Если в небесах есть книга, в которую записывают историю венгров, то следующие восемь лет должны быть записаны так.

1545. Турки взяли Буду, Эстергом, Фейервар, Сегед, Ноград, Хатван, Веспрем, Печ - почти вся страна в руках турок.

1546. Турки поделили Венгрию на пятнадцать санджаков[1]. Уцелели только Верхняя Венгрия и один-два комитата на границе с Австрией.

1547. Венгров обирают не только турки, но и австрийцы.

1548. По всей стране распространяется вероучение Лютера и Кальвина. Венгры враждуют не только с турками и австрийцами, но и меж собой.

1549. Турки забирают под видом дани все, даже детей.

1550. Войска румын и турок двинулись в наступление на Эрдей. Монах Дердь за несколько дней выставил ополчение в пятьдесят тысяч человек. Румын разбили. Турки убрались вон.

1551. Королева Изабелла покинула Эрдей. Монах Дердь убит из-за угла.

Пятого сентября Гергей приветствовал утреннюю зарю неподалеку от Широкской крепости. Солнце светило в глаза ему и всей его дружине, где было двести пятьдесят веселых солдат. Впрочем, Гергей приветствовал не столько рассвет, сколько показавшийся на дороге отряд. Гергей даже снял шапку и поднес ее к глазам, защищаясь от яркого солнца.

Отряд двигался им навстречу.

Гергей ехал верхом впереди своих солдат и первым заметил этот в беспорядке двигавшийся отряд. Солдаты шли вооруженные саблями и пиками.

- Что за чудеса! - пробормотал Гергей. - Кто это такие? Турки не турки… А если венгры, то почему они идут со стороны Эгера?

Вдруг сердце его сжалось: а что, если Добо покинул Эгер?

Ведь король Фердинанд только на словах посылает подкрепление. Не дождавшись от него помощи, пали нынче и Липпа и Темешвар.

Кто знает, устоит ли Солнок! Добо - умный и осторожный человек, он очень скоро сообразит, что один венгр не может управиться с сотней турок.

По дороге им встретилось много священников, ехавших на повозках со стороны Эгера; на телегах горой высились всякие пожитки, сундуки, шкафы, мешки. Гергей сперва здоровался с попами, потом расстроился и перестал уступать им дорогу.

На мгновение он испугался, подумав, что Добо оставил Эгерскую крепость. Но только на мгновение. Он тут же отогнал от себя эту мысль. Не такой Добо человек! Кого угодно можно встретить сейчас на этой дороге, но только не Добо. И если б даже уходило его войско, Добо все равно не встретишь среди беглецов. Он останется один, погибнет, но в летописях страны никогда не будет записано, что Добо покинул порученную ему крепость. Ведь Эгер - ворота в Верхнюю Венгрию.

Приближавшиеся солдаты шли без знамени. Было их человек двести. Они двигались быстрым шагом, разбившись на мелкие группы.

Гергей подал знак Цецеи. Старик ехал верхом позади отряда, беседуя с каким-то пожилым солдатом. Цецеи всегда с кем-нибудь беседовал. Когда же зять поманил его к себе, он тотчас подъехал.

- Я поеду поразведать, что делается впереди, - сказал Гергей, - а вы, отец, командуйте тут без меня.

Он дал шпоры жеребцу и рысью подъехал к незнакомому отряду.

Глаза его искали офицера. Но в отряде не оказалось ни одного человека с пером на шапке. Тогда Гергей осадил коня и, подняв саблю, приказал отряду остановиться.

- Вы кто - кашшайцы?

Никто не ответил. Все смотрели смущенно. Иных даже в краску бросило.

- Откуда идете?

И на это он не услышал ответа.

- Ну? - воскликнул с досадой Гергей. - Вы что же, дали обет молчания?

Наконец саженный детина с широким подбородком поднял голову и кисло ответил:

- Мы-то сами жители Кашши, господин лейтенант, а едем оттуда, куда вы направляетесь.

- Из Эгера?

- Да. И вам бы, ваша милость, тоже лучше не утруждать себя поездкой в Эгер. Не стоит. Все равно придется обратно повернуть.

- А почему? Что случилось?

- Ничего особенного. Не забывайте пословицу: бойся, козочка, острого ножичка.

- Какого ножичка?

- А вы не знаете, что произошло в Темешваре?

- Знаю.

- А знаете ли вы, что Лошонци убили, а солдат его изрубили?[3]

- Знаю.

- А знаете, что турок двести тысяч?

- Знаю.

- А знаете вы, что у господина Добо нет и тысячи солдат?

- В случае нужды может набраться и побольше.

- А знаете вы, что третьего дня турки захватили Солнок?

Гергей, побледнев, взглянул на солдата.

- Что ж, теперь знаю и это, но уверен, что будь вы там, Солнок пал бы еще раньше. Бегите скорее домой и спрячьтесь у матери под юбкой. А чтоб не впустую возвращаться, вот вам на всех гостинец, крысы!

И он влепил такую оплеуху солдату с широким подбородком, что тот чуть не свалился на соседа.

Гергей выхватил саблю и, верно, врезался бы в толпу беглецов, да они мигом свернули с дороги.

- Передайте поклон Дердю Шереди! - крикнул он им вдогонку. - Желаю ему похрабрее солдат, чем вы! Крысы!

И Гергей плюнул им вслед.

Кашшайцы, ворча, рассыпались по полю.

Гергей не смотрел на них больше. Поехал дальше, и только конь его чувствовал по шпорам, что хозяин весь дрожит от ярости.

Хорошо еще, что дорогой ему повстречался цыганский табор. То ли беглецы перевернули у них повозку, то ли она сама по себе свалилась - так или иначе, телега опрокинулась, и теперь цыгане хлопотали около нее, старались вытащить из канавы.

Гергей оглянулся, посмотрел, не очень ли отстал отряд. Потом, поджидая своих ратников, остановился перед цыганами и, желая развеять свою досаду, начал рассматривать их.

- Ба! - воскликнул он вдруг радостно. - Шаркези, друг мой!

Лохматый цыган обомлел, потом просиял от ласкового обращения. Сняв шапку, он подошел с поклоном, пытливо разглядывая Гергея лукавыми глазами.

- Ты, что ж, не узнаешь меня?

- Как не узнать, милостивый витязь, целую ваши руки-ноги. Сразу же узнал. Только вот не припомню, как вас зовут.

- Ничего, еще припомнишь. Что ты здесь делаешь? Ободран ты, я погляжу, как пугало воронье.

Цыган почти с испугом оглядел себя: на самом деле оборванец. Он был в рубахе и кожаных штанах, залатанных лоскутьями сукна, вернее - в суконных штанах, залатанных лоскутьями. Из-под штанов выглядывали красные босые ноги.

- Лошадь уже раздобыл себе?

- Где же мне раздобыть, господин витязь, целую ваши сапожки, откуда раздобыть! Нет у меня коня и никогда больше не будет.

- Поедем со мной, старина, в Эгер. Положу тебе жалованье, как любому оружейнику. Прослужишь месяц - и коня получишь. Да еще в придачу дам тебе такие красные штаны, что все цыгане лопнут от зависти.

Цыган ухмыльнулся, оглядел свои отрепья, посмотрел витязю в лицо и поскреб в затылке.

- В Эгер? Там, сударь мой, жарко будет.

- А ты не бойся. Работать поставим тебя в холодке, под самой башней. Ты будешь моим оружейником. - И Гергей добавил по-турецки: - Аллах ишини раст гетирсин![4]

Цыган так и подпрыгнул.

- Гергей Борнемисса, отважный господин лейтенант! - крикнул он, и глаза его заискрились от радости. - Ой, даже вашему коню копыта расцелую! Ну, не зря мне ночью желтый дрозд приснился!

- Вот видишь, и признал меня!

- Признал, признал! Как же не признать, целую ваши милые ножки! Сразу признал, только не мог вспомнить, кто вы такой.

- Так что ж, пойдешь со мной?

Цыган, опешив, почесал затылок.

- Пошел бы, ей-богу, пошел бы…

- Так за чем же дело стало?

- Да вот эти чертовы турки! - И Шаркези уже обеими руками поскреб себе голову. - Чтоб они на обе ноги охромели!

- Ведь их еще нет там!

- Будут, собаки, будут! Где солдаты бегают взад и вперед, там воздух нездоровый.

- Шаркези, но ведь и я там буду. А пока ты со мной, никогда не бойся. Если же нас прижмут, так ведь из крепости есть мышиная лазейка до самого Микшольца.

Гергей сказал это наобум - ведь обычно из каждой крепости есть потайные выходы, но как раз их-то и ищет в первую голову неприятель. А об Эгерской крепости Гергей знал только одно: капитан ее - Добо, второй капитан - Мекчеи, а это такие люди, ради которых он готов пойти хоть на край света.

Подействовало ли на цыгана упоминание о потайном ходе или обещание подарить коня и красные штаны, а может быть, цыган просто любил Гергея, - во всяком случае, он еще раз почесал в затылке и согласился.

- Ладно, господин лейтенант, пойду к вам в отряд. Даром и то бы пошел, но если вы соблаговолите подарить мне сапоги со шпорами, премного буду благодарен. Ничего, если подошвы худые, лишь бы шпоры были.

Тут как раз подошел отряд, и солдаты, смеясь, слушали эту беседу. Пуще всего они развеселились, когда Гергей подставил ладонь и они с цыганом ударили по рукам.

- Ну, - сказал Гергей, пошарив в кармане, - вот тебе в задаток динар. До Эгера доедешь на моем запасном коне, а там как первый конь окривеет, мы его сразу отдадим тебе. И сапоги получишь, но только когда турок прогоним.

Цыган весело вскочил на лошадь и забарабанил по ее бокам голыми пятками.

Из табора понеслись крики - цыгане желали ему счастья. Шаркези крикнул в ответ что-то по-цыгански, потом сдвинул шапку набекрень и, выпятив грудь, гордо поехал рядом с Гергеем.

- Эх, и высоко же занес меня Дэвла!

Через несколько часов бактайская дорога круто пошла в гору, и средь лесистых холмов выросли огромные, крытые зеленой черепицей башни Эгерской крепости. На башнях - национальные флаги и красно-синие стяги города. Крепость опоясывали могучие белые стены.

Что за красавица крепость! Вокруг нее одетые в багрянец и золото виноградники и леса. А за нею поодаль синеет высокая гора, в шесть раз выше горы Геллерт.

Гергей снял шапку и обернулся к своему отряду.

- Ребята, смотрите туда! Сейчас и сам господь с неба любуется крепостью!

И, пришпорив коня, он поскакал вперед.

Цыган размышлял мгновение: остаться ему во главе отряда или помчаться вслед за своим лейтенантом. Смекнув, что солдаты будут смеяться, если он вдруг поведет отряд, Шаркези хлопнул ладонью коня по крупу и принялся колотить его пятками.

- Вперед, гнедой, вперед!

Конь поскакал, высоко подкидывая цыгана, но Шаркези каждый раз ловко падал обратно в седло - видно, не зря он барышничал в подспорье к своему ремеслу кузнеца.

На дороге клубилась нагретая солнцем пыль, поднятая беженцами. Женщины, старики и дети ехали на возах или, подгоняя коров, плелись рядом с телегами, груженными всяким скарбом и живностью. Кое-где на возах даже хрюкали свиньи.

Турок свинину не ест, но кто знает, когда они сами вернутся домой! Рядом с одной телегой шла девочка в красных сапожках и несла клетку с синицей; какая-то женщина тащила за спиной в бадье целый куст цветущих роз. Уйма возов, уйма всякого скарба. Да, многие уже никогда не вернутся сюда. Особенно из числа тех, кто в долине пойдет к Пестрым воротам и оттуда свернет к Фелнемету. Батраки и вдовы останутся жить в Верхней Венгрии, где турецкий конь еще не ступал копытом. Большая часть беженцев стремилась в Путнок и Кашшу.

Но Гергею было уже не до них. Через четверть часа он въехал в Бактайские ворота (западный проход в городской стене), изредка поглядывая на крепостные вышки, проскакал по рынку мимо архиепископской однобашенной церкви и поехал вверх, к воротам крепости.

Стена здесь была ярко-белая, новая - казалось, от нее еще пахло известкой.

Мост был спущен. Гергей птицей влетел в крепость, разыскивая глазами капитана.

На рыночной площади крепости стояло несколько сотен солдат, а перед ними - высокий, худощавый и статный человек в лиловом бархатном ментике. У пояса у него была сабля с широким клинком, на ногах высокие красные сапоги, в руке он держал красную бархатную шапку с орлиным пером. Гергей узнал в нем Добо. Рядом с ним вытянулся загорелый белокурый оруженосец, сжимая в руке древки двух знамен: национального и красно-синего знамени Эгера. По другую сторону Добо стоял широкоплечий старик священник - отец Балинт - в белом стихаре и с серебряным распятием в руке. Седовласый, с длинной бородой, он был похож на библейского пророка.

В крепости как раз приводили солдат к присяге. Добо произнес заключительные слова своей речи, потом, надев шапку, повернулся и посмотрел на прискакавшего всадника.

Гергей спрыгнул с коня и, блестя глазами, отдал салют саблей.

- Господин капитан, честь имею доложить, что я прибыл.

Добо смотрел на него во все глаза. Пригладив свою круглую седеющую бороду и длинные развевающиеся усы, он окинул его изумленным взглядом.

- Не узнаете меня, господин капитан? Восемь лет не видались. Я самый преданный солдат вашей милости: Гергей Борнемисса.

- Гергей, сын мой! - воскликнул Добо, раскрыв объятия. - Так я и знал, что ты меня не покинешь!

Глаза его светились радостью. Он обнял и расцеловал Гергея.

- Ты, что ж, один приехал?

В тот же миг на гарцующем жеребце выехал на площадь Шаркези. Конь подкидывал босого, оборванного цыгана на полсажени.

Солдаты засмеялись.

Улыбнулся и Добо.

- Это все твое войско?

Гергей рассмеялся.

- Нет, это только мой оружейник. Надеюсь, я правильно поступил, что привез его сюда?

- Здесь, сын мой, каждый человек на вес золота.

Цыган бросился целовать капитану руку - Добо отдернул ее.

Да разве Шаркези уймешь! Он поцеловал капитану голенища сапог.

- Так сколько же вас прибыло? - беспокойно расспрашивал Добо.

- Немного, - смущенно ответил Гергей. - Мне дали всего лишь двести пятьдесят солдат.

У Добо заблестели глаза.

- Двести пятьдесят? Сын мой, если бы ко мне отовсюду присылали по двести солдат, я встретил бы турка на Макларском поле.

- Так что ж, разве не придет подмога?

Добо ничего не ответил, только махнул рукой; потом, обернувшись к стоявшим вокруг него офицерам, представил им Гергея. Из королевских войск прибыл уже Золтаи, с которым Гергей познакомился одиннадцать лет назад в Буде. Он и сейчас был такой же белокурый, стройный и веселый. Даже бороду не отрастил - стало быть, еще не женился. Был тут и другой офицер из королевских войск - Гашпар Пете, маленький человечек с колючими, навощенными усами; его именовали «ваша светлость». Возле Пете стоял голубоглазый парень с лихим чубом. Он тоже пожал руку Гергею и представился:

- Янош Фюгеди, офицер капитула.

Гергей взглянул на него.

- Что-то, братец, мне твое лицо больно знакомо!

Фюгеди улыбнулся.

- А я не припомню…

- Не ты ли угостил меня в Эрдее жареным воловьим ухом?

- Воловьим ухом?

- Ну да. На заднем дворе королевского замка, в тот вечер, когда должна была состояться свадьба Фюрьеша.

- Может быть. Я и правда угощал там пажей всякой всячиной.

- Надеюсь отблагодарить тебя.

- Как так?

- Преподнесу тебе ухо турецкого паши. - Гергей повернулся к Гашпару Пете: - А ты чего унылый такой?

Пете пожал плечами.

- У меня двадцать ратников удрало по дороге. Ну пусть они только попадутся мне на глаза!…

- А ты никогда таких солдат не жалей, - сказал Добо, махнув рукой. - Ворота у нас открыты. Кто дрожит за свою шкуру - пусть убирается на все четыре стороны. Мне для защиты этих стен ящерицы не нужны.

Только тогда заметил Гергей отца Балинта, которого уже с год не видел. Он обнял и поцеловал старика.

- Вы что же, ваше преподобие, не уехали с попами?

- Надо же кому-то и здесь остаться, - ворчливо ответил отец Балинт. - А что поделывает Цецеи?

- К вам едет! - чуть не крикнул в ответ Гергей. - Молодые удирают, а старики за сабли берутся. Вот увидите, как отец будет рубиться, хоть рука у него и деревянная.

Из церкви вышел коренастый человек с короткой шеей, одетый в темно-синий доломан и вишневого цвета штаны. О голенище его желтого сапога билась сабля шириною с ладонь. Он шел с едва поспевавшим за ним стариком в больших очках и уже издали, смеясь, махал рукой Гергею.

Это был Мекчеи.

С тех пор как Гергей расстался с ним, Мекчеи оброс бородой и стал еще больше похож на быка. Шел он грузным шагом - земля гудела у него под ногами.

- Так ты женился? - радостно спросил Гергей, после того как трижды обнял его.

- Ну конечно, женился! - ответил Мекчеи. - У меня уже и Шарика родилась.

- Кого же ты в жены взял?

- Голубоглазого ангела.

- Но кого же?

- Эстер Суньог.

- Ура! А где же твоя прекрасная сабля со змеиной рукояткой?

- Цела. Да только я берегу ее, по будням не надеваю.

- А где твоя семья?

- Отправил их в Будетинскую крепость. Пусть поживут там, пока мы с турками управимся. - И продолжал, бросив взгляд на Добо: - Я, правда, говорил старику, что ни к чему нам жен отправлять отсюда, но он так боится за свою Шару. Всего лишь год, как женился.

Пришедший вместе с Мекчеи очкастый старик с окладистой бородой встал перед Добо, развернул лист серой бумаги и, далеко отставив его от себя, начал громко читать:

- Так вот, имеется у нас в наличии: овец восемь тысяч пятьдесят, четыреста восемьдесят шесть волов, коров, телят. Пшеницы, ржи и муки - всего одиннадцать тысяч шестьсот семьдесят одна мера. Ячменя и овса тысяча пятьсот сорок мер.

Добо покачал головой.

- Этого мало, дядя Шукан.

- Я и сам так думаю, господин капитан.

- Чем будем кормить лошадей, если турки не уберутся от нас к зиме?

Старик пожал плечами.

- Выходит, ваша милость, господин капитан, что придется кормить лошадей хлебом, как и солдат.

- А сколько у нас вина?

- Две тысячи двести пятнадцать ведер.

- Тоже мало.

- Зато вино старое - нынешний-то сбор весь к черту полетел. Есть еще несколько бочек пива.

- А свиней?

- Живых сто тридцать девять. Свиных туш сто семнадцать.

Борнемиссе только теперь удалось осмотреться как следует. С северной стороны площади стояли в ряд дворцы; с восточной - обширное здание, похожее на монастырь, - теперь, должно быть, казарма. Возле него - постройка, напоминавшая церковь. Но кровля на его низкой четырехугольной колокольне была плоская, и на ней стояли темные плетеные туры для защиты пушек. Повсюду сновали, суетились каменщики, плотники, землекопы и другой рабочий люд; везде стоял стук и грохот.

Гергею интересно было бы выслушать до конца доклад старика казначея, но он вспомнил о своем отряде, сел на коня и выехал из ворот, чтобы привести солдат.

Ввел солдат, построил. Добо подал руку знаменосцу и поручил Мекчеи привести их к присяге, разместить и накормить завтраком.

- А ты, Гергей, ступай в мой дом. Вон в тот - желтый, двухэтажный. Перекуси что-нибудь.

После того как солдаты принесли присягу, Гергей направился было в дом коменданта, но его больше интересовала крепость, и он всю ее объехал верхом.

- Чудесная крепость! - радостно сказал он по возвращении. - Если меня когда-нибудь назначат гарнизонным офицером, то дай мне бог в Эгере служить.

Добо удовлетворенно улыбнулся.

- Ты еще ничего не видел. Пойдем, я сам покажу тебе нашу крепость.

Борнемисса слез с коня. Добо кивнул белокурому оруженосцу:

- Криштоф, веди коня за нами.

Он взял Гергея под руку и повел к южным воротам. От них влево и вправо на некотором расстоянии от стены тянулся крепкий частокол, образуя нечто вроде улицы. Ясно, что Добо построил этот частокол для защиты людей, проходящих возле стены, от пуль, которые прилетят с северной стороны.

- Вот видишь, - сказал он, остановившись. - Для того чтобы тебе быстрее понять, как устроена крепость, представь себе большую черепаху, которая смотрит на юг, на Фюзеш-Абонь. Здесь, где мы находимся сейчас, ее голова. Четыре ноги и хвост - это башни. По бокам - воротца… - И он крикнул, поглядев на вышку башни: - Эй, караульный, хорошо смотрите?

Караульный выглянул из башенного оконца и отодвинул назад трубу, висевшую у него на цепи у пояса.

- Мы даже по двое смотрим, господин капитан.

- Поднимемся на башню, - кивнул Добо Гергею. - С этой стороны не сегодня завтра подойдет турок. Посмотри вокруг хорошенько.

И он движением руки предложил Гергею пройти первым. Но Гергей попятился.

- Господин капитан, я уже принял присягу.

Это означало: «Я уже не гость».

И Добо пошел впереди него.

На вышке башни сидели четверо дозорных. Они отдали честь.

- Познакомьтесь со старшим лейтенантом Гергеем Борнемиссой, - сказал Добо.

Дозорные снова отдали честь. Гергей тоже поднес руку к шапке.

С вышки виднелись две деревеньки и мельница; первая деревня - на расстоянии полета стрелы, вторая - на таком же расстоянии от первой. А за этими селениями между двумя разветвленными цепями холмов раскинулась низменность, пестря красноватыми и зелеными тонами.

- Там начинается Альфельд[5], - объяснил Добо.

- А эти две деревушки под нами?

- Та, что поближе, в пять домов, - Алмадьяр. Дальняя, домов на тридцать - тридцать пять, - Тихамер.

- А речушка?

- Это Эгер.

- А то озерко?

- Его называют Мелегвиз[6].

- Справа от озера ворота, каменная стена и деревья - это что?

- Заповедник. Архиепископский заповедник.

- А вот около этих ворот, кажется, новые стены?

- Новые. Я их сам построил.

- Ох и высокие! Сюда турок вряд ли сунется.

- Для того и построены. Слева, как видишь, ворота защищены пушкой, а сверху бойницы понаделаны.

- В каждой крепости ворота защищены слева; у ратника, идущего в бой, щит тоже на левой руке.

- Здесь справа и нельзя было бы. Речушка-то протекает, как видишь, мимо западной стены крепости. В мельничной плотине я велел закрыть шлюзы, чтобы у нас была вода. Мы там и русло подняли, насыпав землю.

Спустившись, они прошли в западную часть крепости, которая выходила в город.

- Ну и высока стена! Голова может закружиться! - дивился Гергей. - Саженей десять будет?

- Может, и того больше. С этой стороны турки и вправду не подступятся. Снаружи каменная стена, изнутри земляной вал. А теперь сядем на коней. Здесь мы вряд ли схватимся с турками.

Они сели на коней и поехали дальше.

Город внизу был тих и безлюден. Над домами возвышались собор и дворец епископа. В западном конце на горе стояла церковь святого Миклоша, принадлежавшая монастырю августинцев. С запада город окружен был цепью ровных высоких холмов; за ними поднимались синие кручи Матры.

На этой стороне были построены две башни, а между ними - низенькие крепкие ворота. Как раз в это время солдаты вели коней к речке.

За речкой, на городском рынке, виднелось стадо свиней, около них околачивались несколько человек.

- Здесь еще народ есть? - спросил Гергей с удивлением.

- Есть, - ответил Добо. - Я каждый день предлагаю им уйти отсюда, но все норовят сначала продать своих свиней и прочую живность.

Внутри крепости перед воротами построены были пятьдесят солдат. Их обучал лейтенант с костлявым лицом и колючим взглядом.

Солдаты были при саблях, в ржавых шлемах с опущенным забралом и в доспехах. Двое стояли на середине. Лейтенант покрикивал:

- Руби, оттягивай! Руби, оттягивай! Оттягивай обратно! Говорят же тебе, осел: ударил саблей и сразу оттягивай!

По ученику - крепкому крестьянскому парню - видно было, что он новичок в солдатском деле. Добо определил его в отряд кашшайцев только потому, что жаль было ставить молодого силача к пушкам.

- Учит их Хегедюш, - сказал Добо, - лейтенант кашшайцев. Славный, умный человек.

И он крикнул отряду:

- Если вам что-нибудь непонятно, спросите господина лейтенанта!

Парень опустил саблю и, взглянув на Добо, спросил:

- Я в толк не возьму, господин капитан, зачем надо оттягивать саблю?

- Господин лейтенант объяснит тебе.

- А для того надо саблю оттянуть, сапог, - сердито ответил лейтенант, - что ты должен и защищаться, и быть готовым к новому удару!

- Господин лейтенант, - парень сплюнул в сторону, - да уж раз я кого хвачу саблей, так сдачи он больше никогда не даст!

Добо стегнул коня и улыбнулся.

- Эгерский парень! Хорошо ответил!

Они проехали вдоль стены к северной части крепости. Там стояло два дворца, крытых дранкой, выкрашенной в зеленый цвет. Дворец поменьше - более пышный, в окна со свинцовыми переплетениями там были вставлены круглые стеклышки. А большой дворец скорее походил на барский амбар; назывался он монастырем. Во времена Добо он принадлежал капитулу крепости, но помещались в нем гарнизонные офицеры. В этом дворце окна были затянуты бычьим пузырем. Позади маленького дворца, за зеленой оградой, раскинулся цветущий сад. В саду были скамьи и беседка, увитая виноградом. Над астрами кружилась запоздалая рыжая бабочка.

Взгляд Гергея остановился на астрах, и Добо тоже посмотрел на них.

- Жена моя, бедняжка, зря посадила цветы.

- А где она сейчас?

- Отправил ее к моим сестрам. А то женские слезы нашему брату не на пользу.

Они пересекли сад и вышли к самому углу западной стены крепости.

Стена и с этой стороны оказалась необыкновенно высокой. Под ней был выступ каменистого холма, обрывавшийся отвесной кручей до самого города.

- Погляди, - сказал Добо, - Земляная башня. Она построена для того, чтобы защитить этот угол от обстрела и охранять вон ту Казематную башню. - И он указал на башню, возвышавшуюся у самого края крепости, на хвосте «черепахи».

Оттуда тоже открывался великолепный вид на город и на тянувшуюся к северу узкую долину, обсаженную тополями. В конце долины виднелась вся утонувшая в зелени, красивая, большая деревня Фелнемет. За деревней долина расширялась и была ограждена со всех сторон лесистыми горами.

Но Гергей недолго любовался окрестностями. Его внимание привлекло то, что было позади крепости. Там поднимались высокие холмы; крепость была отделена от них только глубоким рвом.

- Вот откуда можно ждать нападения! - сказал Гергей, окинув взглядом холмы.

- Да, отсюда и с востока, - подтвердил Добо. - Но тут стена крепче всего, и мы поставили на нее четыре самые большие пушки.

Возле Казематной башни он соскочил с коня и бросил повод оруженосцу Криштофу.

- Отведи в конюшню.

Взошли на Казематную башню, где стояли, грозно разинув пасти, большая пушка, четыре мортиры и около двадцати пищалей.

Возле пушек белокурый кудрявый пушкарь-немец обучал крестьян:

- Когдя я говорю «бор», тогда дай мне бор! Когда я говорю «дюсс» - давай дюсс!

Крестьяне серьезно слушали пушкаря.

Добо улыбнулся.

- Добрый день, Файрих! Если вы говорите «бор», то не получите пороха, потому что «бор» - не порох, а вино.

Он так же коверкал немецкий язык, как пушкарь - венгерский, поэтому они поняли друг друга.

Пушкарь начал снова:

- Когда я говорю «пар», тогда не приноси бар, а дай пульвер, круцификс доннер-веттер![7]

Наконец пришлось объяснить крестьянам, что когда мастер Файрих просит вина, надо открывать мешок с порохом; когда же он просит порох, его нужно угощать вином.

В крепости было пять немцев-пушкарей. Добо выписал их из Вены.

- Погляди, какая прекрасная пушка! - сказал Добо, погладив орудие. - Зовут ее Лягушка. Как наша Лягушка заквакает, сразу на турок дождь польет.

Бронзовая пушка была начищена до блеска. На окованном железном дубовом лафете она и в самом деле походила на сидящую лягушку.

Добо с Гергеем пошли дальше, к восточному углу, где возвышалась еще одна мощная башня. Это была левая задняя лапа «черепахи».

- Шандоровская башня, - пояснил Добо.

Гергей остановился в изумлении.

Начиная от башни вся восточная сторона крепости снаружи была обнесена высокой, толстой стеной, изогнутой в виде переломанного в двух местах серпа.

Выглядело это так:

Снаружи - ров, изнутри, у стены крепости, - ров глубиной в десять - двенадцать саженей. Только посередине внутреннего рва сделана была узкая насыпь, как видно, для того, чтобы по ней переходили из крепости солдаты.

- Это наружные укрепления, - пояснил Добо. - Видишь, с востока возле них поднимается высокий холм, почти гора. Это Кирайсеке. Называется он так потому, что здесь посиживал перед своим шатром Иштван Святой, наблюдая, как строится церковь. Внизу холм пришлось разрезать рвом.

- Понятно, - кивнул Гергей. - Умный был человек тот, кто это сделал!

- Это сделал десять лет назад Перени… На противоположной стороне тоже стоит башня - башня Бебека. А вот та угловая вышка служит для того, чтобы мы от самых ворот до этого места могли следить за неприятелем и обстреливать его.

Как и повсюду, высота стены была увеличена саженным тыном. В некоторых местах на нем даже глина еще не просохла. Тын служил для того, чтобы осаждающие не видели защитников крепости, когда те ходят по стене.

- А теперь пойдем в Церковную башню, - сказал Добо, снова взяв Гергея под руку.

В нескольких шагах от Шандоровской башни Гергей увидел два огромных здания - нечто вроде монастыря. Половина пристроенной к нему громадной церкви была снесена. Вместо четырех куполов остался только один. Уцелели резные двери, над дверями - большие каменные цветы и статуи святых с изуродованными лицами. Но что это за церковь, где нет ни одного богомольца и вся она набита землей! Что это за церковь, где вместо колоколов в звоннице пристроилась пушка, а вместо звуков органа из нее несется гром пушечных выстрелов - звучит орган смерти!

По одну сторону церкви - бугор. На нем пасется коза. По другую сторону - сводчатый вход. Камни его закопчены.

- Здесь у вас пороховой погреб? - спросил Гергей.

- Да. Зайди посмотри, сколько тут собрано.

- Тут, верно, была ризница?

- Да. Место сухое, самое подходящее для хранения пороха.

- А ведь грех было разрушить эту церковь…

- Что ж поделаешь! Мне и самому жаль. Но, может быть, как раз благодаря ей и спасем крепость. Пусть уж лучше такой будет, лишь бы не славили в ней аллаха.

Они вошли. Все здесь больше напоминало винный погреб, чем ризницу: тут громоздились друг над другом черные бочки.

- Ого, как много! - воскликнул удивленный Гергей.

- Много! - с улыбкой согласился Добо. - Больше двухсот бочек. Здесь я держу весь запас пороха.

- В одном месте? А что, если взорвется?

- Этого быть не может. Перед входом стоит стража. А ключ у меня. Входить дозволено только Мекчеи и старику Шукану. После захода солнца и до самого рассвета я никому не даю ключа.

Гергей кинул взгляд в окно. В окне были круглые стекляшки в свинцовой оправе и тройная железная решетка.

Против дверей, из которых падал косой луч света, стояла большая круглая кадка, доверху наполненная порохом.

Гергей запустил в нее руку, потом высыпал порох обратно.

- Этот хорош для пушек, - сказал он. - Сухой.

- Порох для ружей я держу в лагунках, - ответил Добо.

- Порох-то здешний или венский?

- И здешний, и венский.

- А какова смесь здешнего?

- Три четверти селитры, одна четверть серы и древесный уголь.

- Мягкий или твердый?

- Мягкий.

- Это лучше всего. Но угля я кладу чуточку больше, чем другие.

На почерневшей стене над кадкой виднелась большая закопченная, ободранная картина. Можно было различить только два лица: скорбное лицо бородатого мужчины и лицо юноши, склонившегося ему на грудь. Обе головы окружены были желтым ореолом. Начиная от шеи юноши полотно было сорвано, из-под него выступала побеленная стена.

- Тут были, очевидно, образа, - сказал Добо. - Может быть, их написали еще при Иштване Святом.

Около ризницы работали две пороховые мельницы. Их вращали лошади.

Под боковым каменным сводом церкви солдаты изготовляли ручные гранаты. Два сержанта-пушкаря следили за их работой.

Гергей остановился. Взглянул на порох, на фитиль и покачал головой.

- Неладно что-нибудь? - спросил Добо.

- Ладно-то ладно, - Гергей передернул плечами, - но только уж для той башни, где я буду стоять, позвольте мне самому делать гранаты.

- Если знаешь лучший способ, расскажи нам. Ты человек ученый, а защита крепости важнее всего прочего.

- Да, я знаю лучший способ. У вас гранаты старого образца. Они трещат, подскакивают, разрываются - и делу конец. А я кладу в свои гранаты заряд.

- Какой заряд?

- Вроде маленькой гранаты. Промасленную паклю, осыпанную медными опилками, железные опилки и кусок серы. Моя граната действует дважды: разорвется - и тогда из нее выскакивает вторая граната.

Добо обернулся и крикнул работающим:

- Прекратить работу! Господин старший лейтенант Борнемисса придет к вам, и вы будете делать так, как он прикажет.

Они поднялись на колокольню, превращенную в башню.

Наверху она была огорожена плетеными турами, наполненными землей. Между турами под каменными сводами помещались пушки. А посередине - горки ядер и пороховая яма.

Отсюда видны были все наружные укрепления, охватившие огромным полукругом восточную сторону крепости, две башни на них и на башнях две круглые вышки.

Но видна была и возвышенность напротив стены, которая была наполовину ниже самой крепости.

- Да, вот здесь, с восточной стороны, и будут осаждать пуще всего, - рассудил Гергей. - А вдобавок еще по утрам здесь солнце бьет в глаза. Тут нужен человек неробкого десятка!

- Я о тебе подумал.

- Спасибо. Не подведу!

И они пожали друг другу руки.

Среди прочих пушек словно на корточках стояла огромная и массивная бронзовая пушка. В ее широкое жерло входили ядра с человеческую голову. На стволе сверкали золотом всякие надписи и украшения.

- Это Баба, - сказал Добо. - Прочти-ка, что на ней написано.

На стволе пушки в венке из пальмовых ветвей блестело изречение:

После взволновавшего всех чтения турецкого письма Добо вызвал офицеров во дворец:

- Через полчаса всем быть у меня.

Зал наполнился народом еще до назначенного срока. Позже пришли лишь те, кто переодевался в парадную одежду. Каждый почувствовал, что пробил первый удар набата.

Добо поджидал только товарищей Бакочаи и лейтенанта Лукача Надя с его двадцатью четырьмя конными ратниками. Уж не попали ли они в полон к туркам? Это было бы прескверным известием. Народ пал бы духом.

Скрестив руки, комендант стоял возле окна и рассеянно смотрел на раскинувшийся внизу город. Какие красивые белые дома! А город пуст. Только под самым дворцом, у речки, снует народ: солдаты поят лошадей, водоносы таскают воду. А вот какая-то женщина в желтом платке выходит из ворот. Идет с двумя детишками, спешит к крепости. На спине тащит узел.

- И эта в крепость идет… - пробурчал Добо с неудовольствием.

Рядом с Добо стоял оруженосец в голубом бархатном доломане. По длинным спадавшим до плеч волосам и нежному лицу его можно было принять за девушку, переодевшуюся в мужской костюм. Но руки оруженосца говорили о другом - в них чувствовалась сила: юноша каждый день метал копья.

Добо обернулся, ласково провел рукой по волосам оруженосца.

- О чем размечтался, Криштоф? Может, домой захотелось?

Мальчик заморгал глазами.

- Господин капитан, мне было бы стыдно и думать об этом!

- Вот и хорошо! А волосы ты все-таки обрежь себе.

В крепости оставили только этого оруженосца. Да и то лишь потому, что его отец письменно попросил капитана не посылать мальчика домой, ибо мачеха недолюбливает его. Добо считал Криштофа своим сыном.

Всех остальных оруженосцев, юношей лет четырнадцати - шестнадцати, он отправил по домам. Для них крепость Эгер была школой витязей. Но Добо пока не желал пускать их в дело.

Был у него еще один любимый оруженосец - Балаж Балог, сын лейтенанта, служившего в войске монаха Дердя и убитого в прошлом году. Балаж был даже на год моложе Криштофа, но превосходно ездил верхом. Со слезами уехал он в августе. Как ему было обидно, что Криштофу разрешили остаться в крепости, а ему нет!

«Выкинули, точно негодного ученика сапожника! - горевал он. - Чем ты лучше меня? - сердито спрашивал он Криштофа. - Почему тебе разрешили остаться? Погоди, вот вернусь - и тогда мы с тобой поломаем копья!»

«Неужели ты думаешь, что это я тебя отсылаю отсюда?» - отвечал расстроенный Криштоф.

И он умолял Добо:

«Господин капитан, позвольте Балажу остаться!»

Добо замахал рукой.

«Ему нельзя. Он единственный сын вдовы. Ему даже на деревья не позволяют лазить. Убирайся!»

Балажа взял с собой Лукач Надь с намерением по дороге доставить его к матери.

- Ох, где же запропастился этот Лукач? - Добо взглянул на Мекчеи. - Боюсь, не случилась ли с ним беда.

И он озабоченно покачал головой.

- Не думаю, - сказал с улыбкой Мекчеи. - За коротышек я не боюсь. У меня есть на то своя примета: коротышкам везет в бою.

- Как раз наоборот! - весело возразил Гергей. - Коротышка никогда так уверенно не сидит на коне, как долговязый. Коротышку конь несет, а долговязый сам несет коня.

- Ты говоришь так потому, что сам долговязый.

Придверник доложил, что пришли разведчики.

Добо принял серьезный вид.

В зал вошли семь солдат в желтых сапогах со шпорами. Они встали посреди зала и щелкнули каблуками. У двоих волосы были еще мокрые - видно, парни старательно умывались. Один из них вышел вперед.

- Господин капитан, честь имею доложить: неприятель под Абонем.

- Знаю, - ответил Добо. - Первый турок уже здесь. Его привез Бакочаи.

Это было сказано с укоризной. Солдат, носивший красно-синие цвета города, перевел дух и сказал:

- Господин капитан, я мог бы хоть троих привезти!

- А почему же не привез?

- Да я всем троим раскроил башку!

В зале развеселились. Из семи солдат у четверых были перевязки. Улыбнулся и Добо.

