Теперь для меня очевидно, что вы у Бога, находясь в числе возлюбленнейших чад, ибо он посещает вас наказаниями, а после печалей возвеселяет, как и всегда делает с людьми благочестивыми… Вас постигло то, что превышает меру вероятия. Этот бездушный человек, этот язва, этот негодяй, которому нет подобного, вас, кровь Петрову, старался унизить до той низкой роли, из которой рукой Ваших родителей был возведен почти до царственного состояния и, вдобавок, наглый человек показал пример неблагодарной души в такой же мере, в какой был облагодетельствован. Этот колосс из пигмея, оставленный счастьем, которое довело его до опьянения, упал с великим шумом. Что же касается до вас, то вы можете ожидать всего лучшего от того, что поставлен в безопасность августейший ваш племянник, наш всемилостивейший государь; но и в вашем доме отец щедрый посетил вас своею милостью, даровав вам сына. Поздравляю вас с таким благом, дарованным для вас, для августейшей фамилии, для многих царств и народов моего всеблагого Бога, чтоб он, услышав ваши, увенчал ваши надежды исполнением и сохранил родителей и рожденного невредимо радостными и цветущими на многие лета».

Скорее всего, когда это витиеватое послание достигло Киля, Анны Петровны уже не было в живых — она скончалась спустя несколько недель после родов. По одной версии причиной смерти была простуда: герцогиню, стоявшую у открытого окна и наблюдавшую за фейерверком в ночные часы, продуло сквозняком. В ответ на предостережение придворных дам об опасности стоять на сквозняке Анна Петровна сказала: «Мы, русские не так изнежены, как вы, и не знаем ничего подобного». По сведениям, которыми располагала Екатерина II и которые она запечатлела в своих «Записках», Анна Петровна скончалась от чахотки.

Карл Фридрих оставил сомнительный текст в мемуарах, излагавший свои переживания в связи с кончиной супруги: «О смерть, как часто расстраивала и уничтожала ты мои радости! 15 мая 1729 года между тремя и четырьмя часами пополудни моя боготворимая жена, эта несравненная, достойная по своим добродетелям вечной памяти принцесса, была похищена у меня злым роком на семнадцатом году своей жизни. Не могу выразить моей печали никакими словами! Много недель я провел в совершенном затворничестве. Сердечное мое горе, если можно, еще более возросло, когда и мой сын, единственный залог, оставшийся от благословенного нашего союза, вдруг также занемог; к счастью, однако, он вскоре оправился и теперь (1738 г. — Н.П.) здравствует в Киле, доколе Богу угодно будет сохранять его для верных наших подданных. Провидение да умножит лета живота его, дав ему тот покой и возвратив те законные права, которые я утратил вследствие превратности судьбы».

Худ. Антропов Алексей Петрович. Портрет цесаревны Анны Петровны. 1750–1760 гг.

Таганрогский художественный музей

Печаль и переживания, якобы овладевшие герцогом в связи с кончиной супруги, не подтверждаются его поступками: он отдал новорожденного на попечение придворных дам, а когда тот достиг семилетнего возраста, то оказался на попечении офицеров, ранее служивших в прусской армии.

Никакими подробностями о том, как шло воспитание Карла Петера до семилетнего возраста, историки не располагают. Известно лишь, что женщины обучали его французскому языку.

Процесс обучения и воспитания наследника круто изменился, когда он оказался в мужском обществе, укомплектованном офицерами. Их кругозор ограничивался суждениями об экзерцициях (специальных военных упражнениях для обучения солдат строевому делу или владению оружием. — Н. П.), смене караулов. Солдатчина постепенно овладевала сознанием ребенка, и он, подобно взрослым собеседникам, ни о чем не рассуждал с таким воодушевлением, как о ружейных приемах, вахт-парадах и прочей военщине.

Отец не только не препятствовал увлечению сына, но даже поощрял его, полагая, что эта склонность позволит взрослому герцогу отнять у Дании неправое стяжание и отобрать у нее Шлезвиг.

Еще один поворот в жизни Карла Петера был связан со смертью отца, когда он остался круглым сиротой и во власти новых воспитателей, на этот раз двух придворных чинов: обер-гофмаршала Брюммера и обер-камергера Берхгольца. Брюммер, жестокий и столь же грубый, как и невежественный, кроме экзерциций, ничему полезному научить не мог. Вторым воспитателем был назначен бывший камер-юнкер Берхгольц, автор знаменитого «Дневника», который он вел во время своего пребывания в России в 1721–1727 гг. в свите голштинского герцога Карла Фридриха. Его роль в воспитании наследника осталась в тени, его заслонил властный Брюммер. Ко времени своего назначения вторым воспитателем Берхгольц имел чин обер-камергера.

Сведения о том, как шло воспитание и обучение наследника приставленными офицерами, а затем Брюммером и Берхгольцем, мы узнаем из сочинения Штелина, записавшего рассказ самого воспитанника, то есть Карла Петера: «Кавалеры герцога занимали офицерские места в герцогской гвардии. В прочих же маленьких корпусах было несколько офицеров, служивших некогда в прусской армии. Поэтому при дворе только и говорили, что о службе. Сам наследный принц был назван унтер-офицером, учился владению ружьем и маршировке, ходил на дежурство с другими придворными молодыми людьми, и говорил с ними только о внешних формах этой военщины. От этого он с малолетства так к этому пристрастился, что ни о чем другом не хотел и слышать.

Когда производили маленький парад перед окнами его комнаты, тогда он оставлял книги и перья и бросался к окну, от которого нельзя было его оторвать, пока продолжался парад. И потому иногда в наказание за его дурное поведение закрывали нижнюю половину его окон, оставляя свет только сверху, чтоб его королевское высочество не имел возможности смотреть на горсть голштинских солдат. Об этом часто мне рассказывал принц, как о жестоком обращении с ним его начальников, так же, как и о том, что часто по получасу стоял на коленях на горохе, от чего колени краснели и распухали.

Он приходил в восторг, когда рассказывал о своей службе и хвалился ее строгостью. Замечательнейший день в его жизни был для него тот, 1738 г., в который на девятом году своего возраста, он произведен из унтер-офицеров в секунд-лейтенанты. Тогда при дворе с возможной пышностью праздновали день рождения герцога и был большой обед. Маленький принц в чине сержанта стоял на часах вместе с другим взрослым сержантом у дверей в столовую залу. Так как он на этот раз должен был смотреть обед, в котором обыкновенно участвовал, то у него часто текли слюнки. Герцог глядел на него смеясь и указывал на него некоторым из сидевших с ним вместе.

Когда подали второе блюдо, он велел сменить маленького унтер-офицера, поздравил его лейтенантом и позволил ему занять место у стола по его новому чину. В радости от такого неожиданного повышения, он почти ничего не мог есть. С этого времени все мысли его были заняты только военной службой, и его обхождение с пустоголовыми его товарищами стало свободнее. Он говорил им всем „ты“ и хотел, чтобы и они, как его братья и товарищи, также говорили ему „ты“. Но они этого не делали, а называли его, как своего наследного принца, не иначе как „ваше королевское высочество“».

Штелин записал и рассказ своего воспитанника о том, как с ним обращался Брюммер. Из которого следует, что главный воспитатель был совершенно лишен педагогических навыков и единственным средством внушения знаний считал наказание. Даже после приезда в Петербург, когда Карл Петер стал великим князем Петром Федоровичем, Брюммер продолжал жестокое с ним обращение: «С великим князем Брюммер обращался большею частью презрительно и деспотически. От этого часто между ними происходили сильные стычки. Чрез это великий князь, защищая себя, против его иногда несправедливых и неприличных выговоров, привык к искусству ловко возражать и ко вспыльчивости, от которой совершенно похудел… Однажды произошла у него ссора с этим надменным и иногда слишком унижающим новым графом, в Петергофе, в комнате великого князя, в присутствии обер-камергера Берхгольца и профессора Штелина, и дошла до того, что Брюммер вскочил и, сжав кулаки, бросился к великому князю, чтоб его ударить. Профессор Штелин бросился между ними с простертыми руками и отстранил удар, а великий князь упал на софу, но тотчас опять вскочил и побежал к окну, чтобы позвать на помощь гренадеров гвардии, стоявших на часах; от этого профессор удержал его и представил его высочеству все неприятности, какие могут от этого произойти. Но господину обер-гофмаршалу он сказал: „Поздравляю, ваше сиятельство, что вы не нанесли удара его высочеству, и что крик его не раздался у окна. Я не желал бы быть свидетелем, как бьют великого князя, объявленного наследником Российского престола“.

Как видим, воспитание наследника было весьма своеобразным. Оно возбуждало нервную систему, вызывало раздражительность, обидчивость, лживость и мстительность. Не лучшим образом обстояло дело и с обучением. „Для обучения латинскому языку, к которому принц имел мало охоты, был приставлен высокий, длинный, худой педант г. Юль, ректор латинской школы, которого наружность и приемы заставили принца совершенно возненавидеть латынь. Его высочество, который имел способность замечать в других смешное и подражать тому в насмешку, часто рассказывал мне, как этот латинист входил обыкновенно в комнату для урока: сложив крестообразно руки на животе, он с низким поклоном, глухим голосом, как оракул, произносил по складам слова: Bonum diem tibi opto serenissime Princeps, Si …, bene est.“

О нелюбви наследника к латыни свидетельствует его повеление изъять из библиотеки, доставленной из Киля в Петербург, все книги на латинском языке и запрещение впредь их покупать.

Столь же плохо обстояло дело и с обучением Карла Петера закону Божию, но не потому, что наставники не имели должной подготовки, а потому, что в голове мальчика с трудом укладывались догматы двух религий: православной и лютеранской. Стремление голштинского двора обучить ребенка этим догматам имело глубокие причины. Дело в том, что новорожденный мог претендовать с полным на то основанием на три короны: на герцогскую в Голштинии, на королевскую в Швеции и на Российскую в Петербурге. Российский престол он мог занять на том основании, что являлся сыном дочери Петра Великого Анны, следовательно, был внуком знаменитого деда, в честь которого и был назван Петром. Но ребенок мог стать и наследником шведской короны — он был родственником сестры Карла XII Элеоноры. На этот случай ему дали имя второго знаменитого деда — Карла. На этом же основании мальчика и принуждали изучать две веры: православную и лютеранскую, а также два языка — русский и шведский.

Право Карла Петера на российскую корону было зарегистрировано законодательством России, завещанием („Тестаментом“) Екатерины I: „Ежели великий князь (сын царевича Алексея, внук Петра Великого. — Н. П.) без наследников преставится, то имеет по нем цесаревна Анна со своими десцендентами наследовать“. Петр Алексеевич скончался, не достигнув 15 лет, бездетным. Престол должна была в 1730 г. занять Анна Петровна, но она скончалась еще за два года до смерти Петра II. Следовательно, трон должен был занять ее „десцендент“ Карл Петер, но имя двухлетнего ребенка даже не упоминалось верховниками, решавшими судьбу трона, поскольку они намеревались вручить скипетр курляндской герцогине Анне Иоанновне.

В Петербурге находилась еще одна персона, противодействовавшая доступными ей средствами вступлению на российский престол Карла Петера. Это был датский посол при Петербургском дворе Вестфален, считавший, что, если трон займет голштинец, то он непременно использует военную мощь Российской империи для того, чтобы вернуть Шлезвиг.

Суета Вестфалена оказалась бесполезной и ограничилась тем, что он в каждой из депеш стращал датский двор тяжелыми последстиями от воцарения Карла Петера: „Если бы даже исключение голштинского ребенка и принцессы Елизаветы обошлось Дании в сто тысяч рублей или более, то такая горсть денег не имела бы никакого значения в сравнении с той выгодой, которую имеет Дания в случае вступления на Российский престол лица, соответствующего ее видам“. Противодействие вступлению на Российский престол „кильского ребенка“ обошлось Вестфалену в значительно меньшую сумму, чем 100 тысяч рублей, — он тратил мелочь на подкуп подьячих, сообщавших ему сведения о том, как в Верховном тайном совете решался вопрос о престолонаследии. Самую крупную сумму он израсходовал на подарок супруге Голицына богато украшенной шкатулки за то, что Дмитрий Михайлович заверил его, что ни Елизавета Петровна, ни Карл Петер не воссядут на Российском престоле.

Худ. Луи (Людовик) Каравакк. Портрет цесаревны Анны Петровны. 1725 г.

Холст, масло. Государственная Третьяковская галерея, Москва

Избранная верховниками императрицей Анна Иоанновна знала о „Тестаменте“ Екатерины I, считала „кильского ребенка“ опасным для себя соперником и называла его „чертушкой“. Другим свидетельством недоброжелательного отношения императрицы к голштинскому двору был холодный прием в Петербурге обер-егермейстера Бредаля, прибывшего в столицу России в 1739 г. с печальным извещением о кончине Карла Фридриха. Но в Киле посчитали, что окончательно путь к Российскому трону Карлу Петеру был отрезан завещанием императрицы Анны Иоанновны, объявившей в 1740 г. своим преемником грудного ребенка, сына сестры своей Анны Леопольдовны. С этого времени Карлу Петеру перестали внушать православие и обучать русскому языку, голштинский двор возложил все надежды на то, что он займет королевский трон в Стокгольме и поэтому стали прилежно обучать канонам веры лютеранской.

Судьбе, однако, было угодно еще раз изменить будущее Карла Петера — в Петербурге 25 декабря 1741 г. Елизавета Петровна совершила дворцовый переворот в свою пользу. Тридцатидвухлетняя императрица не имела детей и знала о том, что ей было не суждено стать матерью, поэтому в первые же дни была озабочена поисками наследника. Знала она и о том, что ее племянник голштинский принц имел такие же права на русскую корону, как и на шведскую, тоже оказавшуюся вакантной, и поэтому поспешила упредить шведов организацией тайной доставки наследника из Киля в Петербург.

Поспешный и тайный характер операции, которую императрица поручила осуществить майору Николаю Фридриху Корфу, была обусловлена двумя обстоятельствами: во-первых, опасением, что Швеция могла раньше России объявить принца наследником королевской короны; во-вторых, в Петербурге ожидали возможных неприятностей от Дании, интересам которой противоречило и объявление Карла Петера наследником Российского престола.

О степени заинтересованности Елизаветы Петровны в прибытии Карла Петера в Россию можно судить по ее двум к нему посланиям, когда он находился в пути. „Светлейший герцог, — писала императрица 10 января 1742 г., — мой вселюбезнейший племянник, ваше королевское высочество, с каким доброприлагательным нетерпением к себе ожидаю, о том здесь описывать не хочу; токмо чрез сих, нарочно посланных от меня двора нашего служителей намерение вам тем наипаче объявить мое особливое желание, сколько я с беспокойством дожидаться буду приезда Вашего королевского высочества принуждена.

Того ради как для лучшего и скорейшего прибытия, так и для обережения и безопаснейшего продолжения в пути вашего королевского высочества. сих посланных до границы курляндской отправили, которых рекомендуя в милость и призрение вашего королевского высочества. Остаюсь с непременным всегда люблением вашего королевского высочества моего вселюбезнейшего племянника благожелательная и благосклонная тетка Елисавет“.

Второе письмо, явившееся ответом на послание принца из Митавы, еще более, чем первое, отражает нетерпеливое ожидание прибытия наследника в Россию. Императрица призналась, что „с великою приятностью и нетерпением вас к себе ожидаю… и при сем желаю, чтобы без всякого замедления наискорее сюда прибыть соизволили, тем наипаче, что я никакой встречи для приема вашего королевского высочества никого не отправила в том намерении, чтобы не было для сего случая никакой остановки и препятствия“.

5 февраля 1742 г. принц прибыл в Петербург. На радостях Елизавета Петровна в дворцовой церкви отслужила благодарственный молебен, возложила на него Андреевскую ленту с бриллиантовой звездой, а 10 февраля по случаю дня рождения принца был устроен фейерверк и иллюминации. Императрица поселила племянника рядом со своими покоями, что означало ее особенное к нему расположение.

Приезжий удивил окружающих худобой и бледностью. Некоторое разочарование он доставил и своей тетушке. Елизавета Петровна, как известно, не отличалась ни начитанностью, ни образованностью, но тем не менее племянник даже ее удивил дремучим невежеством.

Елизавета Петровна с нескрываемым желанием сразу же объявила бы голштинского принца наследником Российского престола, но тому препятствовал „Тестамент“ Екатерины I, предусматривавший непременное условие — наследник должен был исповедовать православную веру. В итоге перед императрицей стояли две первостепенной важности задачи: подготовить претендента на трон к принятию православия и устранить серьезные пробелы в его образовании и воспитании. Первую задачу должен был решить иеромонах Тодорский, вторую — профессор Яков Яковлевич Штелин. Тодорский занимался с наследником ежедневно 4 часа по утрам русским языком и Законом Божиим.

По свидетельству Екатерины II, усвоение Карлом Петером православия протекало не без затруднений — в разговорах с Тодорским он по большей части обнаруживал отвращение к религии. Он не хотел ни с чем соглашаться, спорил о каждом предмете, и приближенные его часто бывали призываемы, чтоб охладить горячность наследника и пригласить его к более мягким выражениям. Наконец, после многих для себя неприятностей он подчинялся воле императрицы, но, может быть, по привычке или по охоте противоречить Карл Петер неоднократно высказывал, что ему приятнее было бы уехать в Швецию, нежели оставаться в России.

Свидетельства Екатерины II подтвердил саксонский дипломат Пецольд. В депеше от 12 октября 1742 г. он извещал свой двор: „Голштинский двор пренебрегает народом и оказывает явное пристрастие к Франции, которую народ считает своим злейшим и опаснейшим врагом. Молодой герцог и по настоящее время почти ни слова не говорит по-русски, и хотя его недавно стали обучать греко-российскому закону, но как к нему, так и ко всем здешним обычаям, он при всяком случае выказывает столько презрения, что с каждым днем его меньше любят“.

Что касается устранения пробелов в образовании, то этот процесс по времени был более продолжительным, он закончился только в 1745 г., когда наследнику минуло 16 лет.

Воспользуемся пространным повествованием самого Якова Штелина, с немецкой педантичностью поведавшего, как протекал этот процесс.

Худ. Луи (Людовик) Каравакк. Портрет императрицы Елизаветы Петровны. 1750 г.

Холст, масло. Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

„Императрица, заботясь об его воспитании поручила своим посланникам при иностранных дворах прислать ей различные планы воспитания и составить несколько подобных здесь: один их них был составлен статским советником фон Гольбахом, бывшим наставником Петра II, другой профессором Штелиным; последний ей особенно понравился, потому что он specialissime соответствовал именно этому, а не иному другому принцу.

1 июня профессор был представлен молодому герцогу, как его наставник. причем императрица сказала: „Я вижу, что его высочество часто скучает и должен еще научиться многому хорошему, и потому приставляю к нему человека, который займет его полезно и приятно“.

Занятия его высочества с профессором, который должен был находиться при нем все время, до и после обеда, шли сперва с охотою и успехом, молодой герцог, кроме французского, не учился ничему; он начал учиться по-французски у старшего учителя, но, имея мало упражнения, никогда не говорил хорошо на этом языке и составлял свои слова. Сама императрица удивлялась, что его ничему не учили в Голштинии.

Профессор заметил его склонности и вкус и по ним устроил первое занятие. Он прочитывал с ним книги с картинками, в особенности с изображениями крепостей, осадных и иноземных орудий, делал разные математические модели в малом виде, и на большом столе устраивал из них полные опыты. Приносил по временам старинные русские монеты и рассказывал при их объяснении древнюю русскую историю, а по медалям Петра I — новейшую историю государства.

Два раза в неделю читал ему газеты и незаметно объяснял ему основание истории европейских государств и показывал их положение на глобусе; знакомил его с планами, чертежами и проч., рассматривал план комнат герцога и всего дворца с прочими строениями, даже план Москвы вообще и Кремля в особенности и проч.

Когда принц не имел охоты сидеть, он ходил с ним по комнате назад и вперед и занимал его полезным разговором. Через это он приобрел любовь и доверенность принца, который охотнее выслушивал от него нравственные наставления, чем от обер-гофмарщала Брюммера и обер-камергера Берхгольца.

Итак, первые полгода этих занятий во время пребывания в Москве прошли более в приготовлении к учению, чем в настоящем учении. Притом же, при разных рассеянностях и почти ежедневных помехах нельзя было назначить постоянного занятия и строгого распределения учебного времени. Не проходило недели без одного или нескольких увеселений, при которых принц должен был непременно участвовать. Если была хорошая погода, то отправлялись гулять за город, или только покататься по обширной Москве. Это случалось, когда было угодно обер-гофмаршалу Брюммеру, который любил показывать себя публично в народе.

Я сказал ему однажды, отправляясь с ним вместе, не показать ли принцу какую-нибудь фабрику, и не составить ли план этих прогулок, чтобы они приносили ему пользу? Мое предложение похвалили, но не думали никогда исполнять его. Принца возили по всему городу, не выходя никогда из экипажа, и возвращались во дворец…

К разным помешательствам в уроках молодого герцога, с наступлением осени, присоединились уроки танцевания французского танцмейстера Лоде. Сама императрица была отличная и прекраснейшая танцовщица из всего двора. Все старались хорошо танцевать, поэтому и принц должен был выправлять свои ноги, хотя он и не имел к тому охоты. Четыре раза в неделю мучил его этот Лоде, и если он после обеда являлся с своим скрипачом Гойя, то его высочество должен был бросить все и идти танцевать. Это доходило до балетов. Принц должен был с фрейлинами танцевать на придворных маскарадах, хотя он к этому не имел ни малейшей склонности“.

Эта длинная цитата из „Записок Штелина“ нарочито приведена, чтобы читатель убедился, что методика обучения наследника, которой руководствовался профессор, никуда не годится не только с точки зрения современной науки, но и педагогических воззрений того времени: в ней отсутствовала система последовательного усвоения знаний, что порождало несуразную смесь на уроках разнообразных знаний. Следовательно, об основательном овладении знаниями говорить не приходится. Это отметила невеста наследника Екатерина Алексеевна, имевшая возможность лично наблюдать приемы обучения Штелиным своего воспитанника, отзывалась о них, как и о воспитателе, резко отрицательно: „Профессор Штелин, который должен был учить его (великого князя. — Н.П.) математическим наукам и истории, собственно только играл с ним и служил вместо шута… Во внутренних своих комнатах великий князь занимался исключительно военной выправкой нескольких лакеев, которые были даны ему в услужение. Он выводил их в чины и степени, и потом разжаловал, как ему вздумалось. Вообще он был очень ребячлив, хотя ему было уже шестнадцать лет в 1744 году.“

Итак, воспитательный и образовательный процессы голштинца можно разделить на три этапа. В первый из них, продолжавшийся от рождения до семилетнего возраста, он находился на попечении женщин. О нем всего лишь известно, что была попытка обучить ребенка французскому языку. Во второй этап, тоже продолжавшийся семь лет (1735–1742), в роли воспитателя сначала выступали офицеры, ранее служившие в прусской армии, а затем два наставника: обер-гофмаршал Брюммер и обер-камергер Берхгольц. Главный воспитатель Брюммер, человек жестокий, грубый и невежественный солдафон, ничему путному обучить своего воспитанника не мог.

Общую характеристику этого этапа в жизни Карла Петера дала его будущая супруга Екатерина Алексеевна. Она писала, что „молодой герцог наклонен к пьянству, что его приближенные не дают ему напиваться за столом, что он упрям и вспыльчив, не любит своих приближенных и особливо Брюммера; что, впрочем, он довольно живого нрава, но сложения слабого и болезненного. Действительно, цвет лица его был бледен; он казался тощ и нежного темперамента. Он еще не вышел из детского возраста, но придворные хотели, чтобы он держал себя, как совершеннолетний. Это тяготило его, заставляя быть в постоянном принуждении. Натянутость и неискренность перешли от внешних приемов обращения и в самый характер“.

Третий этап в воспитании и обучении существенно отличался от второго. Если во втором этапе Брюммер стремился навязать подопечному свою волю грубыми методами, то новый наставник Штелин, напротив, приспосабливался к капризам воспитанника и беспрекословно их выполнял, что тоже не способствовало развитию у него добродетелей. Что касается знаний, которые должен был усвоить принц, то они были столь поверхностными и несистематическими, что, по признанию самого наставника, быстро исчезли из памяти Карла Петера.

Выше отмечалось, что одновременно с уроками Штелина производились занятия с целью усвоения основ православной веры. Когда герцог выучил катехизис, приспело время его крещения. Оно состоялось в торжественной обстановке в церкви Летнего дворца. Отныне Карл Петер стал именоваться Петром Федоровичем. Одновременно с крещением Петр Федорович был объявлен наследником престола.

Командовала церемониею сама набожная императрица, она показывала наследнику, как и когда надлежало креститься, несколько раз целовала его и проливала слезы умиления. В течение восьми дней двор отмечал это событие празднеством. Если верить очередному донесению Пецольда, то церемония крещения и объявления Петра Федоровича наследником престола у многих представителей дворян и Сената вызвала недовольство „тем, что по такому важному делу вовсе не спросили их мнения“. Даже генерал-прокурору императрица сообщила об этом 16 числа, когда повелела составить манифест и формулу присяги и напечатать их втихомолку и под стражей, угрожая своей немилостью в случае разглашения».

В другом письме, датированном 15 декабря 1742 г., Пецольд высказал свои суждения об отношении наследника к новой вере: «Если, с одной стороны, в самом способе провозглашения найдется не мало заслуживающего порицания, то, с другой стороны, нельзя допустить, чтобы герцог приобрел уже достаточные познания в учение греческой церкви. Так как для обучения его назначили архимандрита, который в молодости был четыре года студентом в Галле, откуда вынес не очень строгие убеждения, то нет сомнения, что он потребовал от герцога поверхностного знания уставов греко-российской церкви.

Из собственных разговоров герцога, которые он ведет со свойственной ему живостью, можно заключить, что он не будет фанатиком в вере, и даже в самый день принятия греко-российского исповедания он выразился в присутствии Ботты и Мардефельда насчет попов: „им обещаещь многое, чего не можешь исполнить“… Чтобы изолировать герцога от внешних внушений, было запрещено впускать к нему кого бы то ни было без присутствия Берхгольца и Брюммера, так что он почти ни шагу не может сделать без позволения их, особенно последнего, имеющего теперь всесильное влияние у императрицы. Долго ли герцог захочет оставаться под такою опекой, в этом многие сомневаются, так как недовольство его строгим гофмейстером дошло уже однажды в Киле до того, что он угрожал ему пустить пулю в голову».

Поспешность с объявлением Петра Федоровича наследником русского престола станет понятной, если учесть, что королевский трон в Швеции тоже стал вакантным. По этому поводу Пецольд доносил 26 ноября 1742 г.: «Как велико было удивление по всему здешнему государству по случаю внезапного провозглашения герцога Голштинского великим князем и наследником престола, так велико… и в настоящее время. Когда узнали, что он и в Швеции также объявлен преемником короны».

В середине декабря 1742 г. в Москву прибыли три депутата от шведских государственных чинов с предложением королевской короны к тому времени объявленному наследником Российского престола Петру Федоровичу. Так как Россия находилась в состоянии войны со Швецией, то прием, устроенный депутатам, не отличался любезностью. Пецольд 8 января 1743 г. доносил: «Депутаты содержатся вроде арестантов под таким строгим надзором, что до сих пор они никому не смели сделать визита, кроме голштинского обер-гофмаршала Брюммера, ибо вице-канцлер сообщил императрице, что все это избрание и самая депутация ничто иное, как комедия». Подобная оценка вице-канцлером приезда в Россию шведских депутатов была обусловлена тем, что русскому двору было известно о том, что в Стокгольме были осведомлены о принятии Петром Федоровичем православия и объявлении его наследником. При таких обстоятельствах притязания шведских депутатов, естественно, были отклонены и они отправились, как ожидали, восвояси.

Попытаемся теперь дать Петру Федоровичу, опираясь на свидетельства современников, общую характеристику. Прежде всего, надлежит отметить, что наследник трех престолов не отличался богатырским здоровьем. Первое свидетельство на этот счет исходит от Екатерины II, внешний вид которого ей довелось наблюдать еще в 1739 г. Столь же невзрачным он выглядел и в тринадцатилетнем возрасте, когда в 1742 г. был доставлен в Петербург бароном Корфом: он, как и раньше, выглядел бледным и изможденным.

Слабый организм принца часто подвергался испытаниям на прочность — он несколько раз был смертельно болен. Первый раз он заболел осенью 1743 г. Характер болезни и ее течение подробно описал Штелин. Приведем выдержки из этого описания: «12 октября замечена необыкновенная слабость в его высочестве… Он не имеет сил и почти аппетита и чувствует часто наклонность к обмороку… Спустя несколько дней после занятий с его высочеством, он совершенно ослабел и почти без чувств упал у стола на руки ко мне и сказал: „Я, право, больше не могу“… В конце октября его высочество не подавал никакой надежды на выздоровление. Он ослабел до крайности и потерял охоту ко всему, что нравилось ему во время болезни, даже к музыке, которую до этого любил слушать… Около вечера все потеряли надежду. Великий князь лежал с полуугасшими глазами и едва хрипел. Ее величество, которая несколько дней была нездорова, скорее прибежала, чем пришла к нему при этом известии. Она так испугалась, видя положение великого князя, что не могла произнести ни слова и залилась слезами… Каждые полчаса приходил камер-лакей с рапортом от придворного хирурга Боонда. Все извещали, что великий князь лежит по-прежнему без движения. Около 5 часов пришел он седьмой раз и объявил, что на лбу великого князя показался крупный пот: при этом известии (доктор) Боергаве вскочил со стула и сказал мне: „Слава Богу, великий князь поправится!“ Об этом известили императрицу, которая спала, не раздеваясь. В придворной церкви отслужили молебен, началось выздоровление. Императрица до нового 1744 г. освободила наследника от занятий.

Не менее тяжелые испытания выпали на долю великого князя и в следующем 1744 г., когда тот заболел тяжелой формой лихорадки, летом, во время путешествия в Киев — расстройством желудка, а осенью по возвращении в Москву — воспалением подреберной плевы, „колотьем в боку“, как отметил Штелин. Больной проводил время в полной изоляции, и императрица посылала к нему для развлечения свою камер-юнгферу рассказывать сказки из „Тысячи и одной ночи“. В ноябре 1744 г. Петр Федорович заболел ветряной оспой. Доктора сразу не могли установить точный диагноз, принимая болезнь то за настоящую оспу, то за корь, то за сыпную лихорадку. Больного на всякий случай и на этот раз изолировали, гоф-курьера, посещавшего князя, каждый раз окуривали, а императрица, выходя из комнаты больного, каждый раз мылась, переодевалась и меняла белье. К концу ноября болезнь стала отступать. Елизавета Петровна в церкви головинского дворца отслужила благодарственный молебен, а 28-го ноября великий князь на маскараде уже танцевал со своей невестой.

Самую тяжелую болезнь Петру Федоровичу довелось перенести в декабре 1744 г. и в январе 1745 г. во время переезда двора из Москвы в Петербург. Наследник был еще достаточно слаб, когда на середину декабря был назначен выезд из Москвы. Сани с великим князем и Брюммером достигли Твери 16 декабря, а 19 благополучно выехали из города. Весь день он чувствовал себя нормально, а к вечеру появилась тошнота, поднялась температура. Доктор Боергаве первоначально объяснил невероятным аппетитом великого князя, когда он „ел за четверых“, а также ухабистой дорогою, но к утру температура спала, и они отправились в путь. Когда они достигли Хотиловского яма, расположенного в 400 верстах от Москвы, состояние Петра Федоровича вновь ухудшилось, его стало лихорадить, сильно повысилась температура. Врачи заподозрили настоящую оспу, больного вновь изолировали, о своих подозрениях они известили Елизавету Петровну, в это время уже прибывшую в Петербург. Она немедленно отправилась в Хотилово и пробыла там до выздоровления племянника. Лишь 26 января 1745 г. она с великим князем появилась в Царском Селе, а в первых числах февраля прибыли в Петербург, где жениха впервые после болезни встретила невеста. О впечатлениях от этой встречи Екатерина II поведала в „Записках“: „Как только нас известили о прибытии императрицы, мы выщли к ней и встретили ее в большой зале между четырьмя и пятью часами, почти в потемках. Несмотря на то, я почти испугалась, увидев великого князя, который очень вырос, но стал неузнаваем: черты лица огрубели, все лицо было еще вспухшим и ясно было видно, что на лице останутся заметные следы. Так как ему от(б)резали волосы, то он был в огромном парике, который еще более безобразил его. Он подошел ко мне и спросил, узнала ли я его. Я пробормотала ему обычную любезность насчет его выздоровления, но на самом деле он стал ужасно дурен“.

Оспа была последней опасной болезнью великого князя. Во всяком случае, источники не выдают информацию о его болезнях. Надо полагать, что, повзрослев, великий князь более не обременял тетку заботами о своем здоровье. Штелин объяснял усиленное сопротивление организма Петра Федоровича болезням „упражнениями с голштинскими солдатами“.

Обратимся теперь к характеристике духовного облика Петра Федоровича. Он полнее всего отражен в двух источниках: в мемуарах Екатерины II и записках Якова Штелина. Оба источника посвящены одному сюжету, но освещают его по-разному как по форме, так и по содержанию. Свойства натуры своего воспитанника Штелин изложил в одном месте, в то время как Екатерина II расположила сведения, характеризующие личность супруга, на протяжении своих „Записок“ в хронологической последовательности. „Записки“ Штелина сосредоточили внимание читателя на оценке черт натуры Петра Федоровича, не подтверждая при этом свои оценки конкретными фактами. Екатерина II, напротив, чаще всего уклоняется от оценок поступков супруга, предоставив это право читателю. Она ограничивается описанием его поступков. Штелин, кроме того, сосредоточил свое внимание на положительных свойствах личности Петра Федоровича, в то время как Екатерина II отмечала в поступках супруга отклонения от нормы.

К отзывам Екатерины II о своем супруге историки традиционно относятся с немалой долей скептицизма на том основании, что она сочиняла свои „Записки“ на склоне лет (не ранее 1783 г.) с целью оправдать насильственное лишение супруга трона, показать его несостоятельность как личности и монарха, подчеркнуть наличие у него множества пороков. Штелин, напротив, обнаруживает в нем немало привлекательных черт характера, хотя не умалчивает и об отрицательных. В этом плане характеристика Штелина выглядит более объективной, чем высказывания Екатерины II о своем супруге.

Приведем несколько примеров. Рассуждая о физическом состоянии наследника, Штелин упрекал докторов в том, что они перенасыщали его лекарствами, и это „скорее ослабляет, чем подкрепляет“ его организм. Но в этой же рубрике он сообщает о пристрастии Петра Федоровича к горячительным напиткам: сначала он употреблял их разбавленными водой, а затем стал пить „по несколько бокалов вина без воды“, в результате расстраивал здоровье — „это никогда не проходило ему даром, и на другой день он чувствовал себя дурно и оставался целый день в шлафроке (домашнем халате. — Н. П.)“.

Оценивая рассудительность наследника, Штелин отметил: „От природы судит довольно хорошо“, но тут же не упустил случая указать на отсутствие широты суждений у своего воспитанника: „привязанность к чувственным удовольствиям более расстраивала, чем развивала его суждения, и потому он не любил глубокого размышления“. Высказывая свое мнение о памяти Петра Федоровича, Штелин на первый план выставлял ее недостатки: „Отличная до крайних мелочей“. После этой оценки сообщал об охоте Карла Петера к чтению книг, правда выборочно, относящихся к путешествиям и военному делу.

Худ. Иоганн Штенглин. Яков Яковлевич Штелин. Гравюра, между 1760 и 1770 гг.

Морозов А. В. Каталог моего собрания русских гравированных и литографированных портретов. М., 1913, Т.4. С. CDLXVIII.

Моральный облик Петра Федоровича под пером Штелина тоже выглядит неоднозначным. С одной стороны, он „не был ханжею, но и не любил никаких шуток над верою и словом Божиим“. А с другой, „был несколько невнимателен при внешнем богослужении, часто позабывал при этом обыкновенные поклоны и кресты и разговаривал с окружающими его фрейлинами и другими лицами. У набожной Елизаветы Петровны подобное поведение наследника, разумеется, вызывало резкое осуждение, и она велела „делать великому князю серьезные наставления“.

Не оставил Штелин без внимания и вероисповедание наследника, отметив, что он был „чужд всяких предрассудков и суеверий“ и в то же время „был более протестант, чем русский“, то есть православный.

В отличие от суждений Штелина, отметившего как положительные, так и негативные черты натуры наследника, Екатерина II сообщила историкам лишь факты, способные вызвать у читателя отталкивающее впечатление.

Односторонность отбора фактов Екатериной II о поведении своего супруга является абсолютно бесспорной. Но такой же бесспорной нам представляется и односторонняя оценка некоторыми историками сообщаемых императрицей фактов — вместо того, чтобы установить их достоверность или вымышленность, сознательную фальсификацию описания событий мемуаристкой, они ограничиваются констатацией того, что они односторонни, следовательно, к ним надобно относиться критически. Между тем историки в большинстве случаев располагают возможностью проверить сообщаемые Екатериной II факты свидетельствами других источников, которые, кстати, не подтверждают ее стремление любой ценой опорочить репутацию супруга.

Если бы Екатерина II живописала не реальные, а придуманные ею события, то совершенно очевидно, что генеральная цель мемуаров (оправдать переворот) не была бы достигнута. Эта мысль настолько элементарна, что доступна любой посредственности, не говоря уже о неординарно одаренной императрице — стать на путь фальсификации при описании событий был равнозначен краху всей ее затеи. Попытаемся проверить достоверность сообщаемых Екатериной сведений о поведении супруга.

Под 1745 г. читаем следующий текст в „Записках“ Екатерины: „Военные забавы, которым он до сих пор предавался тайком, производились теперь чуть ли не в их (воспитателей — Н.П.) присутствии“ и проводил время исключительно в обществе лакеев и предавался ребячеству, удивительному для его возраста, именно играл в куклы“. В другом месте: „великий князь все время проводил со своими лакеями, играя в солдаты, экзерцируя их в своей комнате, или переменяя мундиры по двадцати раз на день“. Это свидетельство подтверждает Штелин в цитированной выше фразе, а также современник Фавье, нарисовавший обстоятельный портрет Петра Федоровича: „Лето он проводит в Ораниенбауме в тесном кругу оставленных ему немцев, которых он называет своими министрами и генералами“.

Екатерина засвидетельствовала, что ее супруг не прекратил игр в солдатики и куклы и десять лет спустя, когда ему исполнилось 27 лет: „В это время и долго после, главною городскою забавою великого князя было чрезвычайное множество маленьких кукол или солдатиков деревянных, свинцовых, восковых и из труту“. О том, что великий князь не прекращал игр в куклы и в солдатики, свидетельствует инструкция Чоглокову, приставленного для присмотра за князем, которому поручалось наблюдать за тем, чтобы к нему не доставлялись куклы и солдатики.

Екатерина под 1752 г. отметила наличие в ящиках, расположенных в его комнате комодов множество „винных бутылок и водочных штофов“. Через четыре года — новое свидетельство, подтверждающее страсть великого князя к горячительным напиткам: он „все более и более предавался пьянству и бражничеству“. Эти заявления императрицы подтвердили Штелин и Фавье.

Екатерина передает слова Петра Федоровича, высказанные ей о своем положении в России и своей судьбе: „… Он чувствует, что не рожден для России, что ни он годен для русских, ни русские для него, и что ему непременно придется погибнуть в России“. Что эта мысль не была придумана императрицей, явствует из свидетельства Фавье: „Никогда нареченный наследник престола не пользовался менее народною любовью. Иностранец по рождению, он своим слишком явным предпочтением к немцам то и дело оскорбляет самолюбие народа и без того в высшей степени исключительного и ревнивого к своей национальности. Мало набожный в своих приемах, он не сумел приобрести доверия духовенства“.

Екатерина назвала великого князя „отъявленным лгуном“. Он не принадлежал к числу лиц, как говорится, храброго десятка, боялся не только раскатов грома, но, и что удивительно, ружейной и пушечной пальбы. Свой страх и трусость он решил компенсировать придуманным им мифом о своих героических поступках в борьбе с неприятелем. Суть его отважных действий в изложении Екатерины выглядит так: „… отец дал ему начальство над отрядом гвардейцев, и после овладения египетским войском, которое бродило в окрестностях Киля и совершало, по его словам страшные опустошения; он передавал подробности этих опустошений, рассказывал, какие хитрости были употреблены им, чтобы окружить египтян, как он дрался с ними и оказывал в этих сражениях чудеса храбрости и ловкости, и как, наконец, захватил и привел египтян в Киль“. Этот миф великий князь рассказывал множество раз, причем во время рассказа распалялся до такой степени, что и сам стал верить в подлинность событий, о которых шла речь.

Эту байку великого князя запечатлел и Штелин, но в отличие от рассказа, записанного Екатериной, о том, как супруг вступил в схватку с египтянами, по Штелину, наследник сражался с датчанами, которых не пленил, а обратил в бегство. Ни Екатерина, ни Штелин не принимали всерьез этот миф и Екатерина даже осмелилась уличить своего супруга во лжи, за что он „страшно рассердился на меня за это, говоря, что я унижаю его во мнении публики и хочу, чтобы его считали лгуном“.

Наконец, еще одно свойство натуры великого князя, которое тоже невозможно отнести к добродетелям, — жестокость. Она с особенной силой проявилась во время очередного увлечения Петра Федоровича, когда он завел псарню и занялся дрессировкой собак. Екатерина вспоминала: „Что же касается до занятий великого князя, которые ни утром, ни днем, ни поздним вечером не давали нам покою, то они состояли в следующем. Он с удивительным терпением обучал нескольких собак, наказывая их палочными ударами, выкрикивая охотничьи термины и прохаживаясь с одного конца двух своих комнат (у него всего их было две) до другого. Как скоро какая-нибудь собака уставала или убегала, он подвергал ее истязаниям, от чего они выли еще громче“. Истязания супруга назвала чрезвычайно жестокими. Однажды она оказалась свидетельницей того, как калмычонок держал маленькую собаку за хвост и „изо всей силы бил бедное животное толстой палкою“.

Жестокое обращение великого князя с собаками стало известно императрице Елизавете Петровне, и она сделала ему наставление „касательно жестокости и нечувствительности к несчастиям людей и мучениям животных“, — так записал Штелин о мерах, принятых императрицей по поводу жестокого племянника».

Два сюжета, упомянутых Екатериной, не нашли подтверждения другими источниками. В этом нет ничего удивительного, поскольку первый из них касался интимных отношений великого князя. Вскоре после приезда будущей супруги в Россию он поделился с нею своей тайной и «сказал мне, что ему всего более нравится во мне, что я — его двоюродная сестра, и что по родству он может говорить со мной откровенно; вслед за тем он мне открылся в своей любви к одной из фрейлин императрицы, удаленной от двора по случаю несчастья ее матери, госпожи Лопухиной, которая была сослана в Сибирь; он мне объяснил, что желал бы жениться на ней, но что готов жениться на мне, так как этого желает его тетка».

В том-то и дело, что подобные откровенности великий князь позволял себе несколько раз. «Через две недели после свадьбы он опять признался мне в своей страсти к девице Корф, императорской фрейлине». В очередной раз великий князь влюбился во время путешествия двора императрицы в Прибалтику: «В Ревеле великий князь временно влюбился в мадам Цедерпарле и по обыкновению не замедлил открыться мне в этой любви».

Еще одно увлечение супруга Екатерина зарегистрировала в 1756 г., когда он поссорился с графинею Воронцовой и влюбился в девицу Теплову, племянницу Разумовского.

Другой эпизод мог быть отмечен кем-либо из окружения великого князя, но никто из них не оставил ни дневников, ни воспоминаний. Да и сама Екатерина II обнаружила описанный ею факт случайно. «Однажды, — рассказывает она, — я вошла в комнату высочества и была поражена представившимся зрелищем. Посередине кабинета, который он устроил себе, прорубивши стену, была повешена огромная крыса. Я спросила, что это значило, и получила в ответ, что крыса эта совершила уголовное преступление и по военным законам подверглась жесточайшему наказанию, что она забралась на бастион карточной крепости, стоявшей у него на столе в этом кабинете и на одном из бастионов она съела двух поставленных на стражу часовых из крахмала, что за это он приказал судить преступницу военным судом, что его собака-ищейка поймала крысу, которую затем повесили с соблюдением всех правил казни и которая в течение трех суток будет висеть на глазах публики для внушения примера».

Думается, что оба странных события, хотя и не подтверждаются другими источниками, вполне укладываются в рамки ребячливого поведения великого князя и не вызывают сомнения в том, что они действительно имели место. Во-первых, невозможно оспорить общее впечатление, вынесенное ангальтцербтской принцессой от знакомства с голштинским принцем во время первых недель пребывания ее в России. «Уже тогда, в это короткое время, я увидала и поняла, как мало он ценил народ, над которым ему суждено было царствовать, что он держался лютеранства, что не любил своих приближенных, и что был очень ребячлив». Во-вторых, по мере взросления великого князя стали отчетливо проявляться различные негативные свойства его натуры.

Ребячливость, проявлявшаяся во многих его поступках, свидетельствовала о том, что он как бы остановился в своем развитии. Знаменитому мемуаристу А. Т. Болотову довелось наблюдать забавы Петра Федоровича с вельможами, когда он стал императором: уподобившись малолетним ребяткам, после обеда «все первейшие в государстве люди, украшенные орденами и звездами, вышли в сад и стали прыгать на одной ножке, а другие согнутым коленом сзади и друг друга валили наземь… Хохот, крики, биение в ладоши раздавались всюду».

А. Т. Болотов, имевший возможность по долгу своей службы бывать часто при дворе и наблюдать поведение императора, отметил наряду с его увлечением детскими забавами такую непривлекательную черту, как страсть к вину. Она не осталась незамеченною и иностранными наблюдателями. Один из них писал: «Жизнь, которую ведет император, самая постыдная: он проводит свои вечера в том, что курит, пьет пиво, и прекращает эти оба занятия иначе, как только в пять утра или шесть часов утра и всегда мертвецки пьяным». Другой иностранец-современник вторит первому: двор в Петербурге приобрел «вид и тон разгулявшейся казармы». Современник — француз Фавье отметил стремление Петра III подражать Петру Великому, причем избрал для подражания не самую привлекательную его черту, а «страсть к горячительным напиткам и в высшей степени безразборчивую фамильярность в обращении».

Если, однако, иностранцы формулировали свои наблюдения в обобщенном виде, то А. Т. Болотов, их конкретизировал, сообщая, что император «редко бывал в полном уме и разуме». Он был «превеликим охотником до англинского пива, выпивал несколько бутылок до обеда и продолжал пить во время обеда и болтал такой вздор и нескладицы, что слушая их, обливалось даже сердце кровью от стыда пред иностранными министрами». В состоянии опьянения император терял контроль над своими поступками и выражениями, произнося оскорбительные слова в адрес окружающих, в том числе и своей супруги.

Самые обстоятельные сведения о том, как Петр Федорович постепенно становился хроническим алкоголиком, сообщает Екатерина II в своих мемуарах, на страницах которых она не менее восьми раз писала о том, что великий князь проявлял повышенный интерес к горячительным напиткам. Отметим, Екатерина II заканчивает свои мемуары 1759 г., когда Петр Федорович был великим князем и должен был остерегаться появления перед императрицей в пьяном виде.

Первое упоминание великой княгини Екатерины Алексеевны о пьянстве супруга относится к 1745 г., то есть к послесвадебному времени, когда «великий князь так наклюкался, что потерял всякое сознание, не мог связать двух слов». Великий князь считал возможным для себя пьянствовать в компании егерей. В 1740-х годах пристрастие Петра Федоровича к пиву и вину, по-видимому, еще не приобрело хронического характера, хотя великая княгиня и отмечала, что ежедневно по вечерам супруг находился в состоянии алкогольного опьянения, иногда до такой степени, «что не знал, что делал».

В 1750-х гг. великий князь предстает человеком с признаками хронического алкоголика. Под 1753 г. Екатерина II отметила: «От него (великого князя. — Н. П.) начало постоянно нести вином и табачным запахом, так что буквально не было возможности стоять подле него близко», а под 1755 г. записала: «Великий князь все более и более предавался пьянству и бражничеству». В 1758 г. великая княгиня отметила состояние алкогольного опьянения в половине третьего ночи.

С вступлением Петра Федоровича на престол все ограничения отпали, и Петру III ничто не препятствовало напиваться до утраты человеческого облика.

Странности в поведении императора можно было наблюдать и во время публичных и торжественных церемоний. Екатерина II в «Записках» писала, что после присяги Петру III, совершенной в церкви, новгородский митрополит произнес речь, обращенную к императору. Тот «был вне себя от радости и оной нимало не скрывал и имел постыдное поведение, не соответствующее ни сану, ни обстоятельствам». Еще более странно Петр Федорович вел себя во время похорон императрицы Елизаветы Петровны, событие, тоже запечатленное Екатериной II: «нарочно отстанет от везущего тела одра» сажен на 30, «потом изо всей силы добежит», так что немолодые камергеры, державшие шлейф его черной «епанчи», отпускали и «ее раздувало ветром», эту «забаву» он повторил несколько раз, она доставляла ему удовольствие.

Совершенно очевидно, что в совокупности подобные поступки наследника трона, а затем и императора вызывали не только недоумение, но и осуждение, они свидетельствовали то ли о ребячестве императора, то ли о его склонности к озорничеству, то ли об отступлении от поведения нормального человека. Поведение племянника существенно повлияло на отношение к нему Елизаветы Петровны: от прежнего восторга и умиления от общения с наследником не осталось и следа; что отметил Фавье: «Тетка остается по-прежнему холодна и неприступна, может быть, вследствие своей слабости, племянник почтителен, но без малейшей нежности и, может быть, из робости, никогда у нее ничего не просит. Они видятся только ради приличия, и между ними нет ни дружбы, ни доверия».

Самый, на наш взгляд, убедительный и обстоятельный отзыв о наследнике престола дал все тот же Фавье: «Никогда нареченный наследник престола не пользовался менее народною любовью. Иностранец по рождению, он своим слишком явным предпочтением к немцам то и дело оскорбляет самолюбие народа и без того в высшей степени исключительного и ревнивого к своей национальности. Мало набожный в своих приемах, он не сумел приобрести доверия духовенства. Если подозрительный нрав императрицы Елизаветы Петровны, а также министров и фаворитов, отчасти и держит его вдали от государственных дел, то этому, утверждают многие, тем более содействует его собственная беспечность и даже неспособность. Вследствие этого он не пользуется почти никаким значением ни в Сенате, ни в других правительственных учреждениях. Погруженные в роскошь и бездействие придворные страшатся времени, когда ими будет управлять государь, одинаково суровый к самому себе и к другим. Казалось бы, что военные должны его любить, но на деле не так. Они видят в нем чересчур строгого начальника, который стремится их подчинить дисциплине иностранных генералов».

Фавье делился своими впечатлениями о Петре Федоровиче, когда тот стал вполне взрослым человеком, то есть когда ему исполнилось 30 лет. Уместно сравнить мнение Фавье с суждением саксонского посланника Пецольда о Карле Петре — Фридрихе, когда ему исполнилось 13 лет и когда он провел в России всего четыре месяца: «Как ни велики были старания призвать в Россию герцога голштинского и как любезно не относится государыня к г. Брюммеру, влияние которого, тем не менее, не велико, молодой герцог остается все-таки не более как гостем. Его не только не знакомят с народом, но и вообще не замечается ни малейшего старания выставить герцога перед народом в благоприятном свете. Я вполне уверен, что умри государыня теперь, его не замедлили бы выслать домой».

Как видим, за годы пребывания в России Петр Федорович сохранил свойства характера и свое место в обществе России почти в неизменном состоянии: в тридцатилетнем возрасте он оставался таким же гостем, как и в тринадцатилетнем, — чувствовал себя не наследником Российского престола, а голштинским герцогом, исповедовал не православие, а лютеранскую веру, наследником, не прошедшим школы подготовки к управлению колоссальной империей. Он оставался чужеродным телом в русском обществе.

Бесспорно, вина отчужденности от России будущего императора лежит, прежде всего, на самом наследнике, не проявлявшем ни желания, ни заботы, чтобы влиться в правящую элиту России и блюсти интересы народа, которым должен был править. Но велика и вина императрицы Елизаветы Петровны, не проявившей должной заботы ни о развитии интеллекта наследника, ни о его подготовке к занятию трона. Похоже, беспечную императрицу вполне устраивал племянник, увлекавшийся экзерцициями, игрой на скрипке, поглощенный заботами о родной ему Голштинии и вследствие этого не представлявший угрозы сместить ее с трона.

Такой представлялась личность Петра Федоровича в ипостаси наследника Российского престола современникам. Неуравновешенным человеком он представлялся и историкам, как дореволюционным, так и советским.

Полностью доверять этому свидетельству Екатерины вряд ли следует, ибо в нем, составленным после переворота, было видно естественное для нее стремление опорочить своего будущего супруга, которого она свергла с престола. Во-первых, вряд ли десятилетняя девочка могла столь глубоко постичь характер мальчика на год ее старше. Во-вторых, в свидетельстве Екатерины улавливаются противоречия: с одной стороны, она приписывает ему страсть к вину, а с другой — утверждает, что взрослые «держали его навытяшке». Если последнее утверждение верно, то тогда сомнительно, что взрослые разрешали ему пить, хотя «и не давали ему напиваться за столом».

Итак, София Фредерика Августа представляется личностью неординарной, но ей была уготована участь быть супругой такого же мелкого владетеля, как и ее отец. Судьба, однако, распорядилась по-иному: она стала супругой не владельца захудалого княжества, а наследника трона Российской империи. Нам остается поведать, как такое случилось.

Елизавета Петровна, как выше было сказано, проявила несвойственную ей оперативность в обеспечении трона наследником и позаботилась о немедленной его доставке в Россию. Пришло время позаботиться о выборе наследнику подходящей супруги, тем более что в 1743 г., когда наследнику исполнилось 15 лет, выбор невесты приобрел актуальность.

В те времена, как, впрочем, и в нынешние, в отношениях между государствами с монархической формой правления огромное значение имели родственные связи между дворами, что, однако, не исключало возникновение между ними военных конфликтов. В России утвердился обычай поиска невест и женихов не внутри страны, а за ее пределами. Обычай этот установил Петр Великий.

Правда, Россия при Петре переживала еще тот период своей истории, когда она еще полностью не преодолела репутации захолустной Московии, и не приобрела устойчивого положения общепризнанной в Европе великой державы, какой пользовались Англия, Франция, Австрия. При подобной ситуации царь довольствовался тем, что женил сына Алексея на сестре супруги австрийской императрицы, дочь Анну выдал за голштинского герцога, одну из племянниц Анну — за герцога курляндского, а другую, Екатерину, за герцога мекленбургского. Что касается младшей дочери Петра красавицы Елизаветы, то ей так и не удалось обрести супруга, хотя ее руки и сердца домогалась толпа женихов.

Нельзя утверждать, что Елизавета Петровна при выборе невесты наследнику престола слепо руководствовалась теми же политическими мотивами, что и ее отец — если бы она следовала его заветам и руководствовалась государственными соображениями, то ее выбор остановился бы на красивой дочери польского короля и саксонского курфюста Августа III Марианне, которую прочил в невесты канцлер Бестужев. Однако придворную петербургскую группировку Брюммера — Лестока, противостоявшую Бестужеву, эта кандидатура не устраивала прежде всего потому, что она была рекомендована канцлером, следовательно, укрепляла его влияние.

За выборами Елизаветой Петровной невесты племяннику Петру Федоровичу пристально наблюдали три пары глаз дипломатических представителей заинтересованных европейских держав при Петербургском дворе: резидента Пецольда и двух посланников — французского маркиза Шетарди и прусского барона Мардефельда. Саксонский резидент Пецольд доносил своему министру: «Так как Франция все еще пользуется здесь расположением, то я просил Лестока сказать мне откровенно, существует ли все еще предположение о браке герцога голштинского (Петра Федоровича. — Н. П.) с французскою принцессой. Хотя он называл этот брак химерой и хотя Брюммер подобным же образом высказался вице-канцлеру, я все-таки вижу в этом одно только притворство — когда придет время, поразят все выбором невесты, как теперь объявление герцога наследником».

Пецольд в данном случае глубоко ошибался, сомневаясь в искренности информации Лестока — действительно у Елизаветы Петровны отсутствовало намерение женить племянника на французской принцессе. Против проекта женитьбы Петра на саксонской принцессе решительно выступали не только внутренние силы России, но и прусский король Фридрих II, считавший, что брачные узы между российским и саксонским дворами лишают его возможности отобрать у Саксонии лакомый кусок территории.

Отметим важную деталь, отличавшую выбор женихов и невест Петром Великим от выбора невесты Елизаветой Петровной. Петр сам выбирал женихов и невест, его дочь внимательно прислушивалась к совету посторонних лиц, каждый из которых считал себя главным виновником выбора кандидатуры, на которой остановился выбор императрицы.

Одним из таких советников был Брюммер, приписывавший себе главную роль в выборе невесты Петру Федоровичу. В письме к матери Софии Фредерики Августы он уверял ее, что «думал дни и ночи, нельзя ли сделать что-нибудь блистательное в пользу голштинской фамилии, теперь цель достигнута. В продолжение двух лет, как я нахожусь при этом дворе, я имел часто случай говорить ее императорскому величеству о вашей светлости и о ваших достоинствах. После долгих трудов, наконец, думаю, я успел, нашел именно то, что пополнит и упрочит совершенно счастье герцогского дома. Теперь надобно, чтобы ваша светлость завершила дело счастливо, мною начатое. По приказанию ее императорского величества я должен вам внушить, чтобы ваша светлость, в сопровождении старшей дочери немедленно приехали в Россию… Чтобы ваша светлость не была ничем затруднена, чтоб вы могли сделать для себя и для принцессы, вашей дочери, несколько платьев, чтоб могли предпринять путешествие без потери времени, я имею честь присоединить к своему письму вексель. Правда, сумма умеренна (10 тыс. руб. — Н. П.), но надобно сказать вашей светлости, что это сделано нарочно, чтоб выдача большой суммы не кидалась в глаза людям, наблюдающим за нашими действами».

Как видим, оба свата выпячивали свои заслуги в выборе невесты Петру Федоровичу. Не отвергая роли сватов, надлежит отметить, что решающее слово принадлежало императрице. Об этом саксонский резидент Пецольд 1 февраля 1744 г. извещал свой двор: «При этом случае мы не можем не заметить, что и это дело о бракосочетании наследника императрица опять решила без предварительного совещания с министрами, как и при объявлении великого князя наследником, из чего можно заключить, что она придерживается того принципа, что внутренние и фамильные дела не подлежат обсуждению ее министров».

Когда выбор императрицы остановился уже на принцессе цербской, Елизавета сообщила об этом вице-канцлеру Бестужеву под условием строжайшей тайны, причем высказала, что ей много говорили об одной французской принцессе, что она думала и о королевско-польской принцессе, но что так как она в конце концов нашла самым лучшим избрать в невесты великому князю принцессу, которая была бы протестантской религии и хотя из знатного, но столь малого рода, чтоб ни связи, ни свита принцессы не возбуждали бы особенного внимания или зависти здешнего народа, то она полагала, что «более всего удовлетворяет всем этим условиям принцесса цербтская, тем более что она состоит уже в родстве с голштинским домом».

На роль свахи претендовал также и прусский король, причем тоже не бескорыстно. Он считал себя инициатором брачного плана, рассчитывал на благосклонное к нему отношение императрицы Елизаветы Петровны и своей услугой, «не вашим выбором, вашей милости двух принцесс, которые, наверное, окажут себя достойными оной».

В конце 1743 г. принцесса получила из Петербурга приглашение прибыть в российскую столицу. В начале января 1744 г. София в сопровождении своей матери Иоганны Елизаветы отправилась в путь. В конце января 1744 г. путешественницы прибыли в Кенигсберг, где Иоганна Елизавета открыла в письме к своей матери цель их поездки в Петербург. Она писала: «В день Нового Года я получила эстафету из Петербурга с приглашением, по приказанию и от имени всероссийской императрицы, отправиться, не теряя времени, с старшею дочерью в место, где будет находиться императорский двор при моем прибытии в Россию. Письмо было снабжено векселем, многими необходимыми наставлениями, предписанием о непроницаемой тайне и о сохранении инкогнито, под именем графини Рейнбек до Риги, где мне разрешено открыть свое имя, чтоб получить назначенную мне эскорту и приписано говорить, как в Риге, так и по прибытии, что я еду лично благодарить е. и. в. за милости, оказанные моему дому, и лично узнать эту прелестную государыню… Прежде всего мне бросилось в глаза существенное обстоятельство, касающееся моей дочери, относительно которого, как я узнала впоследствии, я не ошиблась».

Рига, которой путешественницы достигли 6 февраля 1744 г., была первым городом, столицей Лифляндии, принадлежавшей России. Встреча путешественниц поразила воображение даже видавшей виды Иоганны Елизаветы. Не доезжая до Риги, они были встречены камергером императрицы С.К Нарышкиным, поздравившим от ее имени со счастливым прибытием в Россию.

Гостям была предоставлена роскошная карета. Едва она пересекла реку Двину, как прозвучал залп из крепостных орудий, путешественникам на каждом шагу оказывали внимание и почет кирасиры, караульные, раздавались звуки труб и литавр. В Риге от имени императрицы матери и дочери преподнесли дорогие подарки — собольи шубы. Мать, пораженная небывало роскошной встречей, так ее описала: «Мне все кажется, что я нахожусь в свите ее императорского величества или какой-нибудь великой монархини. Мне и в голову не приходит, что все это для меня, для бедной, для которой в других местах били в барабаны, а в иных и того не делают. Все происходило здесь с таким величием и почетом, что мне тогда казалось, да теперь еще при виде роскоши, меня окружающей, мне кажется, что все это сон».

В столицу империи путешественницы прибыли в сопровождении роскошного кортежа: впереди ехал эскадрон кирасирского полка наследника, за ним императорские сани, на передке которых восседал камергер Нарышкин, шталмейстер двора, дежурный офицер Измайловского полка, а на запятках два камер-лакея; за санями с дамами следовали отряд Лифляндского полка, вице-губернатор и комендант. Завершали кортеж представители лифляндского дворянства, магистрата, депутаты корпораций. Вокруг саней с княгиней и ее дочерью скакали верхом офицеры. Перед въездом в столицу империи кортеж встретил вице-губернатор князь Репнин с придворными, а также военными и гражданскими чинами. Как только цербтская княгиня и ее дочь вышли из саней, раздался залп из пушек Петропавловской крепости.

В Петербурге путешественницам было разрешено остановиться на два дня для отдыха, а также «для изготовления платьев покроя, какой употребляется в стране», а затем отправиться в Москву, где в то время находился двор. Путешествие в Москву тоже было обставлено такой роскошью, предназначавшейся для лиц царской фамилии: на станции их ожидали заранее заготовленные лошади, дворцовые повара готовили для путешественниц трапезу.

Из Петербурга Иоганна Елизавета писала Фридриху II: «Нужно железное здоровье, чтобы перенести трудности путешествия и утомление придворного этикета. Моя дочь счастливее меня в этом отношении; ее поддерживает молодость. Подобно молодым солдатам, которые презирают опасность, потому что они не сознают ее, она наслаждается величием, которое окружает ее».

Из Петербурга цербтская княгиня с дочерью выехала в ночь с 5 на 6 февраля 1744 г., а уже 9-го находилась в 70 верстах от Москвы. В тот же день, в восьмом часу вечера сани с гостями остановились у Головинского дворца в Москве, где их встретили придворные чины, лейб-кампанцы и гвардейские офицеры.

Петр Федорович отвел мать и дочь в покои императрицы, встретившей гостей из Цербста с нескрываемым восторгом. 10 февраля двор отмечал день рождение жениха, именно к этому дню княгиня спешила прибыть в Москву и в этом преуспела.

В памяти Екатерины первые месяцы пребывания в России оставили благоприятные воспоминания. Будущему супругу было 16 лет, ей на год меньше, оба быстро нашли общий язык и будто бы подружились. София Фредерика Августа в первые два года пребывания не придавала значения ребяческим выходкам будущего супруга. Оба они друг к другу проявляли заботу и внимание, в особенности Екатерина, перед глазами которой маячила императорская корона.

Мать и дочь у современников оставили диаметрально противоположные впечатления. Иоганна Елизавета оказалась женщиной вздорной и недалекой, но, тем не менее, любившей находиться в центре внимания окружающих и привыкшая к тому, чтобы ей все беспрекословно повиновались, и по своему легкомыслию отваживалась вмешиваться во внутреннюю жизнь петербургского двора. По прибытии в Россию она вовлеклась в интриги, не учитывая при этом, что интриги двора Российской империи ни в какие сравнения не шли с интригами крошечного Ангальт-цербского княжества — здесь надо было обладать иными свойствами натуры и уметь соизмерять свои силы и возможности с силами противников.

Иоганна Елизавета, как и все представители мелких германских княжеств, была горячей поклонницей прусского короля, с которым по пути в Россию встретилась в Берлине и от которого узнала, что главным его противником, противодействовавшим сближению Пруссии с Россией был вице-канцлер А. П. Бестужев-Рюмин. Она решила оказать услугу своему кумиру и лишить должности человека, определявшего внешнеполитический курс России. Но Бестужев-Рюмин оказался не по зубам Иоганне Елизавете, силы были неравными, вице-канцлер обладал, согласно характеристике дочери, качествами, которых была лишена ее мать.

По прибытии в Москву София Фредерика Августа поставила перед собой две цели: заслужить уважение и любовь императрицы, а также подданных, и с успехом достигла того и другого. К ней были приставлены три учителя: Симону Тодорскому было поручено обучать ее догматам православия, Василию Ададурову — русскому языку, а балетмейстеру Ланге — танцам. С особым усердием она изучала русский язык, его она постигала не только днем, но и в ночные часы, вставая с постели, раздетая и без обуви повторяла слоги и слова. В результате София настолько сильно простудилась, что от высокой температуры стала терять сознание.

6 марта 1744 г. София почувствовала недомогание. Течение болезни она описала сама: «…лихорадочный жар и боль в боку чрезвычайно меня мучили; я стонала и матушка меня бранила за это, требуя, чтобы я терпеливо переносила страдание». Лишь после возвращения императрицы из Троицы она приказала пустить кровь. «Я была между жизнью и смертью 27 дней. Критический день в ее жизни падает на 19 марта, когда больная „много мокроты выкинула“».

«Императрица часто плачет обо мне», — записала София. «Великий князь был в отчаянии во время болезни принцессы». Этот факт отметила и Екатерина в своих «Записках»: «Великий князь как все принимали во мне большое участие».

Иоганна Елизавета полагала, что критическое состояние дочери может завершиться смертью, но больная в минуты просветления решила пригласить не лютеранского священника, а потребовала Симона Тодорского — ее желание было встречено одобрением окружающих. Оба эпизода: причастие православным священником по требованию больной, как и болезнь принцессы, вызванная ее желанием как можно быстрее овладеть русским языком, усилили к ней добрые чувства императрицы и вызвали благосклонность двора, упрочили ее положение в нем, что она сама отметила: «Это значительно расположило в мою пользу как императрицу, так и весь двор».

В апреле 1744 г. София впервые встала с постели, 21 числа в день своего рождения принимала поздравления и присутствовала по этому случаю на парадном обеде. «Полагали, — вспоминала она в „Записках“, — что любоваться во мне было нечем, я исхудала, как скелет, выросла; лицо мое, все черты стали длиннее, волосы лезли, и я была бледная, как смерть».

Болезнь ангальт-цербтской принцессы, как и ее выздоровление, у окружающих вызвали у одних сострадание, печаль, радость, у других диаметрально противоположные чувства: там, где надлежало печалиться, они радовались, а где выражать радость, они пребывали в глубокой печали. Мардефельд доносил королю, что Бестужев-Рюмин «открыто» радовался болезни принцессы. В ожидании ее смерти ликовала саксонская партия, рассчитывая, что в этом случае повысились бы шансы дочери польского короля и саксонского курфюста Марианны стать супругой наследника российского престола.

Мать Софии в письмах к супругу так описывала болезнь дочери: «Императрица, только что возвратившись из путешествия в близлежащий Троицкий монастырь, приняла большое участие в больной, присоединила к лейб-медику великого князя Боергава, племяннику знаменитого голштинского врача, своего личного медика Санхеса и, вопреки протестам матери, приказала пустить кровь, причем сама держала принцессу в своих объятиях и богато одарила больную за ее терпеливость — рана была прикрыта бриллиантовым ожерельем на шею, а великий князь подарил часы, осыпанные рубинами и брильянтами, стоящие от трех до четырех тысяч рублей. Однако польза от кровопускания была не велика — положение больной все ухудшалось, врачи ожидали появление оспы, но, наконец, было открыто присутствие внутреннего нарыва, который был извлечен самою натурою, так что больная, при хорошем уходе, благодаря своему, здоровому сложению, скоро оправилась от болезни, которую доктора приписывают единственно воспалению крови, вызванному трудным переездом».

Иоганна Елизавета продолжала состоять в переписке с прусским королем и информировала его об обстановке в Петербурге. Она, увлеченная интригами, продолжала сообщать Фридриху II секретные сведения, поддерживала контакты с прусским послом Мардефельдом, не подозревая, что ее письма не только подвергались перлюстрации, но их содержание становилось известным Елизавете Петровне.

В келье Троице-Сергиева монастыря состоялась беседа между императрицей и матерью Софии. О чем велась беседа — в точности неизвестно, но, судя по тому, что императрица вышла из кельи возбужденной, а ее собеседница заплаканной, можно с большой долей вероятности предположить, что Елизавета Петровна выговаривала Иоганне Елизавете о ее непристойном поведении и вмешательстве во внешнеполитические дела, которые ее не касались.

Во всяком случае, после этого разговора отношение Елизаветы Петровны к матери Софии резко изменилось, оно стало холодным, императрица стремилась избегать встреч с нею. Но холодность к матери нисколько не отразилась на отношениях к ее дочери, напротив, они укрепились и стали более доверительными.

Чтобы избавиться от пребывания матери в России, императрица решила форсировать события — ускорить обучение Софии православному закону: вместо занятий по два раза в неделю Симон Тодорский стал заниматься со своей воспитанницей по два часа ежедневно. В результате были достигнуты значительные успехи в изучении православного закона. Не менее значительные успехи были достигнуты и в изучении русского языка — в начале мая она уже понимала русскую речь и могла сама составлять несложные предложения. Принятие православного закона было назначено на 28 июня, а на следующий день, 29 июня 1744 г., — обручение.

Перед помолвкой дочь отправила письмо отцу с просьбой разрешить ей эту акцию. Просьба звучит странно, ибо Христиану Августу хорошо была известна цель поездки дочери в Россию. Тем не менее она 3 мая 1744 г. писала ему: «Осмеливаюсь просить Вашей светлости, чтоб попросить у Вас согласие на намерение е. и. в. относительно меня». Далее она заверила отца, что не находит почти никакого различия между верой греческой и лютеранской и этим оправдывает перемену своей религии.

Принятием православия Екатерина Алексеевна нарушила наставление отца Христиана Августа, требовавшего от дочери, чтобы она, выходя замуж, не меняла вероисповедания, но дочь его утешала тем, что лишь внешние обряды весьма различны, но суть догматов близка, и поэтому «надеюсь, — писала она отцу, — я поступила не поспешно, тем более, что после основных начал нашего верования, я точно сообразовалась с инструкциями вашей светлости».

Принятие православного закона совершилось в торжественной обстановке в Головинском дворце в присутствии членов Сената, Синода и высших придворных чинов. По описанию церемонии газетой «Ведомости» принцесса София «ясным и твердым голосом, чисто русским языком, удивившим всех присутствующих, произносила символ веры, не запнувшись ни на одном слове». Отныне София Августа Фредерика стала именоваться Екатериной Алексеевной.

На следующий день состоялась помолвка, сопровождавшаяся новыми пожалованиями: Екатерину Алексеевну велено почитать великою княгинею и титуловать ее императорским высочеством. На этой церемонии тоже присутствовали высшие чины государства и генералитет. 15 июня императрица утвердила штат великой княгини, состоявший из трех камергеров, трех камер-юнкеров и трех гоф-мейстерин.

Принятие православного вероисповедания и помолвка были подготовительными мерами к главному торжеству, к которому двор готовился в течение пяти месяцев, — свадьбе. 16 марта 1745 г. подданные страны специальным указом были извещены о намерении императрицы «сочетание браком совершить в первых числах июля месяца». Указ повелевал, чтобы «все те персоны, которые в первых четырех классах находятся и тогда здесь в Санкт-Петербурге присутствовать будут, такожде и все придворные кавалеры к тому времени свои для такого торжествования и церемонии пристойные и по возможности каждого богатые платья, кареты цугами и прочие экипажи изготовили; так же для сего торжественного случая им, как на платьях, так и экипажах своих золотые и серебренные убранства по возможности же каждого позволяется». Каждой персоне предложено изготовить по одному новому платью, но если кто пожелает, то по два и более. Указ определял и состав служителей, обслуживавших гостей. Персонам первого и второго класса у каждой персоны должны быть по два гайдука, от восьми до двенадцати лакеев, по два скорохода «и кто пожелает, притом еще по два или по одному пажу и по два егеря; а третьего класса персонам иметь у каждой же кареты по шести лакеев и по два скорохода». Более скромный обслуживавший персонал был определен для придворных чинов.

Худ. Антропов Алексей Петрович. Портрет великой княгини Екатерины Алексеевны

Холст, масло. Саратовский государственный художественный музей им. А. Н. Радищева

Указ обязывал участников торжества изготовить не менее одного нового платья. Приобретение всего, что предусматривал указ, требовало огромных затрат наличными. Поэтому другой указ, обнародованный в тот же день, 16 марта 1745 г., предусматривал выдачу всем чинам первых четырех классов «наперед по окладам их жалованья на весь нынешний год».

Так как русский двор не располагал опытом устройства столь пышных торжеств, то русским представителям при иностранных дворах велено добыть и прислать в Петербург описание подобных церемоний за границей. Из Дрездена и Парижа был получен ворох описаний и иллюстраций к ним свадебных церемоний.

Как только вскрылась Нева, в Петербурге появились корабли, нагруженные каретами и дорогими материями для пошива платьев.

Хотя с марта месяца велась лихорадочная подготовка к торжествам, но выяснилось, что предусмотренные указом кареты, платья для персон и экипировка для обслуживающего персонала к первым числам изготовлены не будут. Довелось дважды переносить сроки — на первые числа августа, а затем на 21 августа.

Два обстоятельства принуждали Елизавету Петровну спешить со свадьбой племянника. Одна из них состояла в существовании свергнутого Ивана Антоновича, доставлявшего, как увидим ниже, немало хлопот не только Елизавете Петровне, но и ее приемникам. Императрица уповала на то, что женитьба племянника и ожидание появления наследника укрепит трон и ослабит позицию Брауншвейгской фамилии. Кроме того, свадьба давала повод избавиться от присутствия в столице матери великой княгини, раздражавшей императрицу своим вмешательством во внутреннюю и особенно во внешнюю политику правительства России.

Худ. Георг Кристоф (Христоф) Грот. Великий князь Петр Федорович и великая княгиня Екатерина Алексеевна. 1745(?)

Холст, масло. Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Свадебные торжества действительно начались 21 августа 1745 г. Своей масштабностью и пышностью они поразили население столицы, успевшее привыкнуть к восточному блеску двора Елизаветы Петровны. За три дня до свадьбы по улицам Петербурга разъезжали герольды в латах, под звуки литавр, в сопровождении отряда конной гвардии и извещали жителей о предстоявшем бракосочетании их высочеств. На Адмиралтейской площади сооружались фонтаны, которые во время торжеств будут бить вином, расставлялись столы для угощения народа, в Казанской церкви, где будет проходить венчание, строились специальные, обшитые бархатом помосты. 20 августа с 9 до 11 вечера пушечные выстрелы и звон колоколов извещали население о предстоящей на следующий день церемонии бракосочетания.

Иоганна Елизавета в письме к супругу так описала подготовку невесты в венчанию: после того, как ее в уборной Елизаветы Петровны одели, «императрица надела на голову невесты маленькую брильянтовую корону; волосы ее были напудрены, платье было из великолепного серебренного glace, окаймленного на высоте пол-юбки золотою мишурою. Это украшение, драгоценности, которыми она была покрыта, придавали ей обворожительный вид. Ее немного подрумянили, и цвет ее лица никогда не был прекрасен, как в это время. Ее светло-черные волосы, лоснящиеся, еще более выказывали ее юный вид и придавали прелестям брюнетки нежность блондинки».

Торжества продолжались десять дней: балы сменялись маскарадами, иллюминации дополнялись фейерверками, обеды сменялись ужинами. В последний день торжеств, 30 августа, состоялась единственная в своем роде церемония: ботик Петра Великого был поставлен на галеры и сопровождаемый двумя шлюпками отбуксирован от Петропавловской крепости вверх по реке. За ними следовали корабли, находившиеся в Петербурге. Галера с ботиком сначала пришвартовалась к Александро-Невскому монастырю, где отслужили молебен, а затем направилась к Петропавловской крепости, где императрица в сопровождении молодых отплыла на обветшавший «знаменитый ботик и поцеловала находившееся на нем изображение отца». Торжество завершилось ужином, балом и фейерверком, они, по отзыву матери великой княгини, были «самые веселые, быть может, какие только бывали в Европе». Невеселой была только новобрачная. Она в мемуарах записала: «…Любезный супруг мой решительно не занимался мной, но все время проводил с своими лакеями, играя в солдатики. Я скучала и зевала: мне не с кем было сказать слова».

В том, что кредит Иоганны Елизаветы в глазах императрицы пал настолько, что отразился даже на ее супруге Христиане Августе, явствует из того, что он, будучи отцом невесты, не был приглашен ни на помолвку, ни на свадьбу. Хотя Иоганна Елизавета не уставала ему морочить голову, чтобы он готовился к поездке в Россию. Лгать и изворачиваться ее принуждало стремление внушить супругу мысль, что она пользуется беспредельным уважением императрицы, которое она давно утратила.

Свадебные торжества означали, что цель, ради которой княгиня цербтская сопровождала свою дочь в Петербург, была достигнута. После свадьбы началась подготовка к отъезду Иоганны Елизаветы в Киев. Напомню, после разговора императрицы с цербтской княгиней ее суетливая активность поубавилась и Елизавета Петровна, чтобы не дать повода европейским дворам судачить о размолвке между нею и княгиней, решила щедро ее наградить подарками: ей она велела выдать 50 тысяч рублей, два сундука с китайскими вещами, весомые подарки получили камер-юнкер, фрейлина и даже камер-лакей княгини.

Княгиня выехала из Петербурга 28 сентября 1745 г. Во время прощальной аудиенции у императрицы она «упала к ее ногам и со слезами на глазах просила простить ее, если чем-либо оскорбила ее величество. Императрица отвечала, что теперь поздно уже думать об этом, и прибавила, что, если б княжна была всегда так кротка, это было бы гораздо лучше для нее же самой».

Перед отъездом из России княгиня отправила мужу письмо, свидетельствующее о том, что положение ее дочери после принятия православия и свадебных торжеств значительно укрепилось: «Крайне необходимо, чтобы наша дочь своим поведением, во всем согласном с желаниями императрицы, все более укрепляла себя в ее благоволении. Императрица любит ее, как свое собственное дитя, но злые люди могут многое».

Иоганна Елизавета, как и всегда, крайне преувеличивала свою роль в судьбе дочери. Княгиня, если и способствовала росту авторитета и влияния Екатерины Алексеевны, то не своими советами и неразумным поведением, а тем, что поступки дочери, обдуманные и расчетливые, вызывали у окружающих симпатии, в то время как мать на этом фоне всегда оказывалась в проигрыше.

С отъездом матери великой княгине, оставшейся на чужбине в одиночестве, пришлось выдержать тяжкие испытания в поисках опоры, чтобы устоять против натиска нелепого супруга и приблизить время, когда она сама водрузит на своей голове императорскую корону.

Короче, судьба Софии Фредерики Августы, как и великого князя Петра Федоровича, была решена еще до их встречи — сам факт приглашения ее в Россию означал, что она станет супругой великого князя — возвращение отвергнутой невесты на родину означал скандал и подобный исход встречи Фике с великим князем не устраивал не только Иоганну Елизавету, но и императрицу, избегавшую скандалов.

Симптомы равнодушия к себе великого князя невеста обнаружила, как отмечалось ранее, еще в первые месяцы пребывания в России. Здесь можно повторить то, что дало основание Фике высказаться много десятилетий спустя: «Я видела ясно, что он (великий князь. — Н.П.) расстался бы со мной без сожаления». Не менее ценно и другое признание Фике: «Что касается до меня, то зная его свойства я бы не пожалела его, но к русской короне я не была так равнодушна».

Из приведенных высказываний следует, что брачные узы не могли принести счастья брачующимся: жених покорно исполнил волю тетушки, которую сумела обворожить молодая принцесса, а невеста, по своим способностям далеко превосходившая жениха, была очарована не им, а роскошью двора и могуществом владелицы императорской короны.

Историки не располагают источниками, хотя бы в общей форме отражающими восприятие женихом и невестой прошедших церемоний. Известно лишь, что оба были озабочены выработкой правил поведения, когда они станут супругами. Екатерина решила «не выходить из повиновений матушки и угождать великому князю, который в самом деле был со мною откровеннее, чем с кем-либо, потому что видел, что матушка часто бросалась на меня, когда не могла придраться к нему. Это очень располагало его в мою пользу, и он доверял мне».

Готовился стать супругом и великий князь. Он избрал своим наставником в отношении к своей половине шведского драгуна Ромберга, который внушал ему, «что его жена не смела перед ним пикнуть, не только что мешаться в его дела, что как только она разевала рот, он ей приказывал молчать, что он был глава дома и что мужчине стыдно быть простаком и слушаться жены своей».

Похоже, в дальнейшем будущие супруги вели себя соответственно своим представлениям о роли каждого из них в семье. Екатерина, не по летам рассудительная и умная, решила держать план своего поведения «про себя»: «Я, — вспоминала она, — решилась щадить откровенность великого князя для того, чтобы он, по крайней мере, видел во мне лицо, которому можно доверяться во всем без малейших для себя неприятностей, и в течение долгого времени ему это удавалось». Великий князь, напротив, решил воспользоваться наставлениями и при первой возможности проявить свою власть над будущей супругой… ему стало известно, что невеста проводит много времени в молитвах, что в ее покоях царит благочестие, посчитал это излишней набожностью и обругал ее.

В мае 1745 г., когда императрица велела расселить жениха и невесту в помещениях, расположенных не рядом, а в дальнем расстоянии друг от друга, великий князь заявил, что по этой причине он не может «часто видеться со мной». «Я хорошо чувствовала, как ему мало было до меня дела, и как мало он меня любит».

Время обнаружило противоположный уклад жизни жениха и невесты и глубокие различия в их интересах. Екатерина проводила время в чтении книг, оказавшихся под рукой, среди которых было и немало пустых сочинений. Ей повезло: в Москву, где находился двор, прибыла шведская делегация для приглашения Петра Федоровича на шведский трон, в составе которой оказался ее старый знакомый граф Гелленбург. Этот умный и образованный человек еще во время встречи с принцессой в Гамбурге упрекал ее мать, что она уделяет мало внимания воспитанию дочери — «дитя выше своих лет — что у нее философский склад ума». Гелленбург дал Екатерине разумный совет: «надо питать душу лучшими книгами», авторами которых были Плутарх, Цицерон, Монтескье. Екатерина воспользовалась этим советом и позже признала, что «склад ума моего и души моей образовался под его (Гелленбурга. — Н. П.) значительным влиянием».

По-иному тратил время великий князь, которому в 1745 г. исполнилось 17 лет: он либо «дурачился» со своими лакеями, либо «предавался обыкновенному ребячеству», ранее тайно, а теперь едва ли не в присутствии воспитателей Брюммера и Берхгольца он играл в куклы и в солдатики, то есть предавался развлечениям, «удивительным для его возраста».

В результате Екатерина приобрела знания и развивала свои способности, в то время как Петр Федорович пребывал в ребяческом возрасте и владел весьма скромными сведениями, полученными от наставников.

Екатерина, в результате замужества ставшая великой княгиней, отметила, что великому князю «все равно, тут ли я или нет» и «что ему приятнее было оставаться со своими приближенными», чем с нею. Великая княгиня в своих мемуарах готовила читателя к мысли о необходимости ей иметь фаворита. Она решила подавить чувство ревности к признаниям супруга о любви к фрейлинам одним средством — «не любить его. Если бы он желал быть любимым, то относительно меня это вовсе было нетрудно; я от природы была наклонна и привычна к исполнению моих обязанностей, но для этого мне был нужен муж со здравым смыслом, а мой его не имел». В другом месте она писала: «По приезду моем в Россию и в первые годы нашего брака, если бы человек этот захотел хотя сколько-нибудь быть сносным, сердце мое было бы отверсто ему. Но я видела, что из всех возможных предметов, он обращал на меня наименьшее внимание именно потому, что я была его женой».

Летом 1745 г. новобрачные совершили подобие брачного путешествия — Елизавета Петровна отправилась в Киев для богомолья в Печерском монастыре и велела туда же ехать молодоженам, а также матери Екатерины, которая все же покинула Россию в сентябре того же года.

26 июля кортеж великого князя, его супруги и Иоганны Елизаветы отправился в путь, а императрица с роскошным картежем выехала из Москвы несколько позже. Путешествие, судя по «Запискам» Екатерины, оставило у нее благоприятные воспоминания: «Мы ехали небольшими переездами… Нам было очень весело… Таким образом в конце третьей недели прибыли в Козелец, где провели время до конца августа, а затем отправились вместе с Елизаветой Петровной в Киев, где пробыли две недели».

Худ. Георг Кристоф (Христоф) Грот. Портрет великого князя Петра Федоровича. 1743 г.

Холст, масло. Государственная Третьяковская галерея, Москва

После возвращения в Москву ослабленный путешествием великий князь заболел ветряной оспой в тяжелой форме. Петр Федорович, однако, хоть и медленно, но поправлялся и 15 декабря 1745 г. вместе с двором императрицы отправился из Москвы в Петербург.

В зимние месяцы 1746 г. двор, как и прежде, развлекался разного рода увеселениями. А. П. Бестужев извещал графа Воронцова в январе: «Ныне у нас карневал и маскарадные забавы на основании тех, кои при жизни е.и.в. Петра Великого были, начались таким образом, что в домах первого и второго классов оные в учрежденные к тому дни держатся и где наша всемилостивейшая государыня самодержица, со всею своею высочайшею императорскою фамилиею и придворным штатом находиться изволит, к чему весь генералитет и знатное шляхетство равномерно ж приглашается, так что от трех до четырехсот масок вместе бывает».

Во время одного из таких «карневалов» великий князь простудился и сильно заболел. Императрица была крайне озабочена болезнью племянника и по нескольку раз в день навещала его. Переживания выпали и на долю супруги, которую совершенно не устраивала судьба вдовы, — она тоже проявила заботу о нем частыми к нему визитами. Но как только Екатерина обнаружила, что у супруга дело идет на выздоровление, она заметила, что он «нисколько не заботится о моем присутствии» и предпочитал оставаться со своими приближенными. Это было начало семейного разлада.

В апреле 1746 г. произошло второе событие, усложнившее отношение на этот раз не с супругой, а с самой императрицей. Восемнадцатилетний великий князь жил в комнате, соседствовавшей с покоями Елизаветы Петровны, в которых она принимала фаворита и лиц, пользовавшихся ее особым доверием. Великий князь, вооружившись коловоротом, просверлил несколько дыр, в которые разглядывал, что происходит в комнате тетушки, причем подсматривал не только сам, но и приглашал утолить любопытство присутствовавщих, в том числе и супругу, которая категорически отказалась принять приглашение.

Поступок великого князя стал известен императрице, и его нескромность вызвала у нее такой гнев, что она использовала множество оскорбительных слов в его адрес и напомнила, кому он обязан своим нынешним положением. После этого эпизода Елизавета Петровна решила усилить контроль за поведением племянника, а затем и Екатерины, приставив к ним для присмотра супругов Чоглоковых. Эта пара, по мнению императрицы, способна была стать образцом для великокняжеской четы, поскольку слыла блюстительницей семейного очага — хранительницей его считалась супруга, беспредельно влюбленная в своего мужа. Другим поводом для присмотра над молодоженами было отсутствие у Екатерины признаков, что она в скором времени родит наследника или наследницу — истек год после свадьбы, а Екатерина не давала императрице оснований для радости.

В результате 10 мая 1746 г. вице-канцлер А. П. Бестужев представил Елизавете Петровне две инструкции: одна из них предназначалась для «знатной дамы», главная задача которой состояла в строгом соблюдении условий, могущих способствовать приращению великокняжеской семьи. На нее возлагалась обязанность наблюдать «брачную поверенность между обеими императорскими высочествами». Даме также поручался присмотр за нравственностью Екатерины, для чего надлежало всегда «неотступно за нею следовать» и пресекать ее фамильярность с придворными кавалерами, пажами и лакеями, а также возможность передачи через нее разного рода записок, устных поручений и прочее.

В одном из пунктов инструкции виден интерес ее составителя к личности великой княгини — он, будучи человеком проницательным, обнаружил в ней склонность к интригам, поэтому ей было запрещено вмешиваться «в здешние государственные или голштинского правления дела». Переписываться с иностранными корреспондентами разрешалось ей через коллегию иностранных дел, в которой сочинялись письма, а Екатерине оставалось лишь поставить под ними свою подпись.

Отдельная инструкция предназначалась для Чоглокова, которому поручалось наблюдение за поведением великого князя. Она представляет немалый интерес, поскольку в ней поручено пресекать обнаруженные в нем недостатки в поведении, компрометирующие великого князя. Перечень запретительных мер подтверждает наличие в его поведении пороков и других дурных поступков, которые надлежало Чоглокову искоренять твердой рукой. Ему предписывалось соблюдать во время церковной службы благоговение и благолепие, «гнушаясь всякого небрежения, холодности и индеферентности», и отдавать почтение членам Синода и всем духовным лицам. Наличие этого пункта в инструкции свидетельствует о продолжавшемся непристойном поведении великого князя во время церковной службы и о его пренебрежительном отношении не только к рядовым церковнослужителям, но и к членам Синода.

Пункт второй инструкции дает представление о состоянии здоровья великого князя, которое «при нежном его состоянии легко опасению подвержено». Отсюда требование слушать наставления «лейб-медикусов» относительно рациона питания в теплую и холодную погоду. Существенно отличаются пункты инструкции, определяющие отношения между супругами. Если великой княгине надлежало вести себя так, чтобы «сердце его императорского высочества совершенно к себе привлекла каким бы образом с ним в добром состоянии жить», то наставнику великого князя надлежало следить, чтобы «в присутствии дежурных кавалеров, дам и служителей, коль мне меньше при каких посторонних что-либо запальчивое, грубое или пристойное словом или делом случалось». Наличие этого пункта тоже означало, что Петр Федорович в отношении к супруге уже через год после свадьбы проявлял грубость и произносил непристойные слова.

Из содержания инструкции Чоглокову следует, что она исключает всякие сомнения в сохранении пристрастия великого князя к детским забавам и к отклонениям в отношении с окружающими. Наставник должен был «всемерно препятствовать чтению романов, игре на инструментах, общению с егерями, солдатами или иными игрушками». Запрещалось доставлять в покои Петра «бездельные вещи: палатки, ружье, барабан или иные игрушки». В инструкции подчеркнуто, что иностранные наблюдатели подтверждали наличие у наследника престола недостатков, отмеченных инструкцией Н. Н. Чоглокову. Французский дипломат доносил своему двору в 1746 г.: наследник «склонен к вину, водится с людьми пустыми и его главная забава — кукольный театр». В следующем году прусский посланник извещал своего короля: он, посланник, сомневается, что великий князь когда-либо будет царствовать из-за слабого здоровья и поведения; «русский народ так ненавидит великого князя, что он рискует лишиться короны даже в том случае, если бы она естественно перешла к нему со смертью императрицы». У Фридриха II, никогда не общавшегося с Петром Федоровичем и пользовавшегося информацией своих послов и сведениями, исходившими от иноземных дворов, тоже сложилось нелестное впечатление о наследнике русского престола. В 1752 г. он отозвался о нем так: «Великий князь чрезвычайно неосторожен в своих речах, по большей части в ссоре с императрицей, мало уважаем, вернее сказать, презираем народом и слишком уже занят своей Голштинией». Аналогичное мнение высказал французский посол Лопеталь в 1757 г.

Наличие соглядатаев в той или иной мере сдерживало свободу действий великокняжеской четы, особенно Екатерины. Супруги, постигнув слабости своих надзирателей, находили средства усыплять их бдительность. Так, Екатерина, которой запрещено было кому бы то ни было писать письма, ухитрилась-таки через заезжего кавалера получать письма от матери и отправлять через него ответы. Хранительница «брачной поверенности» Чоглокова следила за каждым шагом Екатерины и готова была пресечь любую ее попытку завести любовника. Но шли годы, желанный продолжатель рода не появлялся на свет. Не помогло даже выраженное императрицей через Чоглокову недовольство бездетностью Екатерины, которую она считала причиной семейной трагедии.

Чоглокова, то ли сама проникшись заботой об интересах государства, то ли получив соответствующее наставление от Елизаветы Петровны, то ли, наконец, вкусив сладость измены супругу, завела разговор с великой княгиней о необходимости завести любовника. Если верить мемуарам Екатерины, то в 1753 г. якобы Марья Симоновна спросила у нее, кому из двух возможных кандидатов она отдает предпочтение: Сергею Салтыкову или Льву Нарышкину. Для великой княгини этот вопрос был риторическим, ибо она уже несколько месяцев находилась в интимной связи с Сергеем Васильевичем Салтыковым.

Что касается Чоглокова, супругам и их кампании без труда удалось усыплять его бдительность. Дело в том, что он питал страсть к сочинительству виршей. Проведав об этой слабости надзирателя, великокняжеская чета и ее окружение без удержу хвалили талант Чоглокова и просили сочинить стихотворения на заданную тему. Чоглоков с удовольствием выполнял просьбу, садился в углу комнаты и самозабвенно погружался в рифмование слов, отключаясь от наблюдения над происходившим вокруг него. Присутствовавшие пользовались этим и вели себя так, будто надзиратель отсутствовал.

Чета Чоглоковых не выдержала репутации образцово-показательной семьи — первым нарушил супружескую верность ее глава. Когда кто-то из доброхотов шепнул Чоглоковой о том, что супруг изменяет ей, то, будучи безумно влюбленной в него, долго не верила, но когда убедилась в достоверности информации, в отместку сама решила ему изменить.

Великая княгиня Екатерина так ловко обставила свои интимные связи с Сергеем Салтыковым, что великий князь пребывал в полном неведении относительно ее поведения. Она поместила следующую запись разговора, якобы состоявшегося у девицы Марьи Шафировой с великим князем. Он несколько раз говорил ей: «Сергей Салтыков и жена моя неслыханным манером обманывают Чоглокова. Он влюблен в великую княгиню, а она терпеть его не может. Сергей Салтыков сдружился с Чоглоковым и уверяет его, будто ухаживает за моею женою для самого него, между тем как ухаживает для самого себя; а она терпит Сергея Салтыкова, потому что с ним ей весело и пользуется им, чтобы делать из Чоглокова что ей угодно; на самом деле она смеется над ними обоими. Я должен разуверить бедного Чоглокова; мне жалко его. Я открою ему правду, и тогда он увидит, кто настоящий друг ему, я или моя жена».

В 1754 г. Екатерина Алексеевна родила, наконец, сына, нареченного Павлом. Придворные острословы шептали, что наследника следует называть не Павлом Петровичем, а Павлом Сергеевичем. Тем не менее, Елизавета Петровна на радостях подарила великой княгине 100 тысяч рублей. Супруг посчитал себя несправедливо обойденным и тоже потребовал награды. Так как казна была пуста, то 100 тысяч заимствовали у великой княгини и передали их ее супругу. Что касается Салтыкова, то его сочли необходимым отлучить от двора: сначала его отправили в Стокгольм с извещением о рождении наследника, а затем посланником в Гамбург, где он прославился ловеласом.

Великая княгиня оставалась без фаворита недолго — при посредничестве английского посла Уильямса это место занял секретарь посольства 22-летний красавец Понятовский. Обзавелся фавориткой и великий князь, правда, лет на десять позже, чем великая княгиня. Ею оказалась племянница вице-канцлера Михаила Воронцова — Елизавета. Источники сообщают о ней скупые сведения, но единодушны в оценке ее внешности, отнюдь не привлекательной.

Первые сведения о Елизавете Воронцовой находим в мемуарах Екатерины II, сообщавшей, что императрица Елизавета Петровна «взяла ко двору двух графинь Воронцовых», дочерей графа Романа. «Старшей Марии было в то время около 14 лет. Она поступила в число фрейлин императрицы. Младшую Елизавету, одиннадцати лет, отдали мне. Это была девочка очень невзрачная, оливкового цвета лица и до чрезвычайности нечистоплотная». Под 1754 г. читаем следующую запись Екатерины II: «..великий князь соскучился по моим фрейлинам; по вечерам ему не за кем было волочиться и потому он предложил проводить вечера у меня в комнате. Тут он начал ухаживать за графиней Елизаветой Воронцовой, которая, как нарочно, была хуже всех лицом». Позже Екатерина отметила, что «с неудовольствием убедилась, что действительно графиня Елизавета Воронцова может сделаться любимицей». О ее непривлекательной внешности писал Фавье: «У Воронцовой две сестры красавицы, но он (великий князь. — Н.П.) предпочел ее (Елизавету. — Н.П.), безобразие которое не искупается ни хорошим сложением, ни белизной кожи. Даже великая княгиня и та довольна этой дружбой, к упрочению которой сама немало содействовала, так как не придает ей никакого значения. Девица эта, впрочем, не лишена ума и при случае, конечно, смогла бы воспользоваться своим положением, если б на то представилась хоть малейшая возможность».

Самую суровую оценку фаворитки Петра III дал М. М. Щербатов. Правда, она относится ко времени, когда Петр Федорович стал императором. «Имел государь любовницу, дурную и глупую, Елисавету Романовну Воронцову. Но, взошед на престол, он доволен не был, а вскоре все хорошие женщины под вожделение его были подвергнуты. Уверяют, что тогда бывший прокурор подвел падчерицу свою; и уже помянутая мною выше К.К., была привожена к нему на ночь Львом Александровичем Нарышкиным, я сам от него слышал, что бесстыдство ее было таково, что когда по почевании ночи он ее отвозил домой по утру рано и хотел для сохранения чести ее, и более, чтобы не учинилось известие о графине Елизавете Романовне, закрывши гардины, ехать, — она, напротив того, открывая гардины, хотела всем показать, что с государем ночь переспала».

В эту внешне безобразную девицу Петр Федорович был не просто, а безумно влюблен и, будучи человеком капризным, вспыльчивым и своенравным, терпел от нее оскорбления. Однажды во время сильной ссоры Елизавета Романовна назвала Петра III не императором, а простым мужиком. С горя Петр велел заточить фаворитку и ее родителей в крепость, но поддался уговорам супруги и канцлера освободить их.

Худ. Лосенко Антон Павлович. Портрет великого князя Павла Петровича в детстве. 1763 г.

Холст, масло. Государственный музей-заповедник «Гатчина»

Выбор фаворитки великим князем действительно выглядит странным — он как бы пренебрегал красавицами и удовлетворялся внешне непривлекательными девицами. Он, например, был влюблен в герцогиню курляндскую, о внешности которой Екатерина II дважды отзывалась не с похвалой: она «…была мала ростом, дурна лицом, горбата». В другой раз Екатерина назвала ее уродцем.

Выбор фаворитки Петром Федоровичем вызвал глубокое удивление и у А. Т. Болотова. Мемуарист впервые увидел Елизавету Романовну, когда она была фавориткой императора, то есть в 1762 г. По его словам, она была «толстая и такая дурная, с обрюзшей рожей» девицей, что вызывала недоумение, как мог в нее влюбиться Петр III. Она была «такова, что всякому даже смотреть на нее было отвратительно и гнусно».

Н. И. Панин: «Его (императора. — Н.П.) была любимицей девица Воронцова, была некрасива, глупа, скучна и неприятна».

О том, сколь прочно фаворитка владела сердцем и привязанностью императора, свидетельствует три факта. Два из них зарегистрировал Мерси в февральской депеше: «Личное поведение государя с каждым днем становится страстнее и вспыльчивее, он дает гневу овладеть собой даже относительно фаворитки своей девицы Воронцовой, и несколько дней тому назад он так сильно рассердился на нее, что чуть не прогнал ее ночью из ее покоев, но так как его сильный гнев обыкновенно длится недолго, то на другое утро последовало примирению». В конце февраля император выразил благосклонность к фаворитке пожалованием ей 4800 зажиточных крестьян. Третий факт относится ко времени, когда Петр III лишился трона и просил бывшую супругу разрешить ему выехать из России в Голштинию среди ему самых близких, как он полагал, личностей, о которых он хлопотал, чтобы они были отпущены вместе с ним. Надо полагать, что Петр Федорович перед тем, как начать свои хлопоты, получил согласие генерал-адъютанта Гудовича и графини Воронцовой отправиться с ним в Голштинию.

Любопытные сведения о Елизавете Романовне сообщил датский посланник Гекстгаузен в депеше от 25 января 1762 г.: «Четыре дня, как император снова в ссоре с m-lle Воронцовой; она дуется на него, прикидывается больной и делает вид, что она в отчаянии от ревности, которую она будто бы воспылала к одной из фрейлин Чоглоковой (кузина покойной императрицы довольно красивая лицом, но горбатая), за которой его величество сильно ухаживает. Все это со стороны m-lle Воронцовой одно притворство: она желает убедиться в своей власти и надеется такими хитростями вернуть себе императора; но так как она безобразна и глупа, то может ошибиться и достигнет того, что император, склонный к дурному расположению духа совсем ее бросит». Однако фаворитка достигла цели — Петр сдался и протянул руку для примирения, вызвал отца фаворитки и упрекал его «за смехотворную ревность дочери» и велел ее «образумить и заставить, по прежнему, угождать ему».

Чем занималась великая княжна и великий князь в течение тех долгих лет, когда их супружеская жизнь ограничивалась формальными обязанностями? Каждый из супругов жил своими интересами и пристрастиями, а иногда различия между этими интересами и пристрастиями не сглаживались, а, напротив, углублялись.

Великий князь, несмотря на то, что его возраст приближался к 30 годам, не утратил интереса к детским забавам. «В это время и долго после (до середины 1750-х годов. — Н.П.), — вспоминала Екатерина II, — главной городской забавой великого князя было чрезвычайное множество маленьких кукол или солдатиков… Он расставлял их на узеньких столах, которыми загромождал целую комнату, так что между столами были узкие мелкие решетки, а к ним привязаны шнурки, и если дернуть за шнурок, то медные решетки издавали звук, который по его мнению, походил на беглый ружейный огонь. Он с чрезвычайною точностью каждый придворный праздник заставлял войска свои стрелять ружейным огнем. Кроме того, он ежедневно брал с каждого стола по несколько солдатиков, назначенных выстукивать известные часы… На таком параде он присутствовал в мундире, сапогах, шпорах, в крагене и с шарфом; лакеи, которых он удостаивал приглашением на эти экзерциции, также были обязаны являться во всей форме».

В летние месяцы великий князь развлекался не оловянными, деревянными, свинцовыми и восковыми, а настоящими солдатами и офицерами, специально выписанными им из Голштинии. В подаренном ему императрицей Ораниенбауме он велел соорудить игрушечную крепость, в которой устраивал сражения и экзерциции.

У великого князя появилось еще одно новое занятие: он закупил на тысячу рублей книг — лютеранских, молитвенников и сочинений о похождениях разбойников. Легкое чтиво, разумеется, не наполняло великого князя знаниями и не расширяло его кругозор. Ночные часы он проводил в обществе Елизаветы Романовны, которая с каждым годом усиливала на него свое влияние.

Великая княгиня в эти годы оказалась на положении изгоя и вынуждена была коротать время за чтением серьезной литературы, обучаться искусству верховой езды и изо всех сил старалась завоевать симпатию двора. Постепенно втягиваясь в придворные интриги, она усиливала приятельские отношения с двумя графами: Бестужевым-Рюминым и Апраксиным, поддерживая их в борьбе с кланами Шуваловых и Воронцовых. Любовные утехи она стремилась не рекламировать.

Надлежит отметить, что отношение Елизаветы Петровны к великокняжеской чете, после того как великая княгиня родила наследника, заметно охладело. Причем причины охлаждения императрицы к племяннику принципиально отличались от причин охлаждения ее к Екатерине. По мере того, как племянник взрослел, императрица убеждалась в его ограниченности, и общение с ним раздражало ее. Отрицательно сказывалось на отношении Елизаветы Петровны к племяннику и его слепое поклонение Фридриху II, которое он проявлял с детских лет и которое в годы Семилетней войны, хотя он его и не рекламировал, было всем известно. Екатерина II приводит мнение императрицы о племяннике: «Она очень хорошо знала его и уже с давних пор не могла провести с ним менее четверти часа без огорчения, гнева или даже отвращения к нему. У себя в комнате, когда заходила о нем речь, она обыкновенно заливалась слезами и жаловалась, что Бог дал ей такого наследника, либо отзывалась об нем с совершенным презрением и нередко давала ему прозвища, которых он вполне заслуживал. У меня на это есть прямые доказательства»: в записках к Ивану Шувалову, к графу Разумовскому она отзывалась о великом князе так: «Проклятый мой урод — черт его возьми».

Худ. Антропов Алексей Петрович. Портрет Елизаветы Романовны Воронцовой. 1762 г.

Холст, масло. Государственный исторический музей, Москва

В отличие от великого князя, его супруга не могла вызвать у императрицы опасений относительно ее интеллектуальных способностей. Тем не менее, поведение племянницы вызывало у нее подозрительность, связанную с позорным отступлением фельдмаршала Апраксина после блистательной победы русских войск под Егерсдорфом. Во время Семилетней войны Апраксин был снят с должности и оказался под следствием, а его приятель и покровитель Бестужев-Рюмин в опале — под домашним арестом. Кланы Шуваловых — Воронцовых торжествовали победу.

Следствие над Апраксиным среди его бумаг обнаружило три письма к великой княгине. Содержание их оказалось безобидным и не дало оснований для преследования Екатерины Алексеевны. Куда опаснее для нее были документы, хранившиеся у Бестужева-Рюмина. Но канцлер, находясь под домашним арестом, сумел запиской известить великую княгиню, что он сжег все документы, компрометирующие его и ее. Великая княгиня почувствовала себя в безопасности и получила возможность отпираться от всех обвинений, что она с успехом и выполнила.

В сложившейся ситуации великая княгиня предприняла обдуманный в деталях смелый шаг, из которого она, зная характер императрицы, рассчитывала восстановить ее прежнее к себе отношение. Она отправила императрице письмо с жалобами на свою горькую судьбу: супруг забыл о ее существовании, у императрицы она утратила доверие, ее приближенные постоянно подвергаются преследованиям. Письмо заканчивалось двумя просьбами: отпустить ее на родину и как можно скорее дать ответ на просьбу.

Елизавета Петровна, как известно, не утруждавшая себя деловыми заботами, на этот раз, получив письмо, тут же его прочитала, поняла, что отъезд великой княгини нанесет непоправимый урон ее репутации сердобольной императрицы, что в европейских дворах осудят ее отношение к супруге племянника, отреагировала на письмо мгновенно: она пригласила великую княгиню к себе на беседу вечером того же дня. Как скоро императрица появилась в своих покоях, великая княгиня по собственному признанию, «упала к ней в ноги и со слезами настоятельно просила отпустить ее домой. Императрица хотела поднять меня, но я осталась на коленях. Она мне показалась более огорченной, чем разгневанной».

— Как же мне отпустить тебя? Вспомни, что у тебя есть дети.

— Дети мои у вас на руках и им нигде не может быть лучше, я надеюсь, что вы их не покинете.

— Что же сказать обществу, по какой причине я тебя удалила?

— Ваше императорское величество, объявите, если найдете приличным, чем я навлекла на себя вашу немилость, но и ненависть великого князя.

— А чем же ты будешь жить у своих родственников?

— Тем же, чем жила прежде, когда не имела чести жить здесь.

— Твоя мать в бегах, она принуждена была удалиться из дома и отправиться в Париж.

— Я знаю об этом и что король прусский преследует ее за излишнюю приверженность к русским интересам.

Тут императрица во второй раз приказала мне встать и я повиновалась. Она задумалась и отошла от меня в сторону.

— Бог мне свидетель, как я об тебе плакала, когда ты была при смерти по приезде твоем в Россию; если б я тебя не любила, я тогда же отпустила бы тебя.

Я поняла, что императрица хотела мне дать знать этим, что я напрасно говорю, будто я у нее в немилости. В ответ на это, я поблагодарила ее величество за все милости и благодеяния, которые она мне после и тогда оказывала, прибавив, что воспоминания о них никогда не изгладятся в моей памяти и что я всегда буду считать величайшим несчастием в моей жизни то, что навлекла на себя ее немилость.

— Ты чрезвычайно горда; вспомни, как однажды в Летнем дворце я подошла к тебе и спросила, не болит ли у тебя шея, потому что я видела, что ты мне едва поклонилась; ты не захотела мне поклониться как следует из гордости.

— Боже мой! Неужели ваше величество думаете, что мне когда-нибудь могло придти в голову гордиться перед вами? Клянусь вам, что я никогда даже не подозревала, чтобы этот вопрос, который вы мне сделали четыре года тому назад, мог иметь подобное значение.

— Ты воображаешь, что нет на свете человека умнее тебя.

— Если бы я так думала, то настоящее положение мое и самый разговор этот мог кажется вывести меня из подобного самообольщения, потому что я по глупости моей до сих пор не умела понять того, что ваше величество изволили сказать мне четыре года тому назад.

В разговор вмешался князь.

— Она чрезвычайно зла и черезчур много о себе думает.

— Если вы говорите это обо мне, то я очень рада случаю сказать вам в присутствии вашего императорского величества, что я действительно зла против тех, которые советуют вам делать несправедливости, и действительно стала высокомерной, потому что ласковым обращением ничего не добилась, а только навлекла на себя вашу неприязнь.

— Ваше величество, сами видите из слов ее, как она зла.

— О, ты не знаешь, что она мне рассказывала о твоих советчиках и о Брикдорфе по делу того человека, которого ты велел арестовать.

— Вот этого анекдота я не знал, он очень хорош и доказывает ее злость.

— Любопытно знать, чем извинить его за эти сношения с государственным арестантом.

— Ты вмешиваешься в многие дела, которые до тебя не касаются; я не смела это делать во время императрицы Анны. Как, например, осмелилась ты посылать приказания фельдмаршалу Апраксину?

— Никогда мне не приходило и в голову послать ему приказания.

— Как ты можешь запираться в переписке с ним, твои письма вот там на туалете. Тебе запрещено писать.

— Правда, я писала без позволения, и прошу за то простить меня, но так как письма мои здесь, то из этих трех писем ваше величество можете увидеть, что я никогда не посылала ему приказаний, но в одном письме передавала ему, что говорят об его поступках.

— Зачем же ты писала ему об этом?

— Затем, что я принимала в нем участие и очень любила его. Я просила его исполнить ваши приказания. В двух остальных письмах, в одном я поздравляла его с рождением сына, а в другом с новым годом.

— Бестужев говорит, что было много еще писем.

— Если Бестужев говорит это, он лжет.

— Хорошо же, так как он обличает тебя, то я велю попытать его.

— По самодержавию власти своей вы может делать все, что нужным сочтете, но я все-таки писала Апраксину только эти три письма.

После этого диалога мемуаристка внесла в свой текст следующую оговорку: «Я передаю замечательнейшие места этого разговора, оставшиеся в моей памяти, всего передать невозможно, так как разговор продолжался по крайней мере полтора часа».

Разговор закончился безрезультатно — императрице так и не удалось отговорить великую княгиню от намерения уехать домой. Но Екатерине все же удалось уловить ее благосклонное к себе отношение. На прощание Елизавета Петровна вполголоса сказала Екатерине: «У меня много еще о чем поговорить с тобою, но теперь я не могу, потому что не хочу, чтобы мы еще больше рассорились». Глазами и головою она мне показала, «что не хочет говорить при других». Екатерина шепотом ответила: «Я также не могу говорить, хотя мне чрезвычайно хотелось бы открыть вам мою душу и мое сердце».

Можно ли положиться на точность передачи Екатериной беседы с Елизаветой Петровной? Думается, в этом диалоге ответы племянницы на вопросы императрицы выглядит сильно похвальными — она предстает блестящей полемисткой, находчиво и убедительно парировавшей вопросы коронованной собеседницы, но достоверность главной информации не подлежит сомнениям.

Легкомысленная Елизавета так и не выкроила время для продолжения разговора с Екатериной, поручив продолжить его канцлеру М. И. Воронцову, который заявил ей, что императрица никогда не согласится отпустить ее домой, что она крайне огорчена ее намерением и просила «меня выбросить из головы свою просьбу». Екатерина ответила, что она готова «сделать все угодное императрице… но я почитаю жизнь свою и здоровье в опасности…. что великий князь, который и без того не любил меня, теперь восстановлен против меня даже до ненависти, что ее величество также почти постоянно оказывала знаки немилости», что она, «будучи всем в тягость» может «умереть от скуки и горя».

Этот разговор вооружил ее уверенностью в том, что не будет выслана, что ее затея вполне удалась.

Все эти события происходили в 1759 г. После них отношения между супругами были окончательно разорваны. До Екатерины донеслись слухи, что великий князь «ждет не дождется минуты, когда меня отошлют, и что он наверное рассчитывает вступить во второй брак и жениться на графине Елизавете Воронцовой, которая уже ходила к нему в комнаты и разыгрывала там роль хозяйки».

В такой напряженной и опасной для себя семейной жизни Екатерине довелось провести еще три года. Но решив, что ей непременно удастся овладеть троном, она терпеливо переносила унижения и ждала своего часа. Даже тогда, когда до нее донеслись слухи о намерении Елизаветы Петровны лишить наследства племянника и объявить наследником его сына Павла, она, преодолевая неприязнь к супругу, предпринимала все, от нее зависящее, чтобы это намерение не было осуществлено, ибо справедливо полагала, что ей будет легче лишить скипетра вздорного супруга, не пользовавшегося уважением двора и правящей элиты, чем его малолетнего сына, за спиной которого мог стоять влиятельный регент.

Имеющиеся источники не позволяют в точности установить время, когда у Екатерины прочно укрепилось намерение совершить переворот и лишить трона Петра Федоровича. Ее заявление в письме к английскому послу Уильямсу, отправленном в 1756 г., в котором она говорила, что или умрет или овладеет скипетром, следует рассматривать таким же блефом, как и заверение английского дипломата, совершенное в том же 1756 г., что в ее распоряжении находится две тысячи заговорщиков, готовых совершить переворот.

Оба заявления рассчитаны на то, чтобы убедить английский двор, что Екатерина Алексеевна располагает реальными силами и желанием возглавить переворот, чтобы этот двор не считал, что финансовые вливания не окажутся напрасными и окупятся новыми льготами для английских купцов. Думается, реальная угроза Екатерине лишить ее свободы, а быть может, и жизни нависла лишь после смерти Елизаветы Петровны, при жизни она этого не допустила бы. Думается также, что только со времени вступления на престол Петра III его угроза расправиться с супругой стала реальностью, и она решилась опередить его совершить рискованный шаг и лишить его трона.

Напряженные отношения между супругами не являлись тайной для иностранных наблюдателей. 4 февраля 1762 г., в канун погребения Елизаветы Петровны, французский посланник Брейтейль доносил: «Екатерина все более и более пленяет сердца русских. Никто усерднее ее не исполняет установленных греческой религией обрядов относительно умершей императрицы; эти обряды очень многочисленны, полны суеверий, над которыми она, конечно, смеется; но духовенство и народ вполне верят ее глубокой скорби по усопшей и высоко ценят ее чувства. Она чрезвычайно строго соблюдает все церковные праздники, все посты, все религиозные обряды, к которым император относится чрезвычайно легко, и которые в России, однако, очень почитаются».

Поведение Петра III в церкви, в противоположность поведению супруги, вызывало осуждение. В Духов день император «в придворной церкви в присутствии иностранных министров и дворянства ходил по церкви, как будто в своих покоях, взад и вперед, громко разговаривая с лицами обоего пола, между тем как свершалось торжественное богослужение, и императрица с благоговением молилась на своем месте; когда все опустились на колени, Петр III с громким смехом вышел из церкви и возвратился лишь по окончании коленопреклоненной молитвы». 12 февраля австрийский посланник Мерси Аржанто доносил: «Императрица живет почти в полном отчуждении, но едва ли возможно, чтобы под этой спокойной внешностью не скрывалось какое-нибудь тайное мероприятие». Даже французский король Людовик XV, видимо, опираясь на донесение своего посланника в Петербурге, писал: «Поведение Петра III, его поступки и мероприятия, умышленное молчание и притворное терпение императрицы — все предсказывало, что император не усидит на троне».

Из главы, посвященной совершенному Екатериной перевороту, можно сделать выводы, что его успех был обеспечен поведением Петра Федоровича, возбуждавшим недовольство духовенства и правящей элиты, лишенной уверенности в том, что ее будущее не подвергнется тяжелым испытаниям неуравновешенного монарха.

Великий князь, прочитав записку, удивился и велел камер-пажу императрицы сказать от его имени, что он благодарит его за сообщенную новость, но еще не может ей верить, потому что еще не пришли его собственные известия, но он надеется, что завтра их получит и сообщит камергеру правдивый рассказ об этом предполагаемом событии. Мы удивились такому отзыву великого князя камергеру и сказали его высочеству, что вероятно то известие справедливо, которое прислано с поля сражения от главнокомандующего ко двору, находящемуся в таком тесном союзе с его двором. „Очень резко, отвечал великий князь; я давно знаю что австрийцы любят хвалиться и лгать, и всегда предупреждают известиями своего рода известия их противников. Потерпите только до завтра, тогда я узнаю в точности, как было дело“. На том и осталось, и об этом более не говорили. На другой день, утром, в 9 часов, его высочество прислали за мною скорохода (гонца). Лишь только вышел я в комнату, как великий князь встретил меня словами: „Что я говорил вчера за ужином? Не прав ли я был, сказав, что не прежде поверю известию о победе австрийцев над прусским королем при Торгау пока не получу другого с прусской стороны. Я получил его сегодня утром раненько, и оно говорило совсем другое, именно, что хотя вечером в день сражения прусская армия была в дурном положении и победа была почти на австрийской стороне, но новое нападение генерала Цитена с его храбрыми гусарами и прусскою артиллериею, дало делу такой внезапный оборот, что король не только одержал совершенную победу над австрийской армиею, но на преследовании потоптал их бесчисленное множество в Эльбе, а фельдмаршал Даун, видя свое совершенное поражение, в большом беспорядке отступил со всею поспешностию к Дрездену, оставив весь багаж победителям“».

В этой пространной цитате наибольшей интерес представляют не скрываемые упреки в распространении австрийским командованием ложных сведений о происшедшем сражении при Торгау, а тот бесспорный факт, что наследник Российского престола поддерживал связь с командованием армии противника, и не без основания можно предположить, что за получаемую информацию он расплачивался такой же информацией о состоянии русской армии и ее положении на театре военных действий.

Кроме изложенного выше эпизода, историки располагают двумя прямыми признаниями императора самому королю в том, что он издавна оказывал ему рискованные услуги: «Вы так добры, что вспоминаются мои прежние оказанные вам услуги», — писал император в письме королю от 15 мая 1762 года. «Вы хорошо знаете, — извещал Петр III Фридриха II в письме от 30 марта 1762 г., — что в течение стольких лет я вам был бескорыстно предан, рискуя всем, за ревностное служение вам в своей стране с наивозможно большим усердием и любовью».

Екатерина Дашкова в «Записках» описала эпизод, подтверждающий снабжение Петром прусского короля сведениями, представляющими государственную тайну: «Однажды, когда я была у государя, он, к величайшему удивлению всех присутствовавших, по поводу разговора о прусском короле начал рассказывать Волкову (в предыдущее царствование он был первым и единственным секретарем Конференции), как они много раз смеялись над секретными решениями и предписаниями, посылаемыми конференциями в армии; эти бумаги не имели последствия, так как они предварительно сообщали о них королю. Волков бледнел и краснел, а Петр III, не замечая этого, продолжал хвастаться услугами, оказанными им прусскому королю на основании сообщенных ему Волковым решений и намерений совета».

А. Т. Болотов тоже отмечал, что наследник престола «имел тогда тайное сношение и переписку, производимую через нашего генерала Корфа и любовницу его графиню Кейзерлиншу, и что от самого того происходили и в войне нашей худшие успехи, о том нам всем не по слухам довольно известно».

К сожалению, в точности неизвестно, в чем конкретно выражалось это «ревностное служение», но не подлежит сомнению, что наследник российского престола выполнял при российском дворе роль Троянского коня и действовал в угоду королю.

Только после кончины императрицы исчезла опасность для Петра Федоровича раскрытия его преступных связей с королем, с которым Россия находилась в состоянии войн, заслужить осуждение тетки, и без того подготовленной к тому, чтобы лишить его наследства.

Известие о кончине императрицы король получил 22 января 1762 г., а через неделю к нему прибыл фаворит императора Гудович с заверением о благосклонном отношении Фридриха к вступившему на престол Петру Федоровичу. Информацию Гудовича король назвал в письме к Филькенштейну от 31 января 1762 г. «солнечным лучом». Даже спустя более чем полтора месяца король находился в плену радостных переживаний. В письме от 29 марта он извещал д, Арнета: «Моя голова так слаба, что я не могу вам ничего больше сказать, только одно: царь России божественный человек, которому я должен воздвигать алтари».

7 февраля 1762 г. прусским послом в Петербург был отправлен полковник фон Гольц. Главная его задача, определенная инструкцией, состояла в том, чтобы Россию отделить от союзников и «способствовать установлению гармонии и дружбы между обоими государствами». Кроме того, Гольц должен был добиться вывода русских войск из Пруссии. По мере того, как Фридриху II становился известен рост к нему теплых чувств со стороны Петра III, претензии его к России расширились. Он стал требовать от русских войск выступления против Австрии. Взамен король обещал Петру III держать нейтралитет, если он начнет войну с Данией за Шлезвиг. Подобное обещание, державшееся в строжайшем секрете, со стороны короля являлось предательским поступком по отношению к Дании, союзницы Пруссии.

У Фридриха известие о перевороте и смерти Петра III вызвало сильное потрясение. «Я его вечно буду оплакивать, он был мой единственный друг, мой рыцарь, без него я был бы уничтожен». Впрочем, к такого рода заявлениям короля надобно относиться критически, поскольку нравственные поступки и верность друзьям обходили его стороной — в своих отношениях с так называемыми друзьями он игнорировал порядочность и руководствовался исключительно эгоистическими соображениями. О себе он отзывался так: «Я обладаю всеми качествами театрального героя, всегда в опасности, всегда на краю гибели». Эту склонность короля к драматизации событий, в которых он участвовал, всегда надобно помнить и считать его вопли о своей смертельной опасности не театральными жестами, а реалиями.

Рассмотрим письма Фридриха II к Петру III. Следует отметить характерное для короля средство, которым он стремился достичь доверительности своих корреспондентов. Он ими широко пользовался не только в письмах к Петру III, но и к Елизавете Петровне, Екатерине II и к другим корреспондентам, расположения которых решил добиваться. Главным, а быть может, и единственным средством достижения доверия своих корреспондентов была лесть, в большинстве своем откровенно грубая, реже тонкая.

Даже человеку здравомыслящему, вполне сознающему, что он считает чистой воды лесть, приятно обнаружить похвальные слова в свой адрес. Что касается Петра III, человека недалекого, то он принимал лесть за истину и гордился тем, что его кумир Фридрих II обнаружил в нем, Петре III, множество достоинств и добродетелей. Король не скупился на оценки их у своего корреспондента и проявлял необходимую изобретательность в их обнаружении.

Первое письмо к Петру Федоровичу Фридрих II отправил 24 января 1743 г. после того, как получил известие о назначении того наследником российского престола. По сути это было поздравительное письмо вежливости, но и в нем король не удержался от лести. Ему нисколько не помешало то обстоятельство, что он никогда не встречался с корреспондентом и, следовательно, не мог обнаружить в нем достоинств, которые, кстати, и не в состоянии был проявить юноша, не достигший 15-летнего возраста, тем не менее он писал, что почувствовал удовлетворение «при виде справедливости, которую оказали вашим заслугам и происхождению».

Следующее письмо к Петру III король отправил 6 февраля 1762 г., то есть 19 лет спустя. Это отнюдь не означает утрату интереса короля к наследнику. Напротив, интерес короля к упрочению связей укрепился в особенности со временем начала Семилетней войны, но они велись тайно, без следов в виде писем, поэтому документальные свидетельства этих связей отсутствуют. Подобное наблюдение вытекает из фразы короля в письме, отправленном Петру III 3 марта 1762 г.: «Еще раньше воцарения вашего императорского величества, я был многим обязан вам».

В этом письме король заверял занявшего императорский трон наследника, что «из всех пожеланий, которые вы получаете по этому поводу, ни одно не будет более искренно, чем мое, и что никто не желает вам более благополучия, чем я, и никто, как я, не хочет установить между двумя государствами старинное доброе согласие».

В первых письмах к Петру III король ограничивался словами благодарности за оказанные ему услуги. В письме от 22 февраля 1762 г. он благодарил за то, что корпусу графа Чернышева приказано «отделиться от австрийцев». В следующем письме, отправленном 3 марта, Фридрих II продолжает расточать ничего не стоившие ему слова благодарности: «Эти чувства, которые начертаны глубоко в моем сердце, не останутся всегда бесследно, и я льщу себе надеждой, что представится случай доказать вам всю глубину моей признательности». Но это же письмо положило начало лести, правда выраженной довольно скромно: «Кто совершает поступки столь благородные и столь резкие в тот век, в который мы живем, тот должен ожидать выражение удивления, которого он по справедливости заслужил… Первые поступки вашего правления привлекли к вам благословение всех ваших подданных и наиболее здоровой части Европы».

В письме от 23 марта все еще преобладают нотки благодарности за оказанные Петром услуги и клятвенное обещание отплатить его услуги своими: «Я горжусь тем, что могу быть признательным и, конечно, я буду им». Но уже в следующем письме, отправленном в апреле, лейтмотивом содержания была откровенная лесть: «Ваше императорское величество один из самых могущественных государей мира; тем не менее это не император, но человек, искренний друг, дарованный мне, на которого я возлагаю все свое упование и к которому я питаю преданную, неизменную в течение всей моей жизни дружбу». И далее не менее высокопарные слова: «Я смотрю на выгоды в.и.в., как на свои собственные…», он гордится тем, что император удостаивал его «редкой дружбой».

Худ. Антропов Алексей Петрович. Портрет императора Петра III. Ок. 1762 г.

Холст, масло. Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Оказавшись на престоле, Петр III угождал королю, выступая в роли миротворца, сторонника завершения Семилетней войны на условиях, выгодных Фридриху II. Одновременно Петр III готовился развязать новую войну против Дании за Шлезвиг и втянуть в конфликт Россию. Король толкал императора на эту авантюру, грозившую перерасти в конфликт европейского масштаба. На этот раз Фридрих II обещал Петру III оказать реальную помощь: «В.и.в. имеете неоспоримые права на владения, отнятые у вашего дома во время смут: Вы имеете право требовать их обратно; война дарует вам право победы. Я не ограничусь тем, что обеспечу за в.в. все, что вы сочтете нужным; кроме того я горю желанием содействовать всем вашим предприятиям. Ваше величество может располагать Штетинским портом и всем, что я имею, как бы это было вашим собственным владением».

Письмо от 21 мая по праву можно отнести к самым ярким выражениям лести. Именно с лести и начинает свое послание Фридрих II. «Если бы я был язычником, я воздвиг бы храмы и алтари вашему императорскому величеству, как существу божественному, показывающему миру примеры добродетели, которые весь мир, властители и короли должны были бы следовать. Я так многим обязан вашему императорскому величеству, что каждый миг моей жизни должен быть проявлением моей признательности». Подобным образом Фридрих II выразил признательность Петру III за отправку в распоряжение короля генерала Чернышова, того самого, который в 1760 г. занял Берлин.

В письме от 29 мая 1762 г. король использует новую формулу лести: «…Я с каждым днем все более убеждаюсь, что Провидению угодно, чтобы всем хорошим, случающимся со мною в этом мире, я был обязан единственно вашему императорскому величеству… Я смотрю на ваше величество, как на Бога — покровителя, доброго, благосклонного ко мне гения, заботящегося о моем сохранении. Мое сердце единственная жертва, которую я могу принести вам».

Письмо Фридриха II к царю интересно тем, что король признает неравноценность услуг, оказываемых ему Петром III, и услуг, оказываемых им, королем, царю: «…Мне стыдно постоянно говорить вашему императорскому величеству лишь о моей доброй воле, до сей поры бесполезной; мне хотелось бы иметь возможность доказать на деле мою нежную дружбу, искреннюю привязанность и признательность, вызванные ко мне столькими благородными поступками со стороны вашего императорского величества: я всем обязан вам и не стыжусь признать этого; напротив, я мог бы краснеть, если бы мог сделать себе малейший упрек по поводу моего поведения относительно вашего императорского величества. Я не буду знать ни отдыха, ни покоя в жизни, пока не покажу на деле свою нежную, искреннюю преданность к особе вашего императорского величества».

Письма Фридриха II к Петру Федоровичу свидетельствовали о дальновидности и прозорливости короля относительно судьбы императора России. В письме из Бреславля от 1 мая он предупреждал Петра III о возможных для него неприятностях, возникновение которых возможно в связи с продолжительным отсутствием императора в стране: «Пусть в.и.в. на один момент допустит, что какой-либо ничтожный мятежник замыслит во время вашего отсутствия посадить на трон Ивана (Антоновича. — Н. П.), устроит при помощи иностранных денег заговор с целью освободить из тюрьмы этого Ивана и взбунтует войска и других несчастных, которые присоединились бы к нему». Чтобы предупредить подобную угрозу, король дает Петру III ряд советов: он, король, находится вдали от Петербурга, не знает ни тех, кому в.и.в. могли бы вполне доверять, ни тех, которые возбуждают к себе подозрение… «Я думаю, если ваше величество желает принять на себя командование армией, то в интересах безопасности в.и.в. необходимо… взять в свою свиту всех ненадежных личностей, могущих злоумышленников против вас и даже тех, кто сколько-нибудь подозрителен». И еще один совет: «Чтобы еще более обезопасить себя, следует обязать всех иностранных министров (дипломатов. — Н. П.), каковы бы они ни были, сопровождать ваше величество; этим путем можно отвлечь из России все семена возмущения и интриг».

Самонадеянный Петр Федорович не воспользовался ни одним советом своего кумира, ибо слепо верил, что он пользуется любовью подданных и что трон находится в полной безопасности. Вот что ответил он королю: «В.в. думаете, что ради народа я должен бы короноваться прежде своего отъезда в армию. На это я принужден сказать вам, что так как эта война почти еще в начале, то именно поэтому я не вижу никакой возможности короноваться раньше с тою пышностью, к которой русские привыкли. Я бы не мог совершить это, так как еще ничего не готово, и наскоро здесь ничего не найдешь. Принц Иван у меня под строгой стражей, и если бы русские хотели мне зла, они бы давно могли его сделать, видя, что я не берегусь, предаваясь всегда Божьей воле, хожу по улице пешком, чему Гольц свидетелем. Могу вас уверить, что когда умеешь обращаться с ними, можно на них положиться. А что бы подумали эти же русские обо мне, в.в., видя, что я остаюсь дома во время войны в родной стране, они, которые всегда только того и желали, чтобы быть под управлением государя, а не женщины, о чем я сам много раз слышал от солдат своего полка, говоривших: дай Бог, чтобы вы скорее были нашим государем, чтобы не быть под владычеством женщины». Наконец, еще один довод против того, чтобы ему оставаться дома: в этом случае подданные «всю жизнь упрекали меня в низкой трусости, от чего конечно я бы умер от горести, так как был бы единственным государем моего дома, оставшимся сидеть во время войны, начатой за возвращение неправильно отобранного у его предков… Обещаю в.в., что все меры предосторожности будут точно соблюдены, как относительно иностранных министров, так и со стороны наблюдателей, которых оставлю вместо себя здесь».

Ответ свидетельствует о том, что император не имел ни малейшего представления, от кого ему следовало ожидать возможных неприятностей. Покушался на трон не Иоанн Антонович, строго содержавшийся в Шлиссельбурге, а находившаяся на свободе собственная супруга, которую он в течение нескольких лет третировал и которая, естественно, стремилась избежать участи заключенной в монастырской келье.

Последнее письмо король отправил Петру III 12 июля 1762 г., когда Петр III уже был свергнут Екатериной Алексеевной с престола, но Фридрих II еще не получил известия об этом печальном для него событии. Король называет Петра своим братом и сожалеет о том, что он лично не будет иметь возможности встретиться с ним, по его расчетам, возглавившим поход русских войск, находившихся в пути к границам Дании. Встреча, однако, не состоялась — Петр III доживал последние дни в Ропше.

Из содержания писем Фридриха II к Петру III можно сделать безоговорочный вывод о том, что тот, являясь императором России, фактически преданно служил Пруссии, нанося при этом ущерб интересам страны, которой правил. Петр III в большинстве случаев представлял интересы своего кумира по собственной инициативе, но иногда с готовностью удовлетворял его просьбы. Фридрих II отвечал на выгодные для Пруссии поступки Петра III ничего не ставшей ему пышной словесностью с обязательством в будущем оказать реальные услуги.

Осталось ответить на вопрос, в какой мере клятвы короля соблюдать вечную дружбу с Петром III и лестные отзывы о его добродетелях были искренними. К сожалению, на этот вопрос могли дать ответ события, связанные с походом русских войск для отвоевания у Дании Шлезвига, отнятого ею у Голштинии, но поход не состоялся, потому условие для их проверки на деле отсутствует. По этому поводу с уверенностью можно сказать лишь одно: король никогда не придерживался правила выполнять свои обязательства, даже письменные, зарегистрированные в договорах, не говоря уже об устных — он всегда действовал по обстановке, соображения нравственности ему были чужды.

Особый интерес об отношениях между двумя монархами представляют свидетельства современников, наблюдавших за этими отношениями как бы со стороны. Имеются в виду воспоминания графа Гердта о своем более чем двухлетнем пребывании в Петербурге в качестве военнопленного, а также донесения австрийских дипломатов при русском дворе: графа Мерси и Пецольда. Оба дипломата пристально следили за вешнеполитическими акциями и поведением Петра III, поскольку они означали выход России из антипрусской коалиции и установление союзнических отношений с ее противником на поле брани — Пруссией. Свидетельства этих дипломатов проливают достаточно яркий свет на степень почитания Петром III прусского короля.

Потомок знатного шведского рода Гердт служил полковником армии Фридриха II и в 1759 г. во время Семилетней войны попал в плен к русским. Первое время с пленным полковником обращались весьма любезно, но затем его посадили под строгий надзор в Петропавловскую крепость, где он провел на положении арестанта два года, оставившие у него самые неприятные воспоминания. Его жизнь круто изменилась к лучшему после восшествия на престол Петра III. 27 декабря 1761 г., то есть на второй день после восшествия на престол Петра III, ему канцлер Воронцов поднес на утверждение записку следующего содержания: «О содержащемся здесь в крепости прусском пленном полковнике графе Гердте, который прежде по требованию короля шведского, как нарушитель покоя, задержан был, а после шведский двор сам, отступая от своего требования, просил об освобождении его на размен, не соизволите ли ваше императорское величество из высочайшей милости повелеть его отпустить, не зачитая в число пленных, с выдачею на дорогу некоторого числа денег, но обязывал взаимно реверсом, дабы он из благодарности за являемую высочайшую милость против России никогда против российских союзников в нынешнюю войну не служил».

Петр III использовал записку в качестве повода для того, чтобы оказать услугу прусскому королю и не только велел немедленно выпустить на свободу Гердта, но и включить его в список приближенных к трону особ. Не прошло и месяца, как австрийский посол Мерси доносил в Вену: «Гердт присутствует почти при всех увеселениях, да и вообще неотлучно находится при государе. Перед ним в особенности поклонялся государь своим восторженным поклонением прусскому королю и доводит оное до чисто ребяческой неумеренности». Спустя более чем полтора месяца граф Мерси вновь сообщает о возросшем влиянии Гердта на Петра III: «Никто более не способствует воспламенению его воображения, как известный полковник Гердт, который не отходит от императора и так овладел последним, что даже канцлер отозвался о нем на днях барону Бретелю (французскому посланнику. — Н. П.) следующим образом: „Кажется, этот Гердт совсем обворожил государя“».

Воспоминания Гердта подтверждают эти наблюдения австрийского дипломата. Он писал в своих мемуарах: «Почти всякий день я бывал при дворе и был приглашен императором к обеду или ужину, в большем или небольшем обществе». Мемуарист сообщает некоторые детали поклонения императора Фридриху II: «Помню, как император снял с пальца перстень и, показывая мне, сказал: „Знаком ли вам портрет, который вделан в это кольцо?“ — „Как же, ваше величество, отвечал я, это портрет короля“. Тогда каждый из гостей в свою очередь просил позволения посмотреть на портрет; перстень обошел весь стол, и я имел удовольствие слышать единогласные и непрерывно повторимые похвалы его величеству королю Прусскому».

В другой раз Гердт описал обряд водоосвящения полковых знамен, состоявшийся 6 января 1762 г.: «За тем последовал обед в сто кувертов. Меня опять посадили напротив их императорских величеств, и главным предметом разговора был опять король Прусский, его войско и его военные дела».

Приведем пример того, каким уважением у императора пользовался Гердт. Однажды он был приглашен супругой императора Екатериной Алексеевной на ужин. Между тем царь хотел, чтобы он присутствовал на ужине у него. Прислуга сбилась с ног, наконец, она выяснила, что он находится у супруги. Дальнейшее описал Гердт: «…Вдруг мы слышим шум; обе половины дверей отворяются, и входит государь. Раскланявшись утонченно вежливо с государыней и со всем ее обществом, он призывает меня к себе с обычным веселым и благосклонным видом и говорит императрице: „Извините меня, я хочу похитить одного из ваших гостей, вот этого пруссака, которого я искал по всему городу“. Государыня засмеялась; я почтительно ей поклонился и удалился вслед за императором».

На следующий день Гердт обедал у императора. «Меня посадили напротив государя, который все время вел разговор о прусском короле. Он до мельчайших подробностей знал его походы; ему известны были все военные распоряжения короля; он знал форму и состав каждого из его полков; одним словом, его поклонение доходило до того, что он громко объявил, что не замедлит свои войска поставить в ту же ногу. И действительно, так и было сделано вскоре после того: все прежние военные формы были отменены, и государь первый надел мундир по прусскому образцу».

Как видим, Петр III не только поклонялся своему кумиру, но выражал горячее желание следовать ему примеру. Так, король распорядился освободить всех русских пленных. Узнав об этом, Петр III сказал: «Итак, король желает меня предупредить! Я освободил одного пленника (Гердта. — Н. П.), а он возвращает мне всех пленных русских!» И вслед за тем он позвал одного из своих адъютантов и сказал ему: «Поезжай сейчас же в Военную коллегию и скажи, чтобы немедленно разослали приказ повсюду, где только содержатся пленные из пруссаков (большая часть их была отослана в Сибирь. — Н. П.): я всем им дарую свободу; но пусть они все прибудут сюда, и уже отсюда они будут отправлены в порядке к своим полкам».

Е. Р. Дашкова писала: «Император ничуть не изменился со временем своего воцарения. По поводу мира с прусским королем он выражал прямо неприличную радость и решил отпраздновать это событие большим парадным обедом, к которому были приглашены особы первых трех классов и иностранные министры».

Вершиной преклонения Петра III перед Фридрихом II и одновременно унижения российского императора следует считать его поступок, описанный А. Т. Болотовым, когда император «публично, при всем великом множестве придворных и других знатных особ, и при всех иностранных министрах, стал перед портретом короля прусского на колени и, воздавая оному непомерное уже почтение, называл его своим государем; происшествие, покрывшее всех присутствовавших при том стыдом неизъяснимым и сделавшееся столь громким, что молва о том на другой же день разнеслась по всему Петербургу и произвела в сердцах всех россиян крайне неприятное впечатление». Болотов при этом оговорился, что он лично не присутствовал при этом происшествии и не слышал произнесенных слов, но у нас нет оснований не доверять изложенному, поскольку «говорили только тогда все о том…».

Действительно, Гольцу, прибывшему в Петербург 21 февраля 1762 г., без особенных затруднений удалось добиться результатов, далеко превосходивших надежды короля. Помимо размена пленными, передачи Пруссии земель, завоеванных у нее во время кровопролитных сражений, Петр III в угоду прусскому королю отправил графу Захару Чернышеву, командовавшему тридцатитысячным корпусом, находившимся в распоряжении австрийского командования, приказ, чтобы корпус отделился от австрийских войск и не выполнял распоряжений союзного командования.

24 февраля Гольц представился императору, который выразил ему самые горячие уверения в дружбе и бесконечном уважении к прусскому королю.

2 марта Петр заявил Гольцу о своем желании иметь мирный договор с Пруссией. Надлежит сообщить важную деталь, подтверждающую услужливость Российского императора прусскому королю: проект договора должен был составляться не канцелярией Иностранной коллегии России, а в инстанциях прусской администрации.

Соблюдение Петром интересов Пруссии в первую очередь объяснялось, как уже неоднократно отмечалось выше, его преклонением перед Фридрихом II. Вместе с тем император стремился уступками прусскому королю заручиться его поддержкой при осуществлении завета отца — возвратить Голштинии Шлезвиг. Но Дания, с которой предстояло воевать за этот город, находилась в союзе с Пруссией. Следовательно, перед императором стояла задача — в худшем случае при открытии военных действий против Дании добиться нейтралитета Пруссии, а в лучшем — оказать русским войскам и флоту помощь предоставлением им права пользоваться прусским портами на Балтийском море.

Невозможно оставить без внимания роль Гольца в сочинении мирного трактата между Россией и Пруссией. Петр III просил Фридриха II его сочинить, а тот поручил заняться этим делом Гольцу. Когда трактат был готов, его король отправил императору с письмом следующего содержания: «Вам угодно получить от меня проект заключения мира; посылаю его, потому что вашему императорскому величеству это угодно, но вверяюсь другу, распоряжайтесь этим проектом как угодно, я все подпишу; ваши выгоды — мои, я не знаю других. Природа наделила меня чувствительным и благодарным сердцем, я искренне тронут всем, что для меня сделано вашим императорским величеством. Я никогда не в состоянии отблагодарить за все, чем вам обязан. Отныне все, чем могу я вас обязать, все, что вам нравится, все, что от меня зависит, — все будет сделано, чтоб убедить ваше императорское величество в моей готовности предупреждать все ваши желания».

Петр III, которому Гольц прочел содержание проекта договора, счел его вполне приемлемым для России, замечания у него отсутствовали. После одобрения проекта императором Гольц направил его Воронцову в сопровождении записки, из которой следует, что не Михаил Илларионович, мимо которого проходило составление проекта трактата и его превращение в полноценный договор, а Гольц являлся канцлером правительства России: «Имею честь препроводить к его сиятельству г. канцлеру Воронцову проект мирного трактата, который я имел счастье вчера поутру читать его императорскому величеству и который удостоился его одобрения во всех частях».

По этому договору, подписанному 24 апреля 1762 г., Пруссии возвращались все земли, занятые русскими войсками во время Семилетней войны. Трактат, кроме того, предусматривал заключение между двумя странами союзного договора. Цель его состояла в более тесном сближении для обеспечения безопасности и взаимных выгод.

Союзный договор, к составлению которого приступили после подписания мирного трактата, носил оборонительный характер. Он обязывал предоставить стране, подвергнувшейся нападению, помощь в 12 тыс. пехоты и 4 тыс. конницы. Мир или перемирие с неприятелем могли быть заключены только по обоюдному согласию союзников.

Секретный артикул обязывал Пруссию в знак благодарности России за оказанные ею «весьма великие снисхождения и уступки», запечатленные в мирном договоре, помогать императору всеми способами получить от датского короля герцогство Шлезвигское. Поначалу эта помощь должна была осуществляться дипломатическими средствами, но если переговоры не завершатся положительными результатами, и император вынужден будет использовать для удовлетворения справедливых и законных притязаний на прародительские владения силою оружия, то король должен был оказать помощь войскам в размерах, предусмотренных первым артикулом. Секретный артикул освобождал Пруссию от обязанности оказывать помощь России, если она подвергается нападению Турции или Ирана. В этом случае король выплачивает России ежегодную компенсацию в размере 800 тыс. рублей. Точно такие же условия распространялись и на Пруссию, если на нее нападет Англия или Франция.

Особое место во внешней политике России в царствование Петра III занимала Дания, ибо именно ей; как это не выглядит парадоксально, суждено было сыграть значительную роль в судьбе Российского императора. Объяснялось это тем, что русский престол занял голштинский герцог, который, как полагали в Копенгагене, непременно возобновит свои притязания на Шлезвиг, поэтому готовились к отпору. Уже 13 февраля 1762 г. русский посланник в Копенгагене барон Николай Корф доносил: «Здешний двор, по-видимому, не без опасения находится; в адмиралтействе заметна усиленная деятельность». Барон Гольц, хорошо знавший настроение Петра III, доносил Фридриху II: «Все внимание император обращает на Голштинию».

Повышенный интерес прусского двора к русско-датским отношениям был обусловлен тем, что Фридрих II не был заинтересован в открытии военных действий между этими странами, поскольку в этом случае Пруссия согласно союзному тракту должна была выделить в помощь России определенный контрактом контингент пехоты и кавалерии, которые были крайне необходимы ему самому. Поэтому Гольц безуспешно пытался убедить императора в том, что слухи о подготовке Дании к войне являются ложными и распространяются ее недругами.

1 марта 1762 г. Корфу был отправлен рескрипт, определявший линию поведения России по отношению к Дании. Рескрипт содержал признание того, что датский двор искал мирных путей разрешения конфликта по вопросу о Шлезвиге, но «мы не могли с честью и достоинством принять их», поэтому «непростительно погрешили бы мы пред собою, светом и отечеством, если бы с своей стороны не употребили достаточно осторожностей». В то же время петербургский двор, руководствуясь миролюбивыми соображениями, не может игнорировать возможность «способствовать восстановлению и утверждению со всеми державами доброго, ко взаимной пользе, согласия». Рескрипт обязывал Корфа потребовать объяснения, почему датский двор, вопреки заявлениям о своей на словах готовности продолжать дружбу, а на деле вооружается против России. Рескрипт завершался наставлением Корфу прибегнуть к угрозе: «в противном случае как по нужде, так и для произведения неоспоримых наших правостей, принуждены мы будем поступать на такие меры, от которых, к сожалению нашему, могут крайние, но легко еще теперь упреждаемые последовать бедствия».

Корф отправил ноту датскому правительству, представитель которого был миролюбивым, — он заявил о готовности датского двора жить с императором не только в мире, но и в согласии и даже в дружбе. Ответ, однако, не удовлетворил Корфа, поскольку в нем ни слова не сказано о готовности Дании решить вопрос о Шлезвиге.

Переговоры не прекращались, хотя обе стороны интенсивно готовились к войне, которую считали неизбежной. В новом рескрипте Корфу, в котором было высказано сомнение в искренности намерений Дании решить спорный вопрос путем переговоров, «но почитая долгое и спокойное владение похищенными землями за право, видимым образом ищет только выиграть время в таком чаянии, что не всегда армия наша будет в близости к доставлению праведного удовлетворения, а тем временем могут обстоятельства сделаться и полезными Дании, так что протяжением вновь спокойного похищенных земель владения мнимое на них ее право утверждалось бы еще более».

В противоположность стремлению Дании тянуть время, интерес России состоял в скорейшем решении вопроса мирными или вооруженными средствами в настоящее время, поскольку именно теперь значительные соединения русской армии, закаленные в сражении во время Семилетней войны, находились рядом с датской границей. Тем не менее, рескрипт предписал Корфу согласиться с предложением Дании созвать конгресс для переговоров в Берлине при посредничестве Пруссии, причем переговоры должны начаться не позже 1 июля. В случае отказа от этих требований русский двор прерывает всякие переговоры.

Переворот, свергнувший с трона Петра III, состоялся ранее намеченного срока созыва Берлинского конгресса.

Должно отметить, что далеко не все разделяли политику Петра по отношению к Пруссии и Дании. Посланник прусского короля барон Гольц, прибыв в Петербург, в тот же день, 21 февраля, отправился к английскому посланнику Кейту за информацией о положении дел при Петербургском дворе и убедился, что число противников политики императора в отношении Пруссии далеко превосходило число сторонников. Гольц утешал своего короля: «Образ мыслей нового государя и расположение нескольких лиц, мнения которых его величество выслушивает, по-видимому, обещает нам успех». В дальнейшем Гольц убедился, что с противниками сближения России с Пруссией можно не считаться, пока трон занимал Петр III. «Мне кажется, — доносил Гольц, — что император не чужд мысли о наступательном и оборонительном союзе с вашим величеством, причем ему хотелось бы получить в свое распоряжение отряд прусских войск, взамен чего он готов 12-тысячный русский отряд присоединить к прусской армии».

Собрав сведения о силе сторонников и противников политики Петра III по отношению к Пруссии, Гольц убедился, что «известный любимец государя и главный делец Волков вполне предан врагам Пруссии»: «Этот Волков, — доносил Гольц, — имеет чин статского советника и состоит секретарем при его императорском величестве: он действительно принадлежит к лиге (противников Пруссии. — Н. П.) и получает деньги от нее… Генерал Мельгунов и Шувалов, фаворит покойной императрицы, принадлежат к Волковской шайке. Первый, говорят, будет послан к вашему величеству с благодарностью за орден (Черного Орла. — Н. П). Он вполне принадлежит нашим неприятелям, но император, который не подозревает этого, весьма расположен к нему и будет очень признателен за хороший прием его в Берлине, о чем я считаю долгом довести до сведения вашего величества. Что касается до Шувалова, то он сделан вчера начальником кадетского корпуса, благодаря его другу Мельгунову. Все эти господа искусно скрывают от государя свою игру, что помянутая депеша поможет нам с Кейтом обличить их».

Итак, внешнеполитический курс Петра на сближение с Пруссией и на подготовку войны с Данией не встречал одобрения большей части правящей элиты России, однако император откровенно игнорировал ее настроения и настойчиво добивался дружбы с прусским королем. Но внешняя политика Петра не пользовалась популярностью не только внутри страны, но и за ее пределами, прежде всего среди участников антипрусской коалиции Австрии и Франции. Перед отечественной дипломатией стояла непростая и деликатная задача обосновать выход России из антипрусской коалиции, который союзники считали предательским поступком.

9 февраля 1762 г., то есть за три дня до обнародования декларации 12 февраля, канцлер Воронцов отправил в Вену послу России Дмитрию Михайловичу Голицину рескрипт, который должен был вооружить князя аргументами при объяснении венскому двору причин выхода России из союза и прекращения войны. По содержанию рескрипт близок к декларации 12 февраля, но он все же содержит существенные отличия: в нем упомянуты обязательства Елизаветы Петровны, данные ей при вступлении России в Семилетнюю войну, сказано об отказе России от получения субсидий австрийского двора, поручено Голицыну твердить венскому двору о том, «не желаем мы жертвовать и всеми в нынешнюю войну приобретениями, которые, однако, России столь много и иждевения стоили». Наконец, в рескрипте одной из причин выхода России из войны названо опустошение казны, о чем нет упоминания в декларации: «Сколь свято ни почитаем принятые для настоящей войны обязательства государынею императрицею, нашею любезною теткою, и сколь ни желали бы оные во всей силе содержать, но в настоящем состоянии дел по причине несносного в империи нашей истощения денежной казны и людей находим мы сии обязательства весьма тягостными; итак, для пользы и благосостояния наших подданных при счастливом начатии государствования нашего, желая видеть конец толь долгое время продолжающемуся кровопролитию, не хотим умедлить объявить сие участвующим с нами в сей войне союзным дворам. Мы довольно предусматриваем, что такое наше, хотя и на самой справедливости основанное, намерение сперва, однако ж, покажется союзным дворам, а паче венскому, странным и потому, конечно, будут происходить всякие противные толкования, но, предпочитая всему на свете благосостояние государств наших, не можем мы инако поступать и для того довольствуемся желать, чтоб и союзники сии правду в рассуждении собственных их земель равно признали». Далее следует заявление об отказе от субсидий венского двора, о намерении удержать за собой земли, приобретение которых стоило России «много крови и иждивения». Это обязательство противоречило подлинным намерениям императора, возвратившего все завоеванное Фридриху II. Равным образом, подлинным намерением Петра III противоречила и фраза рескрипта о том, что «поспешествованию мирной негоциации лучше всего начать оную перемирием» — Петр изо всех сил, как сказано выше, старался как можно скорее заключить мир.

В Вене на разъяснение русского посланника Голицына вице-канцлер Коллоредо и министр Кауниц не дали прямого ответа, заявив, что будут, хотя и не были противником мира, советоваться с союзниками. Наконец, австрийский посланник в Петербурге граф Мерси заявил: венский двор не против мира, но он не слышит заявлений противника, то есть прусского короля, о готовности заключить мир. Что касается австрийского дома, то он, будучи на протяжении многих лет верным союзником России, не может «себе вообразить, что петербургский двор переменит самый существенный пункт своей политической системы, именно нарушением союза с австрийскою монархиею». В итоге австрийский двор выдвинул встречные условия заключения мира: «Если император всероссийский примет способы, сходные с правосудием, чистосердечием и с уважением должными той державе, которая издавна была ему искреннею союзницею, если склонит он короля прусского к изъяснению его намерений и видов, если, наконец, употребит средства беспристрастные, то может быть уверен, что скоро достигнет своей цели и достигнет ее честным образом, достойным государя, на которого теперь всея Европа обратила свои взоры в ожидании, какое мнение она должна принять о его правилах и намерениях».

Худ. Антуан Пэн. Портрет Фридриха II Прусского. Германия, XVIII в.

Холст, масло. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург

Фридрих II, узнав о переговорах России с Австрией, тут же попросил императора дать гарантии тому, чтобы не только земли, захваченные им у Австрии, но и те, которые он успеет захватить, останутся за Пруссией, на что Петр III ответил: «Я в восторге и готов на все; но я буду просить ваше величество заключить такое же условие со мной: обеспечить за мной то, что я буду в состоянии взять у датчан». Король согласился, причем заявил, что он будет гарантировать удовлетворения нетолько просимого, но и добиваться чести способствовать всем мероприятиям императора.

Австрийский двор решил склонить к себе симпатию Петра III и предложил ему деньги и войска против Дании, но император отказался от его услуг: «Деньги мне не нужны, я надеюсь один управиться со своими врагами, а понадобится помощь стану искать ее в другом месте, только не в Вене».

Таким образом, реакцию Австрии на переориентацию внешней политики Петра III можем оценить так: его сепаратные переговоры о мире с Фридрихом II без ведома королевы Марии-Терезии; разумеется, ущемляли ее престиж, но она это стерпела, поскольку и сама не была противницей установления мира. Более того, Австрия, ради сохранения союза с Россией, готова была оказывать ей новые услуги, отвергнутые императором. На предложение Австрии оказать помощь России в предстоящей войне с Данией, Петр III ответил: «Деньги мне не нужны, я надеюсь управиться с своими врагами, а понадобится помощь, стану искать ее в другом месте, только не в Вене».

По-иному реагировала на выход России из Семилетней войны Франция. Дело в том, что Франция, в отличие от Австрии, являвшейся традиционным союзником России и дорожившей этим союзом, напротив, в течение многих десятилетий находилась в лагере ее противников и только накануне Семилетней войны силою обязательств оказалась ее союзницей. Враждебной она оставалась и после окончания Семилетней войны: «Отправляя ко двору Екатерины своего посла Бретейля, Людовик XV, совершенно так же, как раньше указал, что цель французской политики в отношении России „заключается в устранении ее, насколько возможно, от европейских дел… Вы должны поддерживать все партии, которые, несомненно, возникнут при этом дворе. Только при наличии внутреннего раздора Россия будет иметь меньше возможностей (вмешиваться. — Н. П.) в намерения и планы других держав… Необходимо воспрепятствовать России принять участие в войне против меня, против моих союзников и особенно не допустить ее выступления против моих намерений на случай королевских выборов в Польше“».

Этими соображениями французская дипломатия руководствовалась, когда русский посланник при версальском дворе граф Петр Григорьевич Чернышев сообщил французскому министру иностранных дел герцогу Шаузелю декларацию о мире между Россией и Пруссией. Тот не преминул высказать свое удивление и раздражение: «Как без всякого предварительного сношения с союзниками система, казавшаяся твердо установленною вдруг и до основания разрушена!» «Мой король, — продолжал Шаузель, — всегда предпочитал интересы союзников интересам собственной страны». Чернышев пытался оправдать действия императора, но министр стоял на своем: «Исполнение принятых обязательств надобно предпочитать всему другому».

Ответная декларация французского двора была наполнена суровыми оценками поступков российского императора. В ней противопоставлялось благородство и честность своего короля предательству и измене императора: «Король счел бы для себя виновным в измене, если б принял участие в тайных переговорах; король получил бы свою и своего государства славу, если бы покинул своих союзников; король верен, что каждый из них с своей стороны останется верен тем же принципам. Король не может забыть главного закона, предписанного государям от Бога, — верности договорам и точности в исполнении обязательств».

Охлаждение отношений между Россией и Францией было вызвано еще одним, на этот раз внешне пустяковым обстоятельством, поскольку оно носило церемониальный характер. В Петербурге потребовали от иностранных дипломатов, чтобы они первыми нанесли визит дяде императора голштинскому принцу Георгию, вызванному Петром III в столицу империи сразу же после своего вступления на престол. Представители Франции, Австрии и Испании ответили, что они нанесут визит принцу только после того, как принц известит их о своем прибытии. Тогда им было объявлено, что они не будут допущены на аудиенцию к императору. Завязался спор, закончившийся тем, что шведский, датский и английский министры уступили требованиям петербургского двора и нанесли визит принцу Георгию, а французский министр Брейтель, опираясь на поддержку министра иностранных дел Шуазеля, продолжал упорствовать.

27 мая 1762 г. Чернышев доносил: «Здешний двор сам довольно видит неблагоразумие свое в этом деле, но, зайдя так далеко, из гордости и упрямства своего отступать стыдится; итак, определено: Брейтеля из Петербурга отозвать и назначить его послом к шведскому двору». Шуазель объявил Чернышеву, что в Петербург вместо отзываемого посланника будет назначен дипломат рангом ниже — поверенный в делах или резидент. Чернышев объявил ответ, что отъезжает из Франции, оставляя вместо себя поверенного в делах секретаря посольства. Так закончился церемониальный конфликт, реанимировавший во второй половине XVIII столетия дипломатию XVI–XVII вв., когда церемонии определяли престиж государства и послы стояли насмерть, требуя их пунктуального выполнения.

Если Франция в XVII и особенно в XVIII столетии считала Россию своей соперницей за влияние на европейском континенте и всячески препятствовала ее возвышению, науськивая Швецию и Турцию к военным с нею конфликтам, то между Англией и Россией с XVI века установились прочные экономические связи: Россия поставляла владычице морей Англии материалы, необходимые для кораблестроения — мачтовый лес, пеньку для канатов, а также поташ, получая взамен промышленные изделия — сукна, краски и колониальные товары: кофе, сахар, пряности.

Во время Семилетней войны Англия участвовала в ней в качестве союзницы Пруссии, то есть была страной, враждебной России. Впрочем, Британия и на этот раз сохранила обыкновение загребать жар чужими руками — на театре военных действий не было ни одного британского солдата и ее участие ограничивалось выдачей Фридриху II финансовых субсидий. Обстоятельства, сложившиеся на международной арене после вступления на престол Петра III, как выше было сказано, превратили Пруссию в дружественную России страну. Последовало и изменение отношений с Англией. Британский премьер-министр Бют пошел на откровенный разговор с русским посланником в Лондоне князем Александром Михайловичем Голицыным, заявив ему, что, во-первых, прусский король при настоящих своих бедственных обстоятельствах не может ласкать себя надеждой получить мир без значительных уступок из своих владений; во-вторых, пришло время серьезно подумать, о том, что «здешний двор не может вечно воевать в угоду его величеству», то есть прусскому королю; в-третьих, Бют считал, что прусский король зря рассчитывает на помощь России: «Я не могу думать, — сказал он, — чтоб император променял своих естественных союзников на короля Пруссии»; в-четвертых, Бюта интересовал вопрос, «какую часть из прусских завоеваний государь ваш хочет за собой удержать».

В суждениях Бюта, которые он просил Голицына держать «в глубочайшей тайне», с одной стороны, просматривается здравый смысл, а с другой — они свидетельствуют о его полной неосведомленности о глубине поклонения Петра III Фридриху II. Впрочем, такую же неосведомленность о намерениях императора проявил и посланник Голицын, полагавший, что «император хочет пребывать неразлучно с своими естественными союзниками, именно с венским двором» и что король напрасно рассчитывает на то, что «император в предосуждение славы высочайшею своего имени и пользы своей империи променял интересы своих главных и полезных союзников на интересы такого опасного соседа, как король прусский, чтоб вывел свои войска из прусских областей и возвратил их Фридриху II, который сам почитает их невозвратно потерянными; такой поступок не был бы согласен ни с славою, ни с честью, ни с безопасностью императора, который намерен начало своего царствования прославить присоединением к империи королевства Прусского по праву завоевания».

Любопытно, что о внешнеполитическом курсе Петра III не был осведомлен не только Голицын, сидевший в Париже, но и канцлер М. Л. Воронцов, имевший возможность общаться с императором, о чем свидетельствует высокая оценка мыслей, изложенная в депеше русского посланника. Он считал откровение своего подчиненного заслуживающим всякой похвалы, что явствует из его резолюции на депеше: «Сия реляция князя Голицына заслуживает великой похвалы и апробации, на которую в ответ гисторически ему отписать о нынешнем состоянии дел и о высочайшем соизволении его императорского величества в рассуждении прежней системы и что с королем прусским, кроме дружеской отсылки еще никакой негоциации здесь не начато, хотя поверенная персона от его величества сюда и прислана». Имеется в виду прибытие в Петербург Гольца. Реляция Голицына была отправлена 26 января, а Петр III читал ее 2 марта 1762 года.

Перед тем как уступить место посланника в Англии Александру Романовичу Воронцову, Голицын имел прощальную аудиенцию у Бюта, который сетовал на ненадежность своего союзника Фридриха II, утаившего от Англии некоторые дипломатические шаги. В частности, Бют высказывал недовольство тем, что король не сообщил кабинету министров Англии содержание инструкции, с которой Гольц отправился в Петербург. «Это значит, — сделал вывод Бют, — что инструкция не будет приятна лондонскому двору», и тут же высказал догадку, что скрывает прусский король от лондонского двора, какие поручения Гольц должен был выполнить в Петербурге, и не ошибся: Он должен был стараться посеять раздор между Россией и Австрией, добиваться выгодного для Пруссии мира с Россией и заключить какое то соглашение с Россией, нацеленное против Дании. Бюта более всего беспокоили враждебные намерения России и Пруссии против Дании, являвшейся союзницей Англии.

Новый посланник в Лондоне Воронцов получил инструкцию, свидетельствующую о намерении Петра III установить более тесные связи с Англией. Составители инструкции при этом руководствовались не столько интересами России, сколько Пруссии. Воронцов должен был стараться убедить лондонский двор сохранить с Пруссией добрые отношения, а с датским королем, напротив, вызвать ссору. Посланник России в Лондоне должен был поддерживать тесные контакты с прусскими дипломатами, делиться с ними полезной для них информацией.

Инструкция предусматривала и угрозу использовать давление на британский двор, если он не пойдет навстречу желаниям России, — в этом случае будет запрещен экспорт из России в Англию пеньки, мачтового леса, меди, железа и конопляного масла, без покупки которых англичане придут «в конечное разорение».

Подводя итоги внешнеполитическим акциям Петра III, должно отметить, что они в большей мере соответствовали интересам Пруссии и Голштинии, чем России. Более того, если бы подданные императора имели право наказывать своих монархов за измену, то Петр III должен был сидеть на скамье подсудимых за то, что отдал Фридриху II земли, завоевание которых стоило России колоссальных потерь солдатских и офицерских жизней и громадных материальных затрат.

Исполнение Петром III роли миротворца выглядит фальшиво, поскольку, добиваясь прекращения Семилетней войны, он употребил немало усилий для развязывания в Европе новой войны с Данией, в которую непременно были бы вовлечены враждебные России страны, опасавшиеся усиления ее влияния в Европе. Не случайно внешнеполитические акции Петра III не пользовались поддержкой правящей элиты России и император расплатился за них своей жизнью.

Современников удивило содержание манифеста и клятвенного обещания — в них ни слова не было сказано об императорской семье: наследнике Павле Петровича и супруге Екатерине Алексеевне. Это умолчание дало повод для придворных и вельмож строить всякие догадки об их далеко не безоблачном будущем.

Собравшиеся отправились в придворную церковь, в которой новгородский архиепископ Дмитрий Сеченов произнес поздравительную речь. В ней тоже присутствующие услышали лишь упоминание о супруге и сыне. Зато витий не скупился на слова радости по случаю восшествия на престол Петра III: «Воскресили прародительский престол твой, еще в 1742 году тебе в наследие врученный и присягою утвержденный, в странах Европы и Азии проповеданный. Успевай и царствуй; прими государство твое в крепкое защищение; защити матерь свою Христову церковь, в ней же духом Святым рожден еси; заступи обидимые; устраши злых; возлюби добрых; управляй своими очими и руками великое сие служение».

На восшествие Петра III на престол откликнулся и М. В. Ломