королевского дворца. Дьяки с гусиными перьями на шапках несли за ним свитки грамот. (Вербеци был знаменитый человек! В молодости видел короля Матяша!)

- Добро пожаловать, отец, - послышался из комнаты мужественный голос Балинта Терека.

И тут он увидел Гергея.

- Дозволь, батюшка, сперва перекинуться словечком с моим приемным сыном… Входи, Гергей!

Гергей ни жив ни мертв остановился как вкопанный перед двумя вельможами.

Балинт взглянул на него из-под насупленных бровей.

- Что, дома какая-нибудь беда случилась?

- Нет, - ответил Гергей.

- Ты вместе с отцом Габором уехал?

- Да, - ответил Гергей и побледнел.

- А как вы попали в неволю? Отчего умер отец Габор? Сыновья мои были тоже с вами?

- Нет.

- Так как же вы попали к туркам?

Тут вмешался гость.

- Ну, ну, братец Балинт, - благожелательно произнес Вербеци своим низким голосом, - не кричи ты так на бедного мальчика. Ведь он со страху слова не вымолвит.

И Вербеци сел посреди комнаты в кожаное кресло.

При слове «со страху» мальчик пришел в себя, точно ему плеснули в лицо холодной воды.

- А так… - ответил он вдруг храбро. - Мы хотели вскинуть на небо турецкого султана.

- Per amorem![28] - ужаснулся Вербеци.

Ошеломлен был и Балинт Терек.

А юноша решил: будь что будет - и рассказал, как они привезли порох на дорогу и как отец Габор спутал султана с янычарским агой.

Вербеци всплеснул руками.

- Какой необдуманный шаг! Что это за глупость вы придумали, сын мой!

- Глупость не в том, что они придумали, - ответил Балинт Терек, стукнув саблей об пол, - а в том, что мой священник не узнал султана.

И вельможи посмотрели друг на друга.

- Султан - наш друг! - сказал Вербеци.

- Султан - наш губитель! - ответил Балинт Терек.

- Он человек благородного образа мыслей!

- Он коронованный негодяй!

- Я знаю его, а ты не знаешь! Я бывал у него в Константинополе.

- Слова басурмана - не Священное писание! А если б и были Священным писанием, то все равно не нашим. В их Священном писании сказано, что христиан надо растоптать!

- Ты ошибаешься.

- Дай-то бог, батенька, но я чую что-то недоброе в этом посещении и поспешу уехать отсюда домой. - Терек обернулся к Гергею: - Сын мой, вы могли спасти Венгрию!

Слова эти он произнес с болью в голосе.

Али-ага обошел дома всех именитых вельмож. Он побывал у Фратера Дердя, Балинта Терека, Петера Петровича, который был не только родичем, но и опекуном маленького короля. Затем пошел к Вербеци, Орбану Батяни и Яношу Подманицки.

Всем он преподнес дорогие кафтаны и, как водится, сопровождал дары медовыми речами.

Самый роскошный кафтан достался Балинту Тереку. Все кафтаны были цвета фиалки, на оранжевой шелковой подкладке. Только кафтан Балинта был цвета подсолнуха и подбит кипенно-белым шелком. Золототканый пояс был тончайшей выделки - верно, искусник, соткавший его, состарился за работой. От ворота до пояса сверкали усыпанные алмазами золотые пуговицы.

Когда домочадцы собрались подивиться подарку, Балинт Терек с улыбкой покачал головой и бросил:

- На одеяло пригодится! - И лицо его стало серьезным. - Собирайтесь! После обеда отправляемся домой.

В три часа он вновь пошел во дворец. Вельможи уже ждали его в библиотечной палате.

- Королева не соглашается, - с тревогой сообщил монах Дердь. - Прошу тебя, поговори с ней.

Балинт Терек, передернув плечами, сказал:

- Я пришел попрощаться.

Вельможи были ошеломлены.

- Что тебе вздумалось?

- Я чую грозу и хочу вернуться в свою берлогу.

- Ты играешь судьбой страны! - пробурчал Вербеци.

- Разве она зависит от меня?

Монах Дердь наморщил лоб и сказал:

- Нельзя навлекать гнев султана.

- Что ж, ради его веселья голову свою прикажешь отдать?

- Совсем помешался! - Вербеци сердито повел плечами. - Разве не тебе прислал он самый красивый кафтан! Не тебя обнимал он ласковее всех?

Балинт Терек оперся о подставку большого голубого глобуса и, задумчиво кивая головой, проговорил:

- Умный птицелов умильней всех свистит той птичке, которую пуще всех хочет заманить в клетку.

Придверник распахнул двери в знак того, что королева ждет господ.

В покоях королевы завязался долгий и мучительный спор. Королева боялась за своего ребенка. Вельможи утверждали, что если она не уступит просьбе султана, то поставит на карту судьбу всей страны.

- А ты ничего не скажешь? - обратилась королева к Балинту Тереку, который мрачно молчал, стоя у стены.

Балинт вздрогнул, точно пробудившись от сна.

- Я, ваше величество, пришел только попрощаться.

- Попрощаться? - с горестным удивлением воскликнула королева.

- Я должен сегодня же ехать домой. Там произошли такие дела, что мне нельзя задерживаться ни минуты.

Королева поникла, в волнении ломая руки.

- Погоди. Если тебе нездоровится, садись. Скажи, как нам поступить?

Балинт Терек пожал плечами.

- Я не доверяю турку. Для турка христианин - все равно что пес. Нельзя давать в руки султана королевское чадо. Скажите, что ребенок болен.

Вербеци проворчал:

- Что ж, он ответит: «Подожду, пока поправится». И долгие недели будет сидеть на нашей шее. Придется кормить и войско и коней.

Монах сердито топнул ногой.

- Подумай о стране! Султан стоит здесь с огромной ратью. Мы сами позвали его. Он был другом усопшего короля, и выполнить желание султана необходимо. Кто поручится, что он не разгневается, заметив наше недоверие? И тогда он назовет его величество не сыном, а рабом своим.

Королева прижала руки к вискам и откинулась на спинку кресла.

- О, горе мне, несчастной женщине! Говорят, я королева, а ведь и у нищего калеки, ползающего по земле, больше сил, чем у меня!.. Дереву не больно, когда ломают его цветущие ветви, а материнское сердце исходит кровью, болея за своих детей. Такими уж создал нас творец…

Пока в зале шло совещание, Гергей ждал в прихожей, стоя возле высокой изразцовой печи. Вдруг ему показалось, будто по лицу его пробежал паук. Юноша схватился за щеку и поймал павлинье перо.

Печь стояла между двумя палатами, и сквозь узкий проход возле нее видна была другая палата.

- Гергей… - послышался тихий шепот.

Вздрогнув от счастья, Гергей заглянул в проход.

Он увидел лицо Эвы, ее шаловливые глаза, подглядывающие за ним из соседней палаты.

- Выйди в коридор, - прошептала девушка.

Гергей выскочил. Девушка уже ждала его в оконной нише и, схватив за руку, повела за собой.

- Пойдем вниз, в сад!

Они торопливо прошли четыре или пять палат. Полы везде были застланы пушистыми коврами, и всюду с солнечной стороны на окнах были спущены шторы. На стенах висели портреты королей и изображения святых. В одном зале Гергей заметил большую картину: сражение конных ратников. Мебель и стены блистали позолотой. Один зал был красного цвета, другой - цвета лилии, третий - синий, цвета лаванды. Все покои были разных цветов. Только печи, топившиеся из коридоров, все были из белых изразцов. А мебели везде стояло немного.

Они спустились вниз по широкой лестнице - Вица бежала впереди - и наконец вышли в сад.

Гергей вздохнул с облегчением.

- Мы одни, - сказала Вица.

Она была в белом платье из легкой летней ткани с круглым вырезом вокруг шеи. На ногах у нее были желтые сафьяновые башмачки. Волосы, заплетенные в одну косу, спускались по спине. Девушка стояла возле какого-то кустарника на посыпанной песком желтой тенистой дорожке и улыбалась, видя, как любуется ею Гергей.

- Я красивая сегодня?

- Красивая, - ответил Гергей. - Ты всегда красивая. Ты белая голубка.

- Это платье мне подарила королева. - И она взяла его под руку. - Пойдем, сядем там, под липами. Мне много надо рассказать тебе, да и тебе, наверно, есть что мне рассказать. Когда ты окликнул меня сквозь ограду, я сразу узнала твой голос. Только ушам своим не поверила. Я часто думаю о тебе. И сегодня ночью ты мне снился. Я в тот же день сказала королеве, что ты здесь. А она ответила, что как только уйдут турки, сразу же повидается с тобой.

Они сели под липой на мраморную скамью, которую с двух сторон стерегли мраморные львы. Отсюда виден был Дунай, а на другом берегу Дуная - Пешт. Маленький, бесцветный городок этот Пешт. Он окружен высокой каменной стеной, за которой стоят крохотные одноэтажные домики. На южной стороне - высокая деревянная башня, должно быть подзорная. А за городскими стенами - желтые песчаные поля. Там и сям разбросаны одинокие старые деревья. Но Гергей не смотрел ни на Дунай, ни на Пешт, а только на Вицу. Дивился чистой прелести ее лица, похожего на белую мальву, прекрасным зубкам, круглому подбородку, гибкой шейке, веселым, невинным глазам.

- Ну, а теперь рассказывай и ты, - с улыбкой сказала ему девушка. - Как тебе живется у Тереков? Все так же усердно учишься? А знаешь, я теперь рисовать учусь… Ну что ты уставился? Еще ни слова не молвил!

- На тебя смотрю. Какая ты большая стала и красивая…

- То же самое сказала и королева. И еще добавила, что я уже становлюсь взрослой девушкой. Руки и ноги у меня уж больше не вырастут. Потому что у девочек руки и ноги растут только до тринадцати лет… Ты, Гергей, тоже красивый. - Лицо ее зарделось, и она закрыла лицо руками. - Ой, какие я глупости говорю! Не смотри на меня, мне стыдно…

Юноша был тоже смущен. Он покраснел до ушей.

Минуты две они молчали. На сухой ветке липы защебетала ласточка, присевшая отдохнуть. Может быть, они ее заслушались? Какое там! Им слышна была песня куда прекраснее - та песня, что звучала у них в душе.

- Дай мне руку, - сказал Гергей.

Девушка охотно протянула ему руку. Юноша взял ее, и Вица ждала, что же он скажет. Но Гергей молча смотрел на нее. Вдруг он медленно поднял руку девушки и поцеловал.

Вица покраснела.

- Какой красивый сад! - промолвил юноша, только чтобы сказать что-нибудь.

И снова они умолкли.

Листик липы упал с ветки к их ногам. Они взглянули на него, потом юноша сказал:

- Все кончено.

Он сказал это так скорбно, что девушка взглянула на него с испугом.

Гергей встал.

- Пойдем, Вица, не то еще мой батюшка выйдет.

Вица поднялась. Она снова взяла Гергея под руку и прижалась к нему.

Шагов десять прошли они молча. Потом девушка спросила:

- Почему ты сказал, что все кончено?

- Потому что кончено, - ответил Гергей и склонил голову.

И опять оба притихли. Гергей, вздохнув, промолвил:

- Я чувствую, что ты не будешь моей женой.

Вица взглянула на него с недоумением и сказала:

- А я чувствую, что буду.

Юноша остановился, заглянул девушке в глаза.

- Ты обещаешь мне?

- Обещаю.

- Клянешься?

- Клянусь.

- А если родители твои найдут другого жениха? Если и королева будет с ними заодно?

- Я скажу, что мы уже дали друг другу слово.

Гергей недоверчиво покачал головой.

Они поднялись по лестнице. Снова прошли все залы. У двери, которая выходила в коридор. Вица сжала руку Гергею.

- Покуда турок здесь, нам не удастся встретиться, разве если ты придешь с господином Балинтом. Тогда стань вот тут, возле печки, и я приду за тобой.

Гергей держал Эву за руку. Девушка почувствовала, что рука его дрожит.

- Можно тебя поцеловать? - спросил Гергей.

Прежде они целовали друг друга, не спрашивая разрешения. Но сейчас Гергей чувствовал, что это уже не та девочка, которую он по-братски любил в Керестеше. Эва тоже ощутила нечто похожее и покраснела.

- Поцелуй, - ответила она, серьезная и счастливая, и подставила не щеку, как прежде, а губы.

К четырем часам пополудни маленький король был одет. Во дворе ждал раззолоченный экипаж, который должен был отвезти его в Обудайскую долину, где расположился турецкий стан.

Но королева даже в последнюю минуту не хотела отпустить ребенка. Она схватилась руками за голову и заплакала.

- У вас нет детей! - сказала она со стоном. - И у тебя нет, монах Дердь, и у тебя, Подманицки. Нет детей и у Петровича. Вы не можете понять, каково матери отпустить свое дитя в логово тигра! Кто знает, вернется ли он оттуда? Балинт Терек! Не покидай меня! Ребенка я поручаю тебе. Ты сам отец и понимаешь трепет родительского сердца. Береги его, как родного сына.

Со словами «Не покидай меня!» королева, пренебрегая своим саном, упала на колени перед Балинтом Тереком и с мольбой простерла к нему руки.

Эта сцена потрясла всех.

- Ради бога, ваше величество! - воскликнул монах Дердь и, протянув руки, поднял королеву.

- Ваше величество, - сказал глубоко растроганный Балинт Терек, - я провожу ребенка! И клянусь: если хоть волосок упадет с его головы, моя сабля сегодня же обагрится кровью султана.

Султан стоял перед своим шатром. Лицо его, как всегда, было нарумянено. Он с улыбкой кивнул головой, когда монах Дердь вынес из экипажа синеглазого пухлого младенца.

Хозяин и гости проследовали в шатер.

По пятам за своим господином вошел и Гергей. В шатре стояла приятная прохлада и пахло розами. Сюда не проникал лагерный смрад, от которого в знойный день становилось почти дурно. Страж не пропустил в шатер остальных членов свиты.

Султан был в длинном, до полу, кафтане цвета черешни, перехваченном в талии белым шнурком. Кафтан сшили из такого легкого шелка, что сквозь него даже проступали очертания рук. И подумать только, что от мановения этих тощих рук дрожала в ту пору вся Европа!

В шатре султан взял ребенка на руки и начал разглядывать его с заметным удовольствием. Мальчик засмеялся и схватил его за бороду. Падишах с улыбкой поцеловал малыша.

Вельможи вздохнули с облегчением. Да неужто это и есть кровавый Сулейман? Ведь это добродушный отец семейства! Взгляд его чист, улыбка дружелюбна. Вот ребенок потянулся за алмазной звездой, сверкавшей на тюрбане. Султан отдал ему звезду.

- На, поиграй ею! Сразу видно, что ты королем родился.

Балинт и Гергей поняли, что он говорит.

Султан обернулся к своим сыновьям.

- Поцелуйте маленького венгерского короля!

Сыновья султана, улыбаясь, поцеловали малыша, тот весело засмеялся.

- Примете вы его своим братом? - спросил султан.

- Конечно, - ответил Селим. - Ведь этот ребенок так мил, будто в Стамбуле родился.

Гергей оглядел шатер. Что за роскошные синие шелка! А на полу плотные узорчатые синие ковры. В стене шатра круглые окна без стекол. В одно из них султану виден остров Маргит. Внизу, возле стенки шатра, разложены большие подушки для сидения.

В шатре не было никого, кроме трех венгерских вельмож: монаха Дердя, Вербеци и Балинта Терека, да еще няни и Гергея, которого по роскошному наряду придверник мог принять за пажа самого короля. Тут же стояли и сыновья султана, двое пашей и толмач.

Султан вернул младенца-короля няне, но, продолжая им любоваться, похлопывал его по щечкам, гладил головку.

- Какой красивый, здоровенький! - приговаривал он.

А толмач так разъяснял его слова по-латыни:

- Милостивый султан соизволил сказать, что ребенок очарователен, как ангелочек, и цветет, как распустившаяся на заре восточная роза.

- Я рад, что повидал его, - заговорил снова султан. - Везите малыша обратно к королеве. Передайте, что я заменю ему отца и сабля моя будет охранять маленького короля и его страну во веки веков.

- Его величество так рад, - объяснял толмач, - словно видит собственного своего ребенка. Он усыновляет его и простирает над ним могучие крылья своей власти, господствующей над всем миром. Передайте это ее величеству королеве, а также передайте ей самый благосклонный привет падишаха.

Султан вытащил из кармана кошелек вишневого шелка и милостиво сунул его в карман няньки. Потом он снова поцеловал ребенка и ласково помахал ему рукой.

Это был знак того, что султан считает свое желание выполненным и гости могут удалиться.

Все с облегчением вздохнули. Нянька чуть не бегом унесла ребенка.

Вельможи вышли из шатра. Паши любезно взяли их под руки.

- Нынешний вечер вы гости его величества султана: поужинайте вместе с нами. Пусть вернется и та часть свиты, которая повезет короля обратно. Стол уже накрыт.

- Вас ждут кипрские вина, - любезно произнес молодой чернобородый паша.

- Нынче и нам дозволено чокнуться, - весело прибавил другой молодой паша, рыжий и с таким веснушчатым лицом, будто его засидели все лагерные мухи. Даже выделанная в форме морской раковины прекрасная пряжка и страусовое перо на тюрбане и те не красили его.

- Проводи короля домой, - сказал Балинт Терек, обернувшись к Гергею, и исчез в шатре под руку с одним из пашей.

Солнце уже село за будайские горы, и в небе багряным огнем горели облака.

Маленького короля снова водворили в экипаж. Правой ручкой он помахал пашам, венгерским вельможам, и позолоченный экипаж покатил меж двух рядов бурно приветствовавших его солдат в Будайскую крепость.

Гергей поскакал вслед за экипажем.

Цецеи вместе со стариками ехал впереди, молодежь - сзади.

- А турки-то, оказывается, не такие уж дикари, - весело болтали они меж собой. - Они и вправду уважают венгров. Немцы куда подлее!

Гергей скакал позади Золтаи и Мекчеи, рядом с рыжеватым толстым юношей, которому он представился еще в начале поездки.

- Дружище Фюрьеш, - сказал Гергей своему рыжему соседу, почтительно глядя на него, - я только сегодня попал в Буду и ни с кем еще не знаком.

- А что тебе, братец? С удовольствием дам, сколько смогу.

Он решил, что Гергею нужны деньги.

- В полночь у меня должна состояться одна встреча. На площади Сент-Дердь…

Фюрьеш спросил, улыбаясь:

- Какая встреча?

Он решил, что у Гергея на площади Сент-Дердь назначено любовное свидание.

Встряхнув рыжеватыми волосами, Фюрьеш весело взглянул на Гергея и воскликнул:

- Ах, вон оно что!..

- Встреча-то как раз не из веселых, - мотнул головой Гергей, - но и не очень серьезная.

- Одним словом, тут замешано сердце?

- Нет, сабля.

Фюрьеш вытаращил глаза.

- Уж не драться ли ты вздумал?

- Драться.

- С кем же?

Гергей указал на Мекчеи, который скакал впереди них в зеленой атласной одежде.

Фюрьеш опять посмотрел на Гергея и уже серьезно спросил:

- С Мекчеи?

- Да.

- Имей в виду, что он сорвиголова.

- Да ведь и я тоже не ягненок.

- Он уже и немцев рубал.

- А я его самого зарублю!

- Ты хорошо владеешь саблей?

- Семи лет начал.

- Ну, это кое-что обещает.

Фюрьеш пощупал мышцы на руке Гергея, покачал головой.

- Лучше всего тебе попросить у него прощенья.

- Мне?..

Фюрьеш тревожно покачал головой.

- Он одолеет тебя.

- Меня?.. - И, выпятив грудь, Гергей взглянул на скакавшего впереди Мекчеи. Потом снова обернулся к Фюрьешу: - Ты будешь моим секундантом, дружище?

Пожав плечами, Фюрьеш сказал:

- Если только секундантом, то с удовольствием. Но ежели какая беда случится…

- А что может случиться? В худшем случае он кольнет меня. Но ведь и я в долгу не останусь.

- Как бы там ни было, но вместо тебя я драться не стану.

Вдруг в передних рядах поднялись шум и суета. Потом раздались дикие крики, заметались кони. У всех точно шею свело: люди уставились на крепость.

Посмотрел на крепость и Гергей.

На воротах Буды развевались три огромных флага с конскими хвостами. Бунчуки были водружены и на церквах и на башнях. А в воротах крепости вместо венгров стояли турки с алебардами.

- Пропала Буда! - крикнул кто-то замогильным голосом.

И как ветер сотрясает деревья, так потряс этот вопль венгров.

Это закричал Цецеи.

Все побледнели, но никто не отозвался. И молчание стало гробовым, когда на колокольне храма Богородицы муэдзин[29] завел пронзительным голосом:

Аллаху акбар… Ашшарду анна ле иллахи иллаллах

[30].

Гергей и часть отряда галопом поскакали обратно, в турецкий стан.

- Где вельможи? Вельможи! Венгерские вельможи! Произошло вопиющее злодеяние!

Но неподалеку от султанского шатра им преградили путь бостанджи в красных шапках.

- Назад! Сюда нельзя!

- Мы должны войти! - заорал Мекчеи, задыхаясь от гнева. - Или вызовите наших господ.

Вместо ответа бостанджи приставили им к груди пики.

Турецкий лагерь весело гомонил. Отовсюду слышались звуки рожков и чинчей.

Гергей крикнул по-турецки:

- Вызовите на одно словечко господина Балинта Терека!

- Нельзя! - рассмеялись в ответ бостанджи.

Венгры стояли в нерешительности.

- Вельможи! - крикнул один коренастый венгр. - Выходите! Беда!

Никакого ответа.

Гергей поехал в обход. Взобравшись на холм, где стояли сипахи, он надеялся оттуда проникнуть к загостившимся венгерским вельможам.

Возле одного из шатров его окликнул кто-то по-венгерски:

- Это ты, Гергей?

Гергей узнал Мартонфалваи.

Тот сидел перед шатром сипахи и вместе с двумя турками уплетал дыню.

- Тебе чего здесь надо? - спросил Мартонфалваи.

- Я хочу попасть к нашему господину.

- К нему сейчас не попадешь. Иди сюда, угощайся вместе с нами.

Мартонфалваи отрезал кусок дыни и протянул его Гергею. Гергей замотал головой.

- Да иди же! - подбодрял его Мартонфалваи. - Эти турки - добрые мои друзья. Потом, когда зажгут факелы, мы тоже спустимся в лощинку и найдем господина.

- Ходи сюда, брат маджар! - весело пригласил его один из сипахи - дородный и плечистый смуглый турок.

- Не могу, - ответил юноша угрюмо и поехал дальше.

Он спустился между рядами шатров туда, где стояли пушкари, охотники, янычары, и опять очутился возле шатра султана.

Но и с этой стороны шатер окружали бостанджи. Отсюда ему тоже не попасть к Балинту Тереку!

А венгерские юноши все еще стояли на том же месте и звали своих господ. Из большого шатра доносилась турецкая музыка: бренчали стальные струны цитр, рокотали кобзы и визжали дудки.

- Негодяи! - крикнул Мекчеи, заскрежетав зубами.

Фюрьеш чуть не заплакал от злости.

- Останься мой господин в крепости, никогда бы этого не произошло!

Он был пажом монаха Дердя и считал его всемогущим.

Как только музыка замолкла, все снова закричали в один голос:

- Эй, господа! Выходите! Турки взяли Буду!

Но никто не вышел. Небо заволоклось тучами. Полил дождь - и лил с полчаса. Черные тучи мчались к востоку, точно бегущее войско.

Наконец в полночь показались господа. Веселые, заломив на затылок шапки, теснились они у выхода из шатра. Извиваясь двойной огненной змеей, до самых ворот Буды им освещал дорогу длинный строй факельщиков. Воздух, посвежевший после дождя, наполнился дымом и чадом смоляных факелов.

Уже и Мартонфалваи подошел к шатру. Бостанджи позволили венграм, стоявшим снаружи, сойтись с теми, кто был в шатре.

Мартонфалваи вызывал конюхов по именам. Вельможи по очереди садились на коней.

При свете факелов было видно, как мрачнели и бледнели раскрасневшиеся лица.

Монах Дердь в белом своем одеянии походил на призрак.

- Не плачь! - накинулся он на скакавшего рядом Фюрьеша. - Не хватало еще, чтобы они видели, как мы плачем!

Поодиночке, по двое, по трое мчались вельможи к Буде по дороге, освещенной факелами.

Гергей все еще не видел Балинта Терека.

Мартонфалваи стоял рядом с ним и тоже тревожно смотрел на дверь шатра, откуда тянулась полоса красноватого света.

Последним из вельмож вышел, вернее - вывалился, шатаясь, Подманицки. Его поддерживали два турецких офицера и даже подсадили на коня.

Потом показались несколько пестро разряженных слуг - сарацинов. И больше никого.

Полог палатки опустился, закрыл собой красноватый свет.

- А вы чего здесь ждете? - любезно спросил их пузатый турок со страусовым пером на тюрбане.

- Ждем нашего господина Балинта Терека.

- А разве он еще не уехал?

- Нет.

- Стало быть, наш милостивый падишах беседует с ним.

- Мы подождем его, - сказал Мартонфалваи.

Турок пожал плечами и ушел.

- Я больше не могу ждать, - забеспокоился Гергей. - В полночь я должен быть в Буде.

- Так что ж, братишка, - дружелюбно сказал Мартонфалваи, - поезжай и, если найдешь в моей постели турка, вышвырни его вон.

Он сказал это в шутку, но Гергею было не до смеха. Он попрощался с Мартонфалваи и поскакал в гору.

На другой день утром Али-ага снова явился к королеве и сказал:

- Милостивый падишах счел за благо взять Будайскую крепость под защиту турецких войск, пока не подрастет твой сын. Ведь ребенок не в силах защитить Буду от немцев. А милостивый падишах не может каждый раз являться сюда и два-три месяца проводить в пути. А ты, всемилостивейшая госпожа, удались пока в Эрдей. Доходы с серебряных, золотых рудников и соляных копей Эрдея по-прежнему будут принадлежать тебе.

Королева уже приготовилась ко всему дурному.

С надменным спокойствием выслушала она посла.

Али-ага продолжал:

- Итак, милостивый падишах берет под свое покровительство Будайскую крепость и Венгрию. Через несколько дней он в письменном виде даст обещание защищать и тебя, и твоего сына от всех недругов. Когда же ребенок достигнет совершеннолетия, милостивый падишах вернет ему и Буду, и всю страну.

При этом присутствовали все вельможи, недоставало только Балинта Терека и Подманицки. Монах был бледнее обычного. Лицо его почти сливалось с белым капюшоном сутаны.

Посол продолжал:

- Буда вместе с придунайским и притисенским краями встанет под защиту милостивого падишаха, а ты, государыня, переедешь в Липпу и будешь оттуда управлять Эрдеем и затисенскими краями. Управление Будой возьмут на себя турецкий и венгерский правители. На почетную должность венгерского правителя его величество султан назначил его милость господина Иштвана Вербеци. Он будет судьей и правителем венгерского населения.

Вельможи печально поникли головой, точно стояли они не у королевского трона, а у гроба.

Когда посол ушел, в зале воцарилась скорбная тишина.

Королева подняла голову и взглянула на вельмож.

Вербеци расплакался.

По лицу королевы тоже скатилась слезинка, но она вытерла ее.

- Где Подманицки? - спросила королева устало.

- Ушел, - ответил Петрович будто во сне.

- Не попрощавшись?

- Он бежал, ваше величество. Переоделся крестьянином и ушел на рассвете.

- А Балинт Терек все еще не вернулся домой?

- Нет.

Четвертого сентября обоз в сорок телег, запряженных волами, выехал из королевского замка и свернул на дунайский судовый мост.

Это перебиралась в Липпу королева.

Во дворе замка стояли наготове экипажи, а вокруг них толпились вельможи. Они тоже собрались в путь. В Буде оставался только Вербеци и с ним его любимый офицер Мекчеи.

Гергей заметил за спиной вельмож Фюрьеша.

- Гергей, - снисходительно улыбаясь, спросил Фюрьеш, - ты что же, не поедешь с нами?

Гергей окинул его презрительным взглядом с ног до головы:

- Никаких «ты»! Заяц-трусишка - нам не братишка.

Белобрысый парень готов был вспыхнуть, но, встретившись с колючим взглядом Мекчеи, только пожал плечами.

Позади вельмож, съежившись, сидел на коне старик Цецеи.

Гергей, положив руку на луку его седла, обратился к нему:

- Батюшка…

- Добрый день, сын мой.

- Твоя милость тоже едет?

- Только до Хатвана.

- А как же Эва?

- Королева берет ее с собой. Ступай сегодня в обед к жене, утешь ее.

- Зачем вы отпускаете Эву?

- Вербеци уговорил отпустить. На будущий год нас вернется не одна тысяча.

Разговор прекратился. Появление телохранителей означало, что сейчас выйдет королева.

Она вышла в траурном одеянии. В числе придворных дам была и Эва.

Плечи ее окутывал легкий дорожный плащ с шелковым капюшоном орехового цвета. Но капюшон не был поднят. Она оглядывалась, точно искала кого-то.

Гергей протиснулся между вельможами и очутился рядом с нею.

- Эва!

- Ты не поедешь с нами?

- Поехал бы, да мой господин еще не вернулся.

- А потом вы поедете вслед за нами?

- Не знаю.

- А если не поедете, когда же я увижу тебя?

Глаза юноши наполнились слезами.

Королева села в просторную карету с кожаным верхом и с окошечками.

Ребенок и няня уже сидели в карете. Ждали только, пока служанка засунет под сиденье маленькую четырехугольную корзинку.

Вица протянула Гергею руку.

- Ты не забудешь меня, правда?

Гергей хотел сказать: «Нет, Вица, нет, даже на том свете не забуду!» - но он не в силах был вымолвить ни слова и только покачал головой.

Десять дней спустя пустился в путь и султан. Балинта Терека он увел с собой в оковах раба.

На заболоченном лугу у речки Беретьо стоял конный ратник в синем плаще и красной шапке. Это был солдат королевских войск. Он помахал шапкой и, крикнув через кусты вербы: «Ого-го-го! Вода!» - съехал по нагретому солнцем топкому берегу к воде, заросшей пышно желтеющей калужницей.

Конь зашел по колено в траву, под которой воды было почти не видно, и вытянул шею, чтобы напиться.

Но пить не стал.

Поднял морду, и вода полилась обратно через рот и через ноздри. Конь фыркнул и замотал головой.

- Да что с тобой? - проворчал солдат. - Ты что, чертушка, не пьешь?

Конь снова опустил морду. И опять выпустил воду ртом и носом.

Через луг рысью подъехали еще восемнадцать всадников в венгерской одежде различного покроя. Среди них был худощавый высокий человек с орлиным пером на шапке. На плечах у него вместо плаща накинут был суконный ментик вишневого цвета.

- Господин лейтенант, - обернулся к нему солдат, заехавший в речку на коне, - верно, вода грязная, конь не хочет пить.

Всадник с орлиным пером на шапке погнал коня в реку и посмотрел на воду.

- В воде кровь! - сказал он с удивлением.

Берег зарос ивняком, желтевшим барашками. Земля голубела от фиалок. Над весенними цветами жужжали пчелы.

Лейтенант хлестнул коня и проехал несколько шагов вверх по течению. Среди кустов вербы он увидел молодого человека в одной рубахе, который стоял по колено в воде и мыл окровавленную голову. Голова у него была большая, бугристая, точно у быка. Глаза черные, взгляд решительный, усики торчали, как колючки. Возле него на траве валялись желтые сапоги, доломан, вишневого цвета бархатная шапка и сабля в черных кожаных ножнах.

Так вот отчего в реке кровь!

- Кто ты такой, братец? - спросил изумленный лейтенант.

Юноша ответил небрежно:

- Иштван Мекчеи.

- А я Иштван Добо. Что с тобой?

- Турок меня поранил, черт бы его побрал! - И Мекчеи прижал руку к голове.

Добо оглянулся. В поле он увидел только вербы, осины и какие-то кусты.

- Турок? Ах, басурманская душа!.. Да ведь он не мог еще далеко отъехать. Сколько их?.. Эй, ребята!

И Добо выехал на берег.

- Не трудитесь понапрасну, - сказал Мекчеи, мотнув головой, - я уже уложил его. Вот он валяется позади.

- Где?

- Да где-то здесь неподалеку.

Добо приказал своему слуге спешиться.

- Давай сюда корпию, полотно.

- И там, повыше, тоже есть, - молвил Мекчеи, снова прижав ладонь к голове.

- Турки?

- Нет! Старик-дворянин с женой.

У раненого с макушки головы сочилась кровь и алой струйкой стекала по лбу к носу. Он снова склонился к воде.

- Там, в ивняке, - доложил один солдат.

Добо поскакал на своем жеребце вверх по течению и вскоре увидел старика и женщину. Старик сидел в одной рубахе у самой воды, наклонив голову, а женщина - дородная старушка - смывала с нее что-то красное.

- Ой, горе! Пришлось тебе на старости лет попасть в такую беду. Да еще такому калеке! - причитала она.

- Не вой! - рявкнул старик.

- Бог в помощь! - крикнул Добо. - Рана-то велика?

Вскинув голову, старик отмахнулся.

- Турецкий удар…

Только тогда заметил Добо, что старик однорукий.

- Что-то знаком больно, - пробормотал он, слезая с коня, и, соскочив, представился: - Иштван Добо!

Старик взглянул на него.

- Добо? Ба! Да это ты, братец Пишта? Как же тебе не знать меня? Ведь ты бывал у меня, заезжал к старику Цецеи.

- Цецеи?..

- Ну да, да, Цецеи! Не помнишь разве? Когда ты за Морэ гнался!

- Теперь припоминаю. Так что же здесь, отец, случилось? Как вы попали сюда из Мечекской долины?

- Да все эти собаки басурмане… - И старик подставил голову жене, снова принявшейся смывать кровь. - Эти псы басурмане напали на нас в дороге. Счастье наше, что как раз в это время нас нагнал тот юноша. Ох и парень! Крошил их, словно тыкву. Но и я не давал спуску, бил по ним прямо из повозки. Возница тоже показал себя молодцом…

- Сколько же их было?

- Десяток, пес их дери! Провались они в преисподнюю! Счастье, что не сладили с нами. Я ведь везу с собой штук четыреста золотых, если не больше. - И он хлопнул рукой по болтавшейся на боку суме.

Женщина выжала из платка красную от крови воду.

- А юноша этот не помер? - спросила она, подняв голову.

- Ничуть не бывало, - ответил Добо. - Он тоже умывается в реке - вон там, немного пониже.

Добо взглянул на лежавший поблизости окровавленный труп турка.

- Поеду посмотрю, с каким народом пришлось вам биться, - сказал он и пустился по берегу в объезд к дороге.

В ивняке Добо нашел еще семь трупов: двух венгров и пять турок, а на дороге увидел свалившуюся в канаву повозку, запряженную тройкой лошадей. Молодой возница собирал и складывал выпавшие из повозки сундуки.

- Не мучайся, дружок. Сейчас придет подмога… - сказал ему Добо и поехал обратно к Мекчеи. - Здесь, братец, не один турок, а целых пять. Рубился ты превосходно! Удары делают тебе честь.

- Где-то должен быть еще один, - ответил Мекчей. - Тот, наверно, в реке. А моих солдат вы нашли, батенька?

- Нашел, Одному, бедняге, голову раскроили пополам.

- Нас было трое.

- А турок?

- Их, собак, было десять!

- Стало быть, четверо сбежали?

- Сбежали. Чего доброго, вздумают вернуться!

- Пусть возвращаются! Теперь и я помогу!

Добо слез с коня и стал осматривать рану юноши.

- Порез большой, но не глубокий, - сказал он и, сжав края раны, сам положил на нее корпию и туго перевязал длинными кусками полотна. - Ты куда ехал, братец?

- В Дебрецен.

- Уж не к Терекам ли?

- Да, к ним.

- Послушай, братец, есть у меня там дружок: Гергей Борнемисса. Он еще, наверно, мальчик. Знаешь его?

- За ним я как раз и еду. Гергей прислал письмо, что хочет служить в моих войсках.

- Он так уже вырос?

- Восемнадцать лет ему исполнилось.

- А с земель Балинта Терека народ разбежался, конечно?

- Да, с тех пор как хозяин попал в неволю, всех словно ветром разметало.

- И Тиноди ушел?

- Тоже бродит где-то. Впрочем, сейчас, может быть, и он ютится в Дебрецене.

- Что ж, передай привет и поцелуй ему и обоим сыновьям Терека.

Пока они беседовали, Добо взял тряпку и, засучив рукав, вымыл окровавленное лицо Мекчеи. А один из солдат отчищал мокрой тряпкой кровавые пятна с его одежды.

- Старик еще там? - спросил Мекчеи, указав в ту сторону, где был Цецеи.

- Там. Беды большой с ним не случилось. Он тоже в голову ранен. А ты не голоден, братец?

- Нет, только пить хочу.

Добо велел солдату принести флягу, остальных же отрядил помочь вознице.

Потом они направились к Цецеи. Старики супруги сидели уже на траве возле экипажа. Цецеи держал в руке индюшечью ножку и с волчьим аппетитом обгладывал ее.

- Милости просим к нашему столу! - весело крикнул он. - Хорошо, братец, что с тобой ничего не стряслось.

Мекчеи махнул рукой.

- Ничего!

Солдаты собрали добычу: пять турецких коней, столько же плащей и различное оружие.

Мекчеи разглядывал коней, потом стал осматривать валявшееся на земле оружие.

- Выбирайте, отец, - предложил он Цецеи, - добыча общая.

- Очень мне нужно! - отмахнулся старик. - У меня и коней, и своего оружия хватит.

- Что ж, тогда разрешите вам, Добо, предложить какую-нибудь саблю.

- Благодарю, - улыбаясь, ответил Добо и замотал головой. - Зачем же я-то возьму? Я ведь не бился с турками.

- Ничего, выбирайте.

Добо покачал головой.

- Добыча вся твоя, до последней пуговицы. С какой стати приму я у тебя подарок!

- Я даром и не собираюсь отдавать.

- Вот это другой разговор. - Добо с интересом взглянул на турецкую саблю превосходной работы. - Какая же ей цена?

- А вот какая: когда вы, ваша милость, будете комендантом какой-нибудь крепости и вам придется туго, вы призовете меня на помощь.

Добо, улыбнувшись, замотал головой.

- За такую неверную плату мы не покупаем.

- Что ж, я назначу другую: поедемте со мной в Дебрецен.

- Сейчас это тоже невозможно. Я королевский комиссар, собираю десятину в брошенных имениях. Разве что попозже выберусь в Дебрецен.

- Тогда подарите мне взамен сабли вашу дружбу.

- Она и без подарков твоя. Но в знак дружбы я, так и быть, возьму саблю на память. На вас напали не простые турки, вижу по оружию. Один из них был, наверно, беем. Знать бы только, откуда они.

- Думаю, что из Фейервара.

Добо поднял с земли саблю в бархатных ножнах, украшенных бирюзой, с рукояткой в виде позолоченной змеиной головы. Глаза у змеи были алмазные.

- Ну, братец, это твоя. Такой сабли я не возьму. Она ведь стоит целое состояние.

Тут же валялись еще две сабли из турецкой стали. Обе были попроще. Добо поднял одну и согнул кольцом.

- Хороша сталь! - заметил он весело. - Подаришь мне эту саблю - спасибо скажу.

- С удовольствием! - ответил Мекчеи.

- Но если ты подарил ее мне, сделай еще одно одолжение: возьми эту саблю с собой в Дебрецен, и ежели Тиноди обретается там, попроси его написать на клинке какое-нибудь изречение. Какое он сам захочет. В Дебрецене есть золотых дел мастер, он вырежет эти слова на клинке.

- С удовольствием! - ответил Мекчеи. - Я тоже попрошу его написать что-нибудь и на этой вот змеиной сабле.

Взмахнув кривой саблей, он привязал ее к поясу рядом с другой.

- Не нашлось ли денег у турецкого офицера? - спросил Добо своих солдат.

- Еще не обыскали его.

- Так обыщите.

Солдат вскоре приволок убитого турка, прямо за ноги протащив его по траве, и тут же обыскал.

Карманов в красных бархатных шароварах не оказалось. Но в поясе нашли мешочек с золотом и серебряные монеты.

- Как раз на расходы пригодятся! - обрадованно воскликнул Мекчеи. - Солдат всегда найдет, на что потратить.

Обнаружили также рубиновое украшение на тюрбане и золотую цепочку на груди. На цепочке висел талисман - накрученный на кокосовую щепку листик пергамента.

Мекчеи положил драгоценности на ладонь и протянул Цецеи.

- Ну, из этого, отец, вы уж непременно должны что-нибудь выбрать себе.

- Спрячь, братец, - отмахнулся старик. - Куда старику цветок на шляпу, с него и репейника хватит!

Но у его жены заблестели глаза.

- Цепочку-то возьми для дочки, - сказала она. - У нас есть дочка. Красивая барышня. Она живет при дворе королевы.

- Приезжайте, братцы, на свадьбу! - весело заорал Цецеи. - Хочу перед смертью душу потешить, потанцевать вволю.

Мекчеи опустил цепочку на ладонь его жены.

- За кого ж ваша дочка выходит замуж?

- За лейтенанта королевы Адама Фюрьеша. Вы, может, знакомы с ним?

Мекчеи, помрачнев, замотал головой.

- Славный малый, - хвасталась супруга Цецеи. - Дочку мою сама королева выдает замуж.

- Дай бог им счастья! - буркнул Добо.

Одежду турок и все оружие без украшений Мекчеи подарил солдатам Добо.

Начали собираться в путь.

Мекчеи поднял с земли свою шапку и, раздосадованный, повертел ее в руке. Шапка была разорвана почти пополам.

- А ты не досадуй! - утешал его Цецеи. - Не будь она надорвана, сейчас не полезла бы тебе на перевязанную голову. К тому же за убыток ты получил сполна.

Одежда на Мекчеи была еще мокрая. Ну, да не беда: солнце и ветер высушат ее до вечера.

- Бери двух солдат, - сказал Добо, - и они проводят тебя. Дядюшке Цецеи я тоже дам двоих.

- А может, мы вместе поедем? - сказал Мекчеи и, обернувшись к супругам Цецеи, спросил: - Поедемте вместе?

- Куда? - спросил старик.

- В Дебрецен.

- Поедем.

- Тогда нам хватит и троих солдат.

- Бери, сколько твоей душе угодно, - любезно ответил Добо.

Пока старики супруги собирались, Добо и Мекчеи обошли мертвецов. Среди них, раскинув руки и ноги в синих суконных шароварах, лежал на спине огромный турок лет тридцати. Удар ему пришелся как раз в глаз.

- Я будто припоминаю его, - сказал Добо. - Не иначе как дрался с ним когда-то.

- Он выл, как шакал, - улыбнулся Мекчеи. - Ну что, шакал, молчишь небось?

Убитые венгерские воины были сильно покалечены; голову одного они прикрыли платком.

Мертвым туркам солдаты прокололи живот и кинули их в Беретьо. А венграм выкопали в мягкой прибрежной земле могилу под старой вербой и положили их туда прямо в одежде. Укрыли плащами и засыпали землей. В могильный холм крест-накрест воткнули сабли.

На южной окраине Константинополя возвышается старинный замок-твердыня. Он был выстроен еще греками. В этом месте стояли когда-то Южные ворота знаменитой византийской крепостной стены, чудесные беломраморные Золотые ворота, воздвигнутые в честь императора Феодосия[32] и украшенные мастерами по резьбе и росписи. Белые камни ворот сохранились и поныне. Высока ограда замка, а внутри нее, точно семь ветряных мельниц, семь приземистых башен, расставленных примерно в таком порядке:

С востока замок омывает Мраморное море, а с других сторон его окружают деревянные дома.

Это знаменитый Еди-кула, иначе говоря - Семибашенный замок.

Все семь башен битком набиты сокровищами султана, которые уже не помещаются во дворце.

В двух средних башнях - драгоценности: золото и жемчуг. В башнях, выходящих на море, - осадные машины, ручное оружие и серебро. В остальных двух - старинное оружие, древние грамоты и книги.

Здесь содержатся и высокопоставленные узники - все по-разному. Иные закованы в цепи, сидят в темницах. Другие живут свободно и в такой неге, будто они дома; они могут гулять в саду крепости, в огороде, на балконах башен и мыться в бане, могут держать слугу - и даже трех слуг, писать письма, принимать посетителей, развлекаться музыкой, есть, пить. Только выходить за ограду замка они не вольны.

Два седовласых человека сидели на скамье в саду Семибашенного замка, греясь на весеннем солнышке. У обоих на ногах были легкие стальные цепи, служившие больше для того, чтобы узники не забывали о своем положении.

Один оперся локтями о колени, другой откинулся на спинку скамейки и, положив руку на локотник, глядел на облака.

Человек, смотревший на облака, был старше своего соседа. На голове у него была белая грива волос, борода свисала по самую грудь.

Оба были в венгерской одежде. Много одежды поизносили венгерские узники в Семибашенном замке!

Старики сидели молча.

Лучи весеннего солнца маревом окутали сад. Среди кедров, туй и лавров цвели тюльпаны и пионы. Огромные листья старой смоковницы впивали в себя солнечные лучи.

Узник, следивший за полетом облаков, скрестил на груди сильные руки и, посмотрев на товарища, спросил:

- О чем ты задумался, друг Майлад?

- Вспомнилось ореховое дерево в моем саду, - ответил Майлад. - В Фогараше у меня под окном стоит старое ореховое дерево…

Оба замолчали, и снова заговорил Майлад:

- Одна ветка, та, что подальше от окна, замерзла. Пустило ли дерево новый росток? Вот о чем я думаю.

- Наверно, пустило. Когда дерево замерзает, от корня отходят новые ростки. И виноградная лоза пускает ростки. А вот человек, тот нет…

Снова наступило молчание. И опять разговор завел Майлад:

- А ты о чем думаешь, Балинт?

- О том, что капы-ага[33] - такая же дрянь, как и все остальные.

- Это верно.

- «Я такой хитрый, эдакий хитрый»… Вот моя жена и прислала ему тридцать тысяч золотых, чтобы он «хитростью» своей снял с меня эти цепи. Уже три месяца прошло с тех пор…

Опять помолчали. Майлад потянулся за желтевшим в траве цветком. Сорвал его. Растеребил в руке и рассыпал лепестки по земле.

- Ночью, Балинт, я думал о том, что ведь так до сих пор и не знаю, за что ты здесь сидишь. Ты рассказывал не раз, как тебя везли по Дунаю, как ты хлопнул о борт корабля одного стражника, как тебя сюда привели. Но начало, настоящую причину…

- Я же сказал тебе, что сам не знаю.

- Жил ты в своем гнезде. Не могли же заподозрить, что ты мечтаешь стать королем или властителем! И с турками ты дружил. Сам призвал их на помощь против Фердинанда.

- Не только я…

- Но из них ты здесь один. Знаю, что не для этого ты позвал турок…

- Я и сам часто ломал голову над этим. Самому хотелось бы узнать, за что я попал сюда.

По двору под барабанный бой прошел отряд капыджи, и узники снова остались одни.

Балинт передернул плечами.

- И все-таки я думаю, что причина в той ночной беседе. Султан спросил меня, зачем я сообщил немцам о его приходе. Спросил с досадой. «Немцам? - с удивлением задал я вопрос. - Я сообщил не немцам, а Перени»[34]. - «Это все едино, один черт! - ответил султан. - Перени ведь стоял за немцев. - И султан с бешенством выпучил на меня глаза. - Если б ты не сообщил им, - сказал он, - мы застигли бы здесь немецкие войска врасплох. Схватили бы всех вельмож и сломили бы силу Фердинанда! Вена тоже была бы моей!» Когда этот мерзкий турок рявкнул на меня, во мне кровь вскипела. Я ведь, знаешь, всю жизнь был сам себе хозяином и думы свои не привык таить.

- И ты встал на дыбы?

- Я не был груб. Только признался, что сообщил немцам о прибытии султана, желая спасти тех венгров, которые были в немецком стане.

- О-о! Напрасно ты так сказал, это большая ошибка!

- Да ведь я тогда еще был на воле.

- А что он ответил?

- Ничего. Ходил взад и вперед - думал. Вдруг повернулся к своему паше и приказал отвести мне хороший шатер, чтобы я переночевал в нем, а утром-де мы продолжим разговор.

- О чем же вы беседовали на следующий день?

- Ни о чем. С тех пор я не видел его. Меня поместили в большущем шатре, но больше не выпустили из него. Каждый раз, как я пытался выйти, мне приставляли к груди десять пик.

- Когда же на тебя надели оковы?

- Когда султан отправился домой.

- А мне надели на ноги кандалы сразу же, как схватили. Я плакал от ярости, как дитя.

- А я не могу плакать, у меня нет слез. Я не плакал даже, когда родной отец умер.

- И о детях своих не плачешь?

Балинт Терек побледнел.

- Нет. Но всякий раз, как вспомню о них, будто ножами меня режут. - И, вздохнув, он склонил голову на руку. - Мне частенько вспоминается один раб, - продолжал Терек, покачивая головой, - худой, злющий турок, которого я захватил на берегу Дуная. Продержал я его у себя в крепости много лет. И однажды он прямо в глаза проклял меня.

Вдали заиграли трубы. Узники прислушались, потом снова погрузились в свои мысли.

Когда солнце зарумянило облака, по саду прошел комендант крепости и, подойдя к ним, небрежно бросил:

- Господа, ворота закрываются!

Ворота запирались обычно за полчаса до заката солнца, и к этому времени узникам полагалось быть у себя в комнатах.

- Капыджи-эфенди, - спросил Балинт Терек, - по какому случаю сегодня музыка играет?

- Сегодня праздник тюльпанов, - свысока ответил комендант. - Нынче ночью в серале не спят.

И он прошел дальше.

Узникам было уже известно, что это значит. И прошлой весной был такой же праздник. Все жены султана резвились в саду сераля.

В этот день султан устанавливает между цветниками ларьки и палатки «со всякими товарами. Роль продавщиц исполняют затворницы гарема низшего ранга и продают разные безделушки - бусы, шелковые ткани, перчатки, чулки, туфли, вуали и прочую мелочь.

Женам султана - а их несколько сотен - никогда не разрешается ходить на базар, так пусть они хоть раз в году насладятся тратой денег.

В саду в этот день стоит веселый гомон. На деревьях и кустарниках развешаны клетки с попугаями, скворцами, соловьями, канарейками. Их приносят из дворца. И птицы поют, состязаясь с музыкой.

Вечером в Босфоре на одном из кораблей зажигаются ароматические факелы, пестрые бумажные фонарики, и весь гарем под музыку совершает прогулку на этом корабле до самого Мраморного моря.

У подножия Кровавой башни узники пожали друг другу руки.

- Приятных снов, Иштван!

- Приятных снов, Балинт!

Ведь тут, кроме сновидений, другой радости и нет. Во сне узник всегда дома. Он занимается своими делами, словно это и есть день, а неволя - только сон.

Но Балинту Тереку вовсе не хотелось спать. Против обыкновения, он прилег после обеда и задремал, так что вечером его не клонило ко сну. Он распахнул окно. Сел к нему и смотрел на звездное небо.

По Мраморному морю мимо замка Еди-кулы проплывал корабль. Небо было звездное и безлунное. Сверкающая россыпь звезд отражалась в зеркальной глади моря - казалось, и море стало небом. Корабль, освещенный фонариками, плыл между звездами, трепетавшими в небе и в море.

Каменная стена заслоняла от узника плывущий корабль, но музыка доносилась к нему. Звенела турецкая цимбала, и щелкала чинча. В тоске заточения Балинт Терек слушал бы их охотно, но мысли его унеслись далеко.

К полуночи шумная музыка утихла. Запели женщины. Сменялись их голоса - сменялся и аккомпанемент.

Балинт Терек слушал рассеянно. Он смотрел, как небо медленно заволакивают рваные облака-скитальцы. Сквозь темные их лохмотья кое-где проглядывали звезды.

«И небо здесь совсем иное, - подумал узник, - турецкое небо, турецкие облака…»

На корабле наступило долгое молчание, и мысли Балинта сплетались одна с другой.

«И тишина здесь иная: турецкая тишина…»

Он уже решил было лечь, но все не мог преодолеть оцепенения и сдвинуться с места.

И вдруг в ночной тиши снова зазвучала арфа, и сквозь ветви деревьев во мраке турецкой ночи понеслась мелодия венгерской песни.

Какая-то сладостная боль пронизала все существо Балинта Терека.

Арфа умолкла на мгновение. Потом трепещущие аккорды снова вспорхнули и тихим рыданием поднялись во тьме ночной.

Балинт Терек поднял голову. Так вскидывает голову запертый в клетку лев, когда до него доносится дуновение южного ветра. Тоскливо смотрит он вдаль сквозь прутья решетки.

Струны арфы пели все тише, мягче, и звуки растаяли в ночной тишине, точно вздохи. Потом снова ударили по струнам, и высокий скорбный женский голос запел по-венгерски:

Кто испил воды из Тисы, Хочет к Тисе возвратиться… Эх, и я пила, девица!..

У Балинта Терека перехватило дыхание. Он поднял голову и устремил пристальный взгляд во тьму, откуда доносилась песня. Седая грива волос разметалась. Лицо стало белым, словно мрамор.

Старый лев, не шелохнувшись, слушал родную песню. Из глаз его жемчужинками скатились крупные слезы и потекли по щекам и бороде.

Ночью, часов в двенадцать, слуга постучался в дверь комнаты сыновей Терека.

- Барич Гергей!

- Что случилось? Войди!

Он еще не спал. Читал при свече Горация.

Проснулись и сыновья Терека.

- Меня прислал караульный, - доложил слуга. - Какой-то господин стоит у ворот.

- А как его зовут?

- Не разобрал: Печка, что ли.

- Печка? Кого еще черт принес? Кто такой Печка?

- Он приехал из Дера и хочет остановиться у нас.

При слове «Дер» Гергей вдруг вскочил с постели.

Янчи Терек с недоумением взглянул на него.

- Кто это, Гергей?

- Мекчеи! - крикнул весело Гергей. - Немедленно впустите господина витязя.

Слуга умчался.

Гергей надел башмаки и накинул на плечи плащ. Оба мальчика тоже выбрались из кроватей. Янчи было шестнадцать лет, Фери исполнилось четырнадцать. Обоим любопытно было взглянуть на гостя, которого они знали только по имени.

- Прикажите подать еды, вина! - бросил Гергей, обернувшись в дверях, и убежал.

Когда он спустился вниз, Мекчеи уже был во дворе. Возле него стояли караульный с фонарем в руке и комендант крепости.

Сверху тоже показался зажженный фонарь. Некоторое время луч света колыхался над двором, потом остановился над приезжим, который как раз прощался с солдатами Добо, сунув каждому по талеру в руку.

- Слава богу, наконец-то доехал! - проговорил Мекчеи, обнимая Гергея. - Я чуть в седле не заснул, до того устал.

- Но, Пишта, старина, что у тебя на голове?

- Тюрбан, черт бы его побрал! Не видишь разве, что я турком заделался!

- Да ты, старина, не шути! Платок-то весь в крови.

- Ничего, братец, отведи мне только комнату, дай тазик, воды для мытья, а потом я расскажу, какова дорога от Дера до Дебрецена.

На лестнице появилась служанка и вопросительно взглянула на приезжего. Гергей замотал головой - служанка исчезла.

Юноша повернулся к Мекчеи и объяснил:

- Госпожа наша не спит. И по ночам все мужа ждет или писем от него.

Три дня пролежал Мекчеи в замке. От раны у него поднялся жар. У постели его сидели все время сыновья Терека и Гергей. Они поили витязя красным вином и с интересом слушали его рассказы.

Навещала его и сама госпожа. Мекчеи, еще лежа в постели, сказал без обиняков, что приехал за Гергеем и увезет его с собой в королевскую рать.

Мальчики смотрели на Гергея, ошеломленные; лицо их матери выразило упрек и скорбь.

- И ты решишься нас покинуть? Разве я не заменила тебе мать? Разве мои сыновья не были тебе братьями?

Гергей отвечал, опустив голову:

- Мне уже восемнадцать лет. Неужто я здесь буду бездельничать и зря проводить время, когда родине нужны солдаты!

Он выглядел не по годам возмужалым, строгими стали девически тонкие черты смуглого лица, уже пробивалась и бородка. Лучистые черные глаза были серьезны и полны мысли.

- Только тебя там не хватало! - покачала головой госпожа Терек. - Разве ты не можешь подождать, пока подрастет мой сын? Ведь все отворачиваются от нас! - И она скорбно покачала головой, утирая хлынувшие из глаз слезы. - От кого господь отвернулся - отвернутся и люди.

Гергей опустился перед нею на колени и поцеловал ей руку.

- Милая матушка, если вы так понимаете мой уход, я остаюсь!

При разговоре присутствовал и Тиноди. Как раз в тот день он прибыл из Эршекуйвара - приехал узнать что-нибудь о своем господине. Но, увидев, что на замке нет флага, а хозяйка в трауре, не спросил ничего.

Он сидел у окна на сундуке, покрытом медвежьей шкурой, и что-то писал на клинке сабли.

Услышав слова Гергея, он прекратил работу.

- Милостивая госпожа, разрешите и мне вмешаться в вашу беседу.

- Что ж, Шебек, вмешивайтесь.

- Куда бы птица ни улетала, она всегда возвращается к своему гнезду. Гергею тоже хочется выпорхнуть на волю. И я скажу: хорошо бы ему полетать по белу свету. Потому что, изволите ли знать, скоро-скоро наш сударик Янош подрастет, и для него будет лучше иметь при себе обученного воина.

Улыбаться было нечему, однако все улыбнулись. Привыкли, что Шебек Тиноди вечно шутит, когда не поет. И если даже говорил он серьезно, всем казалось, будто в словах его кроется какая-то шутка.

Госпожа Терек бросила взгляд на работу Тиноди.

- Готово стихотворение?

- Конечно, готово. Не знаю только, понравится ли оно вашей милости.

Тиноди поднял саблю со змеиной рукояткой и прочел:

- И на моей сабле напишите то же самое! - сказал восхищенный Янчи Терек.

- Нет, нет, - ответил Тиноди, замотав головой, - тебе я сочиню другой стих.

С постели послышался голос Мекчеи:

- Дядюшка Шебек, на сабле Добо напишите так, чтобы там стояло и имя короля. Ну, знаете, как это говорится: за бога, за отчизну, за короля.

- Устарело! - отмахнулся Тиноди. - А с тех пор как немец носит венгерскую корону, совсем выходит из моды. Если Добо это хотел начертать на своей сабле, так взял бы ее с собой, да и велел бы кому-нибудь написать.

- Мне вспомнились слова, которые я слышал, когда был еще ребенком, - сказал Гергей, приложив палец ко лбу. - Вот их бы и написать.

- Какие же слова?

- «Главное - никогда не бояться».

Тиноди замотал головой.

- Мысль хорошая, да выражена нескладно. Стойте-ка…

Подперев рукой подбородок, он устремил взгляд куда-то в пространство. Все замолчали. Вдруг глаза его сверкнули.

- «Куда ты годишься, коли боишься!»

- Вот это хорошо! - воскликнул Гергей.

Тиноди обмакнул гусиное перо в деревянную чернильницу и написал на сабле девиз.

Ненадписанной оставалась только одна сабля - такая же, как и сабля Добо. Мекчеи подарил ее Гергею.

- А что ж мы на этой напишем? - спросил Тиноди. - Ладно ли будет так: «Гергей Борнемисса, скачи - не утомишься»?

Все засмеялись. Гергей замотал головой.

- Нет, мне нужны не стихи, а только два слова. В двух этих словах заключены все стихи и мысли. Напишите мне, дядюшка Шебек: «За родину».

Королева Изабелла провела зиму в Дялу, и даже весна застала ее там.

Оба юноши - Гергей и Мекчеи - через три дня уже были в Дялу. Янчи Терек должен был выехать позднее, чтобы мать не догадалась о заговоре.

Госпоже Терек было известно только, что Гергей уехал вместе с Мекчеи в войска короля Фердинанда и проведет лето среди солдат. А к Деметерову дню он вернется домой.

Юноши к этому времени обсудили уже, что и как им предпринять. Гергей должен прежде всего узнать, любит ли девушка Фюрьеша. Если любит, Гергею не остается ничего иного, как проститься со своими мечтами. А если Эва не любит жениха, Гергея сразу след простынет, Мекчеи же подстроит Фюрьешу такую штуку, что ни одна девушка в Эрдее не захочет выйти за него.

Когда же они закончат в Дялу свои дела, то все трое встретятся в Хуняде и отправятся в Константинополь.

До границы поедут верхом. Янчи оставит при себе деньги, предназначенные для починки крепости, и, кроме того, раздобудет еще сколько удастся. Ведь деньги могут пригодиться для освобождения Балинта Терека. На границе они переоденутся либо дервишами, либо купцами, либо нищими и дальше будут путешествовать пешком, чтобы не привлечь к себе внимания грабителей и бродячих турецких отрядов. Удастся ли, нет ли освободить господина Балинта, но они обернутся за два месяца, а может, даже и раньше, и госпоже Терек не придется беспокоиться за сына.

Адрианопольская дорога такая же пыльная, избитая, изрытая колеями, как и дендешская и дебреценская. Но если бы слезы, упавшие на эту дорогу, превратились в жемчужинки, сколько таких жемчугов было бы в мире! И называли бы их, наверно, венгерским жемчугом.

Постоялые дворы, стоящие на окраинах турецких городов, - сущие маленькие вавилоны. Приезжие разговаривают в них на всех языках мира. Понимают ли их хозяева - это уж другой вопрос. Они становятся особенно непонятливыми, когда какой-нибудь привычный к барской жизни путник требует себе комнату, постель и прочие диковинные вещи.

Постоялые дворы, или, как их называют, караван-сараи, одинаковы во всех селениях Востока. Это большие неуклюжие строения со свинцовыми крышами. Просторный двор обнесен со всех сторон каменной стеной в человеческий рост. Но стена двойная; внутренняя ограда ниже и толще. Ее можно было бы назвать лежанкой, но все же это не лежанка, а просто стена с широкой плоской верхушкой. Назвать же ее стеной опять-таки неправильно. Скорее уж это лежанка, ибо ночью путники ложатся на нее, чтобы по ним не прыгали лягушки.

Но турку такое ложе и нужно. На нем он варит ужин, к нему привязывает коня, тут же и спит; если же вместе с ним путешествуют жены и дети, а тем паче если дождь идет, он бросает на высокую наружную стену рогожу или циновку, снизу привязывает ее к кольям, вбитым в землю, - и крыша готова. Главное, что он может не разлучаться с конем. Случись ночью коню удариться башкой о голову хозяина, тот дает ему тумака, но одновременно успокаивается: конь его цел. Поворачивается на другой бок и снова засыпает. Это и есть караван-сарай. Запах сена, навоза, лука, гнилых плодов - приятный аромат для утомленного путника.

Как-то майским вечером в адрианопольский караван-сарай заехали два молодых всадника - оба турка. Одежда их, правда, напоминала венгерскую: узкие синие штаны, синие аттилы[36], подпоясанные желтыми платками, за пояс заткнуты кончары, на плечах широкие, ржавого цвета плащи из верблюжьей шерсти, капюшоны надвинуты на самые глаза. С первого взгляда можно было сказать, что это дэли[37], которые служат под стягом правой веры только во время войны, а вообще живут грабежом. Одежда их только нам показалась бы венгерской. А турок счел бы ее турецкой. И венгры и турки - восточный народ. Но дэли все были турками.

В караван-сарае на этих проезжих никто не обратил внимания. Да и на что смотреть-то! Разве только на повозку, в которой сидели два красивых молодых невольника. И еще на двух добрых пристяжных коней, привязанных к повозке.

Кучер тоже невольник и тоже молодой. Невольники были либо венграми, либо хорватами, но двое из них, несомненно, знатного рода - это видно и по холеным рукам, и по их лицам. Где бы дэли ни захватили этих юношей, они наживутся на них хорошо!

Во дворе караван-сарая толклось много разного люда. Турки, болгары, сербы, албанцы, греки и румыны; женщины, дети, купцы и солдаты - шумный водоворот. Адрианопольская дорога точно Дунай: все вливается в нее. Потому и не удивительно, что каждое утро в караван-сарае вавилонское столпотворение и смешение языков.

Солнце уже клонилось к закату. Люди поили скот - кто коня, кто верблюда. Каждый спешил захватить место на каменной стене - расстилал там циновку или ковер. А у кого не было ни ковра, ни циновки, тащил охапками сено и солому, чтобы камень не резал бока.

Когда оба дэли устроились во дворе, один из них - восемнадцатилетний парень со смелым взглядом - крикнул хозяина постоялого двора:

- Мейханеджи![38]

Из-под крыльца вылез приземистый человек в красной шапке и спросил лениво:

- Что надо?

- Мейханеджи, комната у тебя есть? Я заплачу.

- Час назад заняли.

- Кто занял? Пусть мне уступит, я заплачу.

- Ему ты вряд ли заплатишь. В комнате остановился прославленный Алтин-ага.

И он почтительно указал в сторону каменного крыльца, где на разостланном коврике, поджав под себя по-турецки ноги, сидел черный турок с лицом ворона. Одежда его и два белых страусовых пера на тюрбане говорили о том, что он особа весьма знатная. Рядом стоял слуга с опахалом. Другой слуга приготовлял какой-то напиток. Во дворе суетилось еще человек двадцать солдат в красно-синих одеждах. Это были сипахи - конные ратники правоверных, вооруженные широкими саблями, луками и колчанами. Сипахи хлопотали и варили ему. Один из них стирал у колодца белье аги, другой стаскивал навьюченный на верблюда ковер для постели - дорогой, мягкий шерстяной ковер.

Да, у такого не попросишь уступить комнату.

Оба дэли, расстроенные, поплелись обратно к повозке. Кучер быстро распряг лошадей, напоил их и снял оковы с невольников. Потом он тоже разжег костер на каменной стене и поставил котелок, чтобы сварить ужин.

У молодых невольников не заметно было грусти. Правда, оба турка относились к ним почтительно: ели с ними из одного котла и пили из одной посуды. Невольники были, очевидно, отпрысками благородных семейств.

Ага тоже принялся за ужин. Повар принес и поставил перед ним на ковер серебряное блюдо с пловом из баранины. Ага ел руками, ибо пользоваться вилкой и ножом ни к чему и даже неприлично. Только нечестивые, неверные гяуры едят, сидя за столом, и употребляют столовые приборы.

Справа от дали ужинала греческая семья - двое мужчин, старуха и двое детей. Они, должно быть, торговали шафраном, ибо у мужчин были ярко-желтые пальцы. На другом конце стены примостился кривой, босоногий дервиш. На нем не было ничего, кроме доходившей до щиколоток бурой власяницы, перехваченной в поясе веревкой, на которой болтались четки. Дервиш был без колпака; длинные, кудлатые волосы, завязанные узлом, вполне заменяли ему шапку. В руке дервиш держал длинный посох, украшенный медным полумесяцем. Власяница стала серой от дорожной пыли.

Дервиш присел. Принялся есть жирную говядину, вытаскивая куски из грубой чашки, сделанной из кокосового ореха. Мясо он выклянчил, наверно, у каких-нибудь путников. Чашка была привязана веревкой к поясу.

Так он сидел, ел, следя при этом исподтишка за соседями.

- А вы не приверженцы пророка? - спросил он угрюмо.

Дэли взглянули на него с досадой.

- Приверженцы, и не тебе чета, - ответил один из них - смуглый, черноглазый юноша с лучистым взглядом. - Знаем мы и таких бродячих дервишей, которые больше своему брюху угождают, чем пророку.

Дервиш пожал плечами.

- Я потому спрашиваю, что вы едите вместе с неверными.

- А они уже правоверные, янычар! - небрежно ответил дэли.

Дервиш с удивлением воззрился на юношу. Опустил чашку, вытер жирные пальцы о свою жиденькую бородку.

- А ты откуда знаешь меня?

Дэли улыбнулся.

- Как тебя не знать! Еще с той поры знаю, когда ты был ратником, носил оружие падишаха.

- Ты уже так давно в войсках?

- Пять лет.

- Что-то я тебя не припомню.

- Почему же ты покинул славный стяг?

Прежде чем дервиш успел ответить, со стороны крыльца раздались такие дикие вопли, что кони шарахнулись в испуге.

Вопли издавал ага. Юноши, опешив, смотрели на него. Что с ним? Уж не убивают ли его? Но они увидели только одно: ага весь покраснел от натуги и что-то пьет из фляжки.

- Что с ним?

Дервиш пренебрежительно махнул рукой.

- Не видишь разве? Вино пьет!

- Откуда же мне видеть! Ведь он из фляги пьет.

- Ты не прирожденный мусульманин?

- Нет, друг, я родился далматинцем. Только пять лет назад познал правую веру.

- Тогда понятно, - закивал головой дервиш. - Так вот знай: ага орет для того, чтобы душа ушла у него из головы в пятки на то время, пока он пьет вино. Душа ведь живет у нас в голове и, когда мы помираем, улетает на тот свет. А там, как тебе известно, правоверных карают за выпивку.

- А если душа не виновата?

- Вот и он так же рассуждает: прогоню-ка на минуту душу, и грех ее не коснется. А я думаю, что такие уловки к добру не ведут. Штагфир аллах![39] - И дервиш вздохнул. - Ты вот спросил меня давеча, почему я покинул священный стяг…

- Да. Ты был отважным воином, к тому же и молод еще: тебе, наверно, лет тридцать пять.

Дервиш с признательностью взглянул на юношу. Но потом лицо его омрачилось, и, махнув рукой, он сказал:

- Что стоит отвага без счастья!.. Я был храбрецом, пока был у меня амулет. Он достался мне на поле боя от одного умирающего старого бея. Этот амулет благословил какой-то герой, воевавший еще вместе с пророком. Душа витязя и сейчас помогает в битве тому, кто носит его кольцо. Потом я попал в рабство, и один священник отнял у меня амулет. Покуда я носил его на груди, не брала меня ни пуля, ни сабля, а как только не стало его, раны да беды посыпались на меня одна за другой. Офицеры мои возненавидели меня. Отец мой - знаменитый будайский паша Яхья Оглу Мохамед - прогнал меня. Брат - прославленный Арслан-бей - стал моим врагом. Товарищи ограбили. Несколько раз попадал я в рабство. Счастье покинуло меня…

Голова дервиша поникла.

Дэли взглянул на левую руку дервиша. Вдоль всего указательного пальца алел у него длинный шрам, точно палец когда-то разрезали до самого запястья, а потом зашивали рану.

- У тебя и на руке шрам.

- Иншаллах[40]. Год она у меня совсем не двигалась. Наконец один святой дервиш посоветовал мне трижды побывать в Мекке. И, вот видишь, после первого же раза палец зажил.

- Стало быть, ты останешься дервишем?

- Иншаллах. Надеюсь, счастье все же вернется ко мне. Если я еще дважды совершу паломничество в священные места, то снова смогу вступить в войска. Но горе мне, если я не найду свой амулет. До тех пор все в моей жизни будет шатким.

- А ты надеешься найти амулет?

- Когда пройдет тысяча и один день, может, и найду.

- Тысячу и один день должен ты соблюдать покаяние?

- Тысячу и один.

- И обойти все мечети?

- Нет, я иду только от Печа до Мекки. Каждый день молюсь, перебирая четки, и тысяча один раз произношу священное имя аллаха.

- Удивительно, такой умный человек, как ты, а…

- Перед аллахом нет умников, все мы черви.

Дервиш взял в руки длинные четки из девяноста девяти бус и начал молиться.

Возница убрал ужин и вытащил дорожные ковры. Два он расстелил на стене-лежанке, третьим покрыл верх повозки. Самый юный невольник занял место в возке. Дышло подняли к стене, и один дэли лег рядом с ним, подложив себе под голову седло вместо подушки. Пока все спят, он будет сторожить.

Луна залила караван-сарай ярким сиянием. Видно было, как приезжие размещаются на стене и приготовляются к ночному отдыху.

Все затихло, только густой запах конского пота да лука разливался в воздухе и кружилась над двором летучая мышь, обуянная бесом охоты.

Через двор пробежал слуга в куртке с красными отворотами и остановился перед дэли, который уже приготовился ко сну.

- Акшамыныз хайр, олсун дэли[41]. Вас просит ага.

Второй дэли вскочил в тревоге, но, видя, что товарищ его молча повиновался приглашению аги, только проводил его взглядом и привязал к поясу лежавшую рядом саблю.

Ага все еще сидел на крыльце, но уже не вопил. Обратив красную физиономию к небу, он смотрел на луну.

Дэли поклонился.

- Эс-салям алейкум, ага эфендим![42]

- Ваалейкум эс-салям ва рахмет аллах ва барак ату![43] Откуда ты, сын мой?

- Из Буды, господин. Паше мы, по нынешним временам, не нужны.

- Каких ты прекрасных коней привел! Продажные они?

- Нет, господин.

Ага посмотрел на него так, словно лимон надкусил.

- Ты видел моих коней?

- Нет, не видел, господин.

- Так погляди завтра. Если какой понравится, может быть, обменяемся?

- Возможно, господин. Еще что-нибудь прикажешь?

- Можешь идти.

И ага посмотрел вслед дэли, насупив брови.

Пятеро всадников-венгров умчались далеко вперед по константинопольской дороге.

Кони остервенели от взрыва и летели как вихрь. В бешеной скачке один опережал другого, и прохожие сторонились уже издали, не понимая, что происходит: спасаются всадники от погони или просто скачут наперегонки.

Но как очутилась здесь Эва Цецеи?

Когда она накануне своей свадьбы встретилась с Гергеем, в ней окрепло прежнее чувство неразрывной близости с ним. Она всегда глубоко любила его, но со всех сторон на нее оказывали давление, и она не могла больше сопротивляться. У Гергея ни дома, ни земли, он гол как сокол, живет у своего опекуна. Они не могли даже переписываться, и Эва уже начала было покоряться своей судьбе.

Но появление Гергея сокрушило все доводы родителей и королевы.

- Глас сердца - глас божий! - сказала Эва Гергею. - Если ты найдешь хоть какую-нибудь лачужку, где нам можно было бы укрыться от дождя, мне во сто раз лучше будет там с тобой, чем в золоченых палатах с немилым.

Они бежали через покрытые снегом дялуйские горы, и лучи утреннего солнца озарили их уже возле Араньоша[44].

Лес оделся бледной зеленью весенней листвы. Повсюду цвели фиалки, а в долине желтели гусиные лапки, одуванчики и лютики. Воздух был пропитан целительным запахом сосен.

- Только теперь я понял, почему эту речку называют Араньош, - сказал Гергей. - Смотри, Эва, берега точно золотом усыпаны… Да что с тобой, ангел мой? Что ты задумалась? О чем печалишься?

Эва грустно улыбнулась.

- Да все тревожно мне. Девушка, а поступила не по закону!

Гергей взглянул на нее.

- Полно тебе…

- Нынче ты радуешься, что я послушалась веления сердца, но вот пройдут годы, мы состаримся, и ты припомнишь, что увел меня не из церкви, а просто из комнаты, где мы ужинали…

Мекчеи скакал впереди с румынским крестьянином, который вел их по горной дороге. Гергей с Эвой ехали на конях рядышком.

- Ты очень молод, - продолжала Эва, - и ни один священник на свете не согласится обвенчать нас.

Гергей, став серьезным, покачал головой.

- Эва, разве ты не считала меня всегда своим братом? Разве не то же самое чувствуешь ты и сейчас? Печалишься, что не было священника? Неужто ты не веришь мне? Так знай: пока мы не обвенчаемся, я буду беречь тебя пуще твоего белокрылого ангела-хранителя. Хочешь, я даже за руку тебя не возьму, не коснусь поцелуем твоего личика, пока священник нас не благословит?

Эва улыбнулась.

- Возьми меня за руку - она твоя. Поцелуй мое лицо - оно твое. - И она протянула ему руку, приблизила к его губам свое лицо.

- Как ты напугала меня! - с облегчением вздохнул Гергей. - Это в тебе катехизис заговорил. Я тоже папист, но мой наставник учил меня познавать бога не по катехизису, а по звездам небесным.

- Кто? Отец Габор?

- Да. Сам он был лютеранином, но никогда никого не желал обращать в лютеранство. Он говорил мне: истинный бог не тот, о котором говорят письмена и картины, истинный бог - не дряхлый раввин с бородой из пеньки, не истеричный старый еврей, грозящий людям из туч. О подлинной сущности бога мы не смеем даже помыслить. Мы можем постичь только его милосердие и любовь. Истинный бог с нами, Эва. Он ни на кого не гневается. Мудрость не знает гнева. Если ты обратишь глаза к небу и скажешь: «Отец мой небесный, я избрала себе Гергея спутником жизни!» - и если я скажу богу то же самое о тебе, тогда, Эва, родимая, мы супруги.

Эва, счастливая, смотрела на Гергея, слушала, как он говорит, тихо покачивая головой. «Видно, на сиротском хлебе душа созревает рано, и юноша быстро становится взрослым», - думала она.

Гергей продолжал:

- Поповские церемонии, Эва, нужны только для людей. Это вопрос приличия. Надо засвидетельствовать, что мы соединились по велению сердца и души, а не случайно, не на время, как животные. Браком, душа моя, мы сочетались с тобой еще в раннем детстве.

Мекчеи въехал на холм, поросший травой, и, остановив коня, обернулся, поджидая их.

- Не мешало бы отдохнуть немного, - сказал он.

- Ладно, - ответил Гергей, - сделаем привал. Вижу - вон там, внизу, речка. Пусть румын напоит коней.

Он соскочил с коня, помог сойти Эве, расстелил плащ на траве, и все прилегли.

Мекчеи развязал котомку, вытащил хлеб и соль. Гергей встал на колени, разрезал хлеб и первой протянул кусок Эве. Но, опустив руку, он положил ломоть и взглянул на девушку.

- Вица, дорогая, прежде чем мы с тобою будем делить хлеб, заключим пред лицом господа нерушимый союз.

Эва тоже опустилась на колени. Она не знала, чего хочет Гергей, но, слыша, как вздрагивает его голос, чувствовала что-то священное и торжественное в его словах и подала юноше руку.

- Мне, что ли, сочетать вас браком? - удивленно спросил Мекчеи.

- Нет, Пишта, нас сочетает тот, кто сотворил наши души. - Гергей снял шапку и взглянул на небо. - Господь, отец наш! Мы в твоем храме. Не в соборе с куполами, созданными руками человека, а под сводом небесной тверди, под роскошными колоннами деревьев, созданных тобой. Твое дыхание доносится к нам из лесу. Твои очи взирают на нас с высоты. Эта девушка с детства - моя нареченная, она милее мне всех девушек на свете. Только ее одну я люблю и буду любить вечно - до гроба и за гробом тоже. Воля людей помешала нам сочетаться браком с благословения людей, так дозволь же, чтобы она стала моей женой с твоего благословения! Девушка, перед лицом господа объявляю тебя своей женой!

Эва прошептала со слезами на глазах:

- А я объявляю тебя мужем своим! - И склонила голову на плечо Гергея.

Гергей поднял руку.

- Клянусь, что никогда тебя не покину! Ни в какой беде, ни в какой нужде. До самой смерти твоей, до самой смерти моей. Да поможет мне бог!

- Аминь! - торжественно возгласил Мекчеи.

Эва тоже подняла руку.

- Клянусь в том же, в чем ты поклялся. До самой моей смерти. До самой твоей смерти. Да поможет мне бог!

- Аминь! - снова проговорил Мекчеи.

И юная чета обнялась. Они поцеловали друг друга с таким благоговением, словно ощущали над собой благословляющую десницу божию.

Мекчеи примостился опять возле хлеба и покачал головой.

- На многих свадьбах я бывал, но такого венчания еще не видел. Пусть меня заживо склюют вороны, если я неправду сказал: по-моему, союз этот более свят и крепок, чем тот, который вы, сударыня, заключили бы перед девятью попами в городе Дялу.

Они улыбнулись и, сев на траву, принялись за трапезу.

К вечеру прибыли в Хунядскую крепость. Янчи ждал их с ужином (он каждый день поджидал их то с обедом, то с ужином).

За столом сидел и священник крепости - болезненный старик с обвислыми усами, мирно старевший в тиши замка вместе с липами. Молча, с улыбкой слушал он рассказ о побеге юной четы.

- Я пригласил его преподобие для того, чтобы обвенчать вас, - сказал Янчи Терек.

- Мы уже обвенчались! - весело воскликнул Гергей, махнув рукой.

- Как так?

- Мы совершили таинство брака пред лицом господним.

- Когда? Где?

- Сегодня в лесу.

- В лесу?

- Да. Так же, как Адам и Ева. Разве они не сочетались законным браком?

Священник глядел на них с ужасом.

- Per amorem!

- Что такое? - возмутился Мекчеи. - Если господь желает благословить брак, он может обойтись и без попа.

Священник покачал головой.

- Может. Да только свидетельства о браке вам не выдаст.

Гергей передернул плечами.

- А мы и без свидетельства будем знать, что женаты.

- Правильно, - кивнул священник. - Но вот внуки ваши этого не будут знать.

Эва покраснела.

Гергей почесал себе за ухом.

Священник рассмеялся.

- А все же неплохо, что поп под рукой оказался.

- Ваше преподобие, а вы обвенчаете нас?

- Конечно.

- Без разрешения родителей?

- Придется. В Священном писании не сказано, что для бракосочетания нужно разрешение родителей… А вы не родственники?

- Только душою сроднились. Правда, Вица?.. Так что ж, дорогая, обвенчаемся ради свидетельства, ладно?

- Но только сейчас же, - торопил Янчи. - Каплун еще не зажарился, так что все равно придется подождать немного.

- Можно и сейчас, - согласился священник.

Они перешли в часовню, и в несколько минут старик священник обвенчал их и занес имена новобрачных в церковную книгу. Свидетелями подписались Янчи Терек и Мекчеи.

- Метрическую выпись о браке я пошлю родителям, - сказал священник, когда они вновь сели за стол. - Помиритесь с ними.

- Постараемся помириться как можно скорее, - ответила Эва, - но сразу никак нельзя. Нужно переждать месяц-другой. Мой супруг и повелитель, где мы проведем эти два месяца?

- Ты, милая моя жена, побудешь здесь, в Хуняде, а я…

- Мы можем ей все сказать, - вмешался Янчи Терек. - Ведь вы теперь едины и впредь не будете иметь тайн друг от друга. Пусть и наш священник узнает. По крайней мере, если с нами беда случится, он через два месяца известит мою матушку.

- Так узнай же, ненаглядная юная моя супруга, - сказал Гергей, - что мы решили направиться в Константинополь и остановила нас только весть о том, что тебя выдают замуж. Мы втроем дали нерушимую священную клятву освободить нашего отца, милостивого господина Балинта.

- Если удастся, - добавил Янчи Терек.

Новобрачная серьезно и внимательно слушала мужа. Потом, склонив головку набок, сказала:

- Не повезло вам со мной, дорогой мой супруг. (С тех пор как они повенчались, Эва все время обращалась к Гергею то на «ты», то на «вы».) Я охотно ждала бы вас два месяца в этом дивном замке, но разве я не поклялась сегодня, и даже дважды, никогда не покидать тебя?

- Да неужто…

- Я, кажется, езжу верхом не хуже любого из вас!

- Но, ангел мой, это ведь не прогулка верхом, но опасный путь.

- Я и фехтовать умею, - меня учил итальянский мастер. А стрелой я попадаю в зайца. Из ружья тоже не первый день стреляю.

- Золото, а не женщина! - воскликнул Мекчеи и с воодушевлением поднял чашу. - Завидую тебе, Гергей!

- Ладно, ладно, - нахмурился Гергей. - Но ведь женское-то племя привыкло спать в кружевной постели.

- А в дороге я не буду женщиной, - ответила Эва. - Сюда я приехала в мужском платье и туда поеду в мужской одежде. Очень уж быстро вы пожалели, ваша милость, что женились на мне! Ваше преподобие, сию же минуту разведите нас - этот человек глумится надо мной: в первый же день хочет покинуть меня!

Но священник трудился над каплуном, старательно отделяя мясо от косточек.

- Церковь не расторгает узы брака! - сказал он.

- Эва, но ведь ты и по-турецки не говоришь, - беспокоился Гергей.

- Дорогой выучусь.

- Мы тоже будем ее учить, - сказал Янчи. - Это не так уж трудно, как кажется. Например, по-турецки яблоко - эльма, по-венгерски - алма; по-турецки мое - беним, по-венгерски - энем; баба (отец) - по-нашему папа; пабуч (туфли) - папуч; дюдюк (дудка) - дуда; по-турецки чапа (кирка) - по-венгерски…

- …чакань! - быстро подхватила Эва. - А я и не знала, что говорю и по-турецки.

Слуга, подававший обед, наклонился к Мекчеи.

- Какой-то человек просит, чтобы пустили его к вам. Велел передать только, что он здесь. Скажи, говорит, «Матяш здесь».

- Матяш? Что это еще за Матяш?

- Фамилии он не назвал.

- Да кто он? Барин или крестьянин?

- Похоже, что слуга.

Мекчеи расхохотался.

- А ведь это ж Мати, черт бы его побрал! Впусти его, послушаем, что он скажет.

Мати, обратившийся в Матяша, вошел в комнату красный как рак и, смущенно моргая глазами, взглянул на Мекчеи.

- Господин лейтенант, прибыл в ваше распоряжение!

- Вижу. А где ты был вчера вечером?

- Я и вечером сразу пришел в себя. Но вы, господин лейтенант, так быстро изволили уехать, что я не мог вас догнать.

- Ты же был мертвецки пьян.

- Не совсем, прошу прощения.

- А на чем ты приехал? Ведь я увел твоего коня.

Мати поднимал то плечи, то брови.

- Коней там было вдоволь.

- Так ты, мошенник, украл лошадь?

- Зачем «украл»! Как только вы, ваша милость, уехали, я велел посадить себя на коня. Меня другие конюхи подсадили - самому бы мне ни за что не взобраться. Так разве я виноват, что меня посадили на чужого коня?

Все общество развеселилось, и Мати получил полное прощение. Гергею больше всего понравилось то, что конюх, даже пьяный, ухитрился удрать.

- Ты откуда родом, Мати? - спросил он, улыбаясь.

- Из Керестеша, - ответил парень.

- Где же этот Керестеш? - спросил Гергей. - Где-нибудь у черта на куличках?

И, конечно, не мог ведь конюх дать такой ответ: «Эх, бедный Гергей! Вы, ваша милость, в один злополучный день узнаете, где находится Керестеш. Когда вы будете, ваша милость, красивым бородатым мужчиной и знатным господином, турок заманит вас в Керестеш, как в ловушку, и закует вам руки и ноги в кандалы. И оковы эти снимет с вас только смерть…»

Что дымится там внизу, в скалистом ущелье? Лагерь там или деревня? Разбойничье гнездо или селение прокаженных? Похороны там или свадьба?

Нет, то не лагерь, не деревня, не разбойничье гнездо и не селение прокаженных, а большой цыганский табор.

Под сенью скал, среди кипарисов и маслин, разбиты драные, закопченные шатры. А на лужайке пищит скрипка, гремит барабан и пляшут девушки.

Но это не праздник и не свадьба. Просто цыганки привыкли и дома плясать. В девушках они пляшут, а замуж вышли - гадают.

Вокруг плясуний столпились цыгане. Тут же прыгали и голые ребятишки, подражая девушкам. Даже малыши двух-трех лет, похожие на чумазых ангелочков, кружились и падали на траву. Вместо бубен они били в кокосовые орехи, а вместо вуалей надевали на голову паутину.

Вдруг ребятишки вспорхнули, как вспугнутые воробушки, и помчались к лесной прогалине.

Из-за деревьев вышли утомленные люди, ведя под уздцы коней. Стая ребят окружила их с пронзительным визгом и щебетом. Все подставили ладошки за бакшишем.

- Где старейшина? - спросил Гергей по-турецки. - Все получите бакшиш, но я отдам его только старейшине.

Однако ребята и не подумали бежать за старейшиной, они по-прежнему толклись и визжали вокруг всадников.

Эва уже запустила руку в карман, чтобы кинуть им несколько медяков, но Гергей остановил ее движением головы.

- Айда! - крикнул он и выхватил саблю.

Цыганята от страха бросились врассыпную. Испугались и взрослые цыгане. Кто бросился в шатер, кто в кусты. Остались одни женщины. Они выжидательно смотрели на незнакомцев.

- Не бойтесь, - успокоил их Гергей по-турецки, - мы вас не тронем. Я только детей пугнул, чтобы не галдели. Где старейшина?

Старейшина уже брел им навстречу. На нем был турецкий кафтан, высокая персидская шапка, доломан с большими серебряными пуговицами, на шее висела золотая цепь, в руке он держал толстую палку. Сапоги же он либо забыл надеть, либо считал их ненужными. Так и стоял он босой, тревожно и выжидательно шевеля седыми бровями. Прилипшее к доломану с серебряными пуговицами зернышко фасоли и пятно какого-то желтого соуса доказывали, что старейшина любит плотно позавтракать.

- На каком языке ты говоришь? - спросил Гергей по-турецки.

Старейшина вздернул плечами.

- Да что ж, ваша милость, высокородный барич, на каком языке спрашивают, на том и отвечаю.

- Почему так испугался твой табор?

- Здесь промышляют греки-разбойники. Говорят, их человек пятьдесят. На прошлой неделе в лесу купца порешили. Хорошо, что были тому злодейству свидетели, а то бы на нас свалили.

- Мы не разбойники, а заблудившиеся путники. Едем из Албании. Прослышали об этих разбойниках и потому свернули с дороги. Дай нам проводника, пусть он отведет нас в Стамбул и там пробудет с нами несколько дней. Мы заплатим.

- Хоть десяток проводников дадим, милостивые господа. Тут ведь недалеко.

- Нам нужен только один, но толковый - такой, чтобы знал все ходы и выходы в столице и мог, в случае надобности, подковать коня, починить оружие. Пусть он захватит с собой напильник и молоток. Мы за все заплатим.

Старейшина задумался, потом повернулся к одному закопченному шатру и крикнул:

- Шаркези!

Услышав венгерскую фамилию, всадники вздрогнули.

Из шатра вылез обросший грязью цыган лет сорока пяти. На нем были штаны из коровьей шкуры и синяя рубаха. Штаны на коленях были залатаны красным сукном. Он нес под мышкой доломан и накинул его только на ходу. Когда цыган подошел к старейшине, он уже успел застегнуть доломан, стряхнуть пыль со штанов и даже причесаться при помощи пятерни. Его рябая физиономия вопросительно и тревожно обратилась к старейшине.

- Ты проводишь господ витязей в город и будешь им служить. Положи в суму молоток, напильник и клещи.

Гергей вынул серебряный талер.

- Раздай деньги ребятишкам, старейшина. Спасибо за одолжение.

Старейшина сунул талер в карман.

- Я им сейчас такого дам!..

Детишки живо пустились наутек.

- Что же мне взять с собой? - подобострастно спросил Шаркези по-турецки.

- То, что сказал старейшина. А то вдруг конь раскуется или у мушкета кремневый замок ослабнет… Если у тебя найдется и какое-нибудь целебное снадобье для людей и лошадей, тоже захвати с собой.

- Захвачу, господин. - И цыган побежал к шатру.

- Не устали ли вы, милостивые господа? - спрашивал услужливый старейшина. - А то зайдите к нам, отдохните. Может быть, покушать желаете?

И он направился впереди незнакомцев к своему шатру, который стоял под самой высокой скалой, выделяясь среди остальных шатров в таборе красным цветом.

Жена старейшины расстелила на траве три пестрых коврика. Дочь принялась ей помогать, не сняв даже с головы вуали, в которой плясала.

- У нас есть творог, яйца, рис, масло, хлеб, - говорила женщина, кланяясь. - Коли вы, витязи-красавцы, подождете, я и курочку зажарю.

- Подождем, - ответил Гергей. - А то, по правде сказать, мы проголодались, да и не очень торопимся.

Теперь их окружали одни женщины. Каждая предлагала погадать. Старуха цыганка с обвислой грудью уже присела на корточки и начала встряхивать фасоль в решете.

Гергей зашарил в кармане.

- Прошу тебя, раздай им эти деньги, - сказал он старейшине. - У нас нет никакой охоты гадать.

Старейшина сунул талер в карман.

- Вот я их отважу, не будут приставать! - И, подняв палку, он крикнул женщинам: - Убирайтесь отсюда!

Путники мирно расположились на траве и принялись за разнообразные кушанья, которые поставила перед ними жена старейшины.

- Я вижу, вы весело живете, - ласково сказал Гергей старейшине, отхлебнув большой глоток воды из кувшина. - У вас нынче праздник или девушки всегда так танцуют?

- Завтра пятница, - ответил старейшина, - и они подработают немного у Сладких вод.

Гергей старался извлечь пользу из каждого его слова.

- Мы еще никогда не бывали в Константинополе, - сказал он. - Сейчас едем, чтобы вступить в войско султана. А что такое Сладкие воды?

- Это у турок место гулянья на берегу залива Золотой Рог. По пятницам все богатые турецкие семьи съезжаются туда на лодках. В такие дни и цыганам перепадает несколько пиастров. Девушки наши танцуют, старухи гадают. У нас хорошие гадалки…

- За девушек своих не боитесь?

- А чего бояться?

- Того самого, чего все боятся.

Старейшина пожал плечами.

- Что с ними случится?

- В рабство попадут.

- В рабство? Это и для них неплохо, и нам польза. - Он махнул рукой: - Но турку нужна белолицая женщина, а не цыганка. Наши девушки иногда заходят даже во двор гарема. Сейчас вот танцуют вместе, готовятся - может, завтра их пустят в сераль.

Эва обратилась к Гергею:

- Как по-турецки «вода»?

- Су, ангел мой.

Эва вошла в шатер и сказала дочери старейшины:

- Су, су, душечка!

Цыганка отдернула задний полог шатра. За ним в горе темнела просторная прохладная пещера. Из скалы сочилась вода и каплями падала вниз. Капли выдолбили в камне водоем.

- Хочешь, выкупайся, - предложила движением руки цыганка и вместо мыла протянула Эве кусочек глины.

Эва посмотрела на девушку. Цыганка глядела в ответ из-под длинных ресниц. Взгляд ее говорил: «Юноша, до чего ты красив!»

Эва улыбнулась и погладила девушку по нежной горячей щеке. Цыганка схватила руку Эвы, поцеловала и убежала.

Когда путники углубились в чащу, Гергей окликнул кузнеца-цыгана.

- Друг Шаркези! Было у тебя когда-нибудь десять золотых?

Цыган удивился, что к нему обратились по-венгерски.

- Было даже больше, да только, прошу прощения, во сне.

- А наяву?

- Наяву было у меня однажды два золотых. Один я берег два года - хотел знакомому мальчонке отдать, а потом купил на эти деньги коня. Конь издох. Теперь ни коня, ни золота.

- Если будешь нам служить верой и правдой, за несколько дней заработаешь десять золотых.

Цыган просиял.

Гергей продолжал расспрашивать его:

- Ты зачем в Турцию приехал?

- Турки привезли. Все уговаривали, мол, такому силачу-молодцу место только в войсках.

- Да ты же никогда не был силачом.

- А я не про руки говорю, целую ваши руки-ноги, а про дудку. Я на дудке молодецки играл. Дударем я был и слесарем, целую ваши руки-ноги, потому турки то и дело хватали меня. Привезут, поставят работать, а я убегаю.

- Жена у тебя есть?

- То есть, то нет. Сейчас как раз нет.

- Если хочешь, можешь вернуться с нами домой.

- Зачем мне домой, прошу прощенья? Своего доброго хозяина я все равно больше не найду. А дома опять турок схватит.

- А ты разве служил у кого-нибудь?

- Конечно, служил. У большого господина, у самого знатного венгра. Он каждый день давал мне жареное мясо на обед и обходился со мной хорошо. Господин мой, бывало, скажет приветливо: «Почини-ка ты, черномазый, вот это ружье…»

- Кто же этот господин?

- Да кто ж иной, как не его милость господин Балинт!

- Какой Балинт? - спросил Янчи Терек.

- Какой Балинт? Да его милость Балинт Терек!

Гергей поспешил вмешаться и опередить Янчи.

- А что ты знаешь о нем? - и он знаком напомнил Янчи об осторожности.

Цыган пожал плечами.

- Я ведь ни с кем не переписываюсь.

- Но ты хоть слышал о нем что-нибудь?

- Да, говорят, он попал в рабство. Жив ли, помер ли - не знаю. Наверно, помер, а то были бы вести о нем.

- Где ты служил у него?

- В Сигетваре.

Юноши переглянулись. Ни один из них не помнил цыгана. Правда, они недолго жили в Сигетваре, в этом комарином гнезде, а слуг и всякой челяди у Балинта Терека была уйма, всех не упомнишь.

Гергей внимательно всматривался в лицо цыгана и вдруг улыбнулся.

- Погоди… Вспомнил, вспомнил! Ты был когда-то невольником Юмурджака, и тебя освободил Добо.

Цыган уставился на Гергея, потом затряс головой.

- Не Добо меня освободил, а малый ребенок. Хотите - верьте, хотите - нет, но вызволил меня семилетний мальчик. А может, ему и семи лет не было. Вот оно, чудо господне! Гергеем звали того мальчика - я хорошо помню. Пусть Дэвла благословит этого ребенка, где бы он ни был. И конь и телега достались мне благодаря ему. Для него и берег я свой золотой, но потом понял, что это был ангел.

- А скажи, я не похож на твоего ангела?

Цыган недоверчиво покосился на Гергея.

- Никогда я не видал усатых ангелов.

- А вот посмотри, - сказал, улыбаясь, Гергей. - Я тот самый ангел и есть. Помню даже, что ты в тот день женился и жену твою звали Бешке. Встретились мы в лесу за Печем. И еще тебе из добычи досталось ружье.

У цыгана от удивления чуть глаза на лоб не полезли.

- Ой, благослови вас райский Дэвла, ваша милость молодой мой барич! Да размножатся ваши бесценные потомки, точно зернышки проса! Что за счастливый день нынче!

Он опустился на колени, обхватил ноги Гергея и поцеловал их.

- Ну, теперь уж я уверен, что мы не напрасно сюда приехали! - весело воскликнул Гергей.

- Добрая примета! - заметил и Мекчеи.

- Нам сопутствует какой-то добрый ангел! - обрадованно сказал Янчи Терек.

Они прилегли на траву. Гергей рассказал цыгану, зачем они приехали, и спросил:

- Скажи, как нам добраться до господина Балинта?

Цыган слушал Гергея: глаза его то сверкали, то весь он поникал. Он поцеловал руку Янчи, потом сказал, задумчиво покачав головой:

- Попасть в Стамбул можно. Пожалуй, и в Семибашенный замок попадем. Да только господина нашего стерегут сабли острые… - И, обхватив руками свою голову, точно баюкая ее, он запричитал, раскачиваясь: - Ой, бедный ты наш господин Балинт! Стерегут тебя в темнице! Кабы знал я, где ты томишься, кликнул бы тебя в оконце, поздоровался бы и сказал, что целую твои руки-ноги. Ты все у меня на уме. Вот и нынче я велю карты раскинуть, погадать, когда же освободится господин мой!..

Гергей и его друзья подождали, пока присмиреет воображение цыгана, потом попросили его все хорошенько обдумать.

- В город-то мы проберемся, - сказал цыган, - тем более сегодня. Сегодня в Стамбуле персидская панихида, и богомольцев в город собирается не меньше, чем у нас в Успенье. Да вот беда: в Семибашенный замок даже птица не залетит.

- Ладно, мы еще поглядим на этот Семибашенный замок! - гневно воскликнул Янчи. - Нам бы только в город попасть, а куда птица не залетит, туда мышка забежит.

Золотой Рог шириной равен Дунаю. Этот морской залив, изогнутый в виде рога, проходит посреди Константинополя и, оставляя город позади, доходит до самых лесов.

Выбравшись из лесу, наши путники поплыли по заливу в большой рыбачьей фелюге. На носу сидел Гергей, ибо одежда его больше всех напоминала турецкую; посреди фелюги на скамье устроился Мекчеи, тоже смахивавший на турка в своем красном одеянии; остальные приютились на дне лодки.

В сиянии заката башни минаретов тянулись ввысь, точно золотые колонны, сверкали золотом купола храмов, и все это отражалось в море.

- Да ведь тут как в сказке! - восхищалась Эва, сидевшая у ног Гергея.

- Красота несказанная! - согласился с нею Гергей. - Но это, душа моя, точно царство сказочного колдуна: дивные дворцы, а в них обитают чудовища и заколдованные создания.

- Волшебный город! - проговорил Мекчеи.

А Янчи сидел в лодке притихший и грустный. Ему стало почти приятно, когда он увидел среди дивной роскоши дворцов черное пятно.

- Что это за роща? Вон там, за домами, на склоне горы? - спросил он цыгана. - Одни тополя видно. Но какие здесь черные тополя растут! И какие высокие!

- Это, милостивый барич, не тополя, а кипарисы. И это не роща, а кладбище. Там хоронят своих покойников жители Перы[45]. Но лучше бы все турки лежали там!

Янчи закрыл глаза. Быть может, и его отец лежит в могиле под сумрачным кипарисом… Гергей замотал головой.

- Город расположен так же высоко, как у нас Буда на берегу Дуная. Только здесь две, а то и три горы.

- Вот не думал, что Стамбул стоит на холмах! - заметил Мекчеи. - Я полагал, что он построен на равнине, как Сегед или Дебрецен.

- Им легко было выстроить такой красивый город, - молвила Эва. - Разбойничья столица! Стащили в нее награбленное со всех концов света. Любопытно знать, в какой дом попало убранство дворца нашей королевы?

- Ты хочешь сказать - короля Матяша, душа моя? - поправил Гергей.

Он не любил королеву Изабеллу и хотел подчеркнуть, что убранство будайского замка привезли не из Польши.

Когда они подъехали к мосту, солнце уже закатилось. На мосту была толчея, суета.

- Сегодня на панихиде будет много народу, - сказал лодочник.

- Мы тоже на панихиду приехали, - ответил Гергей.

Янчи содрогнулся. Бледный, смотрел он на густую толпу, которая шла через мост в Стамбул.

Благодаря толчее пробрались и они в город.

Стражи, стоявшие на мосту, не обращали ни на кого внимания. Людской поток вынес наших путников на улицы Стамбула.

Они сами не знали, куда идут. Люди стремились куда-то вверх по трем улицам, затем остановились, и образовался затор. Так застревает во время ледохода какая-нибудь крупная льдина на Тисе, и тогда останавливаются, торосятся и другие льдины. Солдаты раздвинули толпу, расчищая путь для персидских паломников.

Гергей прижал к себе Эву. Остальных толпа оттерла к стене какого-то дома. Только глазами следили они друг за другом.

Вдруг в конце улицы вспыхнул такой яркий свет, словно сняли с неба солнце и понесли вместо фонаря. Появилась корзина из железных прутьев, величиной с бочку. Она разбрасывала искры. Корзину нес на саженном шесте могучий перс. В ней горели поленья толщиной в руку. Поленья были, очевидно, пропитаны нефтью. В ослепительном сиянии, разбрасываемом этим факелом, величественно шагали десять смуглых людей в траурных одеждах. Коротко подстриженные курчавые бороды и крутые подбородки свидетельствовали о том, что это персы.

Позади них мальчик вел белого коня в белом чепраке. На чепраке лежало седло, на седле - две сложенные крест-накрест сабли, а к седельной луке привязаны были за лапки два белых живых голубя.

Лошадь, голуби, сабли, чепрак - все было забрызгано кровью.

Вслед за конем шли другие люди в траурной одежде и тянули однообразную горестную песню, состоявшую всего из двух слов: «Хусейн! Хасан!»[46] - и короткого восклицания «Ху!»[47], которое сливалось с какими-то странными хлопками.

Процессия приблизилась, и тогда стало ясно, откуда доносятся эти звуки. Шли двумя вереницами персы в черных хламидах до пят, с обнаженной грудью. Головы у всех были повязаны черными платками, концы которых болтались сзади на шее.

Шагая по обеим сторонам улицы с кликами: «Хусейн! Хасан!» - они поднимали правую руку и, выкрикивая «Ху!», били себя в грудь кулаком возле сердца.

Шум и хлопки раздавались именно от этих ударов. Багровые и синие кровоподтеки доказывали, что богомольцы колотят себя в грудь самым нещадным образом. Персов этих было человек триста. Они то и дело останавливались и, только ударив себя в грудь, делали два-три шага вперед.

Над ними развевались разноцветные треугольные флаги, по большей части зеленые, но попадались также и черные, желтые и красные.

К древкам флагов и к шапкам персидских детей были прикреплены серебряные изображения руки - в память турецкого мученика Аббаса, которому отрезали руку за то, что он напоил водой Хусейна, когда враги схватили его после Кербелайской битвы.[48]

И с нарастающей силой звуки песни: «Хасан! Хусейн! Хасан! Ху!»

Факелы осветили еще одну черную группу людей, которые окружали верблюда, покрытого зеленой попоной. На спине верблюда стоял маленький шалаш из веток, а из него выглядывал мальчик. Видно было только лицо мальчика, да иногда между ветками высовывалась его рука, пригоршнями сыпавшая на людей в траурной одежде нечто вроде опилок.

Временами позади слышался какой-то странный лязг и грохот.

Вскоре подошла и другая траурная процессия. Участники ее тоже шагали по обеим сторонам улицы и тоже были одеты в черные хламиды. Но одеяние это было раскрыто на спине. Богомольцы держали в руках плети из цепей толщиной в палец. Плети были такие тяжелые, что их держали обеими руками, и при каждой строчке песни, закончив ее, персы ударяли себя по голой спине - то через левое, то через правое плечо.

Увидев окровавленные и усеянные волдырями спины этих людей, Эва ухватилась за одежду Гергея.

- Гергей, мне дурно…

- А ведь будет еще страшнее, - ответил Гергей. - Мне об этой панихиде говорил один невольник-турок. Я думал, что он сказку рассказывает.

- Но ребенка того не убьют?

- Не убьют. И голуби и ребенок - это все символы. В полночь перережут тесемки, которыми привязаны голуби. Голуби - это души Хасана и Хусейна. Их полет в небо будет сопровождаться благоговейными воплями богомольцев.

- А ребенок?

- Он изображает осиротевший персидский народ.

- Кто еще пройдет?

- Люди, которые будут ударять себя кончарами в голову.

И в самом деле, последовала новая кровавая процессия. Шли люди в белых полотняных рубахах до пят. Головы у всех были обриты. В правой руке каждый держал кончар. Левой рукой один цеплялся за пояс другого, чтобы не упасть от потери крови или чтобы поддержать товарища, если тот пошатнется.

Эти богомольцы тоже шагали по обеим сторонам улицы, и некоторые из них шатались. Лица у всех были серые. Среди взрослых шел и мальчик лет пятнадцати. Песня, напоминавшая заупокойный псалом, в устах этих персов превратилась в пронзительный вопль: «Хасан! Хусейн!..»

В конце каждой строфы песни при свете факелов сверкали кончары, и люди касались ими своей бритой головы.

Все обливались кровью. У некоторых кровь лилась ручьями по ушам и по носу, обагряя полотняные рубахи. Факелы шипели, пламя металось по ветру, и искры дождем падали на окровавленные головы.

- Хасан! Хусейн!..

В воздухе стоял тяжелый запах дымящейся крови.

Эва закрыла глаза.

- Страшно!

- Говорил же я тебе: оставайся дома. Такой путь женщине не по силам. Закрой глазки, козочка моя.

Эва тряхнула головой и открыла глаза.

- Вот нарочно буду смотреть!

И, побледнев, упорно глядела на кровавое богомолье.

Гергей был спокойней - он с детства привык к крови. «Да ведь это и не страшно, а скорее удивительно, что люди добровольно проливают свою кровь, - думал он. - И против таких людей почти сто лет беспрерывно бьется венгр!»

Он посмотрел через головы окровавленных людей на противоположную сторону улицы.

Странно, что мы всегда чувствуем, когда чьи-нибудь глаза пристально смотрят на нас.

Гергей взглянул прямо туда, откуда были устремлены на него глаза двух людей.

Один был с виду армянин - тот самый адрианопольский ага, солдаты которого с легкой руки Гергея взлетели на воздух.

Второй был Юмурджак.

Случилось это еще прошлым летом. Однажды утром Майлад поджидал Балинта Терека возле дверей.

- Большая новость! Ночью прибыли новые узники.

- Венгры? - удивленно спросил Балинт Терек.

- Не знаю еще. Когда утром отперли ворота, я слышал звон цепей во дворе. Я ведь различаю звон цепей каждого узника. Даже лежа в постели, узнаю, кто проходит мимо моих дверей.

- Я тоже.

- Утром я слышал незнакомый звон цепей. Привели не одного человека, а двоих, троих, может быть, и четверых. Они прошли по двору, гремя цепями. Но куда же их повели? Неужели в Таш-Чукуру?

Таш-Чукуру - это похожая на пещеру темница в Семибашенном замке, камера смертников, устроенная в подземелье, под Кровавой башней. Тот, кто попадает туда, очень скоро знакомится с высочайшими тайнами надзвездного мира.

Узники побрели в сад, где они обычно проводили время на прогулке. Но в этот день они не разглядывали, насколько подрос кустарник, не следили за облаками, плывущими в Венгрию. С беспокойством ждали они возможности повидать новых узников.

На ногах у них уже не было цепей. Несметные богатства, которые жена Терека переслала султану и пашам, не отперли двери темницы, но сняли кандалы с ног Балинта.

Оба узника были уже стары, а замок стерегли двести пятьдесят солдат вместе со своими семьями. Никому никогда еще не удавалось бежать из Семибашенного замка.

Внутренняя стража сменилась. Во дворе появился пузатый молодой бей и отдал распоряжения уходившим стражам.

- Трое пусть идут на камнедробилку, - говорил он, тяжело дыша, точно жирная утка. - Да, трое пусть пойдут на камнедробилку и дробят камни.

Он назвал троих назначенных солдат по именам, затем обратился к двум низкорослым солдатам:

- Возвращайтесь через час, - займетесь уборкой арсенала. А вы…

Балинту Тереку не терпелось, чтобы бей закончил свои распоряжения, и он, будто прогуливаясь, подошел поближе.

- Доброе утро, Вели-бей! Как ты спал?

- Спасибо. Плохо спал. Нынче подняли меня спозаранку. Из Венгрии прибыли три новых узника.

- Уж не монаха ли сюда привезли?

- Нет, какого-то барина. И он ужасно настойчивый! Впрочем, он, может быть, и не барин, а нищий. На нем даже приличной рубахи нет. Сообщают, что он подстерег будайского пашу и ограбил.

- Будайского пашу?

- Да. С ним привезли и двоих его сыновей.

- А как его зовут?

- Я записал, да не помню. У вас у всех такие чудные имена, разве упомнишь!

Бей кивнул головой, повернулся и пошел, вероятно, собираясь снова завалиться спать.

Балинт Терек в полном смятении вернулся в сад и сел на скамейку рядом с Майладом.

- Напал на будайского пашу? Кто же это может быть?

- Нищий? - размышлял и Майлад. - Будь он нищим, его не привезли бы сюда.

- Кто бы он ни был, но первым делом я дам ему одежду.

Узники размышляли и строили всякие догадки до самого обеда. Перечислили фамилии многих и многих венгерских и эрдейских вельмож, но пришли к заключению, что ни один из носителей этих имен не посмел бы так обойтись с будайским пашой - ведь паша ездит в сопровождении большой свиты.

- Кто это может быть?

Наконец, в час обеда, которым их кормили за общим столом, накрывавшимся на теневой стороне внутреннего двора, появился новый узник.

Оба венгра смотрели во все глаза. Но пришелец был им незнаком. Какой-то низенький и коренастый смуглый человек с проседью и с небольшой лысиной на макушке. Одет он был в изодранный венгерский холщовый костюм. Рядом с ним шли двое юношей, одетых чуть получше. Одному на вид было лет двадцать, другому - двадцать пять. По чертам лица можно было заключить, что меж собой они братья, а старику - сыновья, хотя оба были на голову выше отца.

На ноги старику уже надели те же легкие стальные кандалы, которые проносил два года Балинт Терек. От долгого употребления они блестели, словно серебро.

Майлад поспешил навстречу узнику. Он не знал его, но видел, что это венгр. Балинт, глубоко растроганный, стоял у стола и пристально смотрел на старика.

Майлад, не в силах произнести ни слова, обнял его.

- Брат мой…

Но Балинт стоял неподвижно и вдруг крикнул, дрожа от волнения:

- Кто ты?

Старик опустил голову и пробормотал еле слышно:

- Ласло Морэ.

Балинт отпрянул, словно от удара, отвернулся и сел на место.

Отшатнулся от нового узника и Майлад.

Юноши, опечаленные, стояли за спиной отца.

- Здесь будет ваше место, господа, - распорядился Вели-бей, указав на тот конец стола, против которого сидел обычно Балинт Терек.

Балинт Терек встал и отчеканил:

- Если их будут кормить за этим столом, я тут есть не стану! - и, обернувшись к слуге, стоявшему у него за спиной, сказал: - Принеси мне тарелку в комнату.

Майлад постоял секунду в нерешительности, потом и он приказал своему слуге:

- Неси и мою тарелку, - и пошел вслед за Балинтом Тереком.

Вели-бей пожал плечами и, бросив взгляд на Морэ, спросил:

- Почему они презирают тебя?

Морэ мрачно смотрел вслед уходившим.

- Потому что они венгры.

- А ты разве не венгр?

Морэ пожал плечами.

- То-то и оно, что венгр. Два венгра еще могут ужиться, но трое уж непременно поцапаются.

Две недели Балинт Терек не выходил из своей комнаты, даже не гулял во дворе. Так же поступал и Майлад. Он слушал рассуждения Балинта Терека о новой вере, которую распространили знаменитый Мартин Лютер и Жан Кальвин.

- Это и есть истинная христианская вера, а не та римско-латинская, которая распространилась по всему свету, - говорил Балинт Терек.

Наконец и Майлад перешел в новую веру. Написал даже в письме своему сыну Габору, чтобы он дома призадумался над этим учением.

Но уж очень им надоело сидеть в четырех стенах. Однажды Балинт Терек сказал:

- Пойдем спустимся в сад.

- Да ведь там этот разбойник!

- Может, его и нет в саду.

- А если он там?

- Ну и пусть себе! Мы с ним разговаривать не станем. А гулять в саду мы имеем такое же право, как и он.

Майлад улыбнулся.

- Право? Стало быть, у нас есть какие-то права?

Балинт усмехнулся.

- Есть, конечно, пес их дери. Мы ведь старожилы, а этот Ласло Морэ только две недели назад приехал.

И они спустились в сад.

Под платаном сидел персидский принц - тоже давний узник, как и они, да еще какой-то азиатский царек, почти отупевший от горя и скуки. Он играл с персом в шахматы. Вот уже много лет они с утра до вечера играли в шахматы, не перекидываясь при этом ни единым словом.

Балинту и Майладу оба шахматиста были так же хорошо знакомы, как Мраморные ворота, белевшие между Кровавой и Золотой башнями, или как огромного роста знатный курд, которого за грубые слова в адрес султана недавно заковали в тяжелейшие цепи. Поникнув головой, сидел он с утра до вечера у зарешеченной двери в темнице Кровавой башни либо лежал, изнемогая от тяжести цепей. А взглядом он с завистью следил за узниками, которые прогуливались между кустарниками.

Балинт и Майлад не обратили бы даже внимания на шахматистов, если бы им не бросилось в глаза, что позади них сидит какое-то новое лицо и наблюдает за игрой.

Кто этот старый низенький турок в желтом кафтане? И почему он ходит с непокрытой головой? Им никогда еще не приходилось видеть турка без чалмы, разве только когда он умывается или бреется.

При звуке шагов пленных венгерских вельмож человек в желтом кафтане обернулся.

Это был Морэ.

Он встал и отошел от играющих. На лице его уже не было выражения усталости, как в первый день, когда он казался еле живым. Крохотные черные глазки его быстро моргали, походка была твердой, почти молодой.

Скрестив руки на груди, он подошел к вельможам.

- За что вы ненавидите меня? - спросил он, и глаза его метали искры. - Чем вы лучше меня? Тем, что богаче? Здесь богатство ни к чему! Или вы гордитесь своей родовитостью? Мой род такой же древний, как и у вас…

- Ты был разбойником! - рявкнул Балинт Терек.

- А вы не были разбойниками? Разве ваши лапы не тянулись во все стороны за чужим добром? Разве вы не дрались друг с другом? Не поворачивались, точно флюгеры, то к Яношу, то к Фердинанду? Вы подпевали тому, кто вам больше платил!

Майлад взял Балинта за руку.

- Пойдем отсюда, не связывайся.

- Не пойду! - отдернув руку, сказал Балинт. - Ни перед человеком, ни перед псом я не отступаю.

Увидев, что от ворот идет Вели-бей, он сел на скамью, пытаясь унять свой гнев. Бей шел вместе с турецким муллой и сыновьями Морэ. Оба сына тоже были в турецкой одежде, только без тюрбанов. Как и их отец, они ходили с непокрытой головой.

Майлад уселся рядом с Балинтом Тереком.

Морэ стал перед ними, расставив ноги, и, подбоченившись, продолжал препираться:

- Я участвовал в сражении, когда сокрушили Дердя Дожу. Я дрался в Мохачской битве, где двадцать четыре тысячи венгров пролили кровь за отчизну…

- Я тоже был там, - оборвал его Майлад, - но не для того, чтобы хвастаться этим.

- А если ты участвовал в том кровавом крещении, то должен знать, что все уцелевшие в бою под Мохачем считают друг друга братьями.

- Нет уж, пусть разбойник с большой дороги не считает меня своим братом! - закричал Майлад, покраснев. - Знаю я, почему снесли твой палотайский замок!

- Может, и знаешь, зато не знаешь, почему снесли Нану. Не знаешь, что вся Венгрия лежит у ног будайского паши. И только я, Ласло Морэ, не побоялся ему крикнуть: «Ты не нам, а псам указ, гололобый!» Годы дрался я со своей маленькой дружиной против турок. Не Фердинанд дрался и не почтенное венгерское дворянство, а я, Ласло Морэ. В прошлом году я разбил турецкое войско, направлявшееся в Белград, - я, Ласло Морэ, которого вы величаете грабителем и разбойником. - Он передохнул, потом, размахивая руками, продолжал: - Было бы у меня столько денег, сколько у Иштвана Майлада, было бы у меня столько добра, замков и челяди, как у Балинта Терека, было бы у меня столько солдат, как у того, кто носит на голове корону в качестве украшения, - тогда меня, Ласло Морэ, чествовала бы нынче Венгрия как своего освободителя. Но так как у меня мало было солдат, мало денег, то басурманы оттеснили меня в Нану и снесли, проклятые, мой замок до основания…

Подошел Вели-бей.

- Не знаю, из-за чего вы тут пререкаетесь, но, несомненно, прав Селим. Он ближе к кладезю истины, чем вы, неверные.

- Какой Селим? - изумленно спросил Балинт Терек.

- Селим, которого еще несколько дней назад на языке неверных звали Ласло Морэ, - ответил Вели-бей.

Балинт Терек откинулся назад и презрительно захохотал.

- Вот как! Селим!.. И он еще разглагольствует о любви к отчизне! Прочь от меня, басурманин, песий сын!

Не подскочи к ним Вели-бей, Балинт ударил бы изменника.

- Неверная свинья! - заорал бей на Балинта. - Сейчас же закую тебя в кандалы!

Балинт Терек вскинул голову, как горячий конь, которого ударили между глаз. Глаза его горели огнем. Бог знает, что он натворил бы, не оттащи его Майлад.

Бей презрительно посмотрел им вслед. Но вспомнил, видно, о своем кармане и прекратил грубые речи. Затем обернулся к Морэ и громко, чтобы слышали его противники, сказал:

- Султан, наш милостивый повелитель, рад был услышать, что ты вступаешь в стан правоверных, и прислал вот этого почтенного священника, дабы он принес тебе свет пророка, имя которого благословенно во веки веков.

- Пойдем к себе! - задыхаясь, хрипел Балинт Терек. - Пойдем отсюда, мой добрый друг Майлад!

На обратном пути Вели-бей с ужасом выслушал рассказ Балинта Терека о тайной его беседе с султаном.

- Безумный человек! - воскликнул он. - Даю голову на отсечение, нынче ночью ты уже будешь спать в Кровавой башне.

И до самой полуночи Вели-бей торчал во дворе, ожидая распоряжений султана.

Но ни в ту, ни в следующую ночь, ни в последующие дни и ночи не поступало никаких распоряжений - ни письменных, ни устных.

Неделю спустя старый шейх-уль-ислам удостоил Еди-кулу своим милостивым посещением. Он приехал без всякой торжественности, один, словно рядовой священник. Вели-бей от удивления чуть не рухнул на землю.

- Здесь есть какой-то знатный гяур, - сказал великий муфтий, - зовут его Балинт Терек.

- Да, - произнес бей с поклоном.

- Падишаху, да ниспошлет ему аллах долголетие, полюбилась мысль назначить этого венгра правителем наших венгерских владений. А неверный пес не желает обратиться в нашу веру.

- Собака!

- Я попросил падишаха, да ниспошлет ему аллах долголетие, разрешить мне взглянуть на этого узника. Быть может, мне удастся сделать что-нибудь. Ты ведь знаешь, сын мой, что я старый и опытный человек.

- Ты мудрый из мудрейших, высокочтимый шейх, Соломон нашего времени!

- Мне думается, каждый узел можно развязать, нужно лишь взяться за дело спокойно и с умом. Быть может, гяур смягчится, если я сам принесу ему свет пророка. Сперва он будет только слушать меня, а потом и сам не заметит, как в сердце его западут первые семена правой веры.

- Он человек довольно смышленый.

- Видишь ли, сын мой, если мы обратим этого злого нечестивца в правую веру, то доставим радость падишаху.

И, кивая головами, они вместе произнесли:

- Да ниспошлет ему аллах долголетие!

Еще не успело кончиться персидское погребальное шествие, как Гергей схватил Эву за руку и двинулся вперед. Он протиснулся в толпу, бросив по дороге цыгану и Мекчеи:

- Идемте! Беда!

Теперь впереди шел широкоплечий Мекчеи, прокладывая в толпе дорогу себе и своим товарищам. Юмурджак и ага топтались на той стороне улицы. Они не могли пройти сквозь ряды священной процессии. Их не пропустили бы солдаты, наблюдавшие за порядком, да и кончары, которыми в религиозном экстазе размахивали персы, тоже обратились бы против них.

Сунниты и шииты ненавидят друг друга. Шииты считают, что современные служители Мохамеда - сунниты - незаконно захватили власть. А турки считают персов еретиками.

Наконец наши путешественники выбрались из толпы и соединились на какой-то узкой и темной улочке.

Только тогда Гергей мог заговорить:

- Бежим! Я видел агу и Юмурджака. Они пришли с солдатами!

И беглецы ринулись во тьму. Впереди всех несся цыган, хотя не знал даже, кого и чего надо опасаться.

Он наткнулся на спящих собак и, перекувырнувшись, упал. Одна собака взвизгнула, остальные в испуге бросились врассыпную.

Ведь известно, что Стамбул - собачий рай. Там либо нет дворов, либо дворами служат крыши домов - так что собакам нигде нет пристанища. Рыжие псы, похожие на лисиц, иногда сотнями заполняют улицы. Турки их не трогают. Напротив, если какая-нибудь сука щенится, для нее бросают у дверей дома тряпку или рогожу. Псы чистят и убирают улицы Стамбула. По утрам каждый турок опоражнивает возле двери своего дома четырехугольный мусорный ящик. Собаки съедают отбросы, пожирают все, кроме стекла и железа. И псы в Стамбуле вовсе не безобразные и не дикие. Свистни любому - он весело вильнет хвостом. Погладь его - он обрадуется.

Когда цыган упал, вся компания остановилась перевести дух. Гергей засмеялся.

- Черт тебя побери, Шаркези! Что ты мчишься как угорелый!

- Да ведь за нами гонятся! - запыхавшись, отвечал цыган, с трудом поднимаясь на ноги.

- Никто уже не гонится. Погоди, послушаем.

На улице было тихо. Только издали доносилось благоговейное пение персов. Все навострили уши.

- Дальше я не побегу, - сказал Мекчеи с досадой. - Если кто нападет, всажу в него клинок.

Но никто не показывался.

- Потеряли наш след, - рассудил Гергей. - Друг мой Шаркези, где же мы переночуем?

Цыган взглянул на небо.

- Сейчас взойдет луна. У меня тут один знакомый держит корчму. У него можно переночевать. Да только живет он далеконько, за Еди-кулой.

Янчи оживился.

- Идти к нему надо мимо Еди-кулы?

- Да, - ответил цыган. - Корчма оттуда на расстоянии полета стрелы.

- Ты говоришь, сейчас луна взойдет?

- Вот-вот взойдет. Вы, барич, не видите разве, как светлеет край неба? Надо поторапливаться. Корчмарь этот - грек. Скупает у нас краденое. За хорошие деньги он и одежду продаст.

- А мы не могли бы взглянуть поближе на Еди-кулу? - спросил Янчи с дрожью в голосе. - Может быть…

- Ночью-то?

- Ночью. Ох, мне так хочется!..

- Можно, коли уж так не терпится. - Цыган пожал плечами. - Только бы нас не поймали.

И он пошел впереди, осторожно переступая через развалившихся на дороге собак. Когда же засияла луна, он повел всех по той стороне улицы, где стлалась тень.

Спящие дома, спящие улицы. Изредка слышится тявканье собак. Нигде ни души.

Луна осветила маленькие деревянные дома. Все они одинаковые, двухэтажные. На верхнем этаже - два крохотных зарешеченных оконца; решетки тоже деревянные. Это окна гаремов. Иной раз попадается и каменная постройка, а дальше опять бесконечные ряды деревянных лачуг.

Цыган на минуту остановился у какого-то дома и подал спутникам знак: стойте тихонько. В доме плакал ребенок. Стекол в окнах, конечно, не было, и ясно слышался мужской голос, а затем раздраженный окрик женщины:

- Замолчи! Хуняди идет![49]

Ребенок замолчал. Наши путники торопливо прошли мимо.

Еще не было полуночи, когда за каким-то поворотом перед ними вдруг засверкало звездное море.

Цыган снова прислушался.

- Сядем в лодку, - тихо сказал он, - если, конечно, раздобудем ее, и объедем Еди-кулу. Корчма стоит по ту сторону замка.

- Стало быть, турки и в Стамбуле пьют? - спросил Гергей с улыбкой.

- В этой корчме пьют и турки, - махнул рукой цыган. - Там есть отдельная комната, где они тайком выпивают.

Шаркези ходил по песчаному берегу, что-то отыскивая, наконец возле одной сваи нашел лодку. Лодка была до половины вытащена на берег, а может быть, отлив оставил ее на берегу.

Вдруг из-за угла, словно летучая мышь, выскочила женщина в коричневом платье и побежала по берегу к цыгану.

Цыган глянул на нее с изумлением.

- Ты здесь, Черхан?

Это была дочь старейшины.

- А где дэли? - тревожно спросила она, переводя дыхание.

Цыган указал рукой на Гергея и его товарищей, стоявших начеку в тени.

Девушка обернулась и, схватив Эву за руку, зашептала:

- Вам грозит опасность. За вами по следу гонятся двадцать сипахи и ага с лицом ворона.

Эва посмотрела на Гергея. Она не понимала, что говорит цыганка.

- Как только вы ушли, - продолжала девушка, - к нам нагрянул ага. Его солдаты все раскидали, все перерыли в шатрах. Саблей били моего отца, чтобы он сказал, где вы. Даже в пещере искали вас.

- И вы навели их на наш след?

- Что ты! Ведь и Шаркези пошел с вами, уж ради него и то бы так не сделали.

- От души сказано! - улыбнулся Гергей. - Но мы уже встретились с ними.

- Да они же гонятся за вами по пятам. Того и гляди, настигнут. Торопитесь! Бегите!

Шаркези отвязывал лодку.

- Садитесь живей!

- Море освещено луной, - тревожно сказала цыганка.

- Не беда, - ответил Гергей. - Если даже и увидят нас, то не скоро еще лодку достанут. Другой-то лодки нет на берегу. - И он бросился к лодке: - Идите!

Луна озаряла море и высокие стены крепости. Четыре средние башни высились в лунной ночи черными силуэтами, точно четыре великана в островерхих колпаках.

Когда друзья подбежали к лодке, со стороны улицы послышались топот и бряцанье оружия.

- Идут! - всполошилась Черхан.

Быстрее лягушек прыгнули в лодку двое цыган. Да и наши путники тоже не мешкали.

- Лодка мала, - с беспокойством заметил Гергей.

Мекчеи выхватил весла из рук цыгана и сорвал с них ремешки.

- Садитесь!

- Отчаливай! - крикнул Гергей.

Но Мекчеи стоял, расставив ноги, и с поднятыми веслами поджидал турка, который, опередив шагов на сто своих товарищей, мчался прямо на них.

- Иди, иди, дервиш! - заорал в ярости Мекчеи. - Иди!

Юмурджак отпрянул. В руке его сверкнул кончар.

- Ну что ж ты? Иди! - подбодрял его Мекчеи.

И он не только не оттолкнул от берега лодку, а выскочил из нее и кинулся с веслом на Юмурджака.

Дервиш повернул назад и бросился наутек.

- Мекчеи, садись скорей! - воскликнул с нетерпением Янчи Терек. - Ведь они сейчас нападут на нас.

Мекчеи спокойно направился к лодке и одним рывком оттолкнул ее от берега. Но тут подоспели преследователи, и злобные вопли понеслись вслед лодке, закачавшейся на волнах.

Груз действительно оказался велик. Борта лодки только чуть-чуть поднимались над водой. Чтобы не зачерпнуть воды, пришлось сидеть неподвижно.

Сипахи бегали взад и вперед по берегу, стараясь разыскать лодку.

- Кайикчи![50] Кайикчи! - кричали они. - Эй, кайикчи!

Мекчеи обернулся к цыгану.

- Куда плыть?

Цыган притулился на корме, лязгая зубами от страха. Он едва был в силах ответить.

- О-о-об-б-бъедем замок, ми-милостивый господин витязь!

- А что там, за этим замком?

- Ни-ничего.

- Лес, поле?

- С-сады, ку-кустарники…

Гергей греб сильными, ровными взмахами.

Цыганка вскрикнула со стоном:

- Нашли лодку!

И правда, от берега отчалила лодка. В ней сидело шесть человек, но и у них была только одна пара весел.

Остальные турки разбежались - должно быть, в поисках другой лодки.

- Пусти меня на свое место, - сказал Мекчеи Гергею, - я сильней тебя. Сколько нас народу?

- Ой, ой, ой! - У цыгана зуб на зуб не попадал.

Беглецы молча плыли на восток.

Лодка турок следовала за ними.

- Если остальные турки не пустятся вдогонку, мы сразимся, - рассуждал Мекчеи. - Я встречу их веслом, а вы уж чем бог послал.

- Здесь едва ли можно сразиться, - сказал Гергей. - Нагонят нас - обе лодки перевернутся. Предлагаю ехать к Скутари.

- А кто из нас не умеет плавать?

- Я, ваша милость, не умею, - ответил цыган, дрожа всем телом.

- Если перевернемся, цепляйся за нос лодки.

- Нет, Пишта, так дело не пойдет, - возразил Гергей, замотав головой. - Греби к берегу. Надо выехать на такое место, где вода по пояс, чтобы можно было встать на ноги. Меряй веслом глубину.

- А потом что?

- У меня с собой два фунта пороха. Я смочу его и зажгу. Как только турки настигнут нас, сразу швырну в них. Тогда ты выскакивай из лодки, за тобой я, потом Янчи и Мати. Турки растеряются, и мы расправимся с ними поодиночке. - Он протянул цыгану трут и кремень: - Шаркези, высекай огонь.

Мекчеи молча повернул к азиатскому берегу. Но до него было еще далеко: грести пришлось больше часу. Все сидели в лодке безмолвно. Мекчеи греб попеременно с Мати. Иногда он глубоко, по самую рукоятку, погружал весло в воду, но дно не нащупывалось.

Турки с воплями неслись за ними.

Гергей намочил руку и, раскатав на спине Шаркези порох, сделал из него черную лепешку толщиной с палец.

- Ну, а теперь, Эва, подбавь в середину сухого.

Эва отвернула роговую пробку пороховницы и насыпала на лепешку сухого пороху.

Гергей сложил лепешку и скатал из нее шар, потом завязал его в платок, отогнув только один уголок, чтобы можно было поджечь порох.

- Дно! - сказал вдруг Мекчеи, хотя они заехали чуть-чуть дальше середины пролива.

Мекчеи поработал на славу. Турки почти не приблизились к ним - лодка их шла на таком расстоянии, на какое сильный юноша может кинуть по воде плоский камешек.

- Шаркези, трут загорелся?

- Загорелся.

- Держи его. А ты, Мекчеи, греби потише. Поверни лодку так, чтобы встать к ним бортом. Только смотри, чтобы они не наехали на нас. Если разгонят лодку, пусть уж лучше пронесутся мимо.

- Не бойся, поверну.

- Когда будем от них шагах в десяти, цыган пусть соскользнет с носа лодки в воду. Цыганка тоже. И ты, пожалуй, Эва, но только в тот миг, когда я брошу порох. Они не должны знать, что здесь вода только по пояс. Пусть поплавают на здоровье! - Гергей потуже стянул платок, пустив в ход даже зубы. Потом продолжал: - Если огонь выбросит их из лодки, ты, Мекчеи, оставайся здесь с веслом. Мы с Янчи прыгнем в воду и вдвоем будем бить пловцов. Если они очень растеряются, пусть Мати захватит их лодку и рубит того, кто уцепится за нее.

- А я? - спросил цыган.

- Вы трое держите нашу лодку, чтобы Мекчеи не перевернулся. - Гергей наклонился к Эве и шепнул на ухо: - Спустись в воду с той стороны и подлезь под лодку, чтобы порох не обжег тебе лицо. Потом хватай второе весло и бей ближайшего турка. Весло все же длиннее сабли.

Турки заметили, что расстояние между лодками сокращается, и торжествующими воплями выразили свою уверенность в победе.

Когда между лодками оставалось шагов тридцать, Мекчеи опустил весло в воду.

- Вода по пояс.

- Стой! - скомандовал Гергей и поднялся со скамейки. - Шаркези, давай трут. - И он крикнул туркам: - Вам что надо?

- Сейчас узнаешь! - ответили турки с язвительным смехом.

Гергей передал трут и порох Эве, а сам снял с лодки доску, служившую сиденьем.

В руках у турок сабли, в зубах кинжалы. В лодке настала напряженная тишина, только весла с громким плеском рассекали воду.

Вот турки уже подплывают. Гергей кинул доску в воду навстречу турецкой лодке. Доска шлепнулась. Турка, сидевшего на веслах, обдало брызгами. Он перестал грести и обернулся посмотреть, что там упало в воду.

Лодка сама подплыла ближе.

Когда расстояние уменьшилось до пятнадцати шагов, Гергей поднес трут к пороху. Порох зашипел, разгораясь.

Гергей подождал чуть-чуть и точным движением метнул порох прямо в лодку к туркам.

Прилетевший огненный змей заставил турок отпрянуть. В следующий миг лодка превратилась в пылающий фонтан. С невероятным треском взвился трехсаженный язык пламени.

- Эй вах![51]

Лодка перевернулась.

Все шестеро турок попадали в воду.

- Вперед! - крикнул Гергей, стоя по колено в воде. Но от вспыхнувшего пламени и у них замелькали искры перед глазами. Никто ничего не видел. Прошло некоторое время, пока Гергей различил первого турка. Тот как раз ударил по их лодке. От сильного толчка упал в воду Мекчеи.

Гергей рубанул турка и почувствовал, что сабля его коснулась кости.

- Бей их! - крикнул он.

Друзья его, хотя и наполовину ослепленные, тоже яростно сражались.

Когда к ним вернулось зрение, они увидели, что Мекчеи отчаянно борется в воде с плечистым турком. Гергей размахнулся и изо всех сил ударил турка по голове. Но у турка башка крепкая. Он повернулся и так стукнул Гергея по плечу, что едва не сбил его с ног. Тут Мекчеи вцепился в турка, схватив его за шею, погрузил в воду и держал до тех пор, пока тот не захлебнулся.

Однажды в майский послеобеденный час перед воротами Семибашенного замка появилось пять итальянцев: трое юношей в желтой бархатной одежде и две девушки в коротких юбках. Один из юношей и девушка держали в руках лютни, вторая девушка несла под мышкой бубен.

Страж, стоявший в тени под воротами, дремал, приподнимая веки только тогда, когда возле него слышался топот солдатских башмаков. Но чужестранцев он все же заметил и взял пику наперевес.

- Стой!

- Мы итальянские певцы. Идем к господину коменданту.

- Нельзя.

- А нам нужно.

- Нельзя.

- Почему же нельзя?

- Он переезжает.

Человек шесть солдат стояли и сидели на корточках у стены. Старуха-цыганка гадала им, встряхивая в решете пестрые зерна фасоли.

Одна из девушек - та, что была помоложе, - смело подошла к цыганке и окликнула ее:

- Лалака! Стража не пускает нас. Пошли кого-нибудь к Вели-бею сказать, что мы ему подарок принесли.

Цыганка дошла как раз до самого интересного места в своем гадании. Она разделила фасоль на пять кучек и залопотала солдату:

- Вот теперь и показалось твое счастье! Да только я ничего не скажу, пока ты не пойдешь к Вели-бею и не доложишь, что пришли итальянцы, принесли ему подарок.

Солдат даже раскраснелся от любопытства. Почесав в затылке, он встал и поспешно направился в замок.

Не прошло и десяти минут, как он вернулся и подал знак итальянцам.

- Идите за мной.

Шагая впереди итальянцев, он повел их через сумрачный проход, потом через оранжерею, мимо мельницы с большим колесом и через огород, где на грядках зеленели кустики салата.

Солдат сорвал вилок салата и тут же принялся уплетать его. Он угостил и девушек.

- Ешьте. Хороший салат. Латук.

Цыганка взяла листик и предложила своей подруге.

- Спасибо, Черхан, не хочется.

- Да ешь же! Вкусно.

- Знаю, что вкусно, но только мы не привыкли его так есть.

- А как же? С солью?

- С солью и с жареными цыплятами.

Один из итальянцев служил девушкам переводчиком. Но так как болтушки щебетали без умолку, а толмач иногда отворачивался, то одна из девушек то и дело окликала его:

- Гергей, что сказала Черхан?

- Сад был разбит между двумя высокими кирпичными стенами. Крепость была обнесена двойной стеной, а две средние башни были еще особо огорожены.

- У всех башен тоже двойные стены, - объяснила Гергею цыганка. - Один стражник как-то рассказывал в корчме, что эти башни битком набиты золотом и серебром. Ему пришлось там полы подметать, и он заглянул в замочную скважину.

- Потому и стережет их столько солдат, - заметил грустный Янчи.

Юноша был взволнован больше всех: то краснел, то бледнел, беспокойно озирался, ко всему прислушивался.

Они дошли до жилья Вели-бея. Здесь, возле крепостной стены, стоял лишь один этот дом да поставлены были в пятидесяти шагах друг от друга большие пушки. Возле пушек лежали горки ржавых ядер величиной с арбуз.

Во дворе бея повсюду были раскиданы кованые сундуки и свернутые полотнища красного шатра. На дорожках, посыпанных гравием, даже на цветочных клумбах - везде разбросано было оружие, походная мебель и ковры. Видно, Вели-бей нисколько не заботился о своем преемнике.

Десять - пятнадцать солдат укладывали сундуки.

Бей стоял между ними, уплетая латук, - он ел салат, как коза ест траву, а вовсе не в качестве гарнира к жареным цыплятам.

Кивнув итальянцам, он сел на колесо пушки, дуло которой смотрело за стену, и, продолжая жевать салат, весело спросил:

- Ну, что вам нужно?

Гергей выступил вперед. Держа шляпу в руке, он заговорил по-турецки:

- Эфенди, мы итальянские певцы. Ночью рыбачили неподалеку от крепости. Видишь ли, господин, мы бедны, и вечерами нам приходится рыбачить. Но этой ночью мы поймали не только рыбу. Когда вытянули сеть, в ней что-то блеснуло. Посмотрели - а там прекрасная золотая тарелка…

- Что за чертовщина!

- Соблаговоли взглянуть. Видел ли ты что-нибудь прекраснее такого блюдечка?

Гергей сунул руку за пазуху и вытащил золотую тарелочку, на донышке которой были вычеканены женские фигуры - резвящиеся наяды.

- Машаллах![52] - пролепетал бей, вытаращив глаза от удовольствия.

- Мы и сами такой красоты никогда не видели, - продолжал Гергей. - Вот и подумали: что же нам делать с тарелочкой? Продавать станем - скажут: украли, и тогда беды не оберешься. А не продадим - так к чему золотая тарелка людям, когда им есть нечего!

Бей повертел тарелку, даже взвесил на руке.

- Это не золото, а позолоченное серебро.

- А такие произведения искусства всегда делают из серебра.

- Но почему вы именно мне ее принесли?

- Вот про это я и хотел рассказать, господин бей. Когда мы размышляли, что делать с тарелкой, нам пришло в голову, что здесь, в Семибашенном замке, заточен наш благодетель, один венгерский вельможа. В детстве мы вместе с младшим братом были у него рабами…

Бей с улыбкой рассматривал тарелку.

- И хорошо он с вами обходился?

- Учил нас и любил, словно родных детей. Вот мы и подумали: попросим-ка у тебя разрешения спеть ему песню.

- И ради этого принесли мне тарелку?

- Да.

Бей снова улыбнулся, глядя на тарелку, потом спрятал ее за пазуху.

- А вы хорошо поете? Дайте-ка я послушаю вас.

Пятеро итальянцев тут же встали в кружок, двое ударили по струнам лютни, и все вместе начали:

У девушек голоса звучали точно скрипки, у Гергея и Янчи - как флейты, у Мекчеи - словно виолончель.

Бей перестал жевать салат и весь обратился в слух.

- Ангелы вы или джинны? - спросил он.

Певцы вместо ответа завели веселую плясовую. Цыганка выскочила на середину и, потрясая бубном, завертелась, закружилась перед беем.

Бей встал.

- Смотрел бы я на вас три дня и три ночи, но завтра утром я должен отправиться в Венгрию. Поедемте со мной. Хотите - прямо отсюда поедем вместе, хотите - присоединяйтесь по дороге. Пока не покинете меня, всегда будете сыты, одеты и обуты. Денег вам дам. И при мне не будете знать никаких забот.

Итальянцы нерешительно переглянулись.

- Господин, - ответил Гергей, - мы должны друг с другом посоветоваться. А прежде ты разреши то, о чем мы тебя просили.

- Охотно. Но к кому же вы проситесь?

- К господину Балинту Тереку.

Бей развел руками.

- К Тереку? Это трудно. Он сейчас в стофунтовых.

- Что это такое - стофунтовые?

Бей досадливо махнул рукой.

- Он грубо обошелся с главным муфтием…

На расстоянии полета стрелы от Еди-кулы, позади армянской больницы, одиноко стоит захудалая корчма.

В давние времена, когда Константинополь еще назывался Византией, это был, вероятно, загородный дом, красивая мраморная вилла. Но, увы, время и землетрясения сокрушают даже мраморные плиты, обламывают алебастровые балюстрады террас и каменные цветы на наличниках окон, разрушают лестницы, а ветер заносит в трещины колонн семена сорных трав.

Вилла превратилась в кабачок. Навещали этот кабачок самые разношерстные посетители. Хозяин - звали его Мильциад - пополнял свои доходы скупкой краденого. Мильциад и снабдил наших путников итальянской одеждой, предоставил им кров и продал за хорошие деньги позолоченную тарелку.

Так как представление в Еди-куле окончилось неудачей, артисты чуть не попали в беду. Солдат тут же доложил бею, что итальянцы, очевидно, родственники узника, так как плачут возле него. Но бею было уже не до Еди-кулы. Все его мысли были заняты венгерским округом (по-турецки - вилайетом), куда его посылали. В Еди-куле он и сам, в сущности, был узником: жил в крепостных стенах и только раз в год имел право выйти на молебен в храм Айя-София.

- Осел! - выругал он солдата. - Итальянцы были рабами того господина, а сейчас они мои рабы!

Бей как раз укладывал в сундук свою красивую порфировую чернильницу. Он вынул из нее тростниковое перо, обмакнул его в губку с чернилами и, написав на листочке пергамента величиной с ладонь несколько строк, протянул его обомлевшему солдату.

- На! Передай итальянцам и выведи их за ворота. Смотри, чтобы их никто не тронул.

Гергей тут же прочел бумажку, как только ему сунули ее в руки. В ней значилось:

«Предъявители сего, пять итальянских певцов, состоят в моей дружине. Настоящий темесюк выдан мною для того, чтобы их никто не трогал, когда они не находятся при мне.

Вели-бей».

Нанять судно было легко. Они выбрали в Золотом Роге четырехвесельную греческую фелюгу, зафрахтовав ее до самого Текирдага, который был в двадцати четырех часах пути от Константинополя. Корабельщику принесли оранжевый флаг и дали в задаток два золотых. Вскоре после обеда лодка уже стояла там, куда ее привел Гергей. Флаг подняли за два часа до заката.

Гергей побежал в корчму. Турка разбудили и сказали, что бей велел ему пойти и встать на берегу у корабля, поднявшего оранжевый флаг.

У турка все еще не прошел дурман. Шаркези пришлось проводить его. И бедняга, шатаясь, поплелся в своем желтом тюрбане. Он не мог сообразить, утро ли, вечер ли, и запомнил только одно: бей велел ему подойти к какому-то судну на берегу.

Гергей и его друзья шли все порознь, на большом расстоянии от него.

Если бей принял предложение, они сразу вслед за ним вступят на корабль. Если же бей не посмеет или не захочет действовать с ними заодно, пусть сам договаривается с земляком в желтом тюрбане.

Самым важным вопросом было: приведет ли Измаил-бей на берег Балинта Терека?

Выяснить это поручили Черхан. От девушки скрыли, что готовится побег, - сказали только, что Балинта Терека ведут к султану, а им хочется еще раз увидеть своего господина. Сговорились так: Черхан будет стоять на углу, и если заметит бея, двух солдат и господина Балинта, то потянется к ветке дикого винограда, будто хочет сорвать листик. Увидев это, Мекчеи, которого поставят примерно за тысячу шагов от нее, подаст знак товарищам. Они же, в свою очередь, будут ходить в тысяче шагов от берега. Гергей оденется дервишем, Эва - цыганкой, Янчи - персидским купцом, Мати - курдом, продавцом бубликов, Мекчеи - торговцем рыбой.

Эва сидела на корточках рядом с Мати и ела бублик.

Точно в назначенное время Мекчеи поднял на голову деревянный лоток с рыбой и направился к берегу.

Это был условный знак.

Янчи побледнел. Слезы радости навернулись ему на глаза. Гергей разрумянился, вся кровь хлынула ему в лицо.

Все направились к берегу. Шли в ста - двухстах шагах друг от друга.

Лодка стояла в гавани. Ветер весело трепал оранжевый флаг. Сидевший у руля хозяин фелюги - молодой грек, торговец луком, - подсчитывал дневную выручку.

Турок, похожий на сыча, стоял на берегу и тупым взглядом смотрел на фелюгу. На голове у него высился желтый тюрбан. Позади турка сидел на берегу Шаркези и мыл ноги в зеленой морской воде.

- Идет! - пролепетал Янчи, торопливо проходя мимо Гергея. - Господи, помоги!

У него дрожали ноги.

Гергей оглянулся. Он увидел, как медленным шагом приближается бей вместе с седовласым венгром. Позади них идут два солдата в белых тюрбанах, оба вооружены пиками.

Бей обернулся и что-то сказал солдатам. Те повернули обратно, к Семибашенному замку.

Янчи быстрым шагом направился к фелюге, но когда он проходил мимо Гергея, тот схватил его за плащ.

- Не спеши!

Бей вместе с Балинтом Тереком спокойно спускался вниз по берегу.

Они прошли мимо курда - продавца бубликов, не обратив внимания ни на него, ни на сидевшую подле него цыганку.

По лицу Балинта Терека было видно, что он изумлен и не наглядится на вольный мир. Измаил-бей шел веселый, без умолку болтал.

Они обошли лежавшую на дороге собаку и спустились к морю.

Солдат в желтом тюрбане стоял навытяжку, отдавая честь.

Вдруг бей обернулся. Сабля его сверкнула. Он подал какой-то знак, потом сунул саблю в ножны, ястребом налетел на солдата в желтом тюрбане и свалил его на землю. Тотчас из-за кустов и домишек выскочило с полсотни солдат.

Сперва они связали солдата в желтом тюрбане, потом цыгана. Затем вскочили на фелюгу и сбили с ног молодого грека. Связали всех, кто только был на судне.

Во время этой шумной облавы прибежала Черхан и с пронзительными воплями стала молить, чтобы отпустили Шаркези. Тогда схватили и девушку и скрутили ей руки.

После Мохачской битвы (у г.Мохач, Венгрия) 1526 г. между войсками турецкого султана Сулеймана I и венгерского короля Лайоша II и в результате победы турецких войск значительная территория Венгрии попала под власть Османской империи; часть венгерского дворянства провозгласила королем Венгрии Яноша Сапояи, который в борьбе с Австрией опирался на турецкие войска; в правление Сапояи часть Венгрии была захвачена Фердинандом I, императором «Священной Римской империи», с 1526 г. первым королем Чехии и Венгрии из династии Габсбургов; с этого времени до конца XVII в. шла непрерывная борьба между Османской империей и Габсбургами за обладание Венгрией.

Дожа Дердь (1475-1514) - вождь крестьянского восстания в Венгрии в 1514 г.; в войнах с Османской империей проявил себя как талантливый полководец; в апреле 1514 г. был назначен главнокомандующим народного ополчения, которое было создано для участия в крестовом походе против османских завоевателей и состояло преимущественно из крестьян, которые и подняли антифеодальное восстание; после трех месяцев успешных действий 15 июля 1514 г. в битве под Темешваром крестьянская армия была разбита дворянским войском, восстание подавлено, а сам Дожа Дердь, раненный в бою, был захвачен феодалами и казнен.

Конные войска в турецкой армии.

Пешие копейщики в турецкой армии.

Морэ Ласло - венгерский дворянин; стал известен своей жестокостью во время подавления крестьянского восстания Дожи; участвовал в Мохачской битве; позднее, перейдя на сторону Габсбургов, стяжал себе славу разбойника и грабителя.

Монах Дердь (1482-1551) - крупный венгерский государственный деятель, кардинал.

Борьба венгров за освобождение страны из-под ига австрийских Габсбургов переплеталась с религиозной борьбой против католичества. Распространявшееся в Венгрии протестантство было принято как венгерскими магнатами, стремившимися овладеть землями католической церкви, так и широкими массами населения Венгрии, видевшими в реформации средство сопротивления католической реакции Габсбургов.

Кинижи Пал (ум. 1494) - национальный герой Венгрии, прославившийся в битвах с османскими завоевателями.

Матяш Хуняди (Матвей Корвнн; 1443-1490) - венгерский король с 1458 по 1490 г.; опираясь на мелких и средних феодалов и города, проводил политику централизации страны; вел успешную борьбу с Османской империей и Австрией.

Фея Илона - героиня венгерской народной сказки.

Лайош - король Венгрии (1516-1526); погиб в битве при Мохаче.

глупый (цыг.)

дурман пахучий, лекарственная трава (лат.)

Будьте благословенны! (турецкое приветствие)

Турецкие слоеные пирожки с мясом или с творогом.

Название одного из корпусов турецкой армии.

Всадники; название одного из корпусов турецкой армии.

Одно из подразделений турецкой армии.

Стражи.

Энинг - в прошлом родовое поместье семьи Тереков.

Дворцовая стража.

Пушкари в турецкой армии.

Вербеци Иштван (1458-1541) - реакционный венгерский политический деятель; после подавления восстания Дожи составил свод законов, в которых определил нормы, узаконившие крепостничество.

Зрини Миклош (1508-1556) - полководец, национальный герой Венгрии, прославившийся защитой Сигетвара от турок в 1556 г.

Шебештьен Тиноди Лантош (1510-1556) - венгерский поэт, воспевший героическую борьбу венгров против турецких захватчиков; в юности состоял на службе у крупного венгерского феодала Балинта Терека.

куруш (тур.) - турецкая монета, пиастр

Владислав II Ягеллон (1456-1516), король Венгрии с 1490 г.

Боже мой! (лат.)

Мусульманское духовное лицо.

Нет бога, кроме аллаха и закона его.

Горе тебе, собачье племя! (тур.)

Феодосий I, или Великий (ок. 346-395), римский император с 379 г.

Начальник стражи, главный привратник.

Перени Петер (1502-1548) - канцлер, хранитель короны; сперва сторонник короля Яноша, затем Фердинанда; начальник войск Венгрии.

Радуюсь я, сиротка, иду и продаю цветы (ит.)

Мужская венгерская одежда.

В турецкой армии доброволец, солдат нерегулярных отрядов.

Трактирщик.

Спаси нас аллах!

На то воля аллаха.

Добрый вечер, дэли.

Мир вам, господин мой!

Да будет над вами благословение аллаха!

Араньош (венг.) - золотистая

Предместье Константинополя.

Хусейн и Хасан - «святые», чтимые одним из направлений мусульманства.

Ху - одно из имен аллаха.

Кербелайская битва (680 г.) - битва около города Кербела, ставшего с тех пор священным городом у мусульман-шиитов.

Хуняди Янош (ок. 1407-1456) - в 1446-1452 гг. регент Венгерского королевства; в 1441-1443 гг. провел успешные походы против османских завоевателей; нанес поражение османским войскам в Белградской битве 1456 г.

лодочник (тур.)

Ой, горе мне!

Возглас удивления.

Мама, мама, я умираю, я умираю!

Я ужасно хочу того, что растет в саду (ит.)