- Вот что, Комлоши, вот что, сын мой, - сказал он, - здесь беда не в турецких, а в ваших башках. Ваша обязанность была не драться, а привезти донесение. Привез же донесение солдат господина Борнемиссы! А вы сочли первым долгом умыться, причесаться, сменить рубахи и подкрутить длинные усы. Какой же ты солдат, Антал Комлоши?

Комлоши приуныл, сознавая, что Добо прав. Однако вскинул голову и воскликнул:

- Вы еще посмотрите, господин капитан, какой я солдат!

Должны были явиться еще двое, но они отстали, Обоих схватили турки, и, вероятно, оба отдавали рапорт на том свете.

Добо назначил новый разъезд, приказав разведчикам не вступать в стычку с неприятелем, а только каждый час сообщать караульному офицеру, где находятся турки. Потом он отпустил солдат и сел за стол.

К этому времени в зале собрались все лейтенанты ополченцев, все гарнизонные офицеры. Пришло и пять немцев - сержантов-пушкарей. Тут же стояли священник и старик Цецеи. Собравшиеся тихо беседовали меж собой. Кое-кто разглядывал картины. На одной стене висел портрет архиепископа Миклоша Ола, который стоял, держа в руке молитвенник, и, наморщив лоб, искоса смотрел на всех круглыми совиными глазами. За спиной его была изображена Эгерская крепость тех времен, когда у нее имелась еще только одна башня.

На теневой стороне зала - потемневший от времени портрет короля Яноша, где желтым пятном выделялась только его борода. Третий портрет совсем почернел - можно было смутно различить только нос, одну половину лица и имя: Перени.

- Друзья мои, - прервал наконец Добо торжественную тишину, - вы сами слышали: нагрянуло то, чего мы ждали уже много лет…

Голос его звучал как колокол. На мгновение Добо замолк - быть может, утаил какую-то неприятную мысль. Но, отогнав ее, он продолжал обычным своим тоном:

- Мой товарищ, капитан Мекчеи, только что передал мне полный список всех сил крепости. Хотя вы в общем и знакомы с ним, я считаю необходимым прочесть его. Прослушайте и запомните… Гергей, прошу тебя, братец.

Он протянул бумагу Гергею, который быстрей и легче, чем дядя Шукан, справлялся с таким трудным делом. Гергей охотно принялся читать вслух:

- «Состояние Эгерской крепости на девятое сентября тысяча пятьсот пятьдесят второго года…»

- То есть к нынешнему дню, - добавил Добо.

- «В крепости двести конных солдат и столько же пеших - это гарнизонные войска; стрелков из Эгера и его окрестностей - восемьсот семьдесят пять. Его превосходительство Ференц Перени отрядил двадцать пять человек, господин Дердь Шереди - двести…»

Мекчеи замотал головой и сказал:

- Солдат Шереди осталось не больше пятидесяти. - И он взглянул на лейтенанта с костлявым лицом и хитрыми глазами.

- Я не виноват! - вскипел лейтенант. - Я, как видите, здесь! - И он звякнул саблей.

Добо заметил примирительно:

- Дружище Хегедюш, кто же говорит о тебе! Даже у Хуняди бывали никудышные солдаты.

Гергей продолжал читать:

- «Да из города Кашши пришло двести десять ополченцев…» Вот видите, - он бросил взгляд на Хегедюша, - в Кашше тоже есть храбрецы! - и продолжал: - «Монастырь безмолвствующих монахов прислал четыреста солдат, эгерский капитул - девять…»

- Девять? - сердито переспросил Тамаш Бойки, лейтенант боршодских стрелков. - Да ведь у них больше сотни солдат!

- Они даже за деньги не дали, - коротко заметил Добо.

Фюгеди, лейтенант капитула, встал. Но Добо движением руки приказал ему сесть.

- Прошу тебя, братец, в другой раз. Ни один черт не затрагивает твой капитул. Город Эгер входит в Хевешский комитат, а крепость - в Боршодский. За речкой - Хевеш, а по эту сторону речки - Боршод… Продолжай, братец Гергей, только живей и короче.

Гергей забормотал быстро, как пономарь. Список воинов оказался длинным. Шарош, Гемер, Сепеш, Унг, вольные города - все послали по небольшому отряду. Ясайский благочинный один прислал сорок человек. Встретили их, что и говорить, восторженно.

Наконец Гергей снова повысил голос:

- Итак, у нас всего тысяча девятьсот человек.

Добо окинул взглядом всех сидевших за столом и, остановив глаза на Хегедюше, лейтенанте ополченцев, прибывших из Кашши, сказал:

- Мы можем прибавить сюда еще тех, кого я призвал на службу в крепость: тринадцать цирюльников, восемь мясников, трех слесарей, четырех кузнецов, пятерых плотников, девять мельников и тридцать четыре крестьянина, которые будут помогать пушкарям. Когда пойдут на нас приступом, все они могут взяться за оружие. Можно рассчитывать еще на Лукача Надя, которого в день усекновения главы Иоанна Предтечи я отправил с двадцатью четырьмя конными солдатами под Солнок. Они могут вернуться в любой час, - сказал он, обратив взгляд на Мекчеи. И продолжал: - У нас и так изрядно набирается людей, но главную подмогу я жду от его величества короля.

Старик Цецеи сердито крякнул и махнул рукой.

- Ну, ну, батенька! - Добо взглянул на него. - Сейчас не то что прежде. Король прекрасно понимает, что если Эгер падет, ему остается только спрятать в чулан священную корону.

- И тогда Венгрии больше не будет, - мрачно добавил Мекчеи, стоявший рядом с Добо.

- Зато Австрия будет, - проворчал старик Цецеи.

- Король отрядил два больших войска, - продолжал Добо, - пятьдесят - шестьдесят, а то и сто тысяч сытых до отвала и хорошо оплаченных солдат. Одно войско ведет саксонский герцог Мориц, второе - герцог Микша. Король наверняка накажет им не терять времени и поторапливаться. Теперь трубачи этих войск трубят только одно: «В Эгер!»

- Это еще бабушка надвое сказала!… - пробурчал Цецеи.

- Я говорю то, что есть, - оборвал Добо, - и попрошу твою милость не перебивать меня. Мой посол Миклош Ваш снова отправился в Вену, и если не встретит по дороге королевскую рать, то отвезет королю донесение о нашествии турок.

Добо повернулся к Гергею.

- После собрания немедленно напиши прошение его величеству и приложи к нему письмо турок. Напиши так, чтобы даже скалы растрогались и перекатились к нам в Эгер.

- Напишу, - ответил Гергей.

- У нас нет никаких оснований с тяжелым сердцем ждать турок. Стены крепки, пороху и припасов вдоволь. В крепости четыре тысячи овец, полученных только по сбору десятины. Большую часть их уже закоптили. Рогатого скота четыреста пятьдесят шесть голов. Большую часть тоже закоптили. Зерна восемьсот тридцать пять мер, по шестидесяти фунтов мера, - почти все перемололи в муку. Всего, всего у нас вдосталь - можем хоть год продержаться! И если король пришлет только свои эрдейские войска, все равно мы в кратчайший срок отправим турок из-под Эгера к Мохамеду… Приступай к чтению второго списка, - обратился он к Гергею.

Гергей читал:

- «Больших бомбард - одна, других бомбард - две: Лягушка и Баба. Король прислал три пушки, Габор Перени - четыре, Венедек Шереди - одну…»

- Порох мы не взвесили, но его и не взвесишь, - перебил Добо. - Осталось и с прошлого года, да и король прислал. Вся ризница заставлена бочками с порохом. Кроме того, у нас есть и селитра и мельница. Если понадобится, сами можем молоть порох. Продолжай.

Гергей читал:

- «Старых медных гаубиц стенобитных - пять. Чугунных стенобитных гаубиц - пять. Медных стенобитных пушек, присланных его величеством, - четыре. Картечниц для стенобитных орудий и пищалей - двадцать пять. Двойных пражских пищалей - две. Многоствольных пушек - пять…»

- Нам есть чем ответить турку! Но это еще не все… Читай дальше.

- «Пражских и четнекских медных и чугунных пищалей - триста. Ружей - девяносто три. Немецких ружей - сто девяносто четыре…»

- Куда они годятся! - завопил Цецеи. - Добрая стрела во сто раз лучше любого ружья!

Тут возник небольшой спор; старики соглашались с Цецеи, молодежь стояла за ружья.

Добо прекратил словопрения, заявив, что и ружья хороши, и стрелы хороши, а лучше всего - пушки.

Оруженосец Криштоф положил на стол позолоченный шлем искусной работы и маленькое распятие, затем молча встал за спиной Добо, держа в руке длинный плащ, похожий на мантию.

Гергей прочел еще список, где были перечислены все виды оружия: копья, дротики, щиты, различные ядра, кирки, багры, булавы, фитили, пики и разное другое военное снаряжение, имевшееся в крепости.

Добо поднялся.

Он надел на голову позолоченный шлем, накинул на плечи красную бархатную капитанскую мантию и, держа левую руку на рукоятке сабли, произнес:

- Дорогие друзья и соратники! Стены крепости вы сами видели, а теперь вы знаете, чем мы располагаем внутри стен. Крепость Эгер решит судьбу тех земель отчизны нашей, которые еще не захватил враг.

В зале стояла тишина. Глаза всех были прикованы к Добо.

- Если падет Эгер, не уцелеют ни Мишкольц, ни Кашша. Маленькие крепости турок сшибает, точно орешки с дерева. Сопротивления они нигде больше не встретят. И тогда история запишет Венгрию в книгу мертвых.

Добо обвел всех суровым взглядом и продолжал:

- Эгерская твердыня крепка, но пример Солнока доказывает, что крепостям силу придают не каменные стены, а души защитников. В Солноке были чужеземные наймиты, и шли они не крепость защищать, а деньги добывать. У нас только пять немцев-пушкарей, да и они честные люди. Тут все защищают отчизну. Кровь понадобится - кровь свою прольют. Жизнь понадобится - жизнь отдадут. Но потомки наши не скажут, что венгры, жившие здесь в тысяча пятьсот пятьдесят втором году, недостойны называться венграми…

Солнце заглянуло в окно и осветило висевшее на стенах оружие и латы, стоявшие на шестах вдоль стен. Заблестел и позолоченный шлем Иштвана Добо. Гергей стоял рядом с капитаном. Он взглянул в окно, потом приставил козырьком руку к глазам и посмотрел на Добо.

- Я созвал всех вас для того, - продолжал Добо, - чтобы каждый мог отдать себе отчет в том, что его ждет. Для тех, кому собственная шкура дороже будущности венгерского народа, ворота крепости еще открыты. Мне нужны настоящие мужчины. Десять львов лучше полчища зайцев. Надвигается ураган. У кого дрожат поджилки - пусть покинет зал прежде, чем я продолжу свою речь, ибо мы должны дать великую клятву, и кто нарушит ее, не посмеет даже после смерти предстать пред очами господа бога.

Он подождал, не тронется ли кто-нибудь с места.

В зале царила тишина. Никто не шелохнулся.

Подле распятия стояли две восковые свечи. Оруженосец зажег их.

Добо продолжал свою речь:

- Мы должны поклясться друг другу священным именем бога в том, что… - И, взяв со стола листок бумаги, он начал читать: - «Во-первых: какое бы ни пришло послание от турок, мы его не примем, а тут же при всем честном народе сожжем непрочитанным…»

- Да будет так! - послышалось в зале. - Согласны!

- «Во-вторых: когда турки овладеют городом и подойдут к стенам крепости, никто не крикнет им ни худого, ни доброго слова, что бы они нам ни орали…»

- Согласны!

- «В-третьих: с самого начала осады никто не будет ни шептаться, ни собираться кучками по двое и по трое…»

- Согласны!

- «В-четвертых: сержанты не будут распоряжаться отрядами без ведома лейтенантов, а лейтенанты - без ведома обоих капитанов…»

- Согласны!

Рядом с Фюгеди зазвучал грубый голос:

- Мне хотелось бы кое-что добавить.

Это заговорил Хегедюш - лейтенант Шереди. Лицо его раскраснелось.

- Слушаем! - раздались голоса за столом.

- Я предлагаю, чтобы и капитаны всегда действовали в согласии с лейтенантами и созывали совет, если в вопросах обороны или других важных делах это потребует кто-нибудь из лейтенантов.

- Согласен, но только не во время штурма, - сказал Добо.

- Согласны! - прогудели остальные.

Добо продолжал:

- «И последнее: тот, кто выскажет желание сдать крепость или хотя бы заговорит о сдаче крепости в вопросительной или какой-либо иной форме, будет предан смерти…»

- Смерть ему! - крикнули участники военного совета.

- Не сдадим крепость, мы не наемники! Мы не солнокцы! - слышалось отовсюду.

Добо снял позолоченный шлем, пригладил длинные седеющие волосы, потом подал знак священнику.

Отец Балинт встал. Поднял со стола маленькое серебряное распятие.

- Клянитесь вместе со мной, - сказал Добо.

Все протянули к распятию руки, подняв их для клятвы.

- Клянусь единым живым богом…

- Клянусь единым живым богом… - слышалось торжественное бормотанье.

- …что отдам свою кровь и жизнь за отечество, за короля и за Эгерскую крепость. Ни силой, ни кознями меня не устрашить. Ни деньгами, ни посулами не поколебать. Не скажу и не выслушаю ни единого слова о сдаче крепости. Ни в крепости, ни за пределами ее живым не сдамся. От начала до конца осады беспрекословно буду подчиняться приказаниям вышестоящих. Да поможет мне бог!

- Да поможет мне бог! - гудели голоса.

- А теперь я сам присягну, - громко сказал Добо, протягивая руку к распятию. Глаза его лихорадочно блестели. - Клянусь отдать все силы свои, все помыслы, каждую каплю крови защите крепости и отчизны! Клянусь быть вместе с вами во всех опасностях! Клянусь не допустить перехода крепости в руки басурман! Покуда я жив, не сдамся сам и не сдам крепости. Да примет земля мое тело, а небо душу мою! Пусть предвечный отринет меня, если я не сдержу своей клятвы!

Сверкнули сабли, и раздались единодушные возгласы:

- Клянемся! Клянемся! Клянемся вместе с тобой!

Добо снова надел шлем и сел.

- А теперь, братья, - сказал он, взяв в руки лист бумаги, - обсудим, как расставить сторожевые посты в крепости. Расстановка ратников на крепостных стенах вовсе не должна быть одинаковой. Со стороны города и Новой башни - низменность и долина. С севера и востока - холмы и горы. Вражеские пушки будут наверняка стоять именно там, с той стороны; турки будут ломать стену, чтобы ворваться в крепость.

- Никогда им стену не проломить! - сказал Цецеи, презрительно махнув рукой.

- Подождите! - заметил Добо и продолжал: - Я для того и вызвал в крепость побольше плотников и каменщиков, чтобы они успевали восстановить за ночь то, что проломит турок. Так вот, на той стороне и работы будет больше всего. Если мы сейчас и расставим людей, то во время осады многое может измениться.

- Приказывайте, господин капитан, мы согласны! - кричали с разных сторон.

- Я думаю сделать так: разделим защиту на четыре отряда. Один отряд будет стоять у главных ворот, другой - от главных ворот до угловой башни, третий - в наружных укреплениях, четвертый - на северной стороне вокруг Казематной башни. Соответственно этим четырем отрядам разделится резерв. Резервом будет командовать мой помощник, капитан Мекчеи. Он будет распоряжаться сменой солдат и защитой внутренних укреплений.

- А что будет со стеной, прилегающей к городу? - спросил Хегедюш.

- Туда мы поставим только небольшие силы. Достаточно, если у ворот будет стоять двадцать человек. Воротца там тесные, и враг не станет даже пытаться их штурмовать.

Добо поднял другой листок бумаги.

- Солдат я распределил примерно так. От Старых, то есть главных, ворот до Новой башни будет стоять сто солдат. У Казематной башни - сто сорок, а вместе с офицером - сто сорок один. У Шандоровской башни, не считая ворот, - сто двадцать. Оттуда по направлению к воротам - сто пять…

- Всего четыреста шестьдесят шесть человек, - сказал Гергей.

- На двух вышках церкви - по десяти солдат. Вот и вся защита внутренних укреплений.

- Четыреста восемьдесят шесть человек, - подсчитал вслух Гергей.

Добо продолжал:

- Далее следуют наружные укрепления. От башни Чаби до башни Бебека - девяносто человек. Оттуда до угловой башни - сто тридцать. От Старых ворот до угла - пятьдесят восемь. Там есть еще узкая каменная стена, которая связывает наружные укрепления с внутренними. Здесь придется больше действовать глазами, чем оружием. Сюда достаточно тридцати пяти солдат. - Кинув взгляд на Мекчеи, он продолжал: - Тут мы поставим слабосильных, а в дни штурмов - даже легкораненых.

- Восемьдесят без одного, - заключил Гергей.

- Как же мы распределим офицеров? Начну с себя: я желаю быть повсюду.

Восторженное одобрение.

- Задача моего товарища Мекчеи уже известна. Из четырех старших лейтенантов один должен быть у Старых ворот. Там нужны сила и несокрушимый дух. Можно предвидеть заранее, что турок попробует ворваться в крепость именно через эти ворота. Там придется все время смотреть в глаза смерти.

Гашпар Пете встал и, ударив себя в грудь, крикнул:

- Прошу назначить туда меня!

Возгласы одобрения заглушили ответ. Видно было только, как Добо утвердительно кивнул головой. Старик Цецеи протянул Гашпару Пете свою единственную руку.

- Дальше следуют наружные укрепления, - продолжал Добо. - Это самое опасное место. Турок будет пытаться засыпать ров. Там от старших офицеров тоже потребуется отвага, любовь к отчизне и презрение к смерти.

Кроме Пете, оставалось еще три старших офицера. Все трое вскочили.

- В вашем распоряжении! - сказал Борнемисса.

- В вашем распоряжении! - сказал Фюгеди.

- В вашем распоряжении! - сказал Золтаи.

- Чтобы вы не поссорились, - с улыбкой сказал Добо, - все трое будете там.

Пушкари-сержанты были распределены уже заранее. Однако Добо хотел назначить и главного пушкаря. Но кого?

Никто, кроме его самого, не был знатоком в этом деле. И Добо взял это на себя.

Новое громовое «ура» потрясло стены зала. А так как все поглядывали при этом на пушкарей, то они с беспокойством спрашивали:

- Was ist das? Was sagt er?[8]

Борнемисса обернулся к пятерке немцев и дал им такое объяснение:

- Meine Herrn! Kapitan Dobo wird sein der haupt bum-bum! Verstanden?[9]

После этого Добо приказал трубачам трубить сбор. На крепостной площади он повторил солдатам пять пунктов присяги, принесенной в зале. Сказал, что те, кто испытывает страх, пусть лучше сейчас же положат сабли, чтобы позднее не заражать слабостью других. Ибо, сказал он, страх заразителен, как чума. Даже еще заразительнее. Он вмиг перескакивает от одного к другому. А в предстоящие тяжелые дни здесь нужны люди, сильные духом.

Потом он развернул красно-синий стяг крепости и поставил его вместе с национальным флагом.

- Поклянитесь!

В тот же миг ударил соборный колокол.

Ударил только один раз.

Все устремили взгляд на город. Удар колокола прозвучал как короткий, оборвавшийся вопль о помощи. В крепости, в городе и в окрестностях воцарилась настороженная тишина.

Вечером Добо пригласил к себе в гости всех, кто утром присягал в зале.

На одном конце стола сидел Добо, на другом - Мекчеи. Справа от Добо - отец Балинт, слева - Цецеи. Возле священника - Гашпар Пете, грубоватый, отчаянный малый с длинными, навощенными, колючими усами. Пете по праву отвели почетное место, ибо его старший брат, Янош, был знатным придворным - главным виночерпием короля. Янош Пете и устроил Гашпара в крепость, он же послал из Вены порох и пять сержантов-пушкарей. Остальные сидели по обе стороны от Мекчеи и Добо, в зависимости от возраста и чина. Стройный белокурый Золтаи; глаза у него такие, словно он целится копьем, но губы при этом улыбаются. Борнемисса, а рядом с ним - коренастый Фюгеди с лихим чубом. Затем Фаркаш Корон - лейтенант абауйских пеших солдат, черноволосый молодец с крутым подбородком, Балинт Кенди и Иштван Хегедюш - лейтенанты, приведшие с собой пятьдесят солдат Дердя Шереди. Румяный молодцеватый Леринц Фекете, которому кто-то безбожно обкорнал его рано поседевшие волосы; он привел с собой из Регеца пятнадцать солдат. Рослый, широкоплечий Михай Лекеш с детским взглядом; его прислали во главе сотни солдат вольные города. Пал Надь - лейтенант отряда в тридцать солдат, присланного Дердем Батори, отважный богатырь, сильный, как бык. Мартон Ясаи - лейтенант, которого ясайский протоиерей направил в Эгер с сорока солдатами; он причесывал длинные свои волосы на прямой пробор и напоминал смиренного, тихого писца. Сепешский лейтенант Мартон Сенци - толстяк с короткой шеей и сердитыми бычьими глазами, одетый в синий ментик. Сенци привел с собой сорок пеших солдат. Превосходный стрелок Михай Бор с русыми жидкими усами и мечтательным лицом. Казалось, что в гербе его должны быть луна и часы с музыкальным боем. Его прислал Шарошский комитат во главе семидесяти шести пеших солдат. Из Угочи приехал Дердь Салачки - толстоногий дядя с двойным подбородком и строгим взглядом, и Имре Надь - милый, любезный молодой человек, смотревший на всех с почтением; его отрядила вдова Габора Хомоннаи, приславшая восемнадцать пеших солдат. Из Эперьеша прибыл Антал Блашко - русобородый силач с курчавой бородой и пронзительным взглядом; он был в синем ментике, на боку у него болталась тяжелая, большая сабля.

Все названные были лейтенантами ополчения. За ними по порядку сидели: Иов Пакши - самый рослый офицер королевских войск, Тамаш Бойки - лейтенант, командующий пятьюдесятью боршодскими стрелками, седовласый, седобородый, но моложавый и живой человек. Два эти лейтенанта прибыли позже, так что их посадили среди офицеров гарнизона: старика казначея Яноша Шукана; дьяка Имре, который ведал винным погребом; дьяка Михая - офицера-интенданта, или, как называли тогда, раздатчика хлеба; дьяка Матяша Дендеши - архиепископского писаря (крепость входила во владения архиепископа); дьяка Деака Болдижара и еще других.

Чтобы выказать уважение всем защитникам крепости, Добо пригласил не только офицеров, но и одного младшего сержанта, одного рядового, одного эгерского дворянина и одного эгерского крестьянина.

Кушанья разносили пять слуг Добо; в помощь им старшие офицеры прислали и своих слуг.

За спиной Добо стоял оруженосец Криштоф Тарьяни; он прислуживал своему господину, ставил перед ним кушанья, наливал в кубок вино.

Была пятница, так что ужин начали со щуки под хреном и судака, зажаренного в сухарях. Затем подали сома и стерлядь. Закончили трапезу лапшой с творогом и сметаной, потом подали компот из сушеных фруктов с корицей. На столе были также сыр, виноград, яблоки, груши, дыни, - все в изобилии.

Почему же бережливый Добо решил задать такой ужин? Хотел ли он завершить пиром собрание, на котором принесли клятву, или решил сдружить незнакомых между собой офицеров? А может быть, он желал послушать их откровенные речи, когда вино развяжет языки?

Поначалу настроение было торжественное, как в церкви. Каждый еще переживал величественную минуту клятвы. Белоснежные скатерти, столовое серебро с гербом Добо, резной бочонок, висевший на цепи над столом, букеты осенних цветов - все это усугубляло торжественность обстановки.

Сердца людей не согрелись даже тогда, когда после щуки в кубки полилось из прекрасного бочонка вино гранатового цвета. После величавой речи Добо у всех сердца еще были охвачены трепетом волнения. Так в долгой звенящей тишине задумчиво прислушиваемся мы к отзвуку умолкшего колокола.

Поели жареной рыбы. Слуги переменили тарелки. Все ждали, что Добо будет приветствовать гостей. Но Добо сидел в своем коричневом кожаном кресле усталый, молчаливый. Быть может, он думал о том, что это не именины, не свадьба, что теперь, после присяги, он - комендант крепости и сидит за ужином со своими офицерами.

И все-таки гости ждали, не скажет ли он что-нибудь.

Вдруг в тишину ворвалась веселая песня поварих:

И туч как не бывало. Небо прояснилось. Разве можно мужчинам быть мрачными, если женщины песней встречают надвигающуюся грозу!

Мекчеи поднял стоявший перед ним серебряный кубок и встал.

- Уважаемые друзья! - начал он. - Наступают великие дни. Даже сам господь бог сидит сейчас у небесного оконца, смотрит на Эгер и думает: как-то управятся две тысячи человек с двумястами тысячами? И все-таки я не унываю. Среди нас нет ни одного труса. Слышите, женщины и те поют. Но если бы и закралась в чье-либо сердце боязнь, среди нас есть два человека, рядом с которыми даже слепые и увечные не могут пасть духом. Я знаю обоих с ранней юности. Одного из них сам господь сотворил для того, чтобы он служил образцом венгерской доблести. В нем стальная сила, он точно золотая сабля, воплощение твердости и благородства. Второй, с которым я знаком тоже с юности, - образец ума, отваги, присутствия духа и находчивости. Там, где эти люди, - каждый ощущает в себе прилив силы, бодрости, сметливости, мужества и веры в венгерский ум. С ними не страшна никакая опасность. От души желаю, чтобы вы так же близко, как я, узнали нашего капитана Иштвана Добо и старшего лейтенанта Гергея Борнемиссу.

Добо встал, чокнулся со всеми и начал свою речь:

- Родные мои, кровные! Будь я пуглив, как олень, которого приводит в трепет тявканье любой своры псов, я все же не пустился бы наутек, а вступил бы в бой, раз речь идет о судьбе моей родины. Пример Юришича[10] доказывает, что самая жалкая крепость может стать могучей твердыней, если ее обороняют настоящие мужчины. Наша крепость сильнее Кесега, и мы тоже должны быть сильнее ее защитников. Я знаю турецкие войска. У меня еще едва пробивались усы, когда я стоял на Мохачском поле. Я видел дикую рать Сулеймана. Поверьте мне, двадцать восемь тысяч венгров сокрушили бы стотысячный сброд, будь среди венгров хоть один человек, который умел бы вести сражение. Там никто не командовал, никто не руководил боем. Полки развертывались не в соответствии с тем, как стоял неприятель, а как попало. Бедняга Томори[11] - вечная память ему! - был великий герой, но не годился в полководцы. Он думал, что вся полководческая наука заключена в словах: «За мной!» Он читал молитву, потом отпускал крепкое словцо, кричал: «За мной!» - и наша рать вихрем врезалась в гущу турецких войск. Турки разбегались, как стая гусей. А мы, обуянные пылом достойных наших предков, очертя голову мчались на лихих скакунах навстречу пушкам. И, конечно, пушки да цепные ядра делали то, что не под силу было человеку. Из двадцати восьми тысяч нас уцелело четыре тысячи. Из этого страшного бедствия можно было извлечь два великих урока. Первый - что турецкая рать вовсе не войско витязей, а сборище разношерстного отребья. Турки собирают пропасть разного народу и животных, чтобы устрашить глупцов несметной своей ордой. Второй урок: как бы мало ни было венгров, они могут расстроить большую турецкую рать и даже одолеть ее, если щитом им послужит не только отвага, но и разум.

Сидевшие за столом слушали коменданта, напряженно сдвинув брови.

Добо продолжал:

- В нашем положении разум предписывает: держись стойко до прибытия королевских войск. Турки будут палить по крепости, рушить ее, может быть, им удастся даже проломить стены, которые до поры до времени защищают нас. Вот тогда-то и должны мы выступить сами и защищать стены, так же как они защищали нас. Пусть неприятель, карабкаясь на стены, у каждой бреши натолкнется на нас. Мы никогда не позволим выхватить из наших рук судьбу венгров!

- Никогда! Нет, нет, не позволим! - закричали все, вскочив с мест.

- Спасибо, что вы пришли в Эгер, - продолжал Добо. - Спасибо, что вы принесли свои сабли и сердца для защиты отечества. Во мне окрепло чувство, что господь простер свою длань над Эгерской крепостью и говорит орде басурман: «Дальше ни шагу!» Пусть это чувство воодушевляет и вас, и тогда я буду твердо уверен, что мы за этим столом весело отпразднуем торжество победы!

- Да будет так! - закричали офицеры и чокнулись серебряными и оловянными кубками.

Вслед за Добо встал Пете. Движения его, как всегда, были порывисты. Он поднялся, улыбнувшись, заглянул в свой кубок, потом лицо его посуровело.

Оглянулся Пете налево, направо и, подкрутив усы, заговорил:

- Наш капитан Мекчеи верит в Добо и Борнемиссу. Добо и Борнемисса верят в нас и в стены твердыни. Теперь я скажу, во что я верю.

- Слушаем, слушаем!

- Нынче в числе прочих крепостей пали две могучие твердыни: Темешвар и Солнок…

- И Веспрем.

- В Веспреме не было людей. А почему пали эти две могучие крепости? Пройдут годы, и люди, наверно, скажут: пали они потому, что турок был сильнее. А это не так. Они пали потому, что Темешвар защищали испанские наемники, и Солнок тоже защищали наемники - испанцы, чехи и немцы. Теперь позвольте сказать, во что верю я. Я верю в то, что Эгер не будет оборонять ни испанское, ни немецкое, ни чешское войско. Не считая пяти пушкарей, у нас все - венгры, да еще большинство - эгерчане. Это львы, защищающие свое логово. Я верю в венгров!

Лица у всех раскраснелись, все подняли кубки. Пете мог бы уже и закончить свою речь, но он продолжал с жаром народного трибуна:

- А венгр как кремень: чем больше его бьют, тем больше искр высекают. Так неужто же две тысячи молодцов, родившихся от венгерских матерей и отцов, выросших на коне да венгерском зерне, пивших густую бычью кровь[12] из подвалов эгерских святых отцов, - неужто они не справятся с рванью-дрянью, водохлебами, чубастыми прощелыгами?

Слова его заглушили крики, бряцанье сабель и смех, но Гашпар Пете еще разок подкрутил усы, покосившись куда-то в сторону, и закончил так:

- До сих пор Эгер был просто славным городком, городом хевешских и боршодских венгров. Дай бог, чтобы впредь он стал городом венгерской славы! Басурманской кровью напишем мы на стене: «Не тронь венгра!» - чтобы по прошествии веков, когда настанет вечный мир и на руинах крепости будет зеленеть мох, сын будущих столетий, сняв шапку, гордо сказал: «Здесь сражались наши отцы - да будет благословен их прах!»

Поднялся шум, все бросились целовать оратора. И Пете уже не мог продолжать свою речь. Да ему и не хотелось больше говорить. Он сел и протянул руку лейтенанту боршодцев Тамашу Бойки.

- Тамаш, - сказал он, - там, где мы с тобой будем, туркам не поздоровится!

- И хорошо же ты сказал! - кивнул головой Тамаш. - Я хоть сейчас готов ринуться на целую сотню!

После Пете больше никто не был в силах произнести тост. Просили Гергея, но он, как ученый человек, не привык ораторствовать.

Каждый завязал беседу со своим соседом, и зал наполнился веселым гомоном.

Добо тоже оживился, чокался то с одним, то с другим соседом. Он протянул кубок Гергею, а когда священник пересел побеседовать с Пете, поманил Гергея рукою.

- Сын мой, сядь сюда.

И как только Гергей сел рядом с ним, Добо сказал:

- Я хочу потолковать с тобой о сыновьях Терека. Я им тоже написал, да, как видишь, зря.

- Да, - ответил Гергей, поставив свой кубок, - думаю, что нам не дождаться их. Янчи предпочитает биться с турком в чистом поле. А Фери не поедет так далеко, он не покинет Задунайщину.

- Правда, что Балинт Терек умер?

- Да, умер, бедняга, несколько месяцев назад. Только смерть освободила его от оков.

- Намного ли он пережил жену?

- На несколько лет. Жена его умерла, когда мы вернулись из Константинополя. Мы как раз к ее похоронам прибыли в Дебрецен.

- Добрая была женщина, - сказал Добо, задумчиво кивая головой, и потянулся за кубком, будто желая помянуть покойницу.

- Да, таких не часто встретишь, - сказал Гергей, вздохнув, и тоже потянулся за чарой.

Они молча чокнулись. Быть может, оба думали, что добрая женщина видит с небесных высот, как они осушают чару в ее память.

- А Зрини? - спросил Добо. - Я написал и ему, чтобы приезжал в Эгер.

- Он приехал бы, да только уже несколько месяцев ходят слухи, будто боснийский паша готовится выступить в поход против него. В феврале я беседовал с дядей Миклошем в Чакторне. Он уже и тогда знал, что на Темешвар, Солнок и Эгер идет большая турецкая рать. Еще попросил, чтобы я написал для него письмо королю.

- Не пойму, куда девался Лукач. Давно пора ему вернуться. - Лицо Добо омрачилось. - Да и лазутчику Варшани тоже пора прибыть с донесением.

Перед дверями заиграли дудки и трубы:

Казалось, будто всем влили новую кровь. По знаку Добо оруженосец впустил музыкантов: трех дударей и двух трубачей. В числе их был и цыган. На голове его красовался большой ржавый шлем с тремя петушиными перьями. У пояса на тесемочке висела сабля без ножен. К босым ногам были привязаны огромные шпоры. Усердно надувая щеки, трубил он на своем кларнете.

Все слушали с удовольствием. Когда песню повторили, кто-то из лейтенантов запел глубоким голосом:

Лейтенант был статный парень с холеными усами. Усы торчали у него в разные стороны двумя стрелами. Даже сзади можно было его узнать.

- А кто этот лейтенант? - спросил Гергей, склонившись к Добо.

- Иов Пакши, младший брат капитана Комаромской крепости.

- Хорошо поет!

- И должно быть, храбрый малый. Кто любит петь, тот и дерется храбро.

- А тот молодой человек, с огненным взглядом и закрученными усами?

- Пишта Будахази, офицер. Шесть конников привел с собой.

- Видно, что прирожденный воин. А тот подальше, с густой бородой, что тянется сейчас за кубком?

- Ференц Бай, офицер. Пять конников привел. Тоже славный малый.

- А этот молодцеватый паренек с шелковым платком на шее, рядом с эгерским горожанином?

- Пишта Фекете, офицер. Шесть конников привел.

- Да, верно, ведь я же беседовал с ним.

Лейтенанту Пакши хотелось спеть и второй куплет песни, да слова вылетели из памяти. Дудари ждали, когда он начнет.

Вдруг кто-то крикнул:

- Да здравствует наш священник!

- Да здравствует старейший в нашем войске! - крикнул Золтаи.

Цецеи весело возразил:

- Может, прадед твой старейший, а я еще совсем не старый!

- Да здравствует самый молодой защитник крепости! - гаркнул Пете.

Тут уж и Криштоф Тарьяни взял в руки кубок и, зардевшись, чокнулся с гостями.

- Да здравствует тот турок, - крикнул Гергей, - которому мы первому вышибем зубы!

Все захохотали, и каждый чокнулся с соседом.

С места поднялся румяный эгерский дворянин. Он откинул с правого плеча синий плащ с большим воротником, разгладил усы в обе стороны, пригладил чуб и сказал:

- Да здравствует тот, кто первый сложит голову за Эгер!

Гордым и серьезным взглядом посмотрел он вокруг и, ни с кем не чокнувшись, осушил бокал до дна.

Вряд ли думал он, что пьет за самого себя.

Гергей чуть не бегом бросился в казарму конных солдат. Трубить не стал. В широком коридоре выстрелил из пистолета.

Солдаты соскочили с постелей.

- Сюда, ко мне! - крикнул Гергей.

Он выбрал в свою сотню самых шустрых.

- Раз-два, одеться! И пока я трижды моргну, быть верхом с саблями у ворот. Ты беги к господину второму капитану и попроси у него человеколова. Захватишь с собой. И чтоб у каждого на луке было маленькое ружье.

В те времена так назывались пистолеты.

Гергей сбежал по лестнице и поспешил в конюшню. При красном свете фонаря, горевшего под одним из сводов, он увидел босого человека в желтом доломане и шлеме. Человек этот сидел на опрокинутой кадушке и, держа на коленях половину разрезанного арбуза, ел его ложкой.

Гергей крикнул ему:

- Шаркези!

- Что прикажете? - с готовностью откликнулся цыган.

- Поедем со мной. Коня себе раздобудешь, да еще какого распрекрасного!

Цыган положил арбуз на землю.

- Поеду. А куда?

- На турка! - весело ответил Гергей. - Они спят сейчас, и мы их врасплох захватим.

Цыган почесал в затылке, посмотрел на арбуз и снова сел на кадку.

- Нет, никак нельзя этого, - сказал он с важностью.

- Почему же нельзя?

- Я вместе с другими поклялся не покидать крепость.

- Да разве мы в этом клялись? Мы присягали защищать крепость!

- Может, другие в этом присягали, - ответил цыган, подняв плечи чуть не до ушей, - а я поклялся лучше сдохнуть, а из крепости не выходить. Видит бог!

Покачав головой, он положил арбуз на колени и вновь принялся за еду.

На рынке тут же началась продажа с торгов военной добычи: продавали восемь низкорослых турецких лошадок и всякое добро, привезенное на пяти груженых возах.

Вытащили из постели дьяка - раздатчика хлеба, поставили перед ним стол, дали ему барабанщика. Глашатаем назначили Бодогфальви.

- Начнем с коней, - сказал Пете.

- Продается прекрасный арабский конь! - провозгласил Бодогфальви.

- Продавай сразу обоих, - заметил Мекчеи, зная, что среди добычи было два одинаковых гнедых коня.

Добо поручил Мекчеи купить для оруженосцев двух коней. Мекчеи ждал, не надбавит ли кто цену. Но никто не прибавлял, все берегли деньги на оружие и одежду. За четыре форинта Мекчеи достались все восемь лошадей; он увел их в конюшню.

Затем следовали телеги. Из них охапками вынимали превосходное оружие. За динар или за два можно было купить саблю, украшенную драгоценными камнями, и ружье с прикладом из слоновой кости. Женщины наперебой торговали одежду. Фюгеди купил двадцатифунтовую булаву, Иов Пакши приобрел бархатный чепрак, Золтаи - серебряный шлем. Деньги так и сыпались дьяку Михаю, и он усердно записывал, кто что купил и сколько заплатил.

Когда с первой телегой почти покончили, Бодогфальви весело крикнул:

- А теперь следует сокровищница знаменитого царя Дария!

С помощью силача-солдата он поставил на задок телеги красивый сундук, обитый телячьей кожей.

Сундук был заперт, но ни замка, ни запора не было видно. Пришлось взломать его топором.

Из-за любопытства люди чуть не передавили друг друга. Ведь если в сундуке и нет сокровищ царя Дария, то уж наверняка в нем лежат ценные вещи.

Придвинулись ближе и оба корчмаря - Лаци Надь и Дюри Дебрей. Оба были в фартуках с высокими нагрудниками.

- Вот бы купить два серебряных кубка! - сказал Дебрей. - Если витязи завернут ко мне в корчму, пусть пили бы с удовольствием.

И он взглянул на молодого смуглого солдата. Парень тотчас запустил руку к себе в карман.

С телеги сбросили ворох женской одежды и несколько горшков с цветами - очевидно, некоторые турецкие офицеры везли с собой и жен.

- Мне хотелось бы только пару чувяк, - сказала пожилая женщина. - Говорят, турки шьют чувяки на славу.

Сундук открыли, и, к немалому изумлению зевак, из него поднялся мальчуган лет шести-семи - перепуганный малыш с белым личиком и глазами серны. Волосы маленького турка были коротко острижены. Он был в одной рубашонке, на шее висела на шнурке золотая монетка.

Бодогфальви выругался:

- Тьфу, чтоб им ни дна ни покрышки! Провались они пропадом, все твои родичи, и деды, и прадеды, лягушки гололобые! - И он скорчил смешную рожу, желая выразить свое отвращение.

Все засмеялись.

- Пристукни этого головастика! - гаркнул солдат с другой телеги.

- Все семя их надо истребить! - с горечью поддержал его третий.

- Да вылезай ты, кошка тебя забодай! - заорал Бодогфальви.

Схватив мальчика за плечо, он вытащил его из сундука и кинул на траву так, что ребенок перекувырнулся и завизжал.

Все смотрели на него с гадливостью, как на жабу.

- Ох, какой урод! - сказала одна женщина.

- И вовсе не урод! - ответила другая.

А ребенок стоял. Губы его скривились, испуганные глазенки были полны слез. Он вытирал их ручками, с ужасом глядя то на одну, то на другую женщину, но громко плакать не смел и только всхлипывал.

- Да пристукните же его! - крикнул шатерник, замахнувшись кулаком.

Испугавшись крика, ребенок приник к какой-то женщине и спрятал голову в складках ее юбки. Случайно это оказалась та самая сухая старуха с орлиным носом, которая назвала его уродом. Она работала в пекарне. Рукава ее и сейчас были засучены, а синий головной платок завязан концами на затылке.

- Вот еще! - сказала она, положив руку на голову ребенка. - А может, он не турок! Правда, сынок, ты ведь не турок?

Мальчик поднял личико, но не ответил.

- А кто же он? - усомнился Бодогфальви. - Вон в сундуке и одежда его. Красная шапка и красный доломан. Да где ж это виданы такие штаны? Внизу тесемка вдета - и затягивай, как кисет.

Он бросил одежду мальчика.

- Аннем![14] - заговорил ребенок. - Нереде?[15]

- Видишь, он венгр! - воскликнула женщина, торжествуя. - Он сказал: «Аням дериде!»[16]

И она обернулась к мальчику.

- Да какой же он венгр, тетушка Ваш! - улыбнулся Пете. - Он говорит не «дериде», а «нереде». Спрашивает, где его мать.

- Йок бурда анын![17]

Ребенок снова расплакался:

- Медед, медед![18]

Тетушка Ваш опустилась на колени и молча начала одевать мальчика. Надела на него красные шаровары, красную шапку, красные башмачки и фиолетовый бархатный доломан. Доломан-то, правда, был уже в заплатках, да и красные башмачки повыцвели. Она вытерла фартуком лицо мальчика.

- Надо его отдать туркам, - сказала она.

Пете и сам не знал, что делать.

- Эх! - заорал Бодогфальви, выхватив саблю. - Что ж, разве эти собаки не убивают наших детей? Они даже младенцев не щадят!

Тетушка Ваш оттащила мальчика и, защищая его от сабли, прикрыла руками.

- Руби! - крикнул шатерник.

- Не тронь!

И мгновенно три женщины обступили ребенка.

Пока солдат вкладывал саблю в ножны, ребенок исчез между фартуками и юбками. Попробуй возьми его, теперь даже с ищейкой не найдешь!

После ночного боя Гергей поскакал к Мелегвизу. Выкупался и тотчас вернулся.

Перед дворцом он встретил плотного парня в синей поддевке.

Парень нес на плече железный шест, которым забивали заряд в пушку. На конце шеста чернела закопченная пакля. Парень поклонился Гергею. И когда обратил к нему лицо, Гергей, остолбенев, остановился.

Белокурый парень в синей безрукавке… детский маленький нос… смелые глаза…

Бывают лица, которые остаются у нас в памяти, как сохраняются на стене картины. Гергею крепко запомнилось и это лицо, и эта фигура. Он видел их ребенком, когда попал в неволю и сидел на возу на коленях у крестьянской девушки. Парень был тогда в оковах и ругал турок.

Гергей крикнул:

- Гашпар!

- Слушаю, господин лейтенант! - изумленно отозвался парень. - Но откуда вы изволите знать меня? - И он снял шапку.

Гергей смотрел на него глазами, полными удивления.

«Ерунда какая-то! - размышлял он. - Не может быть! Двадцать лет назад я видел его».

- Как зовут твоего отца?

- Так же, как и меня: Гашпар Кочиш.

- А мать зовут Маргит, верно?

- Да.

- Они в Баране поженились?

- В Баране.

- Были у турок в рабстве?

- Их только гнали в Турцию.

- Но они освободились?

- Да.

- Их освободил Добо?

- Да, Добо и один мальчик.

Лицо Гергея запылало.

- А матушка твоя здесь?

- Сюда перебралась, потому что отец мой здесь. Мы, господин лейтенант, вместе с ним при одной пушке.

- А где твоя матушка?

- Да вон она идет.

От ворот шла круглолицая полная женщина.

В руках у нее - два кувшина с молоком, за спиной - бадья, в подоткнутом фартуке - морковь.

Гергей торопливо подошел к ней.

- Милая моя тетушка Маргит! Дайте-ка я вас расцелую!

И прежде чем женщина успела опомниться; он расцеловал ее в обе щеки.

Тетушка Маргит глядела на него, обомлев.

- Душенька моя, - сказал Гергей, - я тот самый мальчик, которого вы везли на коленях по печской дороге.

- Да неужели? - изумилась женщина. - Неужели это вы, ваша милость господин витязь?

Голос у нее был густой и низкий, точно звук трубы.

- Я, душа моя! - ответил радостно Гергей. - Сколько раз вспоминал я ваше доброе девичье лицо! Вспоминал, как вы по-матерински ласкали и баюкали нас там, на возу.

Глаза тетушки Маргит увлажнились от радости.

- Держи кувшин, - сказала она сыну, - а то, ей-богу, выроню из рук. А та крошечная девочка, жива ли она?

- Жива! Она моя жена. Сейчас она дома, в Шопроне. У меня и сын есть. Зовут его Янчи. Я напишу домой, что видел тетушку Маргит. Напишу им непременно.

Эх, витязь Гергей, где сейчас твой сынок? Где твоя красавица жена?

На дворе белый день, а Гергей спит на медвежьей шкуре. Проснулся он от невообразимого грохота и треска. Казалось, будто сразу ломятся в тысячу ворот.

Гергей потянулся и встал, распахнул ставни. Весь город в огне. Огромный великолепный собор, архиепископский дворец, церковь Миклоша, дом каноников под черепичной крышей. Пестрая мельница, обе башни Пестрых ворот и много других строений объяты пламенем и клубами дыма. В крепости адский грохот - и над головой, и повсюду.

Открыв окно, Гергей увидел, что дранки так и летят перед его носом. Он понял, что срывают крышу монастыря и новую прекрасную крышу церкви. Отовсюду летят зеленая черепица, дранки, тес, балки.

Гергей отворил третье окно - та же картина: сдирают крыши с домов. Во дворе и в проходах между домами никого, но стены крепости усыпаны народом.

Он поглядел на солнце. Полдень уже миновал. Гергей кликнул слугу. Тот не отозвался. Взяв кувшин с водой, Гергей быстро умылся, оделся, прицепил саблю и надел шлем с орлиными перьями. Стремглав сбежал по лестнице, захватил щит и, укрываясь от падающих дранок, помчался на башню.

Точно пестрый бурный поток, готовый затопить весь мир, льется из долины турецкая рать. Идет с шумом и гамом, под барабанный бой и звуки труб. Волнами приближаются ратные ряды, мелькают алые, белые и синие цвета одежды.

Славные деревеньки около Мелегвиза - Алмадяр, Тихамер - горят. Пылают все дома.

На макларской дороге конца-краю не видать военному обозу. Волы и буйволы тянут орудия.

У склона горы - джебеджи[19] в сверкающих доспехах; внизу, возле заповедника, - несметная рать конных акынджи в красных шапках. Кто еще пожалует вслед за ними?

- Где господин комендант?

- На вышке церкви.

Гергей смотрит. На плоской кровле вышки стоит Добо в будничной суконной шапке голубовато-серого цвета. Рядом с ним толстошеий Мекчеи, белокурый Золтаи, Пете, священник, Цецеи и старик Шукан.

Гергей спешит на вышку, перескакивает сразу через три ступеньки деревянной лестницы. На одном из поворотов сталкивается с Фюгеди.

- Почему горит город? - спрашивает он, с трудом переводя дух.

- Господин капитан велел его поджечь.

- А здесь что за разрушения?

- Крыши сшибаем, чтобы турку нечего было поджигать и чтобы они не служили ему прикрытием.

- Куда ты идешь?

- Я наблюдаю за тем, как носят воду в водохранилище. А ты ступай наверх. Добо уже спрашивал тебя.

С башни турецкая рать была видна еще лучше.

Войско пестрело до самого Абоня, точно движущийся лес.

- А, Гергей! - приветствовал Борнемиссу на вышке Мекчеи. - Я вот тут спрашиваю Криштофа: «Так-то вы ночью истребили турецкую рать?»

- Воскресли, собаки! - ответил шуткой и Гергей. - Вон и тот идет, чью башку привез Бакочаи.

Добо покачал головой.

- Пропал Лукач Надь, - сказал он Цецеи. - Эх, жалость-то какая! Двадцать четыре верховых с ним было, лучшие мои конники.

Гергей поздоровался с Добо, поднеся руку к шапке.

- А не поздороваться ли нам с турками метким выстрелом? - спросил он.

Добо замотал головой.

- Нет. - И, заметив вопросительный взгляд Гергея, кивнул в сторону турок: - Первым здоровается тот, кто приходит.

Перед бревенчатой городской стеной турецкая рать разделилась, и одна колонна повернула к заповеднику - так в разлив обтекает река встретившуюся на пути скалу.

В ту ночь из крепости исчезло несколько человек. Все они были родом из Верхней Венгрии. Вместо них пришли другие. Из Фелнемета явились тридцать крестьян. Они принесли с собой выпрямленные косы. Один захватил даже цеп. Молотило было усажено острыми гвоздями. Крестьян вел плечистый детина в кожаном фартуке с молотом на плече.

Остановившись перед Добо, он опустил молот на землю и снял с головы шапку.

Добо протянул ему руку.

- Мы из Фелнемета. Вот пришли к вам. Меня зовут Гергей, я кузнец. Коли надо железо молотом бить - бью, а потребуется - и турок буду бить.

Пришли в тот день и алмадярцы, и тихамерцы, и абоньцы. По большей части крестьяне с женами. Жены несли узлы. Мужчины тащили мешки. Иные приехали на возах, привели лошадей.

В крепость въехала также мажара, запряженная волами. На мажаре был колокол, да такой большой, что с обеих сторон терся краями о колеса.

Перед мажарой плелся пожилой господин, а рядом с ним - два барича в синих суконных доломанах и красных сапогах. Одному из них, с подкрученными усами, было лет двадцать, другому - не больше шестнадцати, почти еще мальчик.

Все трое круглолицые, смуглые, похожие друг на друга. И шеи у них одинаково короткие. Но заботы избороздили лоб старика морщинами. На поясе висела широкая сабля в черных бархатных ножнах, а у юношей - узкие сабли в красных бархатных ножнах. Все трое раскраснелись от жары.

Старик был весь в черном.

Траурная его одежда уже издали бросилась в глаза Добо, но сейчас он был занят фелнеметцами и обратил внимание на незнакомца, только когда тот подошел вплотную.

Это был эгерский староста.

- Ба, дядя Андраш! - воскликнул Добо, протянув ему руку.

- Я самый, - ответил эгерский староста. - Везу большой колокол. Остальные велел закопать.

- А эти двое молодцов?

- Мои сыновья.

Добо и им протянул руку, потом, обернувшись к погонщику волов, сказал:

- Колокол надо поставить у Церковной башни. - И, подозвав кивком оруженосца, он добавил: - Криштоф, скажи господину Мекчеи, пусть он распорядится, чтобы колокол закопали, да поглубже: как бы его ядра не тронули.

Взгляд его задержался на черных сапогах старосты.

- По ком носите траур, батенька? - спросил Добо.

Староста ответил, потупившись:

- По своему городу.

И когда он поднял голову, в глазах у него стояли слезы.

Потом явился человек в суконной одежде пепельно-серого цвета и две женщины. Каждая вела с собой ребенка.

Добо приветливо взглянул на пришедшего и даже окликнул его:

- Вы, наверно, мельник?

- Так точно. Макларский мельник, - ответил пришелец, и от приветливых слов капитана глаза его блеснули радостью. - Меня зовут Янош Води. К вашим услугам, господин капитан. Я ночевал здесь на Пестрой мельнице.

- А эти женщины?

- Одна - моя жена, другая - дочка. А ребятишки - мои сыновья. Не хотели расстаться со мной. Я и подумал: уж как-нибудь, в тесноте, да не в обиде.

- Место найдется, об этом что и говорить, да вот только женщин очень много набралось.

Добо обернулся к Шукану.

- Сколько женщин в крепости?

- Пока сорок пять, - ответил Шукан.

Добо покачал головой.

Потом прибыли еще трое и вместе с ними священник - худой человек со впалыми щеками. Сабли при нем не было, только посох, и висела через плечо сума, сшитая из лисьей шкуры.

Добо обрадовался ему. Священники в крепости нужны, чтобы воины всегда ощущали близость бога. Должен же кто-то и проповеди читать, причащать умирающих, ну и хоронить, конечно.

- Добро пожаловать! - протянул ему руку Добо. - Я не спрашиваю даже вашего имени - вы пришли по божьей воле, вас бог послал.

- Священник есть у крепости? - спросил служитель церкви. - Сколько священников?

- Только один, - ответил Добо, опечалившись.

По косноязычию попа он понял, что и этот не будет читать витязям проповеди.

На другой день было воскресенье, но эгерские колокола молчали.

Крепость и город были обложены турками.

На горах и холмах пестрели тысячи шатров - красные, белые, а иные зеленые, синие или желтые. Солдатские палатки были похожи на согнутые пополам игральные карты. А для офицеров поставили восьмиугольные высокие и красивые шатры. На золотых шарах бунчуков играли лучи солнца, ветер трепал стяги с полумесяцем. На Фелнеметском лугу, на Киштайском поле и повсюду, где растет трава, паслись тысячи коней. В речке купались буйволы и люди. Шумело, гудело людское море. То тут, то там вынырнет из него верблюжья голова или белая чалма верхового офицера.

В этом многоцветном волнующем океане скалистым островом возвышалась Эгерская крепость. У подножия ее - городок Эгер, окруженный частоколом, а с востока поднимался Кирайсекеский холм, напротив которого и возвели самую высокую стену.

Добо вместе со своими офицерами снова поднялся на плоскую кровлю вышки. Хорошо, что король Иштван выстроил две дозорные вышки, с них теперь хорошо видно, как турок устанавливает свои пушки.

Позади крепости раскинулась большая поросшая травой круглая поляна, величиной с половину будайского Вермезе.[20] За нею рдела листва виноградников, покрывавших живописный холм. Вот на этот холм и втащили турки три стенобитные пушки.

Они даже туры не установили для прикрытия пушек и не отвели подальше тридцать буйволов, притащивших орудия, а пустили их пастись под холмом. Теперь возле пушек видны были только верблюды, нагруженные черными мешками.

- Кожаные мешки, - пояснил Добо. - В них турки порох держат.

Прямо на глазах крепостного гарнизона сновали низкорослые топчу в красных тюрбанах. Пушки пока еще молча разевали на крепость свои черные пасти. Порой топчу-баша, присев на корточки, оглядывал пушки, потом наводил их налево, направо, вверх, вниз.

Одна пушка была наведена на вышку башни, вторая на среднюю - северную башню, прикрывавшую дворцы.

- Видите, как он целится? - спросил Добо. - Не дулом, а задом пушки.

Какой-то солдат-пушкарь просунул голову в дверь вышки.

- Господин капитан!

- Иди сюда! - ответил Добо.

Парень взобрался наверх. С опаской поглядел на турецкие пушки, потом стал навытяжку.

- Господин капитан, - сказал он, - сержант Балаж спрашивает: можно нам выпалить в ответ?

- Скажи, пусть не стреляет, пока я не прикажу. Потом возвращайся обратно.

Топчу продолжали заряжать три зарбзена[21]: железными шестами с прибойниками заталкивали им в брюхо порох.

- Так и хочется пальнуть! - горячился Мекчеи. - Не успели бы они приготовиться, как уже разлетелись бы вдребезги.

- Пусть позабавятся, - спокойно ответил Добо.

- Стукнуть бы их как следует! - запальчиво сказал Иов Пакши, брат капитана Комаромской крепости.

- У меня тоже руки чешутся, - пробормотал Борнемисса.

Добо улыбнулся.

- Поглядим, как они стреляют.

Турки уже забивали пыж в глотку зарбзена. Шест они держали вчетвером и по команде толкали в пушку.

- Вот черти басурманы! - затрещал Цецеи. - Голубчик капитан, ну для чего эта пушка?

- Старый друг мой, неужто и вы против меня? Завтра узнаете, почему я не стреляю.

Топчу вытащили из мешка куски кожи - двое держали, один смазывал их говяжьим салом. Потом они перевернули кожу несмазанной стороной внутрь и обернули ею ядро.

- Может, они яйцами собрались пулять? - съязвил Золтаи.

Вернулся пушкарь.

- Стань передо мной, - сказал ему Добо. - Давеча я заметил, что ты боишься. Так вот смотри: они стреляют в меня, а ты станешь передо мной.

Парень, покраснев, встал на указанное место.

Добо поглядел вниз и, увидев Пете, сказал ему:

- Сын мой, Гашпар! У тебя глотка здоровенная - крикни, что турки будут сейчас палить. Пусть никто не пугается. А если женщинам страшно, пускай ходят по южной стороне.

Топчу зарядили все три пушки ядрами. Трое пушкарей держали в руках зажженные фитили. Топчу, стоявший позади них, плюнул себе на ладонь, провел ею по голове с затылка к макушке и посмотрел вверх, на крепость.

Затравка вспыхнула, из пушек вырвались дым, пламя, и друг за другом послышались девять выстрелов, сотрясших землю.

Крепость содрогнулась от грохота. Затем наступила тишина.

- Ерунда! - Добо с улыбкой махнул рукой и прогнал пушкаря вниз.

Дым от выстрелов лениво поднимался к облакам.

Но как же так? Три пушки, а грянуло девять раз!

А разгадка вот в чем: эгерские горы повторили звук каждого выстрела еще по два раза.

Вот начнется-то музыка, когда заухают сразу все триста - четыреста турецких орудий!

Четверть часа спустя на вышку прибежал Пете. За ним приплелся и подручный мясника. Он тащил сильными руками вонючее дымящееся ядро.

- Честь имею доложить: вот оно, ядро, - сказал Пете. - Упало в речку. Водоносы принесли его в бадье.

- Скажи им, пусть не перестают таскать воду. Не будем пока закрывать там крепостные ворота.

- А мы разве не выстрелим? - спросил и Пете.

- Нынче ведь воскресенье, - с улыбкой ответил Добо, - разве можно нам стрелять!

Он смотрел, как турки охлаждают пушку и как вновь ее заряжают.

На следующее утро турецкие пушки придвинулись вдвое ближе к крепости - они стояли теперь посреди поляны, и было там уже не три, а шесть стенобитных пушек.

Вчерашняя пальба прошла впустую. Осажденные оставили ее без ответа, и турки, осмелев, установили орудия на расстоянии полета стрелы.

Добо знал, что так и будет. Потому-то он вчера и не стал отпугивать турок и попусту волновать население крепости бесполезной трескотней.

Он уже с рассвета был на ногах и сам готовил пушки для ответной пальбы. Ядра он не заворачивал в кожу, а просто смазывал их. Порох тоже сам заботливо отмерял шуфлой[22].

- Ну, теперь давай пыж. Забей-ка его хорошенько прибойником. А сейчас суй ядро…

Он долго, старательно наводил орудие, выждал, когда турки приготовятся за своими прикрытиями, и, лишь только грохнул первый выстрел турецкой пушки, скомандовал:

- Во имя бога - огонь!

К двенадцати венгерским пушкам были одновременно поднесены фитили, и разом грянуло двенадцать выстрелов.

Турецкие туры и лафеты валились и рвались, две пушки опрокинулись; одна из них разлетелась на куски. Яростные вопли и беготня, топчу, скрывшихся за турами, вызвали в крепости хохот.

- Ну, отец, - весело сказал Добо старику Цецеи, - поняли вы теперь, почему мы вчера не палили?

Добо стоял на стене, широко расставив ноги, и обеими руками подкручивал длинные усы.

Оба паши покачивали головой. Оба они состарились в сражениях и, где бы ни прошли, повсюду оставляли за собой развалины, а владения султана простирались все дальше и дальше.

Вот погодите, говорили они; вступим в город - начнем и оттуда пробивать стены.

На четвертый день турки вломились в город. Это оказалось для них пустым делом: тысячи лестниц и тысячи молодых воинов против частокола, обмазанного глиной.

Венграм, караулившим у городских ворот, приказано было немедленно отступить, как только турки появятся на стене. Они и оставили город. Отошли в полном порядке, с барабанным боем и вернулись в крепость.

Тогда Арслан-бей приказал подкатить под храм Богородицы четыре больших стенобитных орудия и навел их на башни, где стояли безмолвствующие венгерские пушки.

Пушкари Арслана стреляли уже куда лучше.

Ядра пробивали стены и тын со стороны города. Больше всего досталось Земляной башне. Несколько ядер шлепнулось даже в крепость, вызвав некоторый переполох. Но народ очень скоро догадался, под какими стенами надо ходить, чтобы не тронули ядра.

В тот день турки сняли кресты с обеих городских церквей и водрузили на их место полумесяцы, алтари выбросили, образа сожгли. И уже в полдень с колоколен раздавалась пронзительно тягучая песня муэдзинов: «Аллах акбар! Ашхаду анна ла иллахи илл аллах! Ашхану анна Мохамед аррасулу аллах! Хейя аллашалах! Хейя алал-фалах! Аллах акбар! Ла иллахи илл аллах!»[23]

В полдень, когда все офицеры обедали вместе, Добо был молчалив и серьезен.

От короля вестей пока не было. Ночью вернулся лазутчик от эгерского архиепископа. Архиепископ просил передать, что у него нет ни денег, ни солдат, но он будет молиться за доблестных защитников крепости.

Ни один мускул не дрогнул на лице Добо, когда он выслушал ответ, только брови его сдвинулись тесней.

Печалился он и за Лукача Надя. Отважный был офицер. Всегда любил подстеречь турок: налетит врасплох на большой турецкий отряд, схватится - и был таков! Как же ему теперь вернуться в крепость, когда замкнулось кольцо осады и турецкие шатры пестреют до самого Фелнемета! А может быть, его настигли турки?

За обедом доложили, что Антала Надя убило ядром.

Борнемисса вскочил.

- Господин капитан, разрешите ударить по турку! Мне совестно, что мы покинули ворота города, ни разу даже не взмахнув саблей.

Заговорил и Будахази, офицер с закрученными усами:

- Господин капитан, пусть турки увидят, что мы не только ночью, но и днем смеем нападать на них!

Пете тоже выпятил грудь.

- Пусть нас мало, но у нас один бросится на сотню турок.

Глаза Добо повеселели.

- Я не возражаю. Но нет смысла из-за этого бросать обед.

Больше о турках речи не было - Добо заговорил о вылазке только после обеда.

- Нападите на пеших возле храма. Налетайте, пробейтесь через них и тут же скачите обратно. Немедленно! Рубите на всем скаку - кто сколько успеет. Во время вылазки никто не командует, никто не ждет команды старшего офицера - иначе вам не сносить головы. Руби, коли налево-направо и мчись обратно! Разрешаю для вылазки взять сто человек.

Офицеры надели кольчуги, схватили оружие и вскочили на коней. Все солдаты порывались ехать с ними, но Гергей их отстранил.

- Поедут только те, кого я отберу.

Асабы, лагумджи, пиады[24] обедали на лужайке перед церковью. В тот день на обед у них была только похлебка. Все уже съели ее и засунули ложки за пояс. Принялись за хлеб с луком. Иные закусывали дынями, огурцами и разной другой зеленью. Из крепости всю эту картину было отлично видно. Турок отделяли от крепостной стены только речка и городская рыночная площадь. Возле домов, окруживших площадь, собралась орава весело гоготавших янычар. Один ловкач подбрасывал в воздух кончар и вслед за ним дыню. Сперва ловил кончар, а на его острие подхватывал дыню.

Другой янычар принес ему арбуз. О чем-то они поговорили друг с другом - очевидно, побились об заклад, и первый янычар подбросил вверх арбуз, а второй - саблю.

Третий янычар дернул сзади ловкача. Арбуз упал на землю и, к великой радости солдат, разлетелся на куски. Все хохотали, почесывались, уплетали дыни и арбузы.

Крепостные ворота были еще открыты. Крестьяне без устали таскали воду в крепость. Еще вчера они гоняли к речке на водопой и коров и овец, а нынче только коней. Открытые ворота не соблазняли турок навести мост через реку и обрушиться на эти ворота. Получили бы несколько пуль в бок, только и всего. Турки знали, что хотя ворота и открыты, но это разверстая львиная пасть с острыми клыками. Допустим, стали бы они стрелять в крестьян. Что толку? В безоружных стрелять не принято. А если бы и решиться на это, из крепости тоже начали бы стрелять по турецким солдатам, когда они поят в реке верблюдов и лошадей.

Зазевавшись, янычары не заметили, что венгры перестали вдруг поить коней и таскать воду из речки.

Да и как им было заметить! Это длилось всего какие-нибудь две-три минуты. Они даже внимания не обратили, что на стенах появилось больше народу, особенно лучников и стрелков. Но когда поднялся грохот, янычары вздрогнули. Не успели они обернуться, как из крепости бахнули гаубицы и заплевали им глаза гвоздями, пулями и всякими железками. Из крепостных ворот вынеслись длинной цепью всадники. Борнемисса был налегке - в одной тонкой кожаной поддевке. Золтаи угрожающе потрясал кулаками. Пете пришпоривал коня. У Будахази шапка была заломлена набекрень. Фюгеди мчался вместе с самыми отчаянными солдатами. Лихой его чуб развевался.

Вихрем перемахнули они через речку и, не дожидаясь команды, принялись крошить турок.

- Аллах! Аллах!

Перескакивая через турок, венгры мигом очутились на большой, заросшей портулаком площади, куда после полудня падает тень от архиепископского собора.

Сидевшие там турецкие солдаты, озираясь в испуге, кинулись бежать, другие остановились и выхватили сабли.

Мчавшиеся всадники налетели на них. Пришпоренные кони неслись, словно огненные драконы. Тысячи турок бежали, как стадо, вспугнутое волками. Венгры неслись за ними по пятам.

- Бей проклятых дьяволов!

Но из переулка с шумом выскочила подмога: конные акынджи, генюллю[25] и янычары с ружьями и пиками.

Какой-то янычар в белом колпаке направил пику в грудь Гергею, вот-вот скинет его с коня.

Но дважды блеснула сабля Гергея. Первый удар - пика сломана, второй удар - турок упал навзничь.

- Иисус! Иисус! - кричали с башен. - Иисус, помоги!

- Аллах! Аллах! - вопили турки.

Венгры, рассыпавшись по площади, вертелись на конях, сверкали в воздухе сабли. И все же один янычар ранил в грудь коня Михая Хорвата. Конь упал. Хорват соскочил и зарубил янычара, потом другого. Но тут его сабля переломилась. Третьему он уже только стукнул в нос кулаком и бросился бежать через опустевшую площадь прямо к крепости.

Остальные же летели вперед, давя всех на своем пути. Будахази поднял саблю, готовясь нанести страшный удар, но тут янычары, притиснутые к дому, дали залп из ружей. Сабля выпала из рук Будахази, и четверо янычар разом набросились на него с саблями и пиками. На выручку подскочил венгерский витязь в синем ментике. Янычары закололи его.

- Кто это? - спрашивали друг у друга люди, стоявшие на крепостной стене.

- Габор Ороси, - с жалостью сказал Мекчеи.

Но Будахази, обнаружив спасительную лазейку, повернул коня и, пригнувшись к его шее, помчался обратно.

Повернули и остальные.

По главной улице на помощь туркам лавиной неслась тысяча акынджи.

- Аллах! Аллах! Язык сана![26]

Гергей объехал их вовремя. Он сделал большой крюк и помчался на улицу Капитула. Там тоже кишели турки. Но среди них оказалось больше пеших, чем конных. Когда пешие сломя голову кинулись бежать, они только помешали верховым - не могли же те давить своих! Однако навстречу венграм уже неслись во весь опор персы-гуребы. Они и ринулись на неистово мчавшуюся сотню, но тщетно. Венгры пробили себе кровавую дорогу; гуребы падали, валились, как вихрем разбросанные снопы.

Только теперь стало видно, как слаба маленькая турецкая лошадка в сравнении с крупным и сильным венгерским конем. Десяток венгерских всадников мог раздавить сотню турецких. А если венгр сшибал какого-нибудь турка, тому уж не хозяйничать было в Эгерской крепости!

Конные солдаты Гергея помчались обратно.

Долой от ворот!

Ликующие крики понеслись с крепостной стены и смешались с шумом и топотом возвращавшегося отряда.

Добо смотрел с тревогой, как из переулков города все еще выскакивали акынджи и джебеджи, мчась на выручку остальным.

- Огонь! - крикнул Добо.

Грянули ружья, зазвенели стрелы. Передовые части турок повернули назад, и началась давка.

Вдруг на крепостной стене раздался дикий вопль, похожий на безобразный крик осла. Все взглянули туда. Оказалось, вопит цыган. Яростно подпрыгивая, он грозил туркам саблей:

- Горе тебе, трусливый пес!

Наши всадники, воспользовавшись смятением турок, весело мчались в гору и на взмыленных, окровавленных, потных конях проскочили в ворота крепости. Обитатели ее встретили витязей восторженными криками.

Схватка продолжалась не больше пятнадцати минут, но на церковной площади, на рынке и на улице Капитула полным-полно было убитых и раненых турок и хромающих коней. Перепуганные турки в ярости улепетывали, то и дело оборачиваясь и потрясая издали кулаками.

А на другой день, шестнадцатого сентября, солнце поднялось из-за гор под рев и грохот орудий.

Земля дрожала. Пушечный дым темными клубами взвивался к облакам и в первый же час застлал солнце и голубой свод неба.

Башни и стены гудели и трещали. Во внутренний двор крепости сыпались пули вперемешку со снарядами. Падали огненные стрелы и огненные шары. Повсюду шлепались и вертелись пушечные ядра. Ни люди, ни животные не чувствовали себя больше в безопасности.

Но народ в крепости приготовился ко всем испытаниям. Добо еще ночью трубами разбудил солдат.

Часть их поднимала тын в тех местах, откуда можно было ожидать на следующий день обстрела. Выше всего подняли тын против дома протоиерея Хецеи. Другому отряду Добо приказал принести коровьи шкуры, собранные еще до осады, и шкуры недавно убитых волов. Их сложили в чаны с водой.

Третий отряд таскал к наружным укреплениям, к Казематной башне и воротам бревна, бочки, мешки с землей, чтобы в случае пролома все было под руками.

Сколько было в крепости пустых ведер и кадок - все их наполнили водой. Из подвалов и помещений, находившихся в первом этаже, вынесли все лишнее и поставили туда койки. Репа, тыква, капуста, соль - словом, все, чему не страшны были ядра, очутилось наверху. Их места заняли работающие и отдыхающие люди.

Коней и коров поставили в глубине больших подземных помещений.

Северные и восточные стены домов завалили землей. На рыночной площади всюду, куда уже падали ядра, вырыли рвы и насыпали перед ними земляные брустверы - пусть ядра ударяются в них.

В крепости не оставалось ничего, что могло бы загореться, кроме крыши хлева, стога сена, стоявшего около хлева, небольшого скирда пшеницы и омета соломы, предназначенной на подстилку скоту.

Добо приказал сорвать крышу с хлева - благо он служил хлевом только в мирное время, - а стог сена велел покрыть смоченными коровьими шкурами. Шкур хватило и на то, чтобы прикрыть и солому.

Добо приказал разложить мокрые шкуры повсюду, где мог возникнуть пожар: на чердаках домов и на осадных помостах. Возле помостов сложили запас намоченных шкур, чтобы они были под рукой, если придется тушить огонь.

Все население крепости было занято этой работой, когда грянули пушки. Первое пятидесятифунтовое ядро попало в поварню и расколотило уйму посуды.

Женщины как раз разжигали очаг, доставали муку и сало, готовясь заняться стряпней для солдат.

Падение огромного ядра переполошило стряпух. Давя друг друга, они бросились вон из кухни; кто не мог пробиться к двери, выскакивали в окно.

А ядро вертелось, крутилось среди разбитой посуды, деревянных мисок и расколотых горшков.

Мекчеи, увидев из конюшни, что шлепнулось ядро, побежал в поварню.

- Что такое? - крикнул он женщинам, раскинув руки, чтобы задержать их.

- Ядро шлепнулось!

- Поворачивайте, поворачивайте обратно! За мной!

И он поспешно вошел в поварню. Схватил за ушки деревянный ушат с водой и вылил ее на ядро.

- Ну, - сказал он, отшвырнув ногой ядро в угол, - можете стряпать! Ядро прилетело слева, так что работайте на левой половине кухни. Заберите всю посуду с правой стороны и не ходите туда. А здесь, в левой половине, не опасно.

- Ох, господин капитан, - заныла старуха с морщинистым лбом, - ночью у меня курица петухом кричала! Конец нам пришел!

- Да это был петух! - отмахнулся Мекчеи.

- Ах, нет, курочка была, господин капитан.

- А если курочка, то сварите ее мне на обед. Вот и перестанет кукарекать.

Женщины еще несколько минут истово крестились, потом, когда второе ядро залетело через крышу, сами залили его водой и, подкатив к первому, сказали:

- Фу, какая вонь!

Затем взялись за прерванную работу.

Все же от этого града ядер в крепости поднялась суматоха. Прежде пушки грохотали только в одном месте, и если ядра залетали иногда в крепость, народ знал, что надо опасаться тех стен, которые солнце освещает только утром или вовсе не освещает. Но когда отовсюду затрещали, загромыхали, завыли и защелкали ядра величиной то с арбуз, то с грецкий орех, люди растерялись, не зная, где от них укрыться.

Вот тогда-то и пошли в ход ржавые шлемы и доспехи. До сих пор только цыган носил шлем и нагрудник, хотя и ходил босой. Но теперь, когда повсюду забухало и затрещало, а цирюльникам в первый же час пришлось зашивать и обрабатывать квасцами раны у десяти человек, все кинулись к грудам снаряжения и старались надеть на себя как можно более прочные доспехи.

Оба капитана и шесть старших лейтенантов обошли все уголки крепости.

- Не бойтесь! - гремел голос Добо.

И, точно эхо, вторили ему повсюду голоса лейтенантов:

- Не бойтесь! Ядра падают всегда на одно и то же место. Не ходите там, куда уже упало ядро!

Но сами они ходили повсюду.

И правда, не прошло часа, как ядра указали, какие здания и стены наиболее опасны. Ядра сшибали штукатурку, и где кладка была из песчаника, в ней застряло столько мелких ядер, что вся стена почернела от них.

А иные стены оставались белыми, нетронутыми. Если в них и попадало ядро, то лишь рикошетом от противоположной стены.

Каждая такая стена служила надежной защитой - около нее работали мастеровые и отдыхали солдаты.

Однако в крепости было немного таких стен.

Стена разрушалась с каждым днем все сильней и сильней. Работой каменщиков было занято очень много людей. Больше выставляли теперь и караульных по ночам. Снова и снова турецкие пушки изрыгали ядра, известка взлетала со стены на десять саженей вверх, а ядра застревали в каменной кладке.

- Палите, палите! - орал старик Цецеи. - Укрепляйте железом наши стены!

Но на десятый день турки, проснувшись, увидели незаделанные пробоины: за ночь венгры не успели все заложить.

В конце второй недели турецкие пушки вдруг смолкли. Люди с изумлением озирались. Что случилось? Ничего.

- Какой-то крестьянин идет, - сказали у рыночных ворот. - Вот чудеса-то!

В самом деле, прибрел старик крестьянин в сермяге и попросил впустить его. Сермяга на нем была не хевешская - стало быть, он явился из каких-то других краев. Все же его впустили.

Добо принял старика на рыночной площади. Он знал, что это турки снова прислали письмо.

- Вы откуда? - гаркнул Добо.

- Я, сударь, из Чабрага.

- А зачем вы из Чабрага в Эгер пожаловали?

- Да вот… турку привез муки.

- Сколько?

- Да шестнадцать возов.

- А кто вас прислал?

- Управитель господским имением.

- Не управитель он, а подлый предатель!

- Что ж, сударь, пришлось покориться. А то бы и у нас получилось то же, что у соседей.

- А кто у вас в соседях?

- Дрегейская крепость, сударь.

- Вы, что ж, письмо мне привезли?

- Да… вроде как письмо…

- От турка?

- Да, сударь.

- А совесть не подсказала вам, что грех носить такие письма?

- Да откуда ж я знаю, что в этом письме написано!

- Разве турок может написать что-нибудь доброе?

Крестьянин молчал.

- Читать умеете?

- Нет.

Добо обернулся к женщинам.

- Принесите-ка жару из печки.

Принесли в горшке горящие угли и высыпали их на землю.

Добо кинул на угли письмо.

- Возьмите этого старого изменника родины и суньте его морду в дым. Нюхай, подлец, турецкое письмо, коли читать не умеешь!

Потом он велел надеть на старика колодки и поставить его на рынке: пусть все в крепости видят, как обходятся с тем, кто принимает письма от турок.

Тут же присутствовали лейтенанты, толпился и народ.

Все смотрели, смеясь, как старик проливает слезы от дыма и отчаяния.

- Видишь, бибас, каково тебе, - сказал ему цыган. - Зачем заделался турецким почтарем!

По бумаге, тлевшей на раскаленных углях, пошли то багровые, то черные полосы. На багровых полосах написанные строки выступали черными узорами; когда же бумага обугливалась, буквы на мгновение вились по ней раскаленной алой вязью.

Гергей тоже стоял возле горящих углей.

Когда крестьянин вошел в ворота, все орудия смолкли. Турки ждали ответа.

- Господин капитан, - обратился к Добо Гергей, едва они выбрались из толпы, - я невольно прочел строчку из этого письма.

Добо недовольно сказал:

- А зачем читал? Я не читал, а все равно знаю, что в нем было написано.

- Может, и не стоило бы говорить, - продолжал Гергей, - да строка уж больно басурманская, надо бы передать ее вашей милости.

Добо молчал, не желая ответить ни «да», ни «нет».

Гергей продолжал:

- В строке этой написано было: «Иштван Добо, приготовил ли ты себе гроб?»

- Гм… Приготовил. Если турки желают узнать, готов ли я к смерти, на это я, так и быть, отвечу.

Четверть часа спустя на крепостной стене появился черный гроб. Он висел на двух железных цепях, натянутых на железные копья. Витязи воткнули древки копий в трещины стены.

Турецкие пушки снова загрохотали.

К вечеру Михайлова дня в стенах зияло десятка полтора огромных проломов.

Больше всего их было в наружных укреплениях. Огромная брешь была пробита в стене юго-восточной угловой башни, сильно повреждена была южная стена. Там совсем разрушили и ворота. Высокую дозорную башню изрешетили ядрами и проломами посередине. Стояла она только чудом. Непонятно было, как она держится, почему не рухнет.

В крепости уже не справлялись с заделкой пробоин. Можно было сказать заранее, что если даже все займутся этим, половину брешей все равно не заложить.

- Что ж, будем трудиться, друзья!

В полночь Добо вызвал офицеров в Церковную башню и приказал выстрелить вверх с восточной стороны светящимися ядрами.

- Глядите, - сказал он, - эти протянувшиеся сюда насыпи похожи на кротовые кочки, когда крот роется под землей. А вон те рвы все полны турками.

В ту ночь все турки и правда спустились с гор и подошли к стенам. Когда вспыхивали светящиеся ядра, осажденные видели поблизости множество шатров, желто-красные стяги янычар, осадные лестницы, лежавшие в проходах между шатрами, и янычарские палатки из мешковины, в которых ночевали по десять, по двадцать человек. Первая линия кольца осады туже затянулась вокруг крепости.

- Дети мои, - сказал Добо, - завтра турок пойдет на приступ. Пусть все ночуют на дворе.

У пробоин он поставил гаубицы и стрелков. Пушки тоже навел на проломы. Кругом к стенам были прислонены копья, пики, кирки, ядра, крестовицы - словом, все снаряжение крепости.

Комендант пожал руку каждому офицеру.

- Дети мои, каждый из вас знает свои обязанности. Поспите сколько удастся. Мы должны отразить приступ!…

И, не досказав, он повернулся в сторону города. Снизу послышался какой-то странный шум, нараставший громкий топот.

Все смотрели туда.

У ворот, выходивших к речке, пронзительно задудел Варшани.

- Откройте ворота! - крикнул Добо.

Шум внизу, в городе, все нарастал. Слышался конский топот, трещали ружья, бряцали сабли. На стенах раздались нетерпеливые крики:

- Откройте ворота, Лукач едет!

Карауливший у ворот лейтенант Янош Вайда тут же велел зажечь факел и выставить его. И что же? К крепости длинной цепью неслись всадники Лукача Надя, перескакивая через джебеджи, ночевавших на рыночной площади.

- Опусти факел! - крикнул Вайда. - Опусти под ворота!

Он сообразил, что всадникам лучше скакать в темноте.

Мост тут же опустили, органку подняли.

- Стрелки - встать к бойницам над воротами! Копейщики - к воротам!

Наши витязи проскочили один за другим. Прыгая и толкаясь, с воем бросились вслед за ними турки.

- Аллах! Язык сана! Вай сана! Аллах! Аллах!

Под воротами началась кровавая схватка.

Какой-то босой пиад кошкой вскарабкался по цепи моста. Он держал в зубах кончар. Караульный с факелом заметил его. Мгновение они смотрели друг на друга в упор, потом караульный швырнул факел горящим концом в голову турка. Тот упал навзничь в темноту.

Остальные турки, неустанно вопя: «Аллах акбар!» и «Язык сана!», давя друг друга, проталкивались в ворота.

- Поднимай мост! - крикнул Добо.

Голос его заглушила ружейная пальба.

- Нельзя поднять! - крикнул вниз приворот - ник.

Да и верно: весь мост облеплен был турками.

Тут подоспел Гергей. Он выхватил из рук караульного факел и помчался с ним к мортире. В следующий миг мортира грянула, изрыгнув пламя, и снопами уложила кишевших на мосту турок.

Скрипя и громыхая, мост поднимался кверху на блоке величиной с тележное колесо, увлекая за собой и турок.

Внутри прохода упали колья органки, а снаружи с визгом поднимался мост, и наконец, глухо щелкнув, ворота закрылись.

С полсотни турецких солдат застряло под сводом ворот. В ярости они метались и бились, но выстрелы и копья быстро покончили с ними.

Несколько мгновений спустя под темными воротами осталась только груда хрипящих и содрогающихся в агонии тел.

В ту ночь, кроме восьмидесяти стрелков, все солдаты могли спать. Спали у стен и во рвах, завернувшись в плащи. Возле спящих лежали пики, к поясу были привязаны сабли. Наверху, у тына, рядом со спящими стрелками лежали на стене заряженные ружья. Ружья завернули в тряпки и паклю, чтобы порох не отсырел от росы.

Среди спящих через каждые десять - двадцать шагов стояли караульные. Стояли они и у пушек, и на вышках башен. Меньше всего караульных было со стороны города.

В эту ночь солдаты спали, а все остальные бодрствовали и работали на стенах и башнях.

Добо приставил к каменщикам крестьян, укрывшихся в крепости, мясников, мельников, слесарей, плотников, четверых кузнецов и даже цыгана.

Проломы Добо приказал заделывать самыми длинными бревнами. С лихорадочной торопливостью люди тащили к пробоинам землю, доски, известковый раствор, камни. Проломанные ворота тоже заложили землей, камнями, песком и бочками с землей. Перед воротами и над ними поставили мортиры, по бокам - гаубицы и сколько нашлось пищалей.

Тюфенкчи засели у стен в глубоких рвах и стреляли вверх каждый раз, как работавшие люди показывались в проломе. Что поделаешь! Как ни старались они загородиться плетеными турами, все же иногда их было видно.

…На вышке угловой башни заделкой огромной трехсаженной бреши распоряжался Тамаш Бойки. Боршодский лейтенант велел связывать бревна канатами и цепями. Работа трудная. Приходилось иногда вылезать за стену, попадая при этом под обстрел янычар.

Тщетно стреляли со стены в ответ на пальбу янычар, тщетно осыпали их гранатами - турки так укрылись за насыпями и тынами, что видны были лишь дула их ружей. А передвигающиеся фонари каменщиков только освещали им мишени.

- Поднимай бревна! - кричал Тамаш Бойки.

Крестьяне были растеряны. В ту ночь троих из них ранило.

- Поднимай бревна! - повторил Тамаш Бойки.

Крестьяне стояли в нерешительности.

Лейтенант подобрался к пролому и снова крикнул:

- Да пошевеливайтесь же, будь вы неладны! Сюда, сюда, подавай!

И бревна быстро взлетели наверх.

Внизу трещали турецкие ружья, наверху стучали молотки и гремели, бренчали цепи, которыми обхватывали бревно, закрепляя их длинными, вершковыми гвоздями.

- Не бойтесь! - подбадривал боршодский лейтенант.

Бояться никто не смел!

Пуля ударилась о шлем лейтенанта и сшибла с него серебряный гребень.

- Живей, живей!

Лейтенант сам взялся за бревно и начал стягивать его цепью с балкой.

- Тамаш, - крикнул снизу Мекчеи, - спускайся!

Пули часто застучали по вышке; внизу не смолкала трескотня турецких ружей.

- Сейчас! - ответил Тамаш Бойки и нагнулся, чтобы помочь поднять другое бревно. - Канат давай! - скомандовал он и застыл, нагнувшись, точно окаменев.

- Тамаш! - крикнул потрясенный Мекчеи.

Тамаш стоял, опустившись на одно колено. Шлем скатился у него с головы, длинные седеющие волосы упали на лицо.

Мекчеи бросился наверх к открытому пролому и отнес Тамаша на руках, уложив в углу у подножия башни.

- Дайте фонарь!

Лицо у Тамаша Бойки стало как восковое. По седеющей бороде струилась кровь и капала наземь в белую известковую пыль.

- Тамаш, ты слышишь меня? - спрашивал Мекчеи с отчаянием. - Скажи хоть слово!

- Скажу… - шепнул Тамаш. - Сражайтесь за родину…

Поначалу раздалось возле конюшен тонкое, пронзительное пение молодого петуха, а вслед за ним - басистый крик старого кочета. На востоке в черном небе бледно-серой лентой обозначились очертания холмов.

Светало.

Казалось, будто внизу зашевелились глыбы земли. Вдали глухо послышалось бряцанье оружия. Черными волнами пошла земля - шум, лязг становились все громче. К звяканью сабель примешивался звон колокольчиков и тихое пение дудок. Серая лента на горизонте все ширилась, ночная мгла стала прозрачной, как вуаль.

Видно было, как заколыхались внизу стяги, как собрались кучками белые тюрбаны, как поднялись ввысь узкие, высокие лестницы и, качаясь, двинулись к крепости.

Небо быстро светлело. Серые тона сменились розовыми, и в бледном, холодном сумраке показались плоские верхушки крепостных башен и порушенные стены.

- Господин капитан! - окликнул Борнемисса спящего Добо, положив ему руку на плечо.

Добо проснулся.

- Это ты, Гергей? - спросил он и кинул взгляд вниз, на волнующийся турецкий стан. - Вели трубить зорю.

Зазвучала труба на башне. Тотчас ответили ей восемь труб. Отовсюду послышалось бряцанье оружия, топот и людские голоса. Оживились и наружные укрепления. На башнях и стенах выстроились солдаты.

Добо спустился вниз, вскочил на коня и стал рассматривать при свете сияющей зари расположение турецких войск.

Больше всего их подошло со стороны дворцов.

- Как только они бросятся на стены, тут же кидайте снаряды, - распоряжался Добо.

На рыночной площади он повстречался с оруженосцем Криштофом.

Криштоф, одетый в теплый темно-синий ментик, сидел на сивой турецкой лошадке.

- Доброе утро, господин капитан! Привезти панцирь?

- Нет, я сейчас сам заеду домой.

Но домой он не заехал, а понесся от одной башни к другой, проверяя, как готовится народ к отражению приступа.

- Стреляйте только в самую гущу турок, - говорил он пушкарям. - Сейчас главное - зажигательные снаряды.

Потом крикнул:

- Не подниматься на стены, пока турок не выстрелит из пушек!

Возле пробоин большими пирамидами лежали гранаты. Их немало заготовили за несколько недель. Гергей Борнемисса заставил положить в них и зажигательные заряды. Таким образом, гранаты приобретали двойную силу. Первый раз они разрывались, когда их сбрасывали. Второй раз - когда выскакивал заряд. Тогда из них летели во все стороны большие белые искры - видимо, в снарядах был толченый фарфор, и тот, кому он попадал в лицо или на одежду, подскакивал как ужаленный.

Турки не умели делать такие снаряды.

Оруженосец Криштоф ждал некоторое время своего господина у дверей дворца, потом, увидев, что Добо все быстрее мчится от одной башни к другой, вошел в дом и принес оттуда нагрудник, поножи, поручи и железные перчатки. Все это он погрузил на коня, взял под мышки шлем и возле угловой башни предстал перед капитаном.

Добо надел доспехи, сидя на коне. Криштоф, не слезая с седла, надевал на него нагрудник, поручи и железные перчатки, потом соскочил с лошади и ремнями прикрепил к ногам капитана поножи, наконец протянул ему золоченый шлем.

- Принеси другой, - сказал Добо. - Стальной принеси.

Заря разгоралась, и внизу уже ясно можно было различить турецкие войска. С севера и востока под стенами и во рвах белели тысячи тюрбанов и колыхались сверкающие серебром шлемы. Но турки еще не двигались - ждали сигнала, чтобы пойти на приступ.

Ждать пришлось недолго. Как только совсем рассвело и стали видны все проломы, выступающие камни, ряды бревен, со всех концов турецкого табора послышалось благоговейное пение муэдзинов. В огромном лагере все турки с шумом бросились ниц, потом поднялись на колени.

Точно ропот приближающейся бури, доносилась молитва из необозримого турецкого стана:

- Аллах! Пророк Мохамед! Пошли отвагу сердцам! Протяни над нами, непобедимый, свои руки. Заткни глотки их орудиям, изрыгающим огонь. Преврати нечестивых безумцев в псов, дабы они загрызли друг друга! Пошли смерч на их земли, дабы он засыпал им песком глаза и придавил к земле! Перебей кости ног их, дабы враги наши не устояли перед нами! Покрой их позором поражения, наш славный пророк, дабы мы возвеличились сиянием славы и дабы страна твоя цвела во веки веков!

Вскочив с громким шумом, они закричали:

- Биссмиллах![28]

Турки разом выпалили из всех пушек и ружей. Стены крепости дрогнули, потрескались валы от неисчислимых ударов пушечных ядер. На тыны башен градом посыпались пули и стрелы. Воздух наполнился смрадом пороха. В этот гром, потрясший небо и землю, ворвались звуки рогов, труб, барабанов, и вихрем взвились тысячеголосые крики: «Аллах!»

Из рвов, словно туча саранчи, выскочили в клубах дыма асабы, янычары, дэли, джебеджи и другие пешие воины. Целый лес осадных лестниц двинулся к поврежденным стенам и башням. Из-за лестниц высоко взлетали на стены стрелы.

И повсюду гремела турецкая военная музыка.

Но и сверху обрушился ответ. Наведенные с башен пушки изрыгали огонь, железо, осколки стекла, целясь туда, где гуще всего роились турки. Сотни окровавленных людей, шатаясь, валились наземь. По их телам шли на приступ новые сотни осаждающих.

Зловонные облака серы клубились и внутри крепости.

Железные крючья осадных лестниц впились в камни, в скрепы, в бревна, и множество турок чуть не бегом взобрались на стены. Головы они защищали щитами. В одной руке держали хвостатую пику, в зубах - кинжал.

В воздухе колыхались, вились двадцать семь турецких флагов. Их несли во главе войска, с ними поднимались вверх по лестницам к проломам, зиявшим позади дворцов.

- Аллах акбар! Ла иллахи илл аллах! Я керим! Я рахим! Я феттах![29] - слышались несмолкаемые вопли.

- На стены! На стены! - раздался клич в крепости.

И стены тотчас заполнились народом.

Вот когда гранаты пошли в ход! Их сбрасывали просто руками. Шипя, воспламеняясь и наконец грохоча взрывом, они низвергались, как тысячи молний, порождая кругом треск и гром. Смрад, крики, дым, грохот, запах серы… Ад! По крючьям лестниц стучали кирки, топоры и алебарды. Лестницы падали, и вместе с ними летели вниз десятки турок.

- Аллах! Я керим!

Сбивая друг друга, турки падали, как в пропасть, и на мгновение внизу расступался бурлящий поток людей.

- Я рахим! Аллах!

Но через минуту уже катилась новая волна наступающих, и поднимались все новые и новые лестницы.

- Аллах! Аллах акбар! Аллах!

На угловой башне, которая со вчерашнего вечера называлась башней Бойки, командовали Гергей и Золтаи. Гергей наблюдал за всем, Золтаи следил за стеной.

Вихрь штурма бушевал здесь еще неистовее, чем у остальных трех проломов, потому что брешь здесь была шире, да и турок карабкалось к ней больше.

- Аллах акбар! - вопил все заглушающий металлический голос; казалось, будто он исходит из громадного медного котла.

Осаждающие карабкались сотнями; их сшибали гранаты, в них стреляли из ружей. Но что значили для турок эти потери, когда их была тьма-тьмущая! Пусть хоть десяток воинов пробьется - в крепость вслед за ними, тесня друг друга, могучей рекой хлынет вся рать!

Да, здесь нужны молодцы!

Уже с час отбивали гранатами нападение, а враг непрерывно лез на стену. Турки не привыкли к гранатам, которые взрываются дважды. Внизу вокруг иной взорвавшейся гранаты они скакали и вопили целой толпой, но через минуту-другую поредевшие их ряды становились гуще прежнего - на передних напирали задние. Приставляли новые лестницы, и новые солдаты лезли на стену. Как бы их ни косил огонь, а все же некоторые лестницы удержались, а по лестницам взбирались люди. И когда большую лестницу удавалось зацепить крюками за камень, лестницы поменьше передавались наверх из рук в руки, их зацепляли за проломы, за верхний карниз.

- Хватайте лестницы, тащите наверх! - крикнул Гергей.

К величайшему удивлению турок, венгры перестали отдирать и отталкивать от стен лестницы, а напротив, как только турки поднимали их вверх, венгры хватали лестницы и одним рывком перебрасывали к себе за стену.

Лестниц пять утащили таким способом. Но вдруг турецкий офицер в желтых медных доспехах зацепил свою лестницу и тут же всей тяжестью навалился на нее.

- Тащите! - закричал Гергей и, засунув копье между ступеньками лестницы, налег на древко. - Помогай, ребята! - крикнул он снова.

Лестница выгнулась над крутизной стены. На конце ее болтался медно-желтый турок с длинной хвостатой пикой в руке. Но, очутившись в воздухе, он уронил и пику и щит, обеими руками ухватился за нижнюю ступеньку и повис в воздухе.

Внизу все турецкое воинство завопило:

- Аллах! Аллах!

Гергею хотелось втянуть турка вместе с лестницей, да времени не было - по другой лестнице уже карабкался асаб в меховой шапке, надо было и с ним расправиться.

- Переверните лестницу! - обливаясь потом, крикнул Гергей четырем солдатам, которые тянули лестницу.

Один из солдат, Дюри Дюлаи, упал у ног Гергея. Гергей перескочил через него и вонзил копье в плечо асаба. Асаб пошатнулся, алая кровь залила ему руку, и он полетел вниз головой, увлекая за собой еще десяток устремившихся кверху турок.

Теперь и солдаты поняли Гергея: рывком перевернули лестницу, и турку в медных доспехах пришлось выбирать - либо вывихнуть себе руку, либо пролететь двадцать саженей в воздухе.

Он избрал последнее.

Турецкий барабанщик, колотивший внизу в большой барабан, упал под тяжестью медного латника, рухнувшего на его голову, и оба легли бездыханными среди других мертвецов.

Но что значили эти две жизни, когда турок тысячи!

По лестнице быстро-быстро поднимался щит из крокодиловой кожи - так быстро, будто он был крылатым. Под щитом никого не было видно. Острие венгерского копья соскользнуло с его гладкой поверхности. Хитрый турок, должно быть, прикрепил щит к навершию своего шлема. И откуда ни били по щиту копьем, он только покачивался в воздухе, а копье скользило в пустоту.

Но Гергей был тут как тут.

- Вот как надо! - сказал он и, повернув копье толстым концом древка вверх, ударил что есть силы по щиту. Турок полетел вниз головой.

А кругом слышались несмолкаемые вопли:

- Аллах акбар! Я керим! Я феттах!

А иногда и по-венгерски:

- Сдавайте крепость!

- На, получай! - орал Золтаи и страшными ударами кирки пробивал щиты, шлемы и головы.

Он стоял у пролома и бился только киркой. Стена укрывала его по пояс. Орудовать копьем он предоставил своим солдатам, а сам занял место над бревенчатой стеной, где легко было зацепить лестницу и где лестницы стояли тесно друг возле друга, а по ним непрерывно поднимались толпы вооруженных людей.

Золтаи приказал ломать лестницы, потом крикнул:

- Ребята, бей их по башке!

В стальном панцире, с длинной киркой в руке, Золтаи встал впереди всех, чтобы первому встретить непрошеных гостей. По лицу его струился пот, но он был полон веселой бодрости. Временами он поплевывал себе на ладони и орал.

- Лезь, лезь, черномазый, дай полюбуюсь на твою губастую рожу! - подбадривал он темнолицего сарацина, который в клубах дыма взбегал по лестнице, держа над головой круглый легкий сплетенный щит, из-под которого только иногда поблескивали белки его глаз.

Поднявшись уже высоко, сарацин весь съежился, согнулся и полез дальше, намереваясь на верхней ступеньке внезапно выпрямиться, вонзить пику в Золтаи и вскочить на вышку.

Первому, кто водрузит флаг победы, был обещан эгерский пашалык. Это знали и защитники крепости.

И вот черный барс взбирался наверх. Вслед за ним лез длиннобородый джебеджи и с пеной у рта вопил: «Аллах акбар!» Сзади, за поясом, у него торчал бунчук на коротком древке, а в зубах он держал широкий обнаженный ятаган.

- Аллах акбар! Я керим! Я рахим!

Золтаи рывком опустил забрало. И как раз вовремя: сарацин выпрямился, взмахнул пикой, но тут же сломал ее о стальной подбородок шлема.

В тот же миг Золтаи ударил его киркой, и сарацин полетел с лестницы вниз головой.

Пыхтя, как кузнечный мех, бородач взобрался наверх. В руке у него - не пика, а кистень.

Золтаи увернулся от кистеня и так хватил бородача киркой, что сломал ему руку.

Повиснув на одной руке, турок ревел: «Аллах!» Но от второго удара он умолк, и огромное мертвое тело, сметая живых, покатилось вниз по лестнице.

- Пророку своему привет передай! - крикнул ему вдогонку Золтаи и поглядел в ту сторону, где черным облаком расплывался пороховой дым. - Бей, сынок, бей, Янош! - заорал он одному из витязей. - Бей их, рази, как молния! Пали! Этому тоже не быть эгерским пашой!

- А ты чего мешкаешь? - крикнул он другому. - Ждешь, когда турок тебя поцелует? Пали, шут его дери!

Когда же к нему самому подскочил гуреб в тюрбане и кольчуге, Золтаи закричал стоявшим по соседству солдатам:

- Вот как надо с ними расправляться! - и дал гуребу киркой по шее.

Кровь брызнула на стену, и гуреб, кувыркаясь, полетел вниз.

- Катись к черту в пекло! - весело захохотал Золтаи.

Но потом с удивлением посмотрел на свои ноги: штаны разодраны, у колен зияют две большие прорехи, сквозь которые видна красная кожа. Однако и удивляться нет времени - опять лезет басурман.

- Иди, иди, куманек…

Уже выглянуло солнце. Это заметно было даже сквозь дым пушек и гранат. Иногда ветер разгонял облака дыма, и тогда видно было, как волнами катится турецкое воинство, ослепительно сверкает в солнечных лучах множество стальных щитов и блещут стяги с золотыми наконечниками древка. Гром, грохот, треск, вопли «Иисус!», «Аллах!», адский шум не смолкали ни на один миг.

Добо скакал верхом от одного атакуемого пролома к другому. Здесь он наводил пушки, там наблюдал за переноской раненых, а тут следил за тем, как заряжают пушки. То он торопил пушкарей, то заставлял подносить копья и пики туда, где оружие уже было на исходе. Он ободрял, хвалил, корил, бранился, то и дело гонял своих оруженосцев к резервным войскам, которыми командовал во внутренних укреплениях Мекчеи.

- Сто человек к дворцам! Пятьдесят на башню Бойки! Пятьдесят к Старым воротам!

После получасовой схватки отряды сменялись. Потные, грязные, пропахшие порохом, но полные воодушевления, они шли отдыхать к двум корчмам крепости и, хвастаясь, рассказывали о своих подвигах товарищам, еще не вступавшим в бой.

А у тех земля горела под ногами - так рвались они в битву. Мекчеи и сам втайне злился, что не участвует в сражении, а торчит во дворе крепости да выполняет приказы Добо - отправляет отряды туда-сюда и напутствует их кратким словом:

- Смелее, дети мои! Идите! Судьба родины в ваших руках!

И ратники мчались с раскрасневшимися лицами в вихрь сражения.

Ступени осадных лестниц уже стали скользкими от крови. Вокруг лестниц стена окрасилась в пурпурный цвет. Внизу росли кровавые груды раненых и мертвецов, а по этим грудам с воем наступали новые и новые тысячи. Вопили трубы, грохотали барабаны, гремел лагерный оркестр. Несмолкаемые вопли «Аллах!» смешивались наверху с боевыми кликами, а внизу - с окриками конных ясаулов, пушечным ревом, ружейной пальбой, с разрывами гранат, ржаньем коней, хрипом умирающих, с потрескиванием и скрипом осадных лестниц.

- Иди сюда, паша, иди! Раз!…

- Передай своему пророку, что это Золтаи рубанул тебя! - послышался сквозь завесу дыма другой крик с башни.

Дикий вой и грохот мортир заглушали возгласы витязей. Но по тому, как сновали люди, как быстро размахивали оружием, видно было, что ратники и здесь даром времени не теряли.

Облака дыма застлали солнце. Дым клубился и кругом крепости. Лишь иногда вырисовывались отряды турецких солдат в шлемах или показывались вереницы верблюдов, подвозивших порох, да развевались стяги и бунчуки.

Больше всего ратников сменилось у башни Старых ворот, где командовал Гашпар Пете. Каждый раз, как у этой башни редел лес осадных лестниц, турки били туда из пушек, пробивая стену и тын огромными каменными ядрами.

Заложенные ворота ломали кирками и лопатами; уже выломали и три кола органки.

- Пятьсот! - крикнул Добо Криштофу.

Криштоф повернул лошадку и помчался передать приказ: приведите пятьсот человек.

Это был почти весь резерв.

Мекчеи поплотнее надел шлем и с десятком ратников побежал к Старым воротам. Если турки ворвутся, тогда ему найдется дело - оборонять ядро крепости.

Под воротами и у воротной башни турки падали, как мухи. Их валили стрелки, усердно палившие с вышки. То и дело слышались громовые возгласы Гашпара Пете:

- Ребята, за мной! Держись крепко! Круши проклятых обеими руками!

Сам он уже был по пояс забрызган кровью и бил с размаху то киркой, то копьем.

- Господи, помоги!

- Аллах! Аллах!

Когда полчище на лестницах редело, отовсюду слышались крики: «Воды! Воды!»

Женщины тащили воду к подножию башен в кувшинах и деревянных жбанах.

Пете схватил жбан, поднял забрало и пил жадно, припав к жбану; вода с двух сторон ручейками стекала с губ за панцирь, потом полилась из панциря по локтям, по коленям, по ступням и вытекла, как из колодца. Но что до этого Гашпару Пете, когда он в ярости да к тому же изнемогает от жажды.

Не успел он оторвать от жбана запекшихся губ, как заметил турка, прыгавшего на стене. В одной руке турок держал бунчук, второй - неистово рубился. За спиной его показалась другая басурманская башка, потом третья.

- Эх! Лопни твои глаза!… - крикнул Пете и, стащив за ногу турка с бунчуком, покатился вместе с ним по ступенькам башенной лестницы, держа его за глотку. Когда они застревали, Пете колотил турка по лицу кулаком в железной перчатке.

- На, пес, получай!

Затем Пете вскочил, запыхавшись, и, оставив полузадушенного турка на расправу снующим внизу крестьянам, взбежал на башню. Бил, рубил, проворно поворачиваясь во все стороны.

- Аллах! Аллах!

Турки кишмя кишели на стене. Падали окровавленные тела венгров. Один акынджи кошкой прыгнул на вышку башни. Вскочил, водрузил стяг. Турецкая рать бурно приветствовала его снизу победными воплями.

- Господи, помоги!

Не прошло и двух минут, как вражеского знамени на башне не стало. Сбежавшиеся витязи били карабкавшихся кверху турок по чему попало. Венгерский ратник в ржавом шлеме стремительно взобрался вслед за акынджи на макушку башни и, лишь только поставил ногу на каменную плиту, нанес акынджи страшный удар. Рука турка вместе со знаменем полетела с башни вниз.

- Кто ты такой? - радостно заорал у подножия стены Пете.

Витязь обернулся и гордо крикнул в ответ:

- Антал Комлоши!

Со стороны дворцов вскачь примчался юный оруженосец Балаж. Голова у него была обмотана белой повязкой. Он все же летел как ни в чем не бывало.

- Пробили заделанный пролом у дворца! - крикнул он.

- Сотню! - скомандовал Добо.

Покуда мальчик скакал за подкреплением к Мекчеи, Добо, пригнувшись к шее коня, несся ко дворцу.

Турки вновь пробили заделанную стену. Из пробоины торчали балки, как кости от жареной рыбы. Точно рыжие муравьи, копошились на стене турки. Добо взбежал на гребень стены. Одному турку рассек голову пополам, другого сбросил пинком и крикнул:

- Толкайте балки наружу!

До сих пор балки тянули кирками внутрь. Теперь, по команде Добо, рывком повалили их вниз, и, падая, бревна сметали воющих басурман вместе с лестницами.

- Провались вы пропадом вместе со своим аллахом! - завопил старик Цецеи, перекрывая шум.

Но когда басурман смели, стало видно, что в стене зияет огромная дыра. Только одна. Турки будут карабкаться к ней, и придется драться с врагом у огромной саженной пробоины.

Пуля сшибла со стены венгерский флаг. Он упал к туркам. Вот когда пригодилась большая брешь! Через нее выскочил какой-то венгерский солдат, кулаком ударил турка в глаз и, прежде чем атакующие успели опомниться, притащил флаг обратно.

- Я все видел, Ласло Терек! - радостно крикнул Добо. - Молодец, сынок!

Ядро ударилось о стену и засыпало глаза солдат каменной пылью. Полный седовласый человек припал к стене, потом рухнул, вытянувшись во весь рост. Шлем упал у него с головы и покатился к ногам Добо.

Добо протер глаза и тогда узнал убитого. Это был эгерский староста Андраш. Он лежал озабоченный, насупив брови, и все еще крепко сжимал саблю; с шеи, точно развязавшийся галстук, длинной ленточкой сбегала кровь.

Но вот от Старых ворот прибежали оба оруженосца. Добо кинул взгляд на вышку Старой башни: там развевался бунчук. Один, два… пять… десять - все больше и больше становилось этих хвостатых флагов.

Сквозь пробоины в вышке на защитников крепости сыпались пули, а снаружи на вышку лезли янычары. Один из них нес в зубах красный флаг с полумесяцем, чтобы водрузить его на башне.

Гул ужаса пронесся среди осажденных. Воздух сотрясали победные вопли сотни тысяч турок, обложивших крепость.

- Аллах! Я керим!

У венгров побледнели лица. Сабли опустились, точно у всех эгерчан отнялись руки.

Добо вскочил на коня и помчался к Церковной башне. Он навел орудия на вышку и, когда уже человек триста торжествующих янычар засновали по ней, выпалил сразу из трех пушек.

Вышка покачнулась, точно пьяный великан, и с грохотом рухнула на землю. Известковая пыль облаком поднялась с развалин; меж камней сочилась турецкая кровь, как красный сок винограда из давила, когда делают вино.

От этого столпотворения и землетрясения турки, пробившиеся в ворота и проломы, в страхе кинулись обратно. Не прошло и пяти минут, как осадные лестницы опустели.

Старые ворота и крепостная стена вокруг них снаружи и изнутри были облеплены окровавленными телами мертвых и умирающих.

К полудню схватка постепенно затихла везде. Дым рассеялся. Пробились лучи солнца. У подножия стен тысячами валялись черные от копоти, окровавленные раненые и мертвые турки. Казалось, даже воздух захмелел от воплей раненых; крики «Эй ва и медед!» раздавались, словно блеянье овец.

Ясаулы были уже не в силах заставить солдат еще раз пойти в тот же день на приступ.

В крепости рыночная площадь тоже полна была раненых. Они стояли, сидели, лежали на земле.

Вокруг раненых витязей хлопотали цирюльники и женщины. В руках у них были тазы с водой, куски полотна, бинты, квасцы, арника. Одни из раненых стонали, другие дергались, скрежетали зубами.

Из развалин вышки все приносили раненых. Кого привозили на тележке, кого несли на простыне.

Все поворачивались, смотрели: кого несут? Имя передавалось из уст в уста:

- Петер Гергеи… Янчи Пожгаи… Якаб Зирко… Дюри Урбан…

- Жив?

- Жив пока. Только плечо прострелено.

Цирюльники брали в работу прежде всего тех, у кого была прострелена рука или нога. Перевязывали как умели. Остальные временно должны были довольствоваться тем, что женщины промывали им раны. Большинство переносили страдания молча и ждали, пока дойдет до них очередь. А некоторые горестно стонали, жаловались на свою беду.

- Господи! Господи! - плакал молодой эгерский стрелок Михай Арань, прижимая к окровавленному лицу обгорелый рукав рубахи. - Глаз у меня выбили…

Пете сидел среди других на плетеном стуле, покрытом сермягой. На голени у него зияла большая рана; из нее под стул натекла лужа крови. Ранила Гашпара Пете не пуля, а острый осколок камня.

- Не вопи. Мишка! - бросил Пете солдату. - Лучше хоть одноглазому, да жить в Эгерской крепости, нежели с обоими глазами попасть к туркам на виселицу.

И, сжав зубы, он терпел, когда цирюльник арникой промывал ему страшную рану на ноге.

Легко раненные даже не обращались к цирюльнику, сами мылись. Намокшая от пота рубаха казалась им неприятнее самой раны, и многие прямо тут же на рынке надевали чистую, весело перебрасываясь при этом словами:

- А вот я…

- А вот мне…

Убитых сносили к церкви, и мертвые тела уже рядами лежали перед дверью, окровавленные, в изодранной одежде, покрытые копотью, обожженные, неподвижные. Был среди них и один труп без головы. Тут же лежала одинокая рука, одетая в рукав доломана, - видно, ее оторвало от туловища.

Какая-то женщина, плача и стеная, шла с рыночной площади к церкви.

Добо слез с коня, снял шлем и, мрачный, утомленный, подошел к мертвецам.

Тут же лежал и эгерский староста. Его седые волосы были обагрены кровью. На запылившихся черных сапогах тоже запеклась кровь. Видно, и в ногу попала ему пуля. Возле покойника стояли на коленях оба его сына.

Добо сказал оруженосцу Балажу:

- Принесите стяг города.

И, сорвав с древка красно-синий флаг, комендант покрыл им эгерского старосту вместо савана.

Капитан крепости Сарвашке с утра до вечера стоял на вышке башни и слушал, как грохочут в Эгере пушки.

В Сарвашке ласково светило осеннее солнце. Лес только еще начал желтеть, но так как ежедневно выпадали дожди, а по ночам небо прояснялось, то трава под деревьями и прибрежные лужайки снова зазеленели. Казалось, не осень наступила, а весна.

Сарвашке находилась на таком же расстоянии от Эгера, как Ишасег от Геделе или Фюред от Шиофока, если ехать не кружной дорогой, а прямо через озеро. Правда, Сарвашке стоит в горах. Скалистыми уступами идут они от самого Фелнемета, и чем дальше, тем больше тянутся вверх, точно какая-то огромная ручища нагромоздила их друг на друга. Вышиной они с гору Геллерт в Буде. В Сарвашке ведет только извилистая, узкая дорога через ущелье.

Когда по утрам раздавался пушечный гром, небо темнело, собирались тучи, и не проходило часа, как уже лил дождь, иногда даже мутный. Ветер приносил сюда целые тучи порохового дыма и копоти, они смешивались с дождем: будто небесные трубочисты, умываясь, лили на землю воду, пачкали мутные струи дождя крепостные стены Сарвашке, двор, скалы и астры в цветнике коменданта крепости.

Сарвашке такая же крепость-невеличка, какой была Дрегей. Выстроили ее на высокой сланцевой скале, и тому, кто видел Сарвашке впервые, казалось, будто эту крепость вырезали из верхушки скалы, поставленной на другие скалы. Совсем крошечной была крепость - в ней помещалось всего три постройки, а внутренний дворик был такой, что в нем и двум телегам не повернуться. Сарвашке следовало назвать, пожалуй, охотничьим замком, а укреплением он мог считаться только в давние времена, когда пушек еще и в помине не было. В те годы, о которых мы рассказываем, крепостью этой пользовались лишь для привала отрядов, направлявшихся в Эгер; да еще могла она служить почтовой станцией на тот случай, если Эгер будет взят неприятелем.

Если Эгер падет, комендант Сарвашке, Балаж Салкаи, сядет вместе со своими сорока девятью солдатами на коней и поедет к родичам в северные комитаты, конечно, если не захочет поступить подобно неистовому Сонди или коменданту Солнока Леринцу Няри, который четвертого числа сего месяца один встретил в воротах своей крепости стотысячное войско турок и крикнул:

- А ну, подходите! Я здесь, я не сбежал!

Так вот и стоял по целым дням добрый Балаж Салкаи на вышке своей башни, одетый в длинный, до пят, осенний плащ с воротником такого цвета, как гриб-боровик, и в высокой лисьей шапке. Тревожно взирал он влажными голубыми глазами на высокую гору, закрывавшую от него Эгер. Не видно Эгера - так хоть на гору поглядеть. Куда ни посмотри, кругом только горы да горы, и стоят они так близко, что из доброго ружья можно застрелить косулю, которая пасется на каком-нибудь склоне.

У подножия крепости ютилось несколько домиков и протекала речка Эгер. Вдоль речки проходила мощеная дорога.

Стоял господин Салкаи на вышке, смотрел и ничего не видел.

Кругом царила глубокая тишина. Не удивительно, что он чуть не повалился ничком, когда за его спиной вдруг затрубил караульный.

- Едут! - сказал караульный в свое оправдание, заметив, что господин комендант вздрогнул от неожиданной тревоги и уже замахнулся, собираясь влепить ему пощечину.

- Буйвол! - заорал господин Балаж. - Ты что в ухо мне трубишь? Я же около тебя стою! У-у, телячьи мозги!

Он бросил взгляд на вьющуюся по скалам тропинку и заметил на ней двух всадников. С виду это были господа; один из них, ростом поменьше, - вероятно, оруженосец. Ехали они, должно быть, издалека - сзади к седлу были привязаны вьюки. За плечами у каждого висело короткоствольное ружье. На обоих всадниках были длинные плащи орехового цвета.

- Не из Эгера едут, - размышлял вслух Салкаи.

- Может быть, это Миклош Ваш? - высказал предположение караульный.

Он во всем готов был поддакивать коменданту, лишь бы загладить свою вину. Но нынче ему не везло: господина коменданта вновь взяла досада.

- Да как же это может быть Миклош Ваш! Эх, башка баранья, буйвол недогадливый! Думаешь, до Вены рукой подать, как до Аптфальвы? Ах ты, чубук турецкий, мул несчастный!

С тех пор как турки повели осаду Эгера, добряк Салкаи вечно был раздражен. А теперь, когда ему совестно стало перед подчиненным, что испугался звука трубы, он и вовсе готов был съесть своего караульного.

Караульный покраснел от смущения и даже потом покрылся. Больше он и слова не промолвил. А господин Салкаи, придерживая рукой саблю, спустился по винтовой лестнице посмотреть, кого еще там нелегкая принесла. Ведь вот уж третий день, как все только уезжают отсюда, а приехать никто не смеет.

Во дворе крепости стоял молодой бледный юноша со смелым взглядом. Ни усов, ни бороды у него не было. Позади мальчик, похожий на оруженосца, держал коней. Увидев хозяина крепости, юноша пошел ему навстречу, порывисто снял шапку и поклонился.

- Я младший брат лейтенанта Эгерской крепости Гергея Борнемиссы. Зовут меня Янош. А этот мальчик - Миклош Рез. Его старший брат тоже в Эгере.

Салкаи протянул руку Яношу Борнемиссе, а спутнику его руки не подал, приметив опытным взглядом, что мальчик не барской породы.

- Добро пожаловать, - равнодушно сказал он Борнемиссе. - С братом твоим я не знаком, но коли встречусь - расцелую. Милости просим, дорогим гостем будешь.

Он кинул удивленный взгляд на руки приезжего: «Почему он в перчатках? Экий неженка, будто женщина!» Затем дружелюбно пригласил войти в дом.

- Спасибо, - поклонился юноша. - Я не в гости приехал. Хочу только спросить кое о чем, узнать, что слышно из Эгера.

Салкаи, пожав плечами, кивнул в сторону Эгера.

- Сам слышишь.

- Слышу, что палят из пушек.

- Вот уже девятнадцатый день.

- А крепость сильная?

Салкаи снова пожал плечами.

- Турок тоже силен.

- Солдат в крепости достаточно?

- Десятого августа было тысяча девятьсот тридцать пять человек. С тех пор бьют по ним не переставая.

- Король не прислал подкрепления?

- Пока не прислал.

- А архиепископ?

- Тоже не присылал.

- А они ждут подмоги?

- Ждут-то ждут, да не стоит, братец, говорить об этом, попусту слова тратить. Заходи, отдохни с дороги. Вижу по коню, что ты выехал чуть свет.

Господину Балажу не по душе было отвечать во дворе крепости на град вопросов приезжего. Ему давно уже хотелось сесть за стол, и только гул осады удерживал его на башне. Время близилось к полудню, а он еще не завтракал.

- Сударь, - просительно сказал в дверях приезжий, - тот юноша, что приехал со мной, - школяр-богослов.

- Школяр? Ну ладно… Эй, школяр! - небрежно крикнул комендант.

Он предоставил гостям комнату и душистую воду для мытья (Варшани привез из турецкого лагеря немного розового масла - Салкаи хотел им похвастаться).

Когда гости вошли в столовую, стол уже был накрыт и на нем дымилось заячье жаркое.

- Опять зайчатина? - накинулся господин Балаж на повариху.

А юношам сказал, оправдываясь:

- Мы сейчас все время зайчатиной пробавляемся. Эгерские зайцы от грохота сюда сбежали.

Борнемисса, скинув с себя плащ, пришел в столовую в облегающем шелковом костюме вишневого цвета. Школяр был в простой полотняной одежде. Оба были подпоясаны одинаковыми ремнями, и у обоих на ремнях висели кривые венгерские сабли.

Кроме ложек, приборов на столе не было. В те времена каждый резал мясо и хлеб своим ножом, а вилками пользовались только на кухне.

Гости сняли складные ножи, висевшие у пояса. У юноши был позолоченный нож с перламутровым черенком, у школяра - обычный фейерварский складной нож с деревянной ручкой.

- Я люблю зайчатину, - сказал с улыбкой Янош Борнемисса. - А это жаркое приготовлено отменно. У нас, правда, зайчатину стряпают по-иному… Господин капитан, вам не довелось слышать что-нибудь о моем брате?

- По-иному стряпают? - с интересом спросил Салкаи. - По-иному?

- По-иному, - ответил Янош Борнемисса. - У нас зайца мочат в вине, потом в жаровню наливают немного воды и ставят на огонь. Зайца начиняют хлебом и тушат. Только надо следить за тем, чтобы подливка не выкипала. Когда она закипает, то жаркое снимают с огня, мясо вытаскивают и подливку процеживают. Затем кладут в нее гвоздику, перец, шафран и имбирь… Но скажите, удастся нам нынче узнать, что творится в крепости? Не погиб ли бедный мой брат? - Глаза юноши подернулись слезами.

- А уксуса в подливку не прибавляете? - удивленно спросил Салкаи и еще раз взглянул на руки Яноша.

- Как же, подливаем и уксуса, - охотно ответил Янош Борнемисса, - но только, когда уже приправим подливку пряностями, опять кладем в нее зайца… Нам надо еще нынче попасть в Эгер.

Салкаи старательно обглодал заячью ножку, потом чокнулся с гостями. Но те только пригубили вино.

- Гм… - произнес Салкаи.

Комендант вытер салфеткой усы, взглянул на гостей и снова крякнул:

- Гм…

Помолчал немного, потом, опершись локтем о стол, спросил:

- В Эгерскую крепость?

- Да, да! - взволнованно ответил Янош Борнемисса, побледнев. - Еще нынче вечером.

- Гм… А любопытно узнать, каким путем? Как птицы, что ли? Или как привидения, через замочную скважину?

- Нет, как кроты, дядюшка.

- Как кроты?

- Ведь к крепости ведут подземные ходы.

- Подземные ходы? - Салкаи покачал головой.

Янош Борнемисса сунул руку за пазуху и, вытащив оттуда листок пергамента, положил его перед Салкаи.

- Вот видите эти красные линии?

- Знаю, - сказал Салкаи, бросив взгляд на чертеж. - На рисунке они есть, а под землей их нет. Еще во времена Перени все ходы завалили. Стреляли по ним из пушек.

- Завалили?

- Ну да. Когда Перени разобрал половину церкви короля Иштвана Святого, нашли эти подземные ходы и стали стрелять по ним из пушек. Все они завалились. Эти ходы проложили не венгры. Венгр, строя крепость, не станет думать о бегстве.

- Это верно?

- Так же верно, как то, что мы вот здесь за столом сидим.

- Совершенно верно? А откуда известно вашей милости, что это так уж верно?

- Ко мне ходят гонцы от Добо. Они пробираются сюда и обратно в крепость через турецкий стан - конечно, в турецкой одежде. Намедни одного из них закололи. Если б сохранился хоть один потайной ход, неужто они не воспользовались бы им?

Юный Борнемисса задумался, помолчал, потом вскинул голову.

- А когда приходят и уходят гонцы?

- Вот и сейчас двое посланы из крепости. Один - Миклош Ваш, другой - Имре Сабо. Добо отрядил их в Вену, к королю.

- Когда же они вернутся? Когда отправятся обратно в крепость?

- Миклош Ваш прибудет сюда через недельку. А Сабо, должно быть, недели через две. Отсюда каждую неделю уходят гонцы.

Глаза юноши затуманились. Бледный, со слезами на глазах уставился он в одну точку.

Салкаи осушил стакан. Снова сказал «Гм…», потом, откинувшись на спинку кресла, искоса посмотрел на гостя и сказал вполголоса:

- Послушай-ка, Янош Борнемисса! Ты такой же Янош, как я Авраам. И ты такой же брат Борнемиссы, как я племянник эгерскому архиепископу. Ты сестреночка, а не братишка. Надень ты на себя хоть какой доломан, меня не проведешь.

Гостья встала.

- Простите меня, господин Салкаи! Я не потому скрывалась перед вашей милостью, что хотела обмануть вас. Я верю вам, как отцу родному. Но я боялась, как бы вы не помешали мне продолжать путь. Я жена Гергея Борнемиссы.

Салкаи встал и поклонился.

- К вашим услугам, сударыня!

- Благодарю вас! Теперь я расскажу, что привело меня сюда. У моего дорогого мужа есть турецкий талисман. Тот, кому этот талисман принадлежал, похитил нашего сына и привез сюда, в Эгер. Он думал, что талисман у моего мужа. Смотрите, вот он.

Эва Борнемисса сунула руку за ворот и вытащила висевшее на шнурке чудесное турецкое кольцо.

Салкаи уставился на него.

Гостья продолжала:

- Наши шопронские солдаты разыскивали этого турка, но не нашли. Тогда я решила поехать сама. Турок суеверен, талисман для него - все. Представься малейшая возможность - владелец талисмана убьет моего мужа. А не представится - убьет нашего сына. Будь кольцо у мужа, они могли бы еще сговориться. Гергей отдал бы кольцо - турок вернул бы сына…

Салкаи замотал головой.

- Сударыня, эгерчане поклялись не вступать ни в какие переговоры с турками, не принимать от них никаких посланий. Кто скажет хоть слово турку или принесет весть от него - будь это офицер или простой солдат, - предается смерти. - И он продолжал, почесав в затылке: - Эх, сударыня, вот если бы вы вчера приехали! Но кто знает, проникли ли они?

Капитан имел в виду отряд Лукача Надя.

- А я должна попасть в крепость еще сегодня, - ответила Эва. - Я ведь не давала клятвы не вступать в разговоры с турками.

- Но как вы думаете попасть в крепость? Не можете же вы вдвоем пробраться через турецкий стан!

- Мы пойдем в турецкой одежде.

- Тогда вас застрелят из крепости.

- А мы крикнем им.

- Тогда возле крепости попадетесь в лапы к туркам. Ворота все заложены. Может быть, уже и камнями замурованы.

- А как же проникает туда гонец Иштвана Добо?

- Рискуя жизнью. Гонец наверняка знает, у каких ворот будут его ждать. У него есть дудка и пароль. Он говорит по-турецки. Если вы непременно хотите ринуться навстречу опасности, то хоть подождите его.

- А если я пойду с белым платком и скажу, что ищу офицера по имени Юмурджак?

- Вы, ваша милость, молоды и хороши собой. Если вас даже за юношу примут, от этого тоже не легче. Первый попавшийся солдат уведет вашу милость к себе в шатер.

- А если я сошлюсь на известного у них в войсках офицера?

- Там двести тысяч человек. Офицеров по имени знают не все. В лагере ведь даже говорят не на одном языке. Там уйма разного народа - персы, арабы, египтяне, курды, татары, сербы, албанцы, хорваты, греки, армяне. Каждый знает только своего офицера. Да и то не по имени, а по прозвищу. Скажем, у офицера длинный нос - так пусть зовут этого офицера Ахметом или Хасаном, меж собой солдаты называют его Носатым или Хоботом. Если он рыжий - прозовут Лисой или Меднорожим. А худого и длинноногого - Аистом. И все в таком духе. У каждого есть кличка, чтобы его легче было узнать. Одного из офицеров зовут Рыгач, потому что он во время разговора то и дело отрыгивает.

Эва опустила голову.

- Так посоветуйте мне что-нибудь, дядюшка Салкаи.

- Мой совет подождать гонца. Будь это Миклош Ваш или другой, вы, ваша милость, отдайте ему кольцо, и он отнесет вашему мужу. А уж господин Борнемисса сообразит, как ему договориться с турком.

Это был в самом деле мудрый совет. Но, увы, мятущееся материнское сердце не знает слова «ждите». Оно видит только клинок, занесенный над любимыми, и стремится как можно скорее щитом отвести удар.

Эва положила на стол чертеж и долго разглядывала его.

- Если крепость построена еще до прихода венгров, - заговорила она наконец, подняв голову, - то нынешние ее обитатели понятия не имеют, что под нею вырыто. Вот церковь. Отсюда идут три подземных хода. Их могли, конечно, разрушить ядрами. Но вот четвертый ход. Он ведет к теперешнему дворцу и проложен в стороне от остальных. Его не могли обнаружить в те времена, когда строили Шандоровскую башню. То ли знали о нем, то ли нет. Где вход в него, Миклош? - Она придвинула чертеж к Миклошу.

- Вход около печей, где обжигают кирпичи, - ответил юноша, рассматривая чертеж.

- А там есть такие печи? - спросила Эва у капитана.

- Есть, - ответил Салкаи. - К северо-востоку от крепости.

Юноша разбирал крохотные буковки:

- «К северо-востоку - печи для обжига кирпичей. Плоский круглый камень в десяти шагах от орехового дерева, к югу. Там вход».

- А есть там ореховое дерево? - спросила снова гостья.

- Право, не помню, - ответил Салкаи. - Я ездил туда только раз в жизни, еще во времена Перени.

- А печь для обжига кирпичей далеко от крепости?

- Недалеко, минут пятнадцать ходу, а может, и того не будет.

- Стало быть, и там стоят турки?

- Там, должно быть, стоит турецкий обоз, пастухи и всякий прочий люд.

- А вы, ваша милость, можете дать нам какую-нибудь турецкую одежду?

- Могу.

- Нет ли у вас плаща, какие носят дэли?

- Есть, но только один. Да и то разорван сверху донизу.

- Я зашью, - ответила Эва. - Однажды я уже путешествовала, переодевшись дэли. Вот уж не думала, не гадала, что мне это когда-нибудь пригодится! - Она задумалась, склонив голову на руку. - А ведь как знать, будет ли здесь лазутчик через неделю! Может быть, он запоздает. Может, его убьют…

- Да, лазутчикам всегда грозит смерть.

Эва вскочила.

- Нет, нет, мне некогда даже плащ зашить, мне нельзя дольше ждать! Так будет лучше. Благодарю вас за гостеприимство! - И она протянула руку капитану.

- Да что вы…

- Мы отправляемся немедленно.

Капитан встал и загородил дверь.

- Этого я не могу допустить! Этак, очертя голову, только мошки летят на огонь… Я бы век корил себя!

Эва, тяжело вздохнув, опять опустилась в кресло.

- Вы правы. Мы должны поступить иначе, что-нибудь придумать, чтобы нас не схватили.

Господин Балаж тоже присел.

- В том-то и дело, - подтвердил он. - Если представится хоть малейшая возможность, я отпущу вашу милость.

К северо-востоку от Эгерской крепости высится гора Эгед. Полагалось бы именовать ее горой святой Эгиды или святой Эдеды, но название это венграм пришлось не по вкусу, и гору поныне зовут Эгед. Стоит она на таком же расстоянии от Эгера, как гора Геллерт от Кебаньи, только Эгед и выше и величавей.

Выпусти какой-нибудь силач из Эгерской крепости в сторону горы Эгед стрелу, оперенную гусиным пером, перелетела бы та стрела через холм, где рычат турецкие пушки, и упала бы в долину, где кишит разношерстный лагерный сброд. Там расположились купцы, барышники, цирюльники, дервиши, знахари, точильщики, продавцы шербета и халвы, канатные плясуны, торговцы невольниками, старьевщики, цыгане и прочий люд. Днем они ходят в лагерь торговать, менять, подбирать всякий ненужный хлам, увеселять народ, гадать, воровать, обманывать - словом, промышлять.

Второго октября, через трое суток после приступа, который состоялся в Михайлов день, со стороны Тарканьского леса прибыл верхом молодой дэли. Он был в аттиле, узких штанах, желтых башмаках и плаще из верблюжьей шерсти. Вместо чалмы, как это принято у дэли, голову его покрывал капюшон плаща. За поясом заткнуто было множество кончаров, через плечо висели лук и колчан. Дэли гнал впереди себя закованного в цепи венгерского юношу. А юноша погонял вола. Видно было, что и юноша и вол - добыча дэли.

В этих краях повсюду были разбросаны виноградники, но в ту осень венгры не собирали виноград. Зато повсюду хозяйничали турки. Куда ни глянь, везде в виноградниках мелькают тюрбаны и меховые колпаки.

Некоторые кричали молодому дэли:

- Хороша у тебя добыча! Где ты разжился?

Но дэли был занят, подгоняя своего невольника, а тот яростно погонял вола, и оба не отвечали на вопросы.

Дэли не кто иной, как Эва. Невольник - Миклош.

Караульных нет нигде. А если и есть, то все они пасутся в виноградниках. Да и к чему сейчас караульные! Противник заперт в крепости.

Эва Борнемисса безо всяких помех въехала в долину, где обжигали когда-то кирпич, а сейчас стояло скопище пестрых и грязных шатров. Сразу ее окружили галдящие цыганята и тявкающие псы. Вскоре сквозь толпу пробились купцы.

- Продай мальчика. Сколько возьмешь?

- Даю пятьдесят пиастров.

- Даю шестьдесят курушей.

- Семьдесят.

- Дам за вола двадцать пиастров.

- Дам тридцать.

- Сорок…

Но дэли и бровью не повел. Пикой защищал то вола, то юношу. В руке невольника была длинная ветка.

Они спустились со склона, засаженного виноградниками, в долину, к печам. Тут еще живописнее картина. Цыгане наспех сложили себе жилище из кирпичей, крыши соорудили из парусины и веток. Несколько цыганских семейств приютились даже в печах для обжига кирпичей. Жарят, варят, греются под лучами осеннего солнца.

Старое ореховое дерево цело и невредимо. Под ним расположился какой-то барышник. Эва отсчитала десять шагов к югу от дерева и посмотрела туда. Там как раз устроили загон для лошадей. А около загона четырехугольный шатер барышника, на котором турецкими буквами было написано изречение из Корана: «Факри - фахри»[30].

Турецкие купцы никогда не указывают свое имя на дверях лавки - они пишут несколько слов из Корана.

Эва наконец приметила камень. Некогда это был мельничный жернов. Давно он, видно, лежит здесь - так глубоко врос в землю, что только половина его высовывается наружу. Из отверстия посередине жернова тянется вверх высокая трава, а вокруг он пророс мхом.

Эва поставила своего невольника и вола у конского загона, пику вонзила в дыру жернова.

К ней, кланяясь, подошел купец.

- Почем продаешь невольника? - спросил он, поглаживая бороду.

Эва прикинулась немой: указала на губы и сделала отрицательный жест.

Немой солдат не редкость. Увидев безусого и безбородого немого ратника, турок сразу понимает, что перед ним человек, который не в военное время живет подаянием.

Грек заговорил:

- Тридцать пиастров.

Эва кивком головы дала понять, что продается только вол.

Грек оглядел вола со всех сторон, потрогал грудь, похлопал по крупу и предложил другую цену:

- Двадцать пиастров.

Эва покачала головой.

Купец предложил тридцать, потом тридцать пять пиастров.

Эва присела на камень и с горделивым видом ощупывала свою ногу. К ноге был привязан кусок сырого мяса, сок его темным пятном расплывался на синем сукне.

Когда грек посулил за вола тридцать пять пиастров, Эва, показывая руками и пикой, дала понять, что ей нужен шатер, причем поставить его надо на этом месте.

Грек видел, что дэли ранен, бледен и смертельно устал. Он понял, что дэли хочет передохнуть, пока у него не заживет рана. Очевидно, для того и нужен ему шатер. Купец велел своему слуге принести полотнища трех-четырех изодранных шатров.

- Изволь, выбирай!

Эва выбрала самый большой, хотя он был весь в заплатах, и указала на вола: можешь, купец, взять свою покупку. Купец был недоволен ценой. Эва отдала в придачу и коня, но при условии, что купец сперва разобьет над камнем шатер. Грек согласился. Вместе с двумя слугами-сарацинами он поставил палатку на указанном месте.

Что ж, пока все шло гладко.

- Господь хранит нас! - прошептала Эва, когда она осталась в шатре вдвоем с Миклошем.

Теперь весь вопрос был в жернове - когда и как приподнять камень.

Надо где-то раздобыть шест, чтобы засунуть его в дыру и сдвинуть жернов.

Достать шест не так уж трудно - взять и вытащить жердь из загородки конского загона. Ночью они с этим делом справятся.

За холмом непрерывно грохотала пушка, а в перерывах между выстрелами слышались частые выхлопы крепостных пищалей. Иногда до Эвы и Миклоша доносился зловонный запах порохового дыма. Сквозь ветви деревьев видна даже одна из башен замка. Она похожа на большую свечу, изгрызенную мышами. Но наши путники смотрят на нее с восторгом. Башня эта - приметная веха, указывающая, куда они должны проникнуть сегодня ночью.

Кругом снует разношерстный люд. Иногда появляются и солдаты. Чаще всего они покупают коней или разыскивают какого-нибудь целителя, знахаря. Велик спрос и на цыганские талисманы. В них, правда, не очень верят, но все же покупают. На волосатой груди одного асаба венком нанизаны на шнурок маленькие талисманы.

Эва растянулась на плаще.

- Миклош, не отправиться ли мне на розыски сына? Если я сюда дошла, могу и дальше пробраться.

- Ваша милость, вы опять о том же думаете?

- В этой одежде меня никто не задержит. Я могу найти его среди войска. Разыщу Юмурджака, встану перед ним и скажу: «Вот тебе кольцо, верни мне сына!»

- Кольцо он возьмет, а мальчика не отдаст.

- О, жестокий, дикий зверь!

- Да ведь если бы он был другим… Но допустим даже, что он честный человек. А что, если кто-либо из офицеров отдаст вашей милости какой-нибудь военный приказ? И потом, ведь могут быть и такие отряды, куда дэли не пускают. Около пушек наверняка посторонним нет прохода. Вот сразу и распознают, что вы, ваша милость, чужая и зачем-то затесались к ним в лагерь.

- И схватят…

- Ну, положим, даже не схватят. Но Юмурджак все равно не выпустит вас из своих рук.

Эва вздохнула. Она развязала суму, достала хлеб и холодную курицу, выложила все на жернов.

- Поедим, Миклош.

Наконец смерклось. Смолк пушечный грохот. В темноте все постепенно улеглись спать.

Эва вытащила из сумы пачку свечей, высекла огонь, зажгла свечу горящим трутом.

В полночь Миклош крадучись вылез из шатра и несколько минут спустя вернулся обратно с жердью толщиной в руку.

Жердь засунули в дыру жернова и сдвинули его с места.

Под камнем не оказалось ничего, кроме сырой темной глины и нескольких черных жуков.

Эва с силой топнула ногой в том месте, где лежал жернов.

Это был вопрос, обращенный к земле: «А может быть, тут пустота?»

Земля глухо отозвалась: пустота.

Эва вынула из сумы лопату без рукоятки, прикрепила ее к древку пики и принялась копать. Миклош разрывал землю руками.

На глубине двух пядей лопата стукнулась обо что-то твердое. Это была дубовая доска, очень толстая, но уже сгнившая.

Ее откопали и вынули. Под доской зияла темная яма, в которую мог пролезть человек.

Сначала пришлось спуститься на десять ступенек, а там уже яма расширялась. Она оказалась выложенной камнем, точно погреб. Идти можно было не сгибаясь.

Воздух был спертый. Темнота. Кое-где на стенах белел налет селитры. Веяло сыростью и холодом.

Впереди шел Миклош со свечой. Местами пробирались по щиколотку в воде, спотыкаясь иногда о камни, упавшие со свода подземелья. Тогда Миклош оборачивался и предостерегал:

- Осторожнее, тут камень!

Кое-где шаги их гулко отдавались под сводом. Значит, тут наверняка есть и другой потайной ход. Что за народ их проложил? Когда строился замок Эгер, историю еще не писали. Кто знает, какие племена жили до нас в этих краях!

- Осторожнее, нагнитесь!

Ход некоторое время спускался под уклон, потом пошел в гору, а свод стал нависать все ниже и ниже. Миклош пробирался уже на четвереньках. Эва остановилась.

- Миклош, пройдите вперед, - сказала она. - Если этот ход заложен, нам надо вернуться за лопатой.

Миклош пополз дальше со свечой. Луч света все сужался и наконец исчез. Эва осталась одна в темноте.

Она опустилась на колени и начала молиться:

- Господи, помилуй меня, бедную скиталицу!… Видишь ли ты меня в этой тьме кромешной?… От моего Гергея отделяют меня всего лишь несколько шагов… Неужто ты соединил нас для того, чтобы страдали мы сейчас в горькой разлуке? Услышь меня, отец милосердный, тебе открываю я свое трепещущее сердце… Господи, здесь, под пятой врага, в черной глуби земной, молю тебя: дай мне проникнуть к Гергею!

Вдали заалел огонек, потом показался Миклош. Он полз на животе, затем поднялся, сгорбившись, и выступил из тьмы.

- На расстоянии двадцати шагов проход все сужается, потом на расстоянии десяти шагов подземелье становится просторным и там разветвляется на две стороны. Но оба хода завалены.

- Миклош, ступайте обратно за лопатой. Будем копать до утра. Но вы, Миклош, должны каждый час показываться перед шатром, чтобы нам не возбудить подозрений.

Юноша молча повиновался.

- Если я, Миклош, увижу своего супруга, - сказала Эва, - мы отблагодарим вас за вашу доброту. Добо любит его, как родного брата. И Гергей устроит вас писцом к Добо.

- Нет, я не соглашусь, - ответил Миклош. - Ребенок пропал по моей вине, и я должен помочь найти его. А как только он найдется, я возьму в руки страннический посох и пойду в школу.

Бедный, добрый Миклош! Никогда больше не придется тебе ходить в школу!

В Михайлов день штурм бушевал до самого полудня. После обеда обе стороны ждали, пока остынут пушки. В крепости раздавался горестный псалом. Внизу, у стен крепости, лагерные дервиши и священнослужители складывали на телеги мертвецов и тяжело раненных, которые не могли встать на ноги.

Стены крепости обагрены были кровью и снаружи и внутри. На башнях в тех четырех местах, куда враг бросался на приступ, женщины засыпали золой и каменной пылью черные лужи крови. С вышки угловой башни крепостной палач сбрасывал к подножию крепости свалившихся внутрь янычар. Захваченные турецкие знамена внесли в рыцарский зал. Оружие отдали солдатам. Каждый волен был брать, что ему пришлось по душе.

Витязи расхватали все, но больше всего им понравились кирки.

Сотни ратников толпились возле кузницы.

- Мне тоже кирку!… Кирку давай!…

Мекчеи тут же распорядился, чтобы крепостные кузнецы ковали кирки. Кузнецы рубили железные балки на брусочки и брусочки эти бросали в огонь. Раскаленный брусочек клали на наковальню, один конец отковывали острым, второй - плоским, а посередине пробивали дыру. Солдату, который подкреплял свою просьбу одним или двумя динарами, даже отделывали кирку - выпиливали на ней у острия желобки; тогда их называли кровосточными желобками. А рукоять вытесывал сам солдат.

- Ну, гололобые, теперь пожалуйте, милости просим!

Солдат, которым пришлось биться меньше других, Добо тут же после обеда отрядил закладывать проломы. Туда потащили прежде всего камни с разрушенной вышки. До самого вечера выволакивали из-под развалин трупы задавленных турок. Увы, среди них были и венгры.

Работать! Работать! Даже детям нашлось дело.

- Ребята, собирайте пушечные ядра! Ядра валяются повсюду. Большие тащите к большим пушкам, маленькие к маленьким и складывайте у подножия башен.

В ту ночь лейтенант Хегедюш вместе с Гергеем ночевали на Шандоровской башне.

Ночь стояла прохладная. В звездном небе сиял широкий серп луны. Усталые защитники крепости спали вразброс на рыночной площади. Караульные бродили полусонные. Стоило бедняге остановиться, как он тут же засыпал стоя.

Гергей велел принести под одну арку свода соломенные тюфяки себе и двум другим лейтенантам. Перед аркой горел костер. И когда они лежали там, согреваемые жарким дыханием огня, Хегедюш сказал:

- Ты, Гергей, ученый человек. Я тоже учился, готовился стать священником, только выгнали меня. Я сейчас сорок турок уложил своей рукой. Среди них попадались отчаянные. Стало быть, трусом меня не назовешь…

Гергей был утомлен, ему хотелось спать, но тут он поневоле прислушался - голос Хегедюша дрожал от волнения.

Гергей взглянул на товарища.

Лейтенант сидел на соломенном тюфяке. Пламя освещало его лицо и длинный синий плащ, в который он кутался.

Хегедюш продолжал:

- И все же я часто думаю, что человек - все равно человек, бритая у него башка или нет. А мы вот… убиваем.

- Да, и что же? - сонно отозвался Гергей.

- И они нас убивают.

- Конечно, убивают. Если бы они лезли на стену не с оружием в руках, а с полными флягами вина, мы бы их тоже флягами встречали. И тогда вместо крови лилось бы вино. Так-то, а теперь давай спать.

Хегедюш искоса глядел на огонь, и лицо у него было растерянное - видимо, он хотел что-то сказать и не решался. Наконец он проговорил:

- Что такое отвага?

- Сам же сказал давеча, что ухлопал сорок турок, а еще спрашиваешь, что такое отвага! Ложись, спи! Ты тоже устал.

Хегедюш, пожав плечами, продолжал:

- Будь среди нас такой человек, у которого ума в голове было бы столько, сколько у нас у всех, вместе взятых, или еще больше - сколько у всех людей в мире, я думаю, что он не был бы отважным.

Хегедюш бросил взгляд на Гергея. Пламя светило Гергею прямо в лицо, а у Хегедюша очертило резко выступающие скулы.

Гергей закрыл глаза и устало ответил:

- Наоборот, он был бы самым отважным.

- Да ведь он, Гергей, лучше других знал бы цену жизни. Ну вот живем мы на земле, это ясно. А если турок снесет тебе голову с плеч, то вряд ли ты будешь жить. И едва ли такой умный человек бросил бы легкомысленно то, что у него есть, ради того, чтобы кто-то сказал: «Храбрый был малый!»

Гергей зевнул.

- Я тоже задумывался над этим, - сказал он, - и решил, что глупый человек отважен потому, что смерть ему непонятна, а умный - потому, что понятна.

- Смерть?

Гергей повернулся на бок, закрыл глаза и забормотал:

- Да. Глупый человек живет животной жизнью. Животное ничего не знает о смерти. Вот возьми наседку: как она защищает цыплят! А лишь только цыпленок сдох, без всякой жалости покидает его. Будь ей смерть понятна хотя б настолько, как понятна она самому простому человеку, уж как бы она плакалась, убивалась! Знала бы, что детеныш ее утратил жизнь. Но кто не имеет понятия о смерти, тот и о жизни понятия не имеет. А возьми человека с ясной головой. Он отважен именно потому, что знает: тело его - еще не все. Где были мы перед тем, как жили? Куда уйдем, когда перестанем жить? Этого мы в земной нашей оболочке не знаем. Да и что сталось бы с нами, если бы знали? Ведь тогда мы думали бы не о земной своей жизни, а все гадали бы, что делает на том свете какой-нибудь наш друг или знакомый и как идут у них дела, к которым мы больше непричастны.

- Ладно, ладно! - ответил Хегедюш. - Такие речи я частенько слышал от священников. Но эта земная жизнь имеет свою цену, и не для того же нам дано тело, земная наша оболочка, чтобы любому проходимцу басурману было кого зарубить!

Потрескивали угли, огонь золотил лежавшие возле тюфяка панцири и сабли. Гергею подушкой служил кожаный щит. Он поправил его под головой и сонно ответил:

- Вздор мелешь, милый Хегедюш! Человек-животное иной раз слепо сделает доброе дело, человек разумный всегда творит добро сознательно. Знаешь ли ты, что защищать родину - великое и святое дело, такое же, как сыну защищать родную мать? - И, натянув плащ себе на ухо, добавил: - Где, в каких законах сказано, что человек обязан защищать свою мать, да еще, в случае нужды, ценою жизни? Зверь вот не защищает. А человек, будь самый умный или самый глупый, бросается на того, кто напал на его мать. И пусть ему даже смерть грозит, он все равно считает, что иначе поступить не мог. - И сквозь дремоту Гергей закончил: - Волей человека движет иногда закон божий. Любовь и есть закон божий. Любовь к матери и любовь к родине - одно и то же. Турок не может убить мою душу… Да ну тебя, Хегедюш, будь ты неладен, не мешай спать! Тоже, нашел время такие разговоры заводить! Сейчас вот запущу в тебя этим дырявым щитом.

Хегедюш замолчал. От тоже растянулся на тюфяке.

В крепости слышались только мерные шаги караульных, далекий стук - кто-то, видно, железом бил по железу, - тихий гул пороховой мельницы и конский топот.

На другое утро орудия молчали. Но позади земляных шанцев шумел турецкий стан.

- Турок опять письмо строчит, - сказал Добо.

В руке его был лист белой бумаги. Добо велел трубить сбор. Через две минуты отдыхавшие солдаты уже стояли в боевом порядке. У многих были перевязаны голова, глаз или рука. Но все смотрели весело.

- Витязи! Я собрал вас для того, чтобы похвалить. Первый приступ врага вы отбили так, как то достойно венгерских солдат. Я не видел среди вас ни одного труса. Вы заслуживаете звания героев. После того как турок уберется, я сам пойду к его величеству королю и попрошу для вас награды. Но и до той поры мы отметим тех четырех витязей, которые, не щадя жизни, особо отличились в сражении. Пусть выйдут вперед Иштван Бакочаи, Ласло Терек, Антал Комлоши, Санисло Шонци.

Четыре витязя выступили из рядов и встали перед Добо. У всех четырех головы были перевязаны.

Добо продолжал:

- Неприятель взобрался на стену наружных укреплений и водрузил первый флаг. Солдат Иштван Бакочаи один кинулся на отряд янычар, вырвал флаг из руки турка и бросил его вниз. Прежде чем удастся доложить его величеству королю о подвиге этом, произвожу Бакочаи в сержанты, награждаю пятьюдесятью серебряными динарами и новой одеждой.

Под восторженные крики защитников крепости казначей Шукан отсчитал пятьдесят серебряных монет в подставленную ладонь витязя.

Добо продолжал:

- Флаг крепости вместе с куском стены был сбит пушечным ядром. Он упал вниз, к туркам. Ласло Терек один выскочил в пролом навстречу тысяче смертей и принес флаг обратно. Прежде чем последует королевская награда, он получит из казны крепости один форинт и суконный костюм.

Витязь торжествующе оглядел приветствовавших его людей. Шукан отсчитал ему награду.

Добо продолжал:

- Турок водрузил флаг у Старых ворот. Антал Комлоши ринулся на стену и отрубил правую руку турка вместе с флагом. Прежде чем мне удастся представить Антала Комлоши к награде, он получит два форинта и новую одежду.

Оставался еще четвертый витязь.

- Санисло Шонци! - сказал Добо. - Когда заделанная стена вновь оказалась пробитой и турки уже готовы были ворваться в крепость, ты подскочил к пролому, один против сотен врагов, и бил, крушил, пока не подоспела помощь. Помимо королевской награды, ты получишь сейчас два локтя сукна и один форинт.

И далее Добо сказал следующее:

- Награда определена не по вашему геройству, а по скудной казне крепости. Кроме вас, найдется еще немало витязей, заслуги коих не многим меньше ваших. Я сам видел, что иные уложили по пятидесяти турок. Вот хоть бы Лукач Надь и ратники его отряда. Вы ведь знаете, что они сделали! Так поймите: нынче я хотел похвалить тех, кто особенно отличился, кто ради родины подвергал свою жизнь великой опасности и шел на смерть.

У ворот послышался звук трубы, и вслед за этим в крепость впустили какого-то незнакомого крестьянина. Заранее сняв шапку, он поплелся через рыночную площадь и направился к Добо, неся в руке письмо.

- Ступайте по своим делам, - сказал Добо солдатам.

Он перекинулся еще двумя-тремя словами с Мекчеи и, когда крестьянин подошел, оглядел его с презрением, сел на коня и ускакал.

Крестьянина приняли офицеры.

Однако ему не повезло. Письмо, даже не распечатав, разорвали надвое. Половину бросили в огонь, другую затолкали посланцу в рот.

- Сам принес - сам и ешь, собака!

Потом он попал в темницу и там на досуге мог поразмыслить о том, что никакая служба врагам к добру не приводит.

Крестьянина звали Андрашем Шари. Турки привезли его с собой из Фейервара.

Целый час ждала басурманская рать, выйдет ли их посланец из ворот. Когда же они поняли, что эгерчане перепиской не занимаются, то вокруг стен снова загрохотали орудия. Рвы под крепостью наполнились турецкими солдатами.

Если до той поры из турецкого стана раздавались только крики «Аллах!» и насмешливые возгласы, то теперь со всех сторон орали по-венгерски.

- Сдавайтесь! Плохо вам будет, если не сдадитесь! - кричал один.

А другой подхватывал:

- Вы что думаете, вам каждый раз удастся отражать приступ? Это была только проба! Мы даже младенцев не пощадим!

Третий вопил:

- Уходите от Добо! Добо - сумасшедший! Коли ему хочется помирать, пусть один помирает! Никого не тронем, кто выйдет из крепостных ворот! Позволим унести и деньги и оружие!

- Кто захочет выйти, пусть только привяжет белый платок к пике! - кричал стоявший во рву сипахи в островерхом шлеме.

- А кто впустит нас - тысячу золотых получит! - гаркнул янычарский ага со страусовым пером на колпаке.

Со стены сразу трое выстрелили в него, но ага успел скрыться во рву.

- Добо сошел с ума! - снова послышался крик в другом конце. - Не будьте же и вы сумасшедшими! Первый, кто покинет крепость, получит в награду сто золотых, следующие двадцать - по десять золотых, и все уйдут с миром!

- Остальных на кол посадим! - пронзительным голосом добавил кто-то.

Так кричали из вражеского стана турки, говорившие по-венгерски. Те же угрозы и посулы выкрикивали и по-словацки, и по-немецки, и по-испански, и по-итальянски.

Защитники крепости не отвечали ни на каком языке - ни на венгерском, ни на словацком, ни на немецком, ни на испанском, ни на итальянском.

Крики стихали и опять возобновлялись. Обещания становились все заманчивее, угрозы все страшнее. Наконец Гергей выставил на своем участке стены барабанщиков и трубачей, и как только какой-нибудь турок принимался кричать, тут же начинали бить барабаны, глумливо вопил рог и громко ревела труба.

Осажденные воспряли духом. На других стенах тоже выставили барабанщиков и трубачей. Нашлось дело и троим дударям. А те витязи, у которых были железные щиты, стучали по ним. Адский шум заглушил крики турок.

Лейтенант конного отряда Иов Пакши попросил разрешения у Добо на вылазку, решив ударить по горлопанам.

Славный, голосистый лейтенант был младшим братом коменданта Комаромской крепости. Был он красивым, рослым парнем геркулесовой силы. Когда он по утрам вытягивал усы, они доходили ему до ушей. Во время приступа Пакши бился палашом. Одним ударом рассекал голову турку в шлеме, так что и голова и крепкий шлем раскалывались надвое.

Он просил только сто человек.

- Не мудри, братец! - сказал Добо, покачав головой. - Не ровен час, случится с тобой беда.

Но Иов Пакши ерзал, вертелся, точно съел за завтраком миску раскаленных углей. Он понемногу уступал, спускал цену.

- Ну хоть пятьдесят… Ну хоть двадцать…

Под конец стал уже просить только десять всадников, чтобы сделать хоть один круг.

Добо, вероятно, не согласился бы и на это, но вокруг Пакши собралось много солдат, у которых чесались руки.

Они просили, раскрасневшись:

- Ваша милость господин капитан, позвольте!…

Добо опасался, что дальнейшее сопротивление припишут не его благоразумию и осторожности, а решат, что он считает крепостной гарнизон слабым. И Добо махнул рукой.

- Что ж, если вам не терпится погибнуть, поезжайте!

- А сколько дадите людей? - радостно спросил Пакши.

- Двести, - ответил Добо.

Ворота, выходившие на речку, были еще целы. Пакши отобрал двести солдат и пошел на вылазку.

Произошло это в полдень.

У речки сновали турки, поившие коней и верблюдов. Справа от ворот поили коней акынджи.

Двести всадников лавиной ринулись на них. Акынджи валились, как снопы. Пакши, мчавшийся впереди, прорубил среди них дорожку. Его панцирь и конь с правой стороны были забрызганы кровью. Остальные следовали его примеру, и акынджи с воплями ужаса, давя друг друга, пустились наутек. Но тут с двух сторон выскочили тысячи янычар.

Добо приказал трубить отбой.

Но витязи не услышали. Разъяренные схваткой, они кололи, рубили янычар.

Пакши размахнулся, но в тот миг, когда он нанес противнику страшный удар, когда зазвенела его сабля о кольчугу сипахи, конь его, испугавшись верблюда, прянул в сторону. Сабля вонзилась в грудь коня - скакун рухнул. Пакши очутился на земле.

Воины Пакши сгрудились вокруг своего лейтенанта и отчаянно рубились, чтобы дать ему подняться.

Но Пакши не встал. Быть может, он вывихнул или сломал себе ногу. Но и так, сидя на земле, он вращал саблей - колол, рубил янычар. Шлем его слетел, и янычар рассек витязю голову.

На стенах крепости трубили в трубы: назад, назад! Солдаты повернули обратно и пробились сквозь толпу турок. Только десяток парней остался около Пакши. Их сразу окружил целый лес пик.

- Сдавайтесь! - завопили турки.

Парни один за другим опустили сабли.

- Трусы! - гневно кричали со стен крепости.

Мекчеи хотел выскочить за ворота. Едва удалось его удержать.

Час спустя на Кирайсекеском холме сколотили высокий круглый помост и водрузили на него орудие пытки - железное колесо. И на глазах защитников крепости турецкий палач колесовал раненых эгерских солдат - всех, кроме Пакши.

До той поры эгерчане только ненавидели турок - теперь они еще и презирали их. Женщины плакали. Солдаты готовы были без разрешения совершить вылазку. Но Добо приказал запереть ворота.

После этой позорной и жестокой казни Али-паша велел крикнуть в крепость:

- Знайте, что мы разбили присланные вам в подмогу королевские войска! Теперь пощады не ждите! Если не сдадитесь - всех вас постигнет такая же участь!

Народ, бледнея, слушал эти слова. От злодейства турок оцепенели даже барабанщики, позабыв свою обязанность заглушать угрозы неприятеля.

- Врут, негодяи! - презрительно бросил Гергей столпившимся вокруг него солдатам. - Так же врут они каждую ночь, когда кричат, что схвачены наши жены, невесты и дети. Королевская рать в пути. Мы ждем ее с часу на час.

- А что, если не врут? - раздался за его спиной грубый голос.

Гергей и без того был бледен, а тут побледнел как полотно, и от этого усы его казались угольно-черными.

Слова эти произнес лейтенант Хегедюш. Гергей устремил на него пронзительный взгляд и, сжав эфес сабли, ответил:

- Эх, господин лейтенант! Не мешало бы вам знать воинский обычай: неприятель всегда захватывает знамена разбитых полков. Будь королевское войско и вправду разбито, неужто турки не показали бы нам трофейных знамен?

И он смерил Хегедюша взглядом с головы до ног.

Происходило это на Церковной башне. Чуть подальше от Гергея стоял Добо; рядом с ним, опершись на палку, - Цецеи, Золтаи, Фюгеди и отец Мартон. Священник был в белой рубахе и епитрахили (он только что похоронил солдата, умершего от тяжелого ранения).

Слова Гергея привлекли внимание Добо, и он недоуменно взглянул на Хегедюша.

Обернулся и Цецеи.

- Дурацкие речи! - заорал старик. - Ты что, Хегедюш, народ хочешь запугать?

Хегедюш кинул в ответ яростный взгляд на Гергея.

- Я постарше тебя, молокосос! Как ты смеешь читать мне наставления? Как смеешь так дерзко смотреть на меня?

И вдруг он выхватил саблю из ножен.

Гергей тоже обнажил саблю.

Добо встал между ними.

- Этим займетесь после осады. Покуда замок осажден, вы не имеете права обнажать сабли друг против друга.

Возмущенные противники вложили сабли в ножны. Добо холодно распорядился, чтобы Хегедюш нес службу у Старых ворот в войсках Мекчеи, а Гергей не смел без особой надобности покидать наружные укрепления.

- После осады! - сказал еще раз Хегедюш, с угрозой взглянув на Гергея.

- Не бойся, не спрячусь, - ответил Гергей с презрением.

Эта ссора огорчила Добо.

Когда Гергей и Хегедюш разошлись в разные стороны, он обернулся к Цецеи.

- Что же станется с нами, - сказал он, - если даже офицеры враждебно смотрят друг на друга? Как же они вместе воевать будут? Их необходимо помирить.

- Черт бы побрал этих кашшайцев! - сердито ответил Цецеи. - Мой зять все правильно сказал.

Провожая Добо, старик прошел с ним через всю рыночную площадь. Из корчмы слышалось пение, и когда они подошли к ней, из дверей, шатаясь, вышли трое солдат. Обхватив друг друга за шею, они, распевая, направились к казармам.

Посередине шагал Бакочаи. Окончив песню, он задорно крикнул:

- Никогда не умрем!

Увидев Добо, гуляки отпустили друг друга и, остановившись, стали, как три пизанские башни. Все трое хлопали глазами и молчали.

Добо прошел мимо них и остановился перед дверями корчмы.

В корчме тоже пели. Терек размахивал косынкой, на которой была подвязана его рука. Комлоши колотил по столу жестяным кубком. Тут же трое рядовых помогали пропивать им награду за храбрость.

Добо обернулся к оруженосцу.

- Позови сюда обоих корчмарей.

Через минуту перед ним стоял Дюри Дебрей с засученными рукавами рубахи и Лаци Надь в синем фартуке с высоким нагрудником. Оба смущенно предстали пред гневные очи Добо.

- Корчмари! - рявкнул Добо. - Если я еще раз увижу в крепости пьяного солдата, велю повесить того корчмаря, у которого он напился!

И, повернувшись, комендант пошел дальше.

В полночь Добо заметил у дверей порохового погреба парня, который нес на голове стопку больших тазов, штук десять.

- Что это такое?

- Господин лейтенант Гергей приказал принести из кухни тазы.

- Где господин старший лейтенант?

- На башне Бойки.

Добо поскакал туда. Слез с коня и при тусклом свете фонарей поспешно вошел в башню. Гергея он нашел у стены. Бледный, мрачный, неподвижно стоял он, склонившись над большим тазом с водой, держа в руке фонарь.

- Гергей!

Гергей выпрямился.

- Я не знал, господин капитан, что вы еще не спите. А впрочем, я доложил Мекчеи, что установил наблюдение за тазами.

- Ведут подкоп?

- Думается, ведут. Раз мы отбили штурм, они теперь наверняка ведут подкоп.

- Ладно, - ответил Добо. - Пусть и барабанщики поставят на землю барабаны и насыплют на них горох.

- И мелкую дробь.

Добо крикнул с башни оруженосцу Криштофу:

- Обойди караульных и передай им, чтобы при каждом повороте наблюдали за барабанами и тазами! Как только вода в тазу задрожит или горошинки и дробь на барабанах запрыгают, пусть немедленно доложат!

Он взял Гергея под руку и повел его в глубь крепости.

- Милый сын мой, Гергей, - сказал он отеческим тоном, каким обычно разговаривал со своими оруженосцами, - я уже неделю присматриваюсь к тебе… Что случилось? Ты не такой, как всегда.

- Сударь, - ответил Гергей дрогнувшим голосом, - я не хотел обременять вашу милость своими заботами, но раз вы спрашиваете - скажу. С тех пор как обложили крепость, турки каждую ночь кричат, что сын мой у них.

- Враки!

- Я тоже так думал. Сперва даже внимания не обращал, но неделю назад бросили сюда маленькую саблю. А она и вправду принадлежит моему сыну.

Гергей вынул из-под доломана саблю в бархатных ножнах.

- Вот она, господин капитан. Вы ее, наверно, не помните, хотя сами и подарили мне при нашей первой встрече. Прощаясь с сыном, я подарил ему эту саблю. Как же она очутилась в руках турка?

Добо внимательно рассматривал саблю.

Гергей продолжал:

- Я оставил жену и сына в Шопроне. Там никаких турок нет. А пришли бы, так им задали бы жару! Жена моя не тронется из Шопрона, да ей и не к кому ехать.

Добо замотал головой.

- Непонятно. Может быть, саблю украли и она попала к старьевщику, а от него к какому-нибудь солдату?

- Откуда же узнали, что сабелька принадлежит моему сыну? Да вот что змеей жалит мне сердце. У этого Юмурджака, иначе Дервиш-бея, был талисман. Мой наставник, отец Габор, упокой господь его душу, отнял у турка талисман и оставил его мне. С тех пор этот безумный турок все ищет свой талисман. Как Юмурджак узнал, что он у меня, не знаю. Но несомненно узнал, потому что просит вернуть его.

- И ты думаешь, что твой сын действительно у Юмурджака? Так черт с ним, с этим кольцом, брось ему!

- В том-то и вся штука, что кольца у меня нет! - ответил Гергей, сняв шлем. - Дома осталось.

- Гм… Ума не приложу… Если представить себе даже, что турки бродят в Шопроне… гм… ведь тогда бей похитил бы кольцо, а не ребенка.

- Вот потому-то я и места себе не нахожу, - ответил Гергей.

- Так ты думаешь, что сын и в самом деле здесь?

- Если сабля каким-то образом попала из Шопрона сюда, то можно думать, что и сын мой тут.

Они дошли до дворца. Добо сел под фонарем на мраморную скамейку.

- Садись и ты, - пригласил он Гергея.

Опершись локтями о колени, Добо смотрел в одну точку. Оба молчали. Наконец Добо стукнул себя по колену и сказал:

- Мы еще ночью узнаем, правду говорит турок или врет.

Он кликнул шагавшего возле дворца караульного:

- Мишка! Сходи в темницу, выведи курда, которого поймали у речки.

В окно высунулась госпожа Балог.

- Господин Добо, наденьте свой длинный плащ.

Добо был в одном сером замшевом доломане, а ночной холод пробирал до костей.

- Спасибо, не надо, - ответил Добо. - Я сейчас лягу. Как чувствует себя Пете?

- Бредит и стонет.

- Кто же сидит возле него?

- Я вызвала жену Гашпара Кочиша. Но пока он не успокоится, я и сама не лягу.

- Можете спокойно лечь, - ответил Добо. - Я видел его рану. Она заживет. Отдохните, ваша милость.

Караульный привел курда.

- Сними с него цепи, - приказал Добо.

Скрестив руки на груди и низко поклонившись, курд ждал.

- Послушай, басурман, - заговорил Добо (Гергей переводил фразу за фразой), - ты знаком с Дервиш-беем?

- Знаком.

- Какой он из себя?

- Одноглазый. Ходит в одежде дервиша, но под нею носит панцирь.

- Да, это он. А ты из каких краев?

- Из Битлиса, господин.

- Мать твоя жива?

- Жива, господин.

- Семья есть?

- Двое детей у меня.

На глаза курда навернулись слезы.

Добо продолжал:

- Я выпущу тебя из крепости, но ты должен точно выполнить одно поручение.

- Господин, я раб твой до самой смерти.

- Ты пойдешь к Дервиш-бею. У него есть маленький мальчик-невольник. Скажи бею, пусть завтра утром приведет мальчика к тем воротам, которые выходят на речку - туда, где ты попал в плен, - и там он получит за мальчика то, что требует. Приходите с белым платком. Понял?

- Понял, господин.

- Один из наших выйдет за ворота. Он захватит с собой талисман Дервиш-бея. А ты возьмешь мальчика у бея и передашь его нашему человеку. Только смотрите, чтобы никто не тронул нашего посланца.

- Жизнью своей отвечаю за него.

- Этого мало. Поклянись сердцем своей матери, счастьем своих детей, что честно выполнишь условия.

- Клянусь, господин! - ответил курд.

Криштоф стоял тут же. Добо обернулся к нему.

- Криштоф, ступай в рыцарский зал. В углу валяется куча турецкого скарба. Там ты найдешь маленькую турецкую книжку. Принеси ее.

Это был Коран. Грамотные турецкие воины повсюду носили при себе Коран. Книга была в кожаном переплете, со стальным колечком в углу. В колечко продевалась тесемка, и на ней носили Коран на груди. Курд положил палец на Коран и поклялся. Потом упал к ногам Добо, поцеловал землю и, радостный, быстро удалился.

- Но, сударь, - произнес Гергей дрожащим голосом, - а если турок увидит, что мы обманываем его?

Добо спокойно ответил:

- Будь мальчик там, он уже показал бы его. Все турки - лгуны. Я только тебя хочу успокоить.

Гергей поспешно пошел к башне, чтобы до рассвета немного отдохнуть. Сердце его колотилось.

Когда он проходил мимо пороховой мельницы, кто-то в тени произнес: «Тсс!»

Гергей взглянул туда и увидел цыгана. Приподнявшись с соломенной подстилки, Шаркези махал рукой, подзывая его.

- Ну что тебе? - нехотя спросил Гергей.

Цыган встал на ноги и зашептал:

- Ваша милость господин Гергей, к нам паршивая овца затесалась!

- Ну!

- Вечером я был у Старых ворот, чинил подбородник шлема одному солдату из Кашши и слышал, как господин лейтенант Хегедюш говорил своим людям, что во время осады полагается платить вдвое больше. Солдаты ворчат на капитана Добо. Вот, говорит, турки сулят нам всякие милости, а он ничего хорошего не обещает.

У Гергея дыхание перехватило.

- И это они при тебе говорили?

- При всех солдатах. Я бы не стал передавать, да что мне их лейтенант! Я не его боюсь, а турок.

- Пойдем со мной, - сказал Гергей.

Он разыскал Мекчеи. Тот как раз распоряжался устройством насыпи.

- Пишта, - сказал Гергей, - послушай, что говорит Шаркези. - И он оставил их вдвоем.

Поутру, когда Добо вышел из дворца, Хегедюш поджидал его в дверях.

- Сударь, - сказал он, приложив руку к шапке и отдавая честь, - мне надо вам кое-что доложить.

- Важное?

- Не очень.

- Пойдем со мной. Расскажешь там, наверху, у ворот.

Над воротами стояли уже Гергей, Мекчеи и Фюгеди. От турок, сновавших на речке, они были укрыты плетеным тыном.

Добо поглядел вниз через тын и, обернувшись к Гергею, спросил:

- Еще нет никого?

- Никого, - ответил Гергей, бросив взгляд на Хегедюша.

Хегедюш поднес палец к шапке. Гергей тоже. Но взглянули они друг на друга холодно.

Добо молча смотрел на Хегедюша, ждал его донесения.

- Сударь, - заговорил Хегедюш, - я должен доложить, что среди солдат наблюдается некоторое недовольство.

Глаза Добо широко раскрылись.

- Увы! - Хегедюш пожал плечами и, моргая, отвел взгляд. - Среди них есть старые солдаты, которым известно, что во время осады гарнизону крепости всегда и всюду платят дополнительное жалованье… Вчера все ждали, что получат эти деньги. К вечеру уже дулись. Я решил, что если выругаешь их, то еще больше разозлишь, и поэтому позволил им высказаться и даже обещал доложить вам, господин капитан, об их просьбе.

Лицо Добо стало строгим.

- Прежде всего, господин лейтенант, - сказал он, - вам не следовало забывать, что в крепости не место перешептываниям. А что касается денег, которые выплачивают во время осады, пусть тот, кто сражается ради них, а не за родину, явится сюда, и он получит деньги.

Добо отошел от лейтенанта и перегнулся через тын.

- Идут! - воскликнул Гергей. Казалось, от волнения сердце вырвется у него из груди.

От кучки турок отделился курд. Он уже был при оружии и вел двух венгерских ребятишек - двух босоногих крестьянских мальчиков в поддевках и портах. Курд шел, широко шагая, и ребятам приходилось бежать рядом с ним.

Позади, шагов за сто от них, был виден кривой дервиш. Он следовал верхом за курдом, но остановился на расстоянии выстрела и, поднявшись в стременах, посмотрел в сторону крепости.

- Оба не мои! - обрадовался Гергей.

И правда, мальчики оказались старше его Янчи. Одному из них было, вероятно, десять, другому - двенадцать.

Курд встал перед воротами и крикнул:

- Бей посылает вместо одного мальчика двоих! Отдайте кольцо, тогда он пришлет и третьего.

Добо сказал караульному на башне:

- Выгляните из бойницы. Махните рукой курду, пусть уходит.

На другой день, четвертого октября, восходящее солнце озарило поднявшийся за ночь земляной вал у крепостной стены.

Глубокий ров, который опоясывал крепость с севера, был местами засыпан.

Напротив проломов теперь поднялись целые холмы. Снизу был навален хворост, ветви, связанные охапки виноградных лоз, а сверху - земля. Турки наверняка продолжат работу и в некоторых местах насыплют такой высокий холм, что с него и стрелять можно будет через стену, и забраться в крепость без лестниц.

Добо оглядел их работу. Лицо его сохраняло спокойствие. Потом он обернулся к Гутаи, который пришел для «доклада.

Добо поручил ему допросить Хегедюша и его сообщников, так как самому некогда было этим заниматься.

- Мы кончили, господин капитан, - доложил Гутаи. - Парни признались, что хотели впустить турок. А Хегедюша пришлось немного пощипать. Но и тогда он кричал: «Признаюсь, признаюсь, а самому Добо скажу, что вы пытками вынудили меня признаться».

Добо послал за офицерами. Пригласил в рыцарский зал четверых старших лейтенантов, одного лейтенанта, одного старшего сержанта, одного младшего сержанта и рядового. Вызвал и раздатчика хлеба - дьяка Михая.

Стол был покрыт зеленым сукном. На столе стояло распятие, возле него горели две свечи. В углу зала ждал палач в красном суконном одеянии. Подле него на сковороде тлели раскаленные угли. В руке палач держал мехи. Рядом со сковородой лежали куски свинца и клещи.

Добо был в черной суконной одежде и в шлеме с капитанским султаном из орлиных перьев. На столе перед ним лежал лист чистой бумаги.

- Друзья! - мрачно сказал он. - Мы собрались здесь для того, чтобы расследовать дело лейтенанта Хегедюша и его сообщников. Действия этих людей свидетельствуют о том, что они изменники.

Добо подал знак, чтобы ввели заключенных.

Гергей встал.

- Господа, - сказал он, - я не могу быть судьей в этом деле: я недруг обвиняемого. Снимите с меня обязанность судьи.

Вслед за тем поднялся Мекчеи.

- Я могу быть только свидетелем, - сказал он. - Никто не может быть одновременно и судьей и свидетелем.

- Будьте свидетелем, - ответили сидевшие за столом.

Гергей удалился.

Мекчеи вышел в прихожую.

Стражники ввели Хегедюша, его троих сообщников и турка.

Хегедюш был бледен и не смел поднять глаза, обведенные темными кругами.

Добо оставил в зале только его, остальным подсудимым велел выйти.

- Слушаем вас, - сказал он. - Расскажи, как вы привели в крепость турок.

Хегедюш собрался с духом и начал бессвязно оправдываться:

- Я думал заманить турок в водохранилище. Сдать крепость я вовсе не хотел. Водохранилище велико. Мы обнаружили там в стене узкий проход. Я думал отличиться, уничтожив одну тысячу турок.

Добо спокойно выслушал его. Офицеры тоже не задавали никаких вопросов. Когда Хегедюш замолчал, Добо приказал отвести его в сторону и по порядку стал вызывать солдат.

- Мы обязаны были слушаться приказа господина лейтенанта, - сказал первый солдат, человек лет сорока, с бесцветным лицом. Вся его одежда была в грязи. - Мы обязаны подчиняться, ежели нам приказывают.

- А что он приказывал?

- Приказал нам стоять у водохранилища, пока он приведет несколько турок.

- А он сказал, зачем приведет турок?

- Чтобы мы обсудили с ними вопрос о сдаче крепости.

Добо взглянул на лейтенанта. Хегедюш затряс головой.

- Неправда, он лжет!

- Я? - обиженно воскликнул солдат. - Разве вы, господин лейтенант, не сказали, что турок сулит все хорошее, а господин Добо ничего хорошего не обещает и даже денег не выдает, какие полагается платить во время осады?

- Он лжет! - повторил Хегедюш.

Ввели второго солдата. Он тоже казался испуганным. Его длинные черные волосы были облеплены грязью. Солдат остановился, растерянно тараща глаза.

- Зачем вы были у водохранилища?

- Ждал турка, - ответил солдат. - Господин лейтенант Хегедюш сказал, что не сегодня завтра турки возьмут крепость и мы наверняка погибнем, если не сдадим ее сами.

Добо велел ввести и третьего солдата. Это был желторотый птенец в продранных на коленках, выцветших красных штанах.

- Я ничего не знаю, - пролепетал он. - Меня только назначили к колодцу, а зачем - я не знаю.

- Господин Хегедюш не говорил, что было бы хорошо поладить с турками?

- Говорил.

- Когда он сказал это в первый раз?

- Вечером после большого приступа.

- А что он сказал?

- Он сказал, что… что… ну, он сказал, что… нас мало, а их много и что остальные крепости тоже не удалось защитить, хотя турецкие войска тогда еще шли порознь, в двух направлениях.

- Говорил лейтенант Хегедюш что-нибудь о дополнительных деньгах, которые платят во время осады?

- Говорил. Он говорил, что в такое время в других крепостях дают двойное жалованье.

- А что он сказал про сдачу крепости?

- Сказал… сказал, что турок все равно возьмет крепость, так уж лучше от него награду получить, чем всем голову сложить.

- А что ответили солдаты?

- Ничего. Мы просто беседовали у костра, когда турки кричали нам.

- А вы отвечали им?

- Нет. Только господин лейтенант переговаривался с ними ночью.

- А как он говорил с ними?

- Через брешь у Старых ворот. Подходил туда и трижды разговаривал.

- С турком?

- С турком.

- И что он сказал, когда вернулся обратно?

- Сказал, что турок всех отпустит, никого не тронет, никого не зарежет. А тем, кто из Кашши, даст еще вдобавок по десять золотых, и оба паши пришлют письмо с печатью, что не нарушат свое слово.

- Сколько солдат это слышало?

- Человек десять.

- А почему вы мне не доложили? Ведь все принесли присягу не вести разговоров о сдаче крепости!

Парень молчал.

Добо продолжал:

- Разве не ваша обязанность была немедленно доложить мне о речах господина лейтенанта?

- Мы не смели.

- Стало быть, вы сговорились сдать крепость туркам. Кто же согласился с этим?

Парню удалось припомнить еще два имени. Затем он стал оправдываться:

- Мы, ваша милость господин комендант, не сговаривались, мы только подчинялись. Говорил один господин лейтенант, он приказывал нам.

В стену ударилось пушечное ядро - стена дрогнула. Латы, повешенные на шесты, зазвенели. Посыпалась на пол штукатурка.

Добо взглянул на судей.

- Желает кто-нибудь задать вопрос?

Судьи, сидевшие за столом, замерли в молчании. Наконец судья-рядовой спросил:

- А те десять солдат, что слышали лейтенанта, соглашались сдать крепость туркам?

Паренек, бледнея, пожал плечами.

- Раз офицер говорит, как же солдатам против идти?

Больше вопросов не оказалось.

- Теперь осталось только допросить турка, - сказал Добо. - Введите его.

Прежде чем подойти к столу, турок трижды отвесил поклон и остановился, согнувшись и скрестив руки на груди.

- Ты понимаешь во-венгерски?

- Понимаю, господин.

- Как тебя зовут? - спросил Добо.

- Юсуф.

- Юсуф, то есть по-венгерски Йожеф. Стой прямо!

Турок выпрямился. Это был акынджи лет тридцати от роду. Коренастый, крепко сколоченный человек. Перебитый нос и багровый шрам на бритой голове свидетельствовали о том, что он уже не новичок в сражениях. Видно было по глазам, что он всю ночь не спал.

Отвечая на вопросы, турок рассказал, что уже десять лет участвует в походах на Венгрию и что он как раз был у стены, когда Хегедюш крикнул в брешь: «Эй, турки! Кто из вас понимает по-венгерски?»

- Лжет! - пробурчал Хегедюш, весь белый как полотно. - Золтаи тоже всегда переговаривался с турками.

- Я? - возмутился Золтаи.

- Да, ты переговаривался. Когда турки идут на приступ, ты всегда кричишь им что-нибудь.

Бледнея от гнева, Золтаи вскочил с места.

- Я требую, чтобы повели следствие против меня, - сказал он. - Я не могу после этого сидеть в судейском кресле. Во время схватки я, может быть, кричу и бранюсь. Но это не грех! Разве это разговоры с врагом?

Добо успокоил его:

- Все мы знаем твою повадку. Другие тоже бранятся в пылу битвы. Но так как ты разозлился на обвиняемого, мы освободим тебя от обязанностей судьи.

Золтаи поклонился и вышел.

Добо снова устремил взгляд на турка.

Тот рассказал на ломаном венгерском языке, что Хегедюш беседовал у Старых ворот с одним агой, потом с самим Арслан-беем. С бея он потребовал честное слово и вдобавок сто золотых. Сказал, что впустит турецкую рать в крепость, только пусть бей ведет подкоп у ворот - там, где обычно бьют в большой медный барабан. Он (турок указал на Хегедюша) сказал, что как-то ночью лазил в водохранилище и наткнулся на подземный ход, который, правда, у самых ворот завалился. Возле завала он слышал, как наверху бьют в медный барабан и ходят солдаты. Стало быть, много копать не придется. Он сам готов ждать в проходе ровно в полночь, но должен быть уверен, что не тронут кашшайских солдат, которые стоят у Старых ворот. Договорились. В полночь Хегедюш повел их с фонарем. Пришли янычары, асабы и пиады. Три тысячи человек двинулись в подземный ход. И еще бог знает сколько тысяч ждали у крепости того часа, когда для них откроют двое ворот. Но случилось так, что в углу водохранилища фонарь Хегедюша ударился о стенку и погас. Дальше уж лейтенант повел передовой отряд в темноте. Он знал дорогу, но каменные закраины большого водохранилища очень узки. Хегедюш-то и в темноте не растерялся, а солдаты головного отряда так теснились и напирали друг на друга, что многие попадали в воду.

- А не слышал ли ты, - спросил Добо, - что Дервиш-бей похитил сына одного из наших лейтенантов?

- Слыхал, - ответил турок. - Вот уже две недели, как ребенка ищут по всем шатрам. Бей приказал искать его. Ребенка не то украли, не то он сам сбежал на третий день после приезда.

Добо взглянул на Хегедюша.

- Негодяй! - сказал он.

Хегедюш упал на колени.

- Пощадите! Сжальтесь надо мной! - говорил он, плача. - Я ошибся, потерял голову…

- Признаешься, что хотел сдать крепость врагу?

- Признаюсь. Только пощадите. У меня дети, так что понятно…

Голос его прервался.

Суд продолжался не больше часа.

Через час лейтенант Хегедюш болтался на виселице, наспех сколоченной посреди рыночной площади крепости.

А Фюгеди возглашал осажденным:

- Так погибнет каждый клятвопреступник - будь то офицер или простой ратник, - каждый, кто вздумает сдать крепость туркам.

Троим виновным солдатам тут же под виселицей отрезали правое ухо. Остальным семи надели на ноги цепи и послали на работу внутри крепости.

А турка сбросили с высокой западной стены крепости, и он упал со сломанной шеей к своим собратьям.

Народ в крепости увидел, что Добо не шутит.

Материнская любовь, ты сильней всего на свете! Ты воплощенное солнечное сияние, священный огонь, изошедший из сердца господня, могучая нежность, которой и смерть не страшна! Ты оставила надежный кров, мягкое ложе, все свои сокровища, чтобы сквозь тысячу смертей достигнуть своих любимых. Ты спустилась в глубь земли и слабой рукой пытаешься пробить стену, на которую тщетно бросается с воплями сотня тысяч вооруженных диких зверей. Для тебя не существует невозможного: если речь идет о тех, кого ты любишь, ты готова принять все страдания и умереть вместе с любимым. Тебе дивлюсь я, женщина, сердце женщины!

Когда гроб опустили, Варшани крикнул наверх:

- Эй, люди!

В ответ на зов в люке могильной ямы появились головы ошеломленных людей. Один был без шапки, другой в ржавом шлеме, прикрепленном ремнями под подбородком.

Варшани снова крикнул:

- Это я, Варшани! Подтяните меня!

Он взял Эву на руки и, шагая по гробам, подошел к веревкам, связал две петли вместе и сел в них.

Его подняли наверх.

У могильной ямы не было никого, кроме двух священников и двух крестьян, спускавших веревки. Они с удивлением уставились на Эву, которая без чувств лежала на траве, куда ее положил Варшани.

- Принесите воды! - сказал Варшани крестьянам.

Но в тот же миг всех оглушил адский грохот и ослепило пламя: из Церковной башни вырвался огненный смерч, взвился столбом до небес, вихрем закружив в воздухе почерневшие доски, бревна, камни, куски дерева и клочья человеческих тел.

Взрыв потряс крепость с такой силой, что все зашатались и упали, словно их придавила невидимая исполинская рука. На землю дождем падали камни, капли крови, оружие, бочарные клепки и щепы.

После взрыва несколько минут стояла мертвая тишина.

Мертвая тишина царила и в крепости и за стенами крепости, в турецком стане.

Все растерянно озирались, ошеломленные, оглушенные.

Небо ли рухнуло на землю, земля ли разверзлась и превратилась в пекло, извергающее пламя, готовое затопить весь мир огненным ливнем, - никто этого не знал.

«Турки подстроили нам гибель!» - такова была первая и единственная мысль у всех обитателей крепости.

«Крепость погибла!» - одно-единственное чувство охватило все сердца, превратило их в камень.

У подножия Шандоровской башни Гергей связывал кружки, наполненные «адским зельем». Волна взрыва отбросила его к висевшим на стене щитам.

Он поднял голову. В небе алел огненный смерч, а в его воронке кружилось черное мельничное колесо. Над колесом головой вниз кружился человек, рядом с ним - оторванная нога.

У Гергея еле хватило присутствия духа прыгнуть под свод башни. И там он замер, оглушенный происшедшим.

Но мгновение спустя все зашевелились. Люди забегали, засуетились, побросав оружие, мчались солдаты, кричали женщины, носились сорвавшиеся с привязи кони.

В турецком стане уже раздавались ликующие вопли, поднимались осадные лестницы, и к крепости волнами хлынули тысячи вооруженных людей.

- Всему конец! - слышалось повсюду в крепости среди стенаний и криков.

Потерявшие голову женщины, схватив детей в объятия или волоча их за руки, бежали по почерневшим от дыма камням и обгорелым, тлеющим балкам. Все спасались, но никто не знал куда.

Казалось, само небо вмешалось в это столпотворение: пошел черный снег. Черный снег! Он падал, да такой густой пеленой, что за десять шагов ни зги не было видно.

Это был пепел. Он засыпал всю крепость, словно хотел облечь ее траурным покровом.

На камнях и бревнах валялись изуродованные трупы, окровавленные, оторванные руки и ноги.

Добо с непокрытой головой скакал на коне и, дергая жеребца за поводья, гнал его туда, где произошел взрыв. По дороге он подбадривал солдат, приказывая им занять свои места.

- Ничего не случилось! - кричал он налево и направо. - В ризнице было только двадцать четыре лагунки пороха.

Офицеры тоже вскочили на коней и, по примеру Добо, успокаивали народ:

- Все на свои места! Взорвались только двадцать четыре лагунки пороха…

Мекчеи в гневе колотил древком сломанной пики оглушенных и неповинующихся солдат.

- Берись за оружие, песий сын! На стену!

Соскочив с коня, он и сам схватил саженное копье и помчался на вершину стены.

- Ребята, за мной! Храбрецы, за мной!

Турок, взбиравшихся на стену, встретили дружными залпами.

С внутренней площади крепости, не ожидая ничьей команды, солдаты ринулись на стены, и тут уж все пошло в ход: копья, сабли, кирки.

Турки беспорядочной толпой то лезли вперед, к крепостным стенам, то откатывались назад. У подножия крепости царила такая же суматоха, как внутри нее.

Большинство осажденных бросились к месту взрыва.

Гергей видел со своей башни, как сквозь редеющие хлопья пепла двинулась к Церковной башне пестрая турецкая рать.

- Останься здесь! - крикнул он Золтаи, а сам, обнажив саблю, побежал к Церковной башне. - Корчолаш, - крикнул он младшему сержанту, шедшему куда-то в глубь крепости, - пойдем со мной!

Сержант был в пяти шагах от него, но даже не оглянулся.

- Матэ Корчолаш! Будь ты трижды неладен!

Корчолаш, глядя себе под ноги, спокойно плелся дальше.

Гергей подскочил к нему и схватил за плечо.

- Ты что, не слышишь?

Корчолаш взглянул на Борнемиссу, точно пробудившись от сна. И только тогда заметил Гергей, что у него из обоих ушей течет кровь. Оглох, бедняга!

Гергей оставил его и помчался дальше.

По дороге он заметил котлы, в которых варилась похлебка для сменившихся с караула солдат. В восьми огромных котлах, в которых варились мелко нарезанные кусочки мяса, клокотала дымящаяся горячая жижа.

Гергей остановился, взял шест для переноски котлов, продел его в ушки котла и крикнул крестьянину, раздатчику супа:

- Друг, берись-ка! Остальные котлы тоже тащите на башню!

И когда они взобрались с котлом на вышку, Гергей вылил кипящий суп на головы теснившихся на лестнице турок.

Только к вечеру удалось Добо поговорить с Эвой.

К этому времени она встала и надела легкое домашнее платье. Раскопала его она, видно, среди той одежды, которую в виде военной добычи привез ее муж еще во время первой вылазки из крепости.

С торгов эти платья продать не удалось, их повесили на гвоздь в одной из пустующих комнат дворца - пригодятся беднякам после осады.

Добо вызвал Эву в час ужина.

- Кто вы такая, ваша милость? - были первые его слова, обращенные к ней.

Он сразу заметил, что перед ним не простая женщина.

За спиной Добо стоял оруженосец Балаж. Госпожа Балог уже хлопотала в комнате, подала на стол красное вино к жаркому из баранины и вдобавок к двум восковым свечам зажгла еще третью.

- А может быть, нам лучше поговорить с глазу на глаз? - ответила Эва устало. - Не из-за госпожи Балог, а только я не знаю, угодно ли вам будет, господин комендант, чтобы стало известно мое имя.

Оруженосец вышел по знаку Добо. Удалилась и госпожа Балог.

- Я жена Гергея Борнемиссы, - сказала Эва, и по лицу ее полились слезы.

Добо выронил нож из рук.

Глаза Эвы были полны тревоги, но она продолжала:

- Я знаю, что в таком месте и в такие дни присутствие жен нежелательно. Но поверьте, ваша милость, я никому не буду в тягость, я пришла не для того, чтобы стенаниями отвлечь мужа от ратных дел…

- Садитесь, пожалуйста, - сказал Добо. - Извините, что я принимаю вас за трапезой. Не угодно ли откушать со мной?

Но это были только учтивые слова.

- Благодарю вас, мне не хочется есть, - тихо ответила Эва и присела на стул.

Наступило долгое молчание. Наконец Добо спросил:

- Гергей знает, что вы здесь?

- Нет. И хорошо, что не знает.

- Что ж, сударыня, - сказал Добо уже более приветливо, глядя на нее, - вы, ваша милость, поступили правильно, утаив свое имя. Гергей не должен знать, что вы здесь. В этом вопросе я неумолим. Осада долго не затянется, на помощь нам прибудет королевское войско. А зачем вы пришли, ваша милость?

Глаза Эвы наполнились слезами.

- Моего ребенка…

- Так его и в самом деле похитили?

- Да.

- А кольцо?

- Кольцо здесь, - ответила Эва и вытащила висевший на шее шнурок.

Добо мельком взглянул на кольцо, отхлебнул глоток вина и поднялся.

- А где же порука, ваша милость, что вы не увидитесь с Гергеем?

- Господин комендант, я подчинюсь всем вашим приказаниям. Я знаю, что…

- А вы понимаете, ваша милость, почему вам нельзя видеться с Гергеем?

- Догадываюсь.

- Гергей - разум крепости. Мысли его ни на один миг нельзя отвлекать от обороны… С кем вы еще знакомы, ваша милость?

- С Мекчеи, с Фюгеди, с Золтаи. Да ведь и отец мой здесь, и наш приходский священник - отец Балинт.

- Вы, ваша милость, нигде не должны показываться, вам придется скрываться в комнате госпожи Балог. Честью обещайте мне это.

- Обещаю!

- Поклянитесь.

- Клянусь!

- А я обещаю сделать все, чтобы вернуть вам сына. Дайте мне, пожалуйста, талисман.

Эва протянула кольцо.

Добо завязал ремешки шлема и, прежде чем надеть перчатки, протянул руку Эве.

- Простите мою резкость, но иначе нельзя. Располагайтесь как дома в комнатах моей жены и считайте своими все ее оставшиеся здесь вещи.

- Еще одно слово, господин капитан. Что мне сказать госпоже Балог, кто я такая?

- Говорите что хотите, лишь бы Гергей не узнал.

- Не узнает.

Добо попрощался и, выйдя из дверей, крикнул, чтобы подвели коня.

К вечеру поднялся ветер, сдул всю сажу и пепел. Нечего греха таить, с начала осады, кроме ветра, никто в крепости и не подметал. Повсюду был сор и запах мертвечины. А что творилось за стенами крепости!

Добо созвал каменщиков и крестьян к развалинам, оставшимся после взрыва.

- Видите, сколько камней раскидано? Соберите их и чините стену, но смотрите, чтобы за работой вы были укрыты камнями. - Потом он повернулся к оруженосцу: - Ступай, Балаж, принеси сургуч и свечу.

А сам он поднялся к пушке Бабе, сел на нее и свинцовым карандашом написал на листочке бумаги:

«Дервиш-бей! Как только разыщешь ребенка Борнемиссы, тотчас дай об этом знать. Прикрепи красно-синий флаг на тот тополь, что стоит у речки к северу от крепости. Кольцо твое у меня - я воспользовался им как печаткой. Ребенка может привести любой твой посланец с белым флагом. Взамен ты получишь за него не только кольцо, но и турецкого мальчика, который находится у нас».

Добо кликнул Мекчеи и, закрыв написанные строки ладонью, сказал:

- Пишта, подпишись.

Мекчеи молча подписался.

Балаж держал наготове сургуч и свечу.

Добо накапал сургуч рядом с подписью Мекчеи, а Мекчеи прижал к сургучной печати свой перстень и, не задав ни единого вопроса, торопливо пошел дальше.

Добо сложил письмо и запечатал его снаружи кольцом турка. Полумесяц и звезды оттиснулись очень явственно.

Затем Добо вызвал Варшани.

- Друг мой, Варшани, - сказал Добо с улыбкой, - теперь-то я понимаю, почему ты подолгу не приходишь в крепость. Мы ведь тебе и отдохнуть не даем: только придешь - опять куда-нибудь посылаем. Ты знаешь Дервиш-бея?

- Как голенища своих сапог! - весело ответил Варшави.

- Так вот тебе письмо. Подкинь его в шатер Дервиш-бея, сунь в одежду или в стакан - словом, как придется.

- Понял.

- Потом проберись в Сарвашке и подожди там Миклоша Ваша. Он вот-вот должен прибыть.

- А как нам на этот раз попасть в крепость?

- Скажи караульным у ворот, чтобы они каждую ночь спускали шнурок. Ты нащупай его и дерни. А наверху к шнурку будет привязан колокольчик.

Варшани завернул письмо в платок и спрятал у себя на груди.

…В стены Шандоровской башни с грохотом ударились ядра. Добо видел, что на башне смятение и солдаты в тревоге выскакивают оттуда.

Турки каким-то образом пронюхали, что наружные укрепления связаны с внутренними маленькими воротцами (проход этот напоминал шпенек на пряжке). Как удалось туркам проведать об этом - неизвестно. Но они составили вместе две высокие лестницы, связали вверху и посередке, и вот на Кирайсекеском холме уже высилась гигантская стремянка, похожая на перевернутую римскую цифру V. Взобравшись на стремянку, какой-то турок увидел, что через маленькие воротца проходят солдаты. Тогда на Кирайсеке втащили пушку и принялись рьяно обстреливать ворота.

Не прошло и часа, как у ворот уже набралось много раненых солдат; пятерых ранило так тяжело, что они даже упали.

- Тащите наверх доски! - крикнул Добо. - Выше поднимите тын!

Но тщетно поднимали тын: турецкие пушки были наведены так, что ядра перелетали и через тын и через доски и все равно сыпались на ворота.

- Это обойдется мне в сто фунтов пороха, - проворчал Добо. - Вот уж не вовремя!

Из угловой башни прибежал Гергей.

- Господин капитан! - проговорил он, запыхавшись. - Так нельзя оставлять ворота. Там перестреляют лучших моих солдат!

- Сейчас сделаем что-нибудь, - ответил Добо. И тихо добавил: - Надо подождать. Покуда не начнем молоть порох, нам стрелять нельзя.

Ядра градом сыпались на ворота.

- Позвольте, господин капитан, в другом месте пробить проход или прорыть его под землей.

- Гергей, можешь не испрашивать на каждый шаг особого разрешения, действуй!

Борнемисса велел пробить узкую брешь в стене, и солдаты стали проходить через нее.

А турки по-прежнему рьяно били ядрами по опустевшим воротам. Обитатели крепости сгребали эти ядра в кучу.

Мельница грохотала день и ночь. Двенадцать дробилок усердно крошили и перетирали селитру и уголь. В колоду сыпался свежий черный порох. К осажденным вновь вернулась уверенность.

Турки возвели новые шанцы, и лишь только рассвело, громыхнули три зарбзена, поставленные в городе у большого протоиерейского дома. Новой мишенью оказалась вышка северо-западной башни. С той стороны, правда, трудновато было начать приступ, и, вероятно, турки хотели таким путем оттянуть сюда силы от других стен крепости.

Вышку обстреливали большими чугунными ядрами.

В этой части крепости стояли ряды домов, где жили пешие солдаты. Тут же тянулась стена, обращенная к городу. На них и обрушивались ядра, бывшие уже на излете.

Начала разрушаться и западная стена комендантского дворца.

Госпожа Балог в ужасе вошла в комнату, где стояла постель Добо.

Капитан сидел возле кровати в кресле, не сняв доспехов, в том же виде, в каком ходил по крепости. Только шлема не было у него на голове. Опершись о локотник кресла, он сладко спал. Перед ним на столике горела свеча. Над головой висела потемневшая от времени картина, на которой был изображен король Иштван Святой, протягивающий корону деве Марии. Картину принес сюда из церкви, превращенной в башню, какой-то набожный католик. Краски на ней так потускнели, что глаза нарисованных людей казались лишь коричневатыми пятнами.

Добо спал обычно в этой комнате.

Он вернулся домой только перед рассветом и, должно быть ожидая внезапного штурма на заре, решил не раздеваться.

Обстреливали как раз ту часть дворца, в которой он спал. Ядра так сотрясали строение, что трещали балки. В одной стене комнаты образовалась трещина в четыре пальца шириной. Сквозь нее виднелся тын.

- Господин капитан! - крикнула госпожа Балог.

В здание ударилось новое ядро, на голову ее посыпалась штукатурка.

Она подскочила к капитану и начала его трясти.

- Что такое? - сонно спросил Добо, открыв глаза.

- Дворец обстреливают! Встаньте, ради Христа!

Добо оглянулся. Увидел трещину, встал.

- Что ж, придется перенести мою кровать в какую-нибудь нижнюю комнату, которая поближе к входной двери, - сказал он. - Сейчас я вернусь.

«Сейчас я вернусь» стало обычным обещанием Добо, которого он никогда не выполнял. И госпожа Балог даже в минуту грозной опасности невольно улыбнулась.

- Подождите, я хоть вскипячу для вас кружку вина.

- Вот это славно! Спасибо! - ответил Добо, стряхивая с головы набившуюся в волосы штукатурку. - Сразу все нутро согреется, хорошо будет. И, пожалуйста, положите в глинтвейн чуточку гвоздики.

- А куда прислать?

- Я сам за ним прискачу.

- Ничего вы не прискочите, господин капитан. Я сына пошлю.

Перед дверьми дворца всегда стоял оседланный конь, и возле него дежурил то один, то другой оруженосец - каждый со своей лошадкой. Добо сел в седло и поехал осматривать крепость.

Из низеньких казарменных помещений, теснясь, выходили солдаты. Оружие и одежду тащили кто на плече, кто под мышкой, иные - за спиной. Все бранились.

- Ступайте в монастырь, - сказал Добо. - Его не обстреливают. Перетащите туда тюфяки. В коридорах найдется место.

Мекчеи с группой солдат торопливо пересекал рыночную площадь. Солдаты несли лопаты, мотыги и кирки. Мекчеи держал в руке большое кремневое ружье. Увидев Добо, он поднял ружье и подал знак капитану. Добо подъехал к нему.

- Со стороны Кирайсеке ведут подкоп, - доложил Мекчеи. - А мы идем им навстречу.

- Правильно, - согласился Добо. - Что ж, веди своих ребят на работу. Пусть копают. Потом немедленно разыщи меня.

Он спешил на башню Бойки. У подножия ее перед конюшнями сидели пять человек в шлемах. Лица их освещали красные отблески костра. Все пятеро плели из соломы маленькие венки. Возле них в котлах кипела смола.

У подножия башни Добо увидел низко склонившегося Гергея. Он внимательно рассматривал горошинки, насыпанные на барабан. Увидев Добо, Гергей поднялся и доложил:

- Турки начали вести подкоп. Нынче мы обнаружили в одном месте их работу. Сам Мекчеи пошел им навстречу.

- Знаю, - ответил Добо.

- Все наши барабаны никуда уже не годятся, размякли. Но дрожание воды выдало турок.

Добо поднялся к тыну и глянул в щель.

Вал, который турки воздвигали у проломов, поднялся на сажень.

Как раз в эту минуту дервиши уносили на двух копьях мертвого акынджи, лежавшего на куче валежника. Он погиб еще во время ночного обстрела.

Напротив стен повсюду виднелись рвы и частоколы. Турки тоже решили укрыться.

- Опять что-то замышляют, - покачав головой, заметил Добо. - Ясаулов и янычар нигде не видно.

Поднялся на башню и Мекчеи.

- Ведут подкоп, - коротко сообщил он.

По лицу его было видно, что он провел бессонную ночь. Глаза были красны и тусклы, волосы всклокочены, доломан на плечах испачкан грязью и известкой. Видно, Мекчеи помогал каменщикам поднимать балки.

- Капитан, - строго сказал ему Добо, - немедленно ступай спать!

В это время по лестнице поднимался оруженосец Балаж. В руке он нес серебряный поднос, а на подносе - серебряный кубок. В утреннем холодке из кубка шел белый пар.

Мекчеи попрощался и направился к лестнице.

Добо окликнул его более мягко:

- Пишта!

Мекчеи обернулся.

- Возьми, братец, у Балажа кубок и выпей.

Только на следующую ночь узнали осажденные, чем были заняты в тот день янычары.

Они соорудили приспособления, похожие на балдахины, под которыми носят во время крестного хода святые дары. Но эти балдахины сделаны были из крепких досок, а вместо четырех разных шестов их поддерживали четыре копья.

Теперь валежник и землю турки стали носить под такими передвижными крышами, или, как их называли, навесами.

Днем старшие офицеры хорошенько выспались. Они спали большей частью после обеда, так как для штурма турки выбирали обычно утренние часы и намерения их всегда выяснялись к обеду. К ночи офицеры были снова на ногах, а на покой уходила половина рядовых. Добо с Мекчеи договорились не устанавливать для себя определенного времени для сна: решили, что как только один их них отдохнет немного, сразу же пойдет отдыхать другой.

Вот так они и не спали оба. Лишь изредка прикорнут в каком-нибудь уголке башни или на насыпи, да и то сидя. После обеда, правда, удавалось иногда соснуть часа два. От бессонницы глаза Добо были обведены красной каемкой.

Эх, и злость же брала стрелков, что турки догадались соорудить навесы! Для этих приспособлений были собраны все доски, уцелевшие в потолках городских домов, в заборах и свинарниках, ибо турки поняли, что надо укрыться, иначе толку не будет.

У Шандоровской башни земляную насыпь подняли так высоко, что она уже доходила до нижнего края пролома крепостной стены.

Турецкие солдаты были защищены навесами, а те, кто поддерживал навесы копьями, прикрывали свою голову вязанками валежника. В крепости же у пролома осаждающих всегда поджидали двадцать стрелков и заряженная мортира. У бойниц на стене тоже караулили наведенные ружья. Но все предосторожности были тщетны, даже густой мрак защищал турок в часы ночной работы.

Гергей бодрствовал у самого большого пролома и вдруг увидел, как, укрывшись вязанками виноградных лоз, по насыпи крадется человек двадцать турок. В ночной мгле они казались черными тенями.

Гергей крикнул со стены:

- Гашпарич!

- Слушаю! - ответил мужской голос.

- Руки у вас не чешутся?

- Еще как чешутся-то, шут их дери! Господин лейтенант, дозвольте саблей поработать!

- Валяйте, черт бы побрал басурманское отродье! Но смотрите: порубили - и тут же обратно!

- Понял, господин лейтенант.

У пролома работали каменщики, но брешь была еще так велика, что в нее свободно могла бы въехать телега.

С разрешения Гергея, Гашпарич выскочил, пронзил пикой переднего турка, вооруженного дюжиной ятаганов, и тут же вскочил обратно в крепость.

Турок упал. Остальные продолжали подтаскивать хворост.

По примеру смельчака Гашпарича в брешь выскочили еще трое. Пиками уложили они троих турок и вновь нырнули в пролом.

Послышалась брань. Турки пришли в смятение, но снизу, тесня их, лезли другие.

И тут уж выскакивают десять венгров - кто с саблей, кто с пикой. Колют, рубят подносчиков хвороста, потом поворачивают и один за другим прыгают обратно в пролом.

Турки побросали хворост, и человек тридцать накинулись на троих венгров, не успевших возвратиться в крепость.

Гергей приказал стрелять со стен. Турки кувырком попадали друг через друга, но все же младший сержант Кальман вернулся с кровавой раной в груди. Ему пронзили грудь пикой.

- Стреляйте и вы! - крикнул вниз Гергей.

Из нижней пробоины на турок дождем посыпались пули.

Во время вспышек видно было, что перед проломом лежит около сорока окровавленных турок. Остальные, вооружившись пиками и саблями, целым отрядом кинулись к бреши.

- Огонь! - крикнул Гергей ратникам, стоявшим на стене.

В это время прибыл и Добо.

Перед проломом в луже крови лежал, запрокинувшись, Кальман. Какой-то янычар ударил пикой в пролом - не попал ни в кого - и с гиканьем вскочил в крепость.

Добо, стоявший как раз возле пробоины, дал ему в нос кулаком, да так, что кровь брызнула во все стороны, и в тот же миг Гашпарич метнул в турка копье.

Остальные басурманы, не решившись последовать за своим товарищем, повернули обратно и бросились по насыпи наутек.

- Выкиньте собаку! - сказал Добо каменщикам и поднялся на стену.

- Турки прекратили рыть подкоп, - сообщил Добо Гергею.

- Так я и думал, - ответил Гергей.

- Ты хочешь мне что-нибудь сказать?

- Взгляните, пожалуйста, на наши кружки.

У висячего фонаря под нижним сводом башни работало пятеро солдат, в том числе и цыган.

Там лежала целая гора - несколько сот глиняных кружек и обрезки ружейных стволов. И те и другие снаряжали порохом.

Один насыпал в кружку горсть пороха, второй забивал туда тряпки и камни, третий опять сыпал горсть пороха. Четвертый сидел возле обрезков ржавых ружейных стволов, нарезанных кусками, насыпал в них порох и затыкал с обоих концов деревянными пробками. Пятый привязывал деревянные пробки проволокой. Цыган обмазывал готовые гранаты глиной.

- У нас уже готово триста кружек, - доложил Гергей.

- Кладите в них и серу, - сказал Добо, - притом большими кусками.

- Что же, это хорошо, - ответил Гергей.

Оруженосец Балаж побежал за серой.

Добо некоторое время с удовольствием наблюдал за работающими, потом оглянулся.

- Гашпарич здесь?

- Здесь, - ответил кто-то снизу.

- Иди сюда.

Парень прибежал наверх и, остановившись перед Добо, щелкнул каблуками.

- Ты первый выскочил из бреши?

- Да, господин капитан.

- С нынешнего дня ты - младший сержант!

К рассвету бревенчатая башня турок почти уже достигла высоты крепостной стены - недоставало полутора саженей.

Гергей велел начинить порохом два обрезка пушечных стволов и крепко забил их деревяшками.

- Да, эта пушка-старушка не думала, что когда-нибудь еще выстрелит! - сказал цыган.

- Из старой вышло две новых, - отозвался один солдат.

- А раз новые, то надо им дать какое-нибудь имя, - предложил цыган. - Пусть одна будет зваться Пострел, другая - Голубь!

В те времена каждой пушке давали какое-нибудь имя.

Гергей вытащил из кармана свинцовый шарик и написал на том обрезке ствола, что был поменьше:

«Янош».

А на большем написал:

«Эва».

Один обрезок взял под левую руку, другой - под правую и поднялся на башню.

Заря быстро разливала по небу свое сияние. Турецкий лагерь зашевелился. Со всех сторон все ближе и ближе слышался лязг оружия.

К Гергею подбежал солдат.

- Господин лейтенант, идут!

- Вижу, дружок. Беги в угловую башню, скажи оруженосцу, чтобы разбудил капитана.

Солдаты Гергея стояли уже на стене, вооружившись копьями и кирками. На каменном ее гребне, побелевшем от инея, встали у бойниц стрелки с заряженными ружьями. Три башенные пушки стояли наведенные книзу, две пушки у Темных ворот навели на крепостные стены.

- Зажигайте просмоленные венки и крестовины, - приказал Гергей, - и швыряйте вниз!

Народ тут же взялся за дело.

К тому времени, как пришел на башню Добо, турки, точно муравьи, облепили холмы, окружавшие крепость. Они все еще укладывали и скрепляли бревна. Повсюду слышался стук. Сооружение достигло высоты крепостной башни. Иногда турки выталкивали бревна, чтобы заполнить промежуток между своим деревянным сооружением и стеной крепости. Древесных стволов привезли уйму - целый лес. А деревянный помост сделан был крепко. На нем раскачивались навесы, заботливо прикрытые мокрыми коровьими шкурами. Намоченным коровьим шкурам горящие соломенные венки не повредят. А те венки, которые упадут в другое место, турок просто-напросто отшвырнет ногой.

Раздался пронзительный визг дудки, и тотчас из тысячи глоток вырвался крик: «Биссмиллах»! Воздух задрожал. Загремела турецкая музыка, и огромное деревянное сооружение затрещало под ногами множества устремившихся на него людей.

- Аллах! Аллах!

- Иисус! Мария!

Турки быстро вытащили из-под навесов короткие штурмовые лестницы и попытались перекинуть их со своей деревянной башни на каменную.

Но недаром защитники крепости стояли на стенах. В турок разом полетели сотни пылающих венков, на осадные лестницы посыпались горящие снопы соломы, горящая сера и горящие просмоленные дранки.

Первый отряд турок, пытавшийся пробиться через завесу огня, был встречен кирками и остриями копий. Остальных встретили саблями, кирками, горящими крестовинами и кистенями.

В трех саженях от Гергея на деревянной башне появился толстомордый турок в зеленом тюрбане и с огромным бунчуком в руке. Вся его физиономия как будто превратилась в зияющую пасть, так он орал «Аллах!». Гергей схватил обрезок пушечного ствола, который был поменьше, и швырнул его в голову турка, а большой обрезок бросил в полыхавший внизу огонь.

- Аллах! Аллах! Биссмиллах! Илери![32]

На огромном деревянном сооружении турки закишели, точно встревоженные муравьи. Они, наверно, пробились бы через пылающий огонь, если бы вдруг не произошло что-то странное: снизу тоже загремели ружейные и пушечные выстрелы.

Это начали взрываться глиняные кружки, разбрасывая во все стороны горящую серу. Под ногами турок будто разверзся кратер вулкана.

- Я керим! Я рахим! Медед! Эй ва! Етишир! - орали турки, кидаясь в разные стороны.

Но ясаулы не пускали их.

- Мы победим! Настал час торжества! - кричали они и приказывали тем, кто оставался внизу: - Воды! Воды! Ведрами!

Воду, оружие, одежду - все пустили в ход турки, чтобы потушить пожар и спасти гигантское деревянное сооружение, над которым они трудились столько дней и ночей.

Но к этому времени растопилось набросанное между бревнами свиное сало и говяжий жир. Все больше взрывалось кружек, разбрасывая серу и поджигая большие бревна.

- Я керим! Я рахим! В крепость, через огонь!

Туркам не верилось, что огромные бревна могут загореться со всех сторон сразу.

Они усердно таскали воду в кожаных ведрах, кадках и ушатах. Они кидались всюду, где выбивался язык пламени, похожий на развевающийся конский хвост. Прыгая в страхе и ярости, они гасили огонь.

- Бре-ре! Я-ху![33] - слышались все время крики, обращенные к водоносам.

Но помост уже превратился в исполинский костер. И тогда начали взрываться начиненные порохом обрезки ружейных стволов. Кипящий жир, шипя и вспыхивая синим пламенем, брызгал туркам в глаза. С оглушительным грохотом взорвались два обреза пушечного ствола, разметав и бревна и людей. Ужас, ярость, крики! Ад!

Дорогу к отступлению преградил грохочущий, ревущий огонь. Янычарам осталось только одно: пробиться в крепость. И турки лезли по ступеням осадных лестниц, между островками пламени, сквозь пелену дыма. Отчаянным прыжком иной вскакивал на каменную стену - и в тот же миг летел вниз с пробитой головой. Другие в бешенстве танцевали на вершине костра и оружием колотили загоревшиеся концы бревен. Тщетный труд!

У стены крепости бушевал огненный вихрь, взрывы грохотали, точно удары грома. Турки метались, будто адские тени. Одежда их была охвачена огнем, пылали их бороды, горели тюрбаны. Видно, в Мохамедов рай им полагалось попасть дорогой адских мучений, стенаний и воплей.

И на крепостной стене жара была нестерпимая, пришлось откатывать пушки, поливать помосты водой, чтобы пожар не начался и внутри крепости.

В огненном пекле выли раненые турки, потеряв надежду на спасение. За стеной пламени слышались злобные окрики ясаулов, взлетали ввысь облака пара - турки прибегали к последним и тщетным усилиям погасить пожар.

Осаждающие и осажденные были разделены морем дыма и пламени, взвивавшимся до небес.

Не вышло с деревянным помостом - выйдет с земляной насыпью, решили турки и начали обстреливать наружные укрепления, представлявшие угрозу для тех, кто подтаскивал землю. Днем бухали пушки, стреляли ружья; ночью люди подвозили землю, валежник и поливали их водой.

Гергей с тревогой наблюдал, как изо дня в день растет новая дорога к башне. А уж эту дорогу не подожжешь. По ней пройдут сотни, тысячи, вся рать.

Размышляя, бродил он взад и вперед по крепости.

Оглядывал конюшни, погреба, рассматривал развалины, груды камней. Качал головой, почесывал в затылке.

Побывал Гергей и в развалинах ризницы. Наконец остановился в том уголке, где работали слесари. Там около сваленного в огромную кучу венгерского и турецкого оружия чернело большое деревянное колесо. Гергей признал его: это было колесо одной из разрушенных пороховых мельниц.

На колесе сидел цыган и с аппетитом обедал, выбирая ложкой кусочки вареного мяса из большой глиняной миски. Шаркези был обут в красные янычарские башмаки и вооружен до зубов; за поясом - блестящие ятаганы, на голове - дырявый медный шлем, вероятно тоже принадлежавший турку.

Цыган, считавший себя солдатом, встал и, сунув миску под левую руку, правой отдал честь. Потом сел и снова налег на еду.

- А ну-ка встань, куманек, - сказал Гергей. - Дай-ка я взгляну на это колесо.

Цыган поднялся, отошел.

Колесо было кое-где повреждено. Гергей встал на него, надавил по порядку на все спицы - затрещала и вывалилась только одна.

- Гм… - проговорил он, прижав палец к подбородку.

Цыган спросил:

- Может, турок будем молоть, ваша милость господин старший лейтенант?

- Вот именно, - ответил Гергей. - А ну, живей приколотите гвоздями там, где ослабло!

Слесари оставили свои миски и взялись за молотки.

Гергей спросил, не видели ли они Добо.

- Да он уже раз десять был здесь, - ответил один из слесарей, - только с полчаса как ушел.

Гергей отправился на розыски, разглядывая по дороге валявшуюся повсюду рухлядь.

Направился к Земляной башне. Идя в раздумье, он вдруг увидел в одном из раскрытых окон дворца женские глаза. Они смотрели на него из полумрака комнаты.

Гергей был ошеломлен.

Остановился.

Заморгал глазами, чтобы получше разглядеть нежданное виденье.

Но женские глаза исчезли.

Гергей стоял, точно окаменев, вперив взгляд в окно.

Какое-то необычайное тепло разлилось по всему его телу. С минуту он не мог пошевелиться.

- Эх, глупости! - пробормотал он, встряхнув головой. - Что это мне в голову пришло!

Но все-таки он еще раз взглянул наверх и тогда увидел в окне турецкого мальчонку.

Со стороны Земляной башни шел Добо. Гергей поспешил ему навстречу и, поднеся руку к шлему, сказал:

- Господин капитан, прошу отдать мне мельничное колесо.

- Возьми, - коротко ответил Добо и пошел во дворец.

Гергей быстрым шагом направился к кухне, около которой длинными рядами сидели на земле солдаты. Кругом стоял запах уксуса. Солдаты ели чечевицу. Мяса было тоже вдоволь. Но вино, по приказу Добо, давали пополам с водой.

Гергей отозвал десять солдат и приказал подкатить колесо к своей башне.

Ржавых и сломанных ружейных стволов в крепости было хоть отбавляй. Гергей велел зарядить их порохом, потом, прикрепив проволокой, вставить в колесо так, чтобы концы стволов торчали наружу. Промежутки между стволами он велел забить щепками, кусками серы, говяжьего сала, полить все это смолой и с обеих сторон заколотить колесо планками. И наконец, приделать по всей окружности обода широкие доски, чтобы колесо стало устойчивым.

Со всей крепости ходил народ поглядеть на адскую машину.

Сам Добо осмотрел ее несколько раз и даже дал мортиру, чтобы засунуть ее в середину.

- Ты, Гергей, установи ее так, чтобы она стреляла напоследок.

- Так и будет, господин капитан.

- Что тебе еще нужно, сынок?

- «Если можно, отдайте нам пустые бочки.

- Из погреба?

- Да.

- Да их там пропасть, бери.

Турки все выше и выше поднимали земляной вал. А в крепости подтаскивали к стенам бочки, наполненные щепками, серой, говяжьим жиром и смолой. Бочки зарядили так же искусно, как мельничное колесо. Снизу, сверху и с боков наложили камней, крепко заколотили бочки и, сделав в них отверстия, пропустили фитили.

Пищалей у Добо было много - штук триста. Пищали эти заряжались ядрами величиной с грецкий орех. В Венгрии их называли «бородатыми пушками» - оттого, что у них от дула свисала вниз железная палка. Железная «борода» нужна была для того, чтобы удерживать пищаль при отдаче во время выстрела.

Добо дал много этих старых, ржавых пищалей. Их тоже положили в большие бочки. Бочек зарядили штук пятьдесят, хорошенько скрепили их обручами, обвязали проволокой - ведь в те времена железные обручи были еще неизвестны, поэтому и пришлось прибегнуть к проволоке и гвоздям. Радовались этим снарядам, как мать своим детям.

А турки рьяно строили по ночам, возводя насыпь - превосходную дорогу к стенам крепости.

Однажды в поздний утренний час, когда Гергей спал среди своих солдат, кто-то доложил Золтаи, что в углу самой нижней конюшни трепещет в тазах вода и дрожат на барабанах горошины.

Стало быть, коварный враг не только насыпает земляной вал, но и ведет подкоп.

Золтаи не позволил будить Гергея. Послал за Мекчеи.

Мекчеи тотчас явился.

Они до тех пор переставляли с места на место таз с водой и барабан с горошинами, пока наконец Мекчеи не установил, где надо вести встречный подкоп.

Десять солдат взялись за лопаты. Время от времени они прерывали работу, устанавливали таз и наблюдали.

В полдень Гергей проснулся и сразу же помчался туда, где копали.

В конюшне стоял густой запах навоза. Солдаты работали уже на глубине трех саженей. Глухой стук возвещал о том, что приближаются лагумджи.

- Ого, господин капитан! - сказал Гергей. - Это моя башня, ты здесь не командуй!

- А разве я неверно распорядился?

- Копать мы больше не будем.

- Хочешь, чтобы они взорвали стену?

- Нет, не хочу, чтобы они услышали, как мы работаем.

Мекчеи понял его намерение.

- Ладно, распоряжайся сам! - сказал он.

Гергей приказал принести большую пищаль. Он сам вставил в нее кремень, сам засыпал порох. Вызвал десятерых стрелков, велел задуть фонари.

Ждали в темноте.

Гул все нарастал. Иногда слышался даже голос турецкого офицера, отдававшего команду.

Гергей прижимал ладонь к стене, чтобы ощутить, где больше всего дрожит земля.

- Тес! - тихо сказал он солдатам. - Сейчас они пробьются… - Глаза его сверкнули.

В тот же миг пробилась одна кирка, и комки земли, осыпаясь, упали к ногам Гергея.

Образовалось отверстие, в которое мог уже пролезть человек.

Лагумджи остановился, настороженно заглядывая в отверстие.

В темноте он не увидел ничего. Обернулся. За спиной его засветились два фонаря; между ними стоял пузатый ага в богатой одежде, украшенной золотым позументом, и в белой чалме.

Лагумджи крикнул, что он пробил скважину.

Ага шагнул вперед.

Гергей прицелился. Порох вспыхнул, грохнула пищаль.

Ага схватился за живот и упал.

Гергей отскочил:

- Огонь!

Все десять солдат направили в отверстие свои ружья. Раздались гулкие выстрелы, и лагумджи, давя друг друга, кинулись бежать.

Солдаты вышли из подземелья, притащив с собой тридцать кирок и труп аги. Только один остался, держа ружье на изготовку и выдвинув вперед фонарь, освещавший подкоп.

Когда на рассвете несметные турецкие полчища снова двинулись из долины на приступ, солдаты смотрели на их продвижение с чувством гнева и злорадства, зная, что в крепости славно подготовились к отпору. От волнения и жажды мести у венгерских воинов напряглись мышцы, точно пружины. Им уже не терпелось кинуться в схватку. Коренастый паренек выскочил через брешь на земляную насыпь и погрозил саблей турецкому воинству, которое с криками хлынуло к крепости.

Солдаты, стоявшие на стене, расхохотались.

- Кто это? - спросил, смеясь, Золтаи.

- Маленький Варга, - ответили ему. - Янош Варга.

Паренек вскочил обратно, но, услышав громкий смех, выскочил вторично и снова пригрозил всей огромной турецкой рати.

Турки принялись палить по нему, и, подгоняемый выстрелами, он прыгнул в брешь проворнее, чем в первый раз. Солдаты еще веселей засмеялись.

Проделку его увидел и Добо и с довольной улыбкой кивнул головой.

Заметив этот знак одобрения, Янош Варга мигом выскочил и в третий раз. Не обращая внимания на пули, он гневно грозил взбиравшимся наверх туркам:

- А ну лезьте, лезьте! Здесь и подохнете, собаки!

Пули, ядра, пики так и сыпались на него, но все мимо. Поддразнивая турок, Варга запрыгал на насыпи и высунул язык. Более того, он проворно повернулся и весьма неприлично, хотя и очень выразительно, шлепнул себя пониже спины. Потом снова вскочил в крепость. И все это перед самым носом турок, перед стотысячной турецкой ордой!

- Молодец, Варга! - крикнул Добо. - Ты достоин награды!

Убедившись, что в этой стороне крепости все в порядке, Добо заторопился к своему коню и поскакал к Старым воротам, так как турки окружали крепость с восточной и южной стороны.

На эти стены и была устремлена все сила штурма.

Гергей в панцире стоял на башне. За его спиной лежали наготове бочки и огромное колесо. Все снаряды и сам он были укрыты тыном.

Гергей был спокоен, как скала над бурным морем.

Турки пошли на приступ. Из всех пушек выпалили разом. Поднялся адский шум.

- Биссмиллах! Биссмиллах!

Воинственные клики заглушили на несколько минут даже грохот чинч лагерного оркестра. Но потом музыканты остановились в Кирайсекеском рву и уже непрерывно гремели во всю мочь.

- Ну, сейчас вы у нас попляшете! - крикнул Золтаи.

Турецкая рать закишела. Зареяли флаги с полумесяцем и с конскими хвостами. Впереди развевался желто-красный стяг янычар, подальше - зеленое полотнище с белыми полосами: знамя улуфеджи. Прикрывшись до колен щитами и звеня стальными доспехами, вышли вперед сипахи.

- Аллах! Аллах!

В руках у них были пики или копья. На ремешках, обхватывавших запястья, болтались обнаженные сабли. У пояса - тоже сабля. Бегом, всей оравой, побежали они из рвов к башне.

- Аллах акбар! Ла иллахи илл аллах! Я фетах!

В ответ со стены низверглась черная бочка. Изрыгая пламя и подскакивая, она покатилась навстречу туркам. Какой-то сипахи, желая преградить ей дорогу, вонзил в землю копье. Его примеру последовал другой, третий.

- Аллах! Аллах!

Четвертый схватил бочку, чтобы скинуть в ров. В тот же миг бочка взорвалась: передовой отряд турок разбросало во все стороны.

- Аллах акбар!

Не успели турки опомниться - прилетела вторая бочка. Она плевалась, стреляла огнем направо, налево, вверх, вниз и взорвалась среди закованных в броню сипахи, раскидав их в разные концы.

- Аллах! Аллах!

Но назад пути им не было. Снизу их теснили тысячи и тысячи карабкавшихся наверх солдат. Видно было только, как передние, отскочив, прижались к стене, как шедшие позади шарахнулись и как огненные струи полетели во все стороны на десять саженей. Устрашенные силой огня, турки, укрытые щитами, опустились на корточки.

- Правоверные, вперед! Вперед, через огонь!

И сипахи двинулись тесными рядами вверх по насыпи.

Но и огненные бочки покатились одна за другой.

- Илери! Илери! Аллах! Аллах!

Лавина турок понеслась навстречу пеклу преисподней.

Но вот на башне раскрылся тын, и навстречу появилось огромное, черное от копоти колесо. Из середины его вился дым, слышалось шипенье. Колесо покачнулось и рухнуло с каменной стены, полетело навстречу турецким полчищам, шедшим тесными рядами.

- Илери! Илери! - слышались отовсюду крики ясаулов.

Но храбрецов, которые шли вперед, ошеломило появление колеса.

Не успело еще колесо подкатиться к ним, как из него вырвалась первая молния, вылетела огненная струя и пронеслась на пятьдесят саженей. Каждая капля этой струи, попадая на живого или мертвого, продолжала гореть.

- Гезюню ач! С акын![35]

Передовые турецкие отряды в ужасе бросились ничком на землю, надеясь, что дьявольское колесо перекатится через них. Но оно стало уже искрящимся огненным колесом: стреляло пламенем, плевалось горящим маслом, осыпало бритые головы и кинтуши пылающими фиолетовыми огненными тюльпанами. Шипя, хлопая и громыхая, колесо перескочило через головы турок, рассыпая змеистые лучи, выбрасывая красные, синие и желтые звезды.

- Медед, аллах!

Даже самые отважные отряды в страхе отступили. Давя друг друга, воины бежали, спасаясь от невиданного исчадия ада.

А колесо, точно наделенное разумом и волей, неслось по следу бегущих, сбивало их с ног, осыпало огнем, дождем кипящего масла, пылающей серой, разряжало ружья, так что турки стреляли друг в друга, забрызгивало огнем глаза, рот, уши, шею, обжигая так страшно, что даже смертельно раненные корчились от боли. И это огненное колесо катилось все дальше. Из него вылетали длинные пылающие молнии, разя ясаулов вместе с их конями. Длинные языки пламени прожигали тело до костей. Дым душил. Грохот оглушал. Пламя охватывало отряды, мимо которых проносилось колесо. Оставались только сотни извивающихся от жара, обугленных трупов и дергающихся, скачущих как безумные, горящих заживо людей.

Колесо, окутанное дымом, катилось дальше и сотнями метало молнии.

- Етишир! Етишир! Аллах! Медед!… Вай!…

Тщетно бесновались ясаулы, тщетно хлестали солдат по лицу плетью с шипами. Воинов, готовых штурмовать наружные укрепления Эгера, больше не нашлось. А тут еще и венгры выскочили в пролом, как разъяренные львы, и, никому не давая пощады, рубили, били, кололи всех, кого повергло в ужас и оцепенение огненное колесо.

«Назад, назад!» - запела в крепости труба.

Гергею с трудом удалось вернуть своих солдат.

- Бочку на стену! Бочку!

Бочку подкатили и поставили на стену. Последние отряды турецкой рати с гулом рассеялись, бренча оружием. Остались только пушки, в испуге скачущие верблюды и ошеломленные топчу.

Двенадцатое октября. Среда.

Турки изрешетили всю крепость. Тридцать два дня обстреливают ее непрерывно то с севера, то с юга, то с одной, то с другой стороны.

Турецких ядер в крепости столько, что осажденные то и дело спотыкаются о них. Чтобы не наткнуться на них во время штурма, крестьяне березовыми метлами отметают мелкие ядра в стороны, а большие ядра подтаскивают к пушкам и на стены.

Между Новой и Земляной башнями в стене зияет пролом, похожий на римскую цифру V. Часть Казематной башни рухнула под откос. Земляная башня вся в дырках, точно осиное гнездо. От башни Бойки уцелели только две стены. Угловая башня сверху донизу напоминает трухлявое дерево. Тына больше нет, лишь кое-где сохранились отдельные куски. На месте внутренних построек стоят покосившиеся стены без крыш. Во дворце жилыми остались только три комнаты, да и в них проникает дождь. Рыночная площадь тоже изменилась. Она перерезана поперек длинными рвами глубиной в сажень. Когда турки ведут обстрел, осажденные ходят по этим рвам; когда же пальба затихает, через рвы перекидывают мостки и доски.

А за стенами крепости воют злые волки.

Стены теперь чинят не только ночами, но и днем. Пробоины, насколько удается, забивают бревнами и досками. Камни служат только подпоркой.

У Старых ворот Мекчеи сам таскает камни, ободряет уставших, говорит, что бог поможет защитникам крепости. Видно заранее, что штурм здесь предстоит неистовый. То Добо, то Гергей, то Мекчеи осматривают стену. Всем троим ясно, что угловая башня больше не защита воротам. Нужны ручные гранаты. Их укладывают на деревянные помосты, к проломам ставят опытных стрелков.

Гергей занят изготовлением просмоленных венков, огненных гранат и крестовин. Он поспешно рассылает их во все концы крепости.

Золтаи заделывает бреши на Шандоровской башне.

Фюгеди следит за тем, как перетягивают цепями проломы в Новой башне.

Добо повсюду носится верхом. Для его коня оставлено место под помостами и вдоль крепостных стен. И все-таки ему частенько приходится скакать под пулями. Капитан крепости наблюдает за тем, чтобы работа шла везде равномерно. За ним следует оруженосец Балаж - он развозит приказы капитана. Балаж скачет на последней уцелевшей турецкой лошадке. Остальные семь коней оруженосцев уже подстрелены.

В этот день и Пете садится на коня. Нога его забинтована до колена. Он бледен, но усы у него торчат все так же лихо. Вместо Пете у Старых ворот командует Мекчеи, а Пете вместо Мекчеи возглавляет резервные войска.

Звучным голосом воодушевляет он солдат:

- Турки усердствуют уже тридцать два дня, да хоть бы все они были здесь, мы бы их всех до последнего отправили в преисподнюю! Королевские войска запаздывают, но они придут! О нашей отваге говорит весь мир. Пройдет сто лет - и все еще вместо слова «храбрец» будут говорить «эгерчанин».

Увидев, что вокруг оратора собралась целая толпа, Добо задерживается на минуту послушать, о чем Пете держит речь.

Заключительные его слова вызывают у Добо улыбку, и он говорит Цецеи, который остановился рядом:

- Через сто лет? Только и дела будет у мира, что вспоминать, какие у нас были усы!

Правда, он говорит это скорее себе, чем Цецеи. И, точно смутившись, что заговорил вслух, пробормотал:

- Не усы главное, а душа, и не награда, а долг перед родиной.

И поскакал дальше, к Шандоровской башне.

Пылкие слова Пете воодушевили витязей. Конечно, эгерчане и так не подвели бы, но хорошее слово точно доброе вино.

Сдвинув шлем набекрень, Пете продолжал:

- Приедет сюда и сам король. Он выстроит в ряд эгерских витязей и каждому пожмет руку. Вы это заслужили. Я слышал даже, что впредь король будет набирать себе офицеров только из солдат, отличившихся в Эгере. Каждый рядовой после осады станет лейтенантом - так я слышал. А потом, может быть, и капитаном. Ведь, в конце концов, и королю нужнее всего солдаты, показавшие себя молодцами.

Пете покосился и увидел цыгана, который козленком отскочил от пули, ударившейся в стену возле него.

- Цыган, сколько ты турок убил?

- Да ворон их заклюй, ваша милость сударь-государь! - ответил цыган. - Ни один турок не смеет подойти туда, где я стою.

В вечерних сумерках к одному из проломов приблизился турок с белым платком в руке.

В нем сразу признали Миклоша Ваша.

Его тут же втащили и повели к Добо. По дороге сотни людей засыпали его вопросами:

- Ну, какие вести?

- Войска идут! - кричал всем Миклош.

Добрая весть разнеслась по всей крепости:

- Идут королевские войска!

А ведь это Добо приказал Миклошу Вашу всем говорить такие слова, когда он вернется в крепость.

Вон оно как! Идут войска! Стало быть, правду сказал господин старший лейтенант Пете!

Миклош Ваш снял тюрбан, размотал его и, вытащив из складок полотна письмо, протянул Добо.

Добо взглянул на печать - пишет архиепископ. Осторожно надорвал листок возле самой печати и спокойно развернул его.

Комендант сидел на коне. Вокруг него сгрудился народ. Пока он читал, все пытались угадать по выражению его лица содержание письма!

Но лицо у коменданта словно каменное. Каким оно было в начале чтения, таким осталось и после того, как он прочел письмо.

Добо сложил листок, сунул в карман, потом оглянулся, точно удивляясь, почему собралось столько народу.

Из старших лейтенантов присутствовал при этом один Пете. Добо сказал ему так, чтобы услышали и другие:

- Господ лейтенантов я соберу вечером. Сообщу им радостное известие.

Но как только Добо вошел к себе в комнату и затворил за собой дверь, его невозмутимое лицо стало скорбным. Он упал в кресло и горестно, безнадежным взглядом уставился в одну точку.

В тот день Добо получил и другое письмо. Послание это принес крестьянин. По письму, белевшему в его руке, сразу видно было, что он послан турками.

Это пришел четвертый посланец Али-паши.

Осажденные знали, что Добо круто расправляется с турецкими почтарями. Они поставили крестьянина на рыночной площади - дескать, пусть он там встретит Добо.

По вечерам было холодно, и отдыхавшие солдаты разводили на площади костры. Иные поджаривали свиное сало и запивали его стаканом вина, разбавленного водой.

- Вам бы лучше сжечь письмо сейчас, пока господин капитан не видит, - посоветовал один добросердечный ратник. - А то, ей-богу, беды не оберетесь!

- Как же так сжечь? - ответил крестьянин. - Письмо-то не мое.

- Да ведь вы принесли его от неприятеля.

- Я принес от того, кто послал.

- Повесят вас.

- Меня?

- Конечно. Господин капитан приказал повесить даже одного нашего лейтенанта. А тот ведь был барин, дворянин - не то, что вы.

Виселицу с площади еще не убрали. Солдат указал на нее.

- Видали? До сих пор виселица стоит.

Крестьянин оторопел, от страха его даже пот прошиб. Он почесал в затылке, запустил руку в суму.

Как раз в это время прискакал Добо.

- Что такое? - спросил он. - Что за человек? Зачем пришел?

Крестьянин спрятал суму под сермягу.

- Я Иштван Ковач, целую ваши руки, - ответил он смущенно, вертя в руке шапку.

- А что вам нужно?

- Мне? Да ничего.

- Зачем же вы тогда пришли?

- Да… да просто так, пришел. Дай-ка, думаю, загляну к ним, что-то они поделывают в такой беде.

- Письмо принесли?

- Я? Нет, никакого письма я не приносил.

Добо смотрел на него пронзительным взглядом, и крестьянин, утирая лоб, забормотал:

- Ей-богу, не приносил!

- Обыщите его!

Побледнев, крестьянин позволил себя обыскать. Из его сумы вытащили письмо с большой печатью.

- В огонь! - рявкнул Добо.

Солдат швырнул письмо в огонь.

Крестьянин задрожал.

- Ума не приложу, как оно попало ко мне! - оправдывался он, почесывая за ухом. - Кто-то подсунул, должно быть…

- В кандалы! - приказал Добо. - Киньте к остальным этого негодяя!

Так как из пушек палили неустанно, в тот день (двенадцатого октября) опять пошел дождь. Тучи рассеялись только к вечеру, когда промчался над землей колючий осенний ветер.

Осажденные видели, что турки собираются в шанцах. Добо позволил отдыхать только тремстам солдатам. Остальных поставил к проломам.

Часам к одиннадцати ночи ветер согнал с неба последнее облако. Полная луна озарила Эгер, и стало светло как днем.

- Люди, к оружию! - послышалось сразу во всех уголках крепости. - Все к оружию! Солдаты и все, кто есть в крепости!

Барабаны забили тревогу, затрубили трубы.

- Ночью начнется приступ. Поднимайся все, кто живы!

Из руин, залитых лунным светом, вылезали фигуры в шлемах и с пиками в руках.

Вооружился и священник Балинт. Он побрел к стоявшему на рыночной площади резерву, держа в руке копье такой величины, что оно сошло бы за дышло. К резерву пристроились и оба корчмаря. Вооружились мельники, плотники, мясники, крестьяне, работавшие в крепости. Все ждали приказа.

Осажденные чувствовали, что наступает последнее испытание.

За стенами крепости слышалась дробь медных турецких барабанов. Турецкие войска потекли во рвы шанцев, как вода после ливня. Над людским потоком реяли хвостатые флаги. Позади шанцев засверкали на конской сбруе драгоценные камни и серебряные кольца. У многих турок чалмы были накручены на блестящие шлемы.

Повсюду скакали ясаулы в высоких тюрбанах, расставляя атакующие отряды.

В полночь вокруг крепости вспыхнули огни пушечных выстрелов и в течение пяти минут с грохотом сыпались ядра. Потом раздались тысячеголосые крики «Биссмиллах!», «Аллах!», и к стенам устремились хвостатые флаги.

Перед Старыми воротами и на стене крепости в тридцати местах горели костры. Шипя, загорались фитили гранат, «куличи», просмоленные венки и, рассыпая искры, сотнями летели на турок.

Но турки шли на приступ как бешеные, карабкались наверх, силились взобраться на стены. Быстро зацепляли штурмовые лестницы. По ним, точно белки, прыгали вверх янычары, асабы и спешившиеся конные солдаты.

Сверху кирками сбивали крючья лестниц, бросали камни.

- Аллах акбар! Я керим! Я феттах!

То и дело падали вниз бунчуки, но их подхватывали все новые и новые люди. Вместо разбитых, сброшенных лестниц приставляли к стенам другие. По извивающимся телам упавших людей к лестницам устремлялись новые отряды.

Осаждающие так густо облепили стену, что ее почти не было видно. Просунув пики сквозь стены, венгры сталкивали с лестниц турок. Но тут же на их месте вырастали другие. И они даже не старались перескочить через опасную ступеньку, просто полагались на счастье: вонзится пика в живот или безболезненно проскользнет под мышкой - теперь уж было все равно.

Ворот в крепости больше не было. Стоя на лестницах, турки быстрыми ударами топоров разбивали заделанные бревнами проломы в стенах. Иногда падавшие сверху увлекали их с собой, и, рухнув в море огня и крови, они гибли, растоптанные ногами солдат, теснившихся у стен.

- Аллах акбар! Я керим! Я рахим!

- Иисус, помоги!

Сыпались огненные венки, стучали кирки, взрывались гранаты, трещали лестницы, бушевал неистовый кровавый ураган.

Вот около пятидесяти турок уже взобрались к самому тыну. Тын, треща, выгнулся наружу. Мекчеи выхватил у одного солдата секиру и рассек канат, который удерживал тын. Вместе с уцепившимися за него турецкими латниками тын рухнул вниз, сметая со стен сотни осаждающих.

- На стены! На стены! - крикнул Мекчеи.

Держа в руке длинное копье, он взбежал на стену.

На турок, кишевших внизу, полетели большие квадратные камни и стофунтовые чугунные ядра, те самые, которыми турки обстреливали крепость из зарбзенов.

Но в ответ снизу летели в осажденных стрелы и камни. По забралу Мекчеи полилась алая кровь.

- Господин капитан! - послышались предостерегающие голоса.

- Огонь! Огонь! - закричал Мекчеи.

И ногой в железном сапоге он столкнул раскаленные угли костра на барахтавшихся внизу турок.

Увы, и венгры тоже падали со стен. Одни внутрь крепости, а другие наружу. Но сейчас некогда было разбираться, кто убит, кто ранен. Место погибшего занимал на стене новый ратник, сбрасывая вниз камни и ядра. Осадные лестницы вновь и вновь заполнялись турками, и разъяренные защитники крепости кирками и копьями встречали взобравшихся на стену врагов.

У Земляной башни шла такая же ожесточенная схватка. Обороной там руководил Добо. Когда турецкое войско пробилось сквозь огненный дождь взрывающихся гранат и пылающих смоляных венков, Добо велел тащить наверх бревна. Их втаскивали на стену и сбрасывали, сметая турок.

Наступило краткое затишье. Воспользовавшись им, Добо вскочил на коня и помчался к Старым воротам - посмотреть, как бьются там. Проезжая мимо Казематной башни, он увидел, что и здесь наступил перерыв в штурме. Тогда он отозвал солдат от Казематной башни и послал к Земляной.

Защитники Казематной башни и без того уже стремились туда: им не терпелось прийти на помощь соратникам. Взобравшись на тын, вскарабкавшись на пушки, смотрели они, как дерутся на соседней башне. И лишь только раздалась команда Добо, они бегом бросились к Земляной башне.

Но турки снова приставили лестницы к Казематной башне. Сначала только две, три, потом десять, пятнадцать.

Стоявший на стене старик Шукан обернулся и увидел вдруг голову запыхавшегося турка в шлеме.

- Тьфу ты, черт! - громко выругался старик и, размахнувшись, ударил турка древком копья.

Турок упал с лестницы, увлекая за собой еще десять человек.

- Сюда, сюда! Эй, люди! - заорал Шукан, сшибая турок с другой лестницы.

Первым подскочил Янош Прибек и швырнул табуретку пушкаря прямо в нос первому взобравшемуся на стену турку.

Солдат, стоявший внизу на карауле, побежал за подмогой. Не прошло и двух минут, как подоспел Пете с отрядом отдохнувших солдат. Они осыпали штурмующих огненными «куличами», крестовинами, камнями и гранатами.

Внимание Добо вновь устремилось к Казематной башне. Он заметил, что древко венгерского флага перебито ядром, и приказал принести флаг из резервных войск. Передал его Иштвану Надю.

В небе уже вставала заря, в алых ее лучах Иштван Надь побежал наверх с флагом. На нем не было ни панциря, ни шлема, и все же он вскочил на выступ башни и начал искать железную трубку, чтобы водрузить флаг.

- Не надо! - крикнул Добо. - Могут сорвать его!

В тот же миг Иштван Надь схватился за грудь, повернулся и мешком упал на стену рядом с пушкой.

Добо подхватил флаг, слетевший к нему птицей, и передал его Бочкаи.

- Держи, сын мой!

При свете разгоравшейся зари штурм начался и у башни Бойки.

На нее наступали с восемью флагами. В первых пурпурных лучах солнца золотые украшения бунчуков горели, как рубиновые шары.

У этой башни туркам уже столько раз не везло, что снова пойти на приступ отважились только янычары - самые испытанные и лютые тигры турецких войск. На голове у них шлемы, лицо и шея закрыты проволочными сетками, грудь и руки защищены доспехами, ноги обуты в легкие сафьяновые сапоги.

Башню Бойки обороняли Гергей и Золтаи. Им пришлось всю ночь бодрствовать в бездействии, прислушиваясь к штурму, бушевавшему у трех других башен.

Хорошо, что уже рассвело.

Перед башней выстроились двести асабов с бурдюками, наполненными водой. Ничего, пусть идут, а взберутся наверх - осыплют их огнем!

В этом месте турки начали не с осадных лестниц. Как только защитники встали на стене, внизу тысячи рук пришли в движение и осыпали их градом камней и стрел.

Попал камень и в голову Золтаи. Но, по счастью, Золтаи был в шлеме с забралом, и камень сломал подбородник.

Золтаи выругался.

- Погодите, собаки! - крикнул он, напрочь отламывая подбородник. - За это я продырявлю сегодня сто ваших голов!

Не прошло и пятнадцати минут, как раздался его голос:

- Вот тебе, басурман, за мой шлем!

А вскоре разнесся новый крик:

- Получай эгерский гостинец!

Из турецкого стана поднялся на диво огромный навес, обтянутый коровьими шкурами. Под ним помещалось двести янычар. Несли его пятьдесят асабов.

Гергей крикнул, чтобы подали огненную бочку, зажег накрученную на железный прут промасленную паклю.

Огромная крыша черепахой приближалась к стене. Если даже удастся кирками сдернуть с нее шкуру, то, пока подожгут навес, турки успеют взобраться на стену.

Да еще вопрос, удастся ли поджечь. Водой намочили не только шкуру, но и доски навеса, так и бегут с него струйки. Турки уже набрались ума-разума.

Солнце выглянуло из-за гор и светило прямо в глаза защитникам Шандоровской башни. Оно тоже помогало туркам.

Как только штурмовой навес подошел к стене башни, Гергей крикнул:

- Ложись!

Солдаты удивились: к чему бы это? Но громкий ружейный залп все объяснил.

Турки пристроили по краям навеса ружейные стволы, которые, словно органные трубы, уставились на осажденных. Это-то и заметил Гергей.

- Встать! - скомандовал он после залпа. - Бочку!

И сам скатил вниз огненную бочку.

Турки уже не падали на землю перед такой бочкой, а либо отскакивали в стороны, либо перепрыгивали и шли дальше.

- Две бочки! - крикнул Гергей.

Третью он поставил сам и сам поднес огонь, чтобы зажечь фитиль. Две огненные бочки снова прорубили дорогу в кишащей толпе турок. Третью поймал какой-то дородный янычар, столкнул в яму и засыпал землей.

Но только начал он затаптывать землю, как бочка взорвалась, и янычар взлетел на воздух вместе с землей. Еще человек двадцать раскидало во все стороны.

Шедшие на приступ отряды отпрянули. Но сзади слышались окрики ясаулов: «Илери!», «Саваул!», шипенье воды, которая лилась из бурдюков, гася рассыпавшиеся искры и превращаясь в белые клубы пара.

- Теперь бросай только камни! - крикнул Гергей.

Он хотел подождать, пока турки снова густо облепят насыпь и стены.

Словно рев сотен тысяч тигров, послышались крики «Аллах!», раздались барабанная дробь и завыванье труб. В этом урагане звуков войска снова ринулись вперед.

К стене приближался целый лес осадных лестниц.

Один янычар забросил на стену веревку с крюком на конце и, зажав ятаган в зубах, с обезьяньей ловкостью полез вверх по веревке.

На голову ему упал камень и сшиб шлем. Изуродованная длинным шрамом бритая голова янычара была похожа на дыню.

Янычар карабкался все выше.

Гергей схватил пику, готовясь заколоть его.

Когда турок был уже совсем близко от Гергея, он поднял голову. Лицо его блестело от пота, дышал он тяжело и часто.

Гергей вздрогнул, будто получил удар в грудь.

Чье это лицо? Да ведь это его старый наставник, отец Габор! Те же серые запавшие глаза, те же тонкие усы, тот же крутой лоб.

- Ты родственник отца Габора? - крикнул он турку.

Тот бессмысленно вытаращил глаза.

- Убейте его! - закричал Гергей, отвернувшись. - Он и по-венгерски-то уже не понимает.

Когда восходящее солнце поднялось над дымкой утреннего тумана, оно увидело разрушенную, обагренную кровью и почерневшую от копоти крепость. Местами еще дымились догорающие балки и разбитые бочки из-под масла и серы. Повсюду, куда ни взглянешь, развалины, грязь, всюду трупный смрад, запах крови и пота.

Защитники крепости то и дело выглядывали в бойницы и проломы. Но видны были только дервиши, которые перетаскивали трупы. Убитых было так много, что дервиши не поспевали их таскать.

Пушки молчали. В это студеное утро даже солнце вставало, дрожа от холода. И город и долину затянуло туманом, только колокольня церкви вздымалась над белой его пеленой.

Туман рассеялся лишь часам к восьми. И солнце, будто желая волшебством своим вернуть на землю весну, пролило с ясного синего неба ласковое сияние.

В крепости тоже убирали мертвецов. Крестьяне и женщины таскали их на носилках, а от Старых ворот везли на телегах. Отец Балинт хоронил покойников. Отец Мартин напутствовал умирающих.

Лагерь неприятеля пришел в движение: турки потянулись к крепости и с дальних холмов опять начали спускаться целыми отрядами.

Было ясно: турки стягивают все свои силы и, как только войска соединятся, со всех сторон нападут на разрушенную крепость.

После долгой, изнурительной схватки витязи спали всю ночь крепким сном. Добо позволил им спать, только велел расположиться на ночлег возле башен. На башнях оставили лишь по одному караульному. Офицеры тоже погрузились в мертвый сон. Борнемисса еще и в восемь часов утра спал под стволом широкогорлой Лягушки, и ни звуки труб, ни топот проходивших мимо солдат не пробудили его ото сна. Он лежал, закутавшись в толстое шерстяное одеяло; видны были только его длинные темные волосы, побелевшие от инея, и почерневшее от копоти лицо.

Мекчеи набросил ему платок на голову и прикрыл его своим плащом.

Добо велел зарядить широкоствольные пушки и мортиры железными гвоздями, в некоторые проломы приказал поставить нагруженные телеги, другие пробоины велел заложить бочками, бревнами, коровьими шкурами и всякой всячиной. В иных местах каменщики стесали карнизы стен, чтобы за них нельзя было зацепить крюки осадных лестниц. На верхушки стен натаскали камней. Из кухонь притащили все котлы и чаны, наполнили их водой. Вынесли на башни всю смолу, какая только была в крепости. Свинцовый водосток двора разломали на кусочки и распределили между пушкарями. Мясникам ведено было к обеду зажарить на вертеле вола. Выпеченный хлеб сложили на рыночной площади, где обычно собирались отдыхающие витязи. Нагромоздили целую гору караваев. Раздатчик хлеба Михай теперь не обращал на распределение никакого внимания: бери сколько хочешь. Михай пришел к пекарям на рынок, одетый в красивый коричневый доломан и желтые сапоги. Он только записал на бумажке: «14 окт. Семьсот караваев».

Турки стекались со всех сторон. С гор и холмов спускался пестрый людской поток.

В десять часов трубач затрубил сбор. Осажденные собрались на рыночной площади. У всех были перевязаны головы, руки. У каждого на правой руке хоть один палец да был перевязан. Но всякий, кто мог стоять на ногах, должен был подняться на крепостную стену.

Посреди площади колыхались шелковые хоругви. На одной из них была изображена дева Мария, на другой - король Иштван Святой, на третьей - святой Янош. Это были обтрепанные, выцветшие хоругви. Их вынесли из церкви. Священники, одетые в фиолетовые ризы, стояли у стола, наскоро превращенного в алтарь. На столе лежала дароносица.

Защитники крепости знали, что будут служить мессу. Ее полагалось бы служить и перед другими приступами, но Добо не позволял поминать мертвых.

- Это еще все пустяки, - говорил он. - А когда начнется настоящий штурм, подойдут королевские войска.

Но тут уже было ясно, что наступил конец.

Все умылись, почистились, нарядились в лучшее платье. У офицеров одежда была всех цветов радуги, на ногах красные сапоги со шпорами, усы закручены, на шлемах колыхались султаны. Стан Мекчеи облегала новая сверкающая кольчуга, у пояса висели две сабли - одна из них со змеиной рукояткой. Эту саблю Мекчеи надевал только по праздникам.

Гергей Борнемисса явился в островерхом стальном шлеме, с козырька которого вздымались три белых журавлиных пера, зажатых в серебряную птичью лапку. На груди блестел панцирь, из-под которого виднелись рукава красного кожаного доломана. Руки были затянуты в шелковые перчатки, прикрытые стальной сеткой. Шею украшал вышитый золотом отложной воротник.

Золтаи не удержался от замечания:

- Ох, какой жениховский на тебе воротник!

- Это жена моя вышила, - ответил без улыбки Гергей. - Не в честь же турок я надел его!

Он, видимо, хотел сказать: «не для смертного часа», но промолчал.

Золтаи был в светло-коричневом кожаном доломане. На боку у него звенели две сабли. Шею защищала проволочная сетка. Шлем был без забрала, только с носовой стрелкой, которая тянулась до кончика носа. Прежде этот шлем принадлежал, должно быть, какому-то офицеру-сипахи. Золтаи купил его с торгов после первой вылазки.

Фюгеди был весь, с головы до ног, закован в доспехи. Глаза у него помутнели от зубной боли, он то и дело жаловался:

- Мне, право, стыдно, но просто терпения нет, муки адские.

- Не беда, тем злее будешь бить турка, - утешал его Золтаи. - В такой час витязю хорошо быть злым…

- Я и без того зол! - пробурчал Фюгеди.

Пете был в шлеме и замшевом доломане. Он сидел на коне, ибо ходить все еще не мог. Он издали саблей приветствовал старших офицеров.

Все оделись в лучшее свое платье, однако нарядились не ради мессы: многие даже и не знали, что она состоится, но все почувствовали, что настал последний день. А смерть, какой бы уродливой ее ни изображали, все-таки важная гостья, и встречать ее надо с почетом. У кого не нашлось ничего, кроме будничного платья, тот хоть закрутил и навощил усы. Но глаза почти у всех были красны от бессонных ночей и дыма, а на бледных лицах и на руках алели свежие раны и рубцы.

Собрались все - недоставало только Добо.

Он пришел в блистающих доспехах и в золоченом шлеме с длинным орлиным пером. На поясе у него висела широкая сабля, украшенная драгоценными камнями. Руки были в перчатках, сделанных из серебряных колец и пластинок. В руке он нес копье с позолоченным наконечником и с рукоятью, обтянутой красным бархатом.

Позади него шли два оруженосца, так же как и он, с ног до головы закованные в броню. У пояса у них висели короткие сабли. Длинные волосы, выбившиеся из-под шлема, рассыпались по плечам.

Добо остановился перед алтарем и снял шлем.

Оба священника не в силах были молвить слово, поэтому к народу обратился Мекчеи.

- Братья! - сказал он. - Мы видим, что после вчерашнего штурма турки стягивают все свои войска. Противник решил сегодня дать нам решающий бой. Но есть в мире бог, и тщетно язычники идут против его воли. Мы знаем, что в этих лежащих перед нами святых дарах живая плоть Христова. Он с нами. Падем же перед ним на колени и помолимся!

Зазвенело оружие: защитники крепости разом упали на колени.

Мекчеи начал читать молитву вместо попа:

- Отче наш…

Люди тихо бормотали фразу за фразой.

И когда было произнесено «аминь», воцарилась долгая, торжественная тишина.

Священник Мартон наклонился к Мекчеи и шепнул ему, о чем надо еще сказать.

Мекчеи поднялся с колен и снова заговорил:

- Эти два верных служителя церкви поднимут сейчас чашу со святыми дарами для того, чтобы всем нам дать отпущение грехов. Время не терпит, каждому по отдельности исповедоваться некогда. В такие часы церковь отпускает грехи и без исповеди. Пусть только каждый покается про себя.

И он снова опустился на колени.

Причетник зазвонил в колокольчик. Отец Балинт поднял чашу со святыми дарами. Люди, потупившись, слушали, как он произносит слова отпущения.

Когда воины подняли головы, дароносица стояла на месте, и священник, простирая руки для благословения, глазами, полными слез, смотрел в вышину ясных небес.

По окончании обряда Добо опять надел шлем, встал на камень и торжественно произнес:

- После бога я обращаюсь к вам. Тридцать четыре дня назад мы поклялись не сдавать крепость. Клятву свою мы сдержали. Твердыня отразила штурм, как скала отражает ураган, сотрясающий небо и землю. Теперь близится последнее испытание. Мы призвали на помощь бога. С безгрешной душой, готовые к смерти, будем мы биться за крепость Эгер и за нашу отчизну. С невиданной отвагой отстаивали вы до сих пор крепость. Неудачи, постигшие здесь турок, беспримерны. Я верю в наше оружие! Верю в силу наших душ! Верю в деву Марию, защитницу Венгрии, верю в короля Иштвана Святого, душа которого всегда сопутствует венграм, а пуще всего я уповаю на бога. Пойдемте же, братья, соберем всю нашу силу, будем отважны до последнего нашего дыхания!

Забил барабан, зазвучала труба.

Витязи с решительностью схватили копья и, разбившись на отряды, разошлись в разные стороны. Добо сел в седло. Оба оруженосца следовали за ним тоже верхом.

Поднявшись на башню, Добо осмотрелся и увидел, что на лугах и дальних холмах турецкие кони пасутся большими табунами, а солдат с ними нет. Кругом Эгера колышется лес копий. Турки, как волны моря, окружили крепость.

На Кирайсекеском холме стоят оба паши. Желтый, с каким-то старушечьим, сморщенным лицом Али-паша в огромном тюрбане, напоминающем дыню. Второй паша - громадный седобородый великан. Оба в синих шелковых кафтанах, но Али в более светлом. Алмазы, которыми были выложены рукоятки ятаганов, заткнутых за пояс, рассыпали искры при каждом движении пашей.

Войско вели бей, сидевшие на великолепных конях. Верхом ехали также аги и ясаулы. Все остальные спешились. Среди турецких военных стягов колыхалось большое черное знамя. Осажденные увидели его впервые. Только офицеры понимали, что оно означало: «Пощады нет! В крепости все будут преданы смерти!»

К полудню загрохотали турецкие пушки и загремели оба турецких оркестра.

Облака дыма окутали крепость, стены сотрясались от криков: «Аллах акбар!»

В крепости везде зажгли костры.

Эва осталась с мертвецом одна.

Сперва она в раздумье смотрела на него, потом поднялась с места, надела шлем, нагрудник и поручи.

Погибший юноша был почти одного с нею роста. Она надела его платье. Сабля Балажа показалась ей короткой. Она вошла в комнату Добо и сняла со стены длинную, прямую итальянскую шпагу. Ремень, привязанный к эфесу, надела на запястье, ножны оставила в комнате.

С обнаженной шпагой выбежала Эва из дверей, сама не зная куда. Она помнила только одно: муж ее вместе с Золтаи защищает наружные укрепления. А в какую сторону надо идти от дворца, она не знала.

Солнце уже заходило и сквозь клубящийся дым казалось раскаленным пушечным ядром, повисшим в воздухе.

По чертежу крепости Эва запомнила, что наружные укрепления серпом охватывают «черепаху» с востока.

Солнце закатывалось справа - стало быть, ей надо идти налево.

Навстречу ей, бряцая оружием, бегом бежали десять грязных, измазанных копотью солдат, держа копье на плече. Впереди бежал младший сержант. Они мчались к Казематной башне. Затем, пошатываясь, прошел еще один солдат. По лицу его струилась кровь. Должно быть, он хотел добрести до цирюльников, но, сделав несколько неровных шагов, упал и вытянулся на земле.

Эва подошла, намереваясь поднять его. Но тут же рядом лежали и второй, и третий солдаты. Нельзя было разобрать, мертвы ли они или просто впали в беспамятство. Один из них был старшим сыном эгерского старосты. Эва не раз видела его из окна. В груди юноши торчала стрела.

Со стороны погребов, запыхавшись, бежали женщины, неся на голове деревянные кувшины, а в руках - подойники или ушаты. Они тоже спешили на восточную сторону. Эва направилась вслед за ними.

Пробежав мимо конюшен, женщины исчезли в маленьком, спускавшемся книзу подземелье, где горели два фонаря.

Это были Темные ворота. Они связывали наружные укрепления с внутренней крепостной стеной.

Эва бросилась вдогонку за женщинами.

Пыль и зловонный дым становились все гуще. Все неистовее орали и метались турки и венгры. На валу, на лестницах и помостах - повсюду лежали трупы, по большей части лицом к земле. В одном из мертвецов Эва узнала отца Балинта. Он упал навзничь. Шлема на голове у него не было. Длинная белая борода покраснела от крови. Но рука все еще сжимала саблю.

Эва споткнулась о булаву с длинной рукояткой, схватила ее и ринулась вверх по лестнице. Бой уже переходил в рукопашную схватку. Солдаты, стоя на стенах, сталкивали вниз турок. Какая-то женщина кинула сверху бревно, горящее с одного конца. Другая, размахнувшись, швырнула в турка пылающую крестовину.

С башни выстрелили две пушки подряд.

Эва посмотрела в ту сторону и увидела мужа. Гергей держал в руке дымящийся фитиль и глядел вниз, стараясь установить, куда попало ядро.

На гребне стены осталось пять или шесть турок. Их сшибли оттуда. На мгновение наступило затишье. Солдаты обернулись и крикнули что есть силы:

- Воды! Воды!

Рядом с Эвой громко требовал воды старый воин в шлеме, стоявший на выступе полуразрушенной стены. По лицу его струился кровавый пот, кровь слепила ему глаза.

Эва узнала отца.

Она выхватила кувшин у прибежавшей женщины, протянула ему, помогла держать. Старик жадно припал к кувшину: в нем было старое эгерское вино, а не вода.

Он пил не отрываясь, и вино текло у него по усам. Наконец он отнял кувшин ото рта и глубоко вздохнул.

Эва увидела, что рука у него тлеет и дымится. Да и не удивительно - ведь кисть руки по самое запястье была деревянная. Вероятно, зажглась она от горящей просмоленной соломы, а старик и не заметил этого.

Когда Эва очнулась, вокруг стояла мертвая тишина. Где она? Не помнит. Открыв глаза, Эва осмотрелась. Постепенно начала приходить в себя… Разбитая бревенчатая постройка… Между бревен видно ясное, залитое лунным сиянием небо и сверкающие звезды. Под поясницей что-то острое, твердое. Голова лежит в чем-то холодном, мокром…

Она просунула под спину одеревеневшую руку, нащупала щебень и холодное чугунное ядро величиной с яблоко.

И тогда в голове у нее прояснилось.

Тишина. Стало быть, сражение окончилось. А кто же владеет крепостью? Турки или венгры? На помосте слышатся ровные шаги караульного. Раз, два, три, четыре…

Эва попробовала встать, но голова у нее была точно свинцом налита. Приподнявшись с трудом, она увидела, что находится около башни. Рядом с ней лежит ничком какая-то женщина, а неподалеку - солдат в синем ментике и без головы.

Господи помилуй! Что, если турок восторжествовал?

В щели между бревнами пробивался красноватый свет фонаря. Все ближе раздавались чьи-то шаги. Послышался хриплый мужской голос:

- Оруженосца возьмем сперва или женщину?

Слава богу! Венгерская речь!

- Обоих, - ответил второй.

- А все же оруженосец…

- Что ж, возьмем первым оруженосца. Господин капитан еще не спит.

И они остановились перед Эвой.

- Ко дворцу понесем или к остальным?

- К остальным. Такой же мертвец, как и другие.

Один взял Эву за ноги, другой - под мышки и положили на носилки.

Эва заговорила:

- Люди!…

- Глянь-ка, барич-то жив! Слава богу, господин Балаж! Тогда понесем вас во дворец.

- Люди! - пролепетала Эва. - Господин мой жив?

- Жив? Как же, жив! Сейчас господину капитану цирюльники ногу перевязывают.

- Да я спрашиваю про лейтенанта Гергея.

- Про Гергея?

И носильщики толкнули друг друга:

- Бредит.

Крестьяне поплевали себе на ладони, взялись с двух концов за носилки и подняли их.

- Люди! - почти крикнула Эва. - Ответьте мне: жив ли господин лейтенант Гергей Борнемисса?

Вопрос был задан так властно, что оба крестьянина ответили разом:

- Понятно, жив!

- А ранен?

- В руку и в ногу.

- Несите меня к нему.

Крестьяне остановились.

- К нему? - переспросил один и крикнул наверх караульному: - Эй, герой! Где господин лейтенант Гергей?

- Что надо? - послышался сверху голос Гергея.

- Ваша милость, здесь оруженосец Балаж. Он хочет вам что-то сказать.

Послышались медленные шаги. Гергей, прихрамывая, спустился по лестнице. В руке у него был фонарь. В фонаре горела свеча.

Он остановился у нижней ступеньки и сказал, обращаясь к кому-то:

- Да разве это мыслимо! Мертвецов столько, что их и за два дня не уберешь!

- Не то что за два, а за четыре не уберешь, - ответил кто-то хриплым голосом.

Фонарь приблизился.

- Снимите с меня шлем, - сказала Эва.

Крестьянин поднес руку к ее подбородку и взялся за пряжку ремешка.

В эту минуту подошел и Гергей.

- Бедный Балажка! - сказал он. - Как я рад, что ты жив!

Крестьянин попытался отстегнуть и снять шлем, но Эву обожгла нестерпимая боль.

- Ой! - крикнула она не своим голосом.

Подкладка шлема прилипла к окровавленным волосам, а крестьянин не знал, что у оруженосца рана на голове.

Гергей поставил фонарь, наклонился.

Эва увидела, что лицо Гергея черно от копоти, усы и ресницы опалены, на правой руке толстая перевязка.

Но ее лицо тоже было неузнаваемо - на нем запеклась кровь, налипла копоть. На этом окровавленном темном лице светлым пятном выделялись белки глаз.

По всему существу Гергея прошла теплая струя. То же самое ощутил он и в тот день, когда, разыскивая мельничное колесо, увидел в окне дворца вот эти самые глаза.

Они не отрывали друг от друга взгляда.

- Гергей! - тихо промолвила женщина.

- Эва! Эва… Как ты попала сюда?

В голове молнией пронеслось все, что он слышал о своем сыне, вспомнилось все, что он заметил сегодня в поведении жены, которую принял за оруженосца. В этот миг дошло до сердца Гергея самое горестное. И по закопченной от пороха щеке его покатились слезы.

Три дня таскали турки мертвецов после этого страшного приступа. Таскали их и дервиши, и невооруженные асабы.

У подножия стен мертвецы лежали грудами. Во рвах стояли лужи крови, кое-где пришлось даже проложить мостки, иначе было не пройти. Около трупов валялись сломанные щиты, бунчуки, сабли, пики, стрелы и ружья. Кругом стоял ужасающий трупный смрад.

День и ночь таскали турки своих мертвецов. Только из-под стен наружных укреплений пришлось вынести восемь тысяч трупов. Последнее тело унесли на третий день, когда уже выстрелами приходилось отпугивать стаи слетевшихся воронов.

Но и венгров погибло много. Наутро после приступа священник Мартон пропел Absolve Dominet[37] сразу над тремястами покойниками.

Триста мертвецов лежали длинными рядами вокруг братской могилы. Посередине вытянулся священник Балинт в белой рубахе и епитрахили. Рядом с ним лежали обезглавленный старик Цецеи, восемь лейтенантов, оруженосец Балаж с матерью, макларский мельник Матэ Сер, фелнеметский кузнец Гергей Гашпарич, жена Ференца Ваша, женщины, девушки и много, много других окровавленных мертвецов. Лежали тут и трупы, которых нельзя было опознать. Вот одна только голова, а рядом - только рука или окровавленные лохмотья, а в них обутая в сапог нога.

На похоронах присутствовали все уцелевшие офицеры. Сам Добо стоял с непокрытой головой, держа в руке стяг крепости.

Когда священник окропил покойников святой водой, заговорил Добо. Скорбно повел он свою речь. Голос его то и дело прерывался.

- Сняв шлем, стою я перед вами, дорогие мои соратники, свершившие геройские подвиги, жизнь свою положившие в крови и огне за священное дело. Души ваши уже там, за звездами, в вековечной отчизне. Да будет благословен ваш прах и в настоящем и в грядущем! Я склоняю перед вами, славные герои, боевое знамя крепости. Вы пали за родину. Вам уготована награда на небесах. Прощайте! Мы встретимся в сиянии вечной жизни, перед лицом короля Иштвана.

И мертвецов по одному опускали в могилу под салют крепостных пушек.

С неба белыми хлопьями падал снег.

О том, что случилось после осады, можно прочесть в исторических трудах. Сам я тоже обратился к ним и коротко записал следующее.

Когда Добо, еще до начала осады, обратился за помощью к собранию дворян в Сиксо, то ему - вернее, Мекчеи, который представлял там Добо, - ответили так:

- Если вас мало, почему же капитаны не сложили с себя полномочия? А уж коли взялся за гуж, не говори, что не дюж.

Помня об этом, оба капитана после осады отказались от своих должностей.

Весть о победе быстро облетела Запад. Европа рукоплескала и ликовала. В Риме папа отслужил мессу. Король получал отовсюду письма с восторженными похвалами по его адресу. Жители Вены ходили подивиться на захваченные и пересланные в Вену турецкие знамена (бархатный стяг Али-паши и до сих пор еще, верно, находится среди военных трофеев Габсбургов).

Король отрядил в Эгер старшего капитана Матяша Сфорцию, чтобы тот уговорил Добо и Мекчеи остаться комендантами крепости. Но они остались непреклонны.

- Мы выполнили свой долг, - ответил Добо. - Было бы куда лучше, если б и другие его выполнили! Передайте наше почтение его величеству.

После этого король назначил на место Добо комендантом Эгерской крепости Гергея Борнемиссу.

Административная единица в старой Турции.

Услышь нас, Христос! Внемли нам, Христос! Господь, сжалься над нами! (нем.)

Лошонци Иштван - венгерский воин, прославившийся во многих сражениях; в 1552 г. был комендантом Темешварской крепости, героически оборонял ее и пал в битве под Темешваром.

Да поможет тебе аллах в деле твоем!

Венгерская низменность (венг.)

По-венгерски «пор» - порох, «бор» - вино, «тюз» - огонь; немец говорит на ломаном венгерском языке и путает слова.

Дьявол, черт побери!

Что такое? Что он сказал? (нем.)

Господа! Капитан Добо будет главным бум-бумом! Поняли? (нем.)

Юришич Миклош - комендант Кесегской крепости; в 1532 г. вместе со своими солдатами (семьсот человек) отважно защищал крепость Кесег от более чем стотысячной турецкой армии.

Томори Пал - епископ и полководец, возглавлявший венгерское войско в битве под Мохачем.

Сорт эгерского вина.

Кофе.

Мама! (тур.)

Где? (тур.)

Мама, иди сюда! (венг.)

Нет здесь твоей матери! (тур.)

Помогите, помогите! (тур.)

Латники.

Вермезе («Кровавое поле») - место в Буде, где в 1795 г. казнили руководителей республиканской организации Игнаца Мартиновича.

Зарбзен (тур.) - осадная пушка.

Шуфла - совок, которым всыпают в орудия порох.

Аллах велик! Нет бога, кроме аллаха, а Мохамед пророк его! Придите на богослужение! Придите славить аллаха! Аллах велик! Нет бога, кроме аллаха!

Пехотинцы.

Добровольцы.

Горе тебе!

Стрелков.

Во имя аллаха!

Аллах велик! Нет бога, кроме аллаха! О щедрый! О милосердный! О победитель!

Моя бедность - гордость моя.

ангелы приведут тебя в рай (лат.)

Вперед!

Эй ты! Ну-ка!

Папа, папочка! Папа, милый папочка!

Осторожно! Берегись!

Сюда!

Католическая молитва.

Католическая молитва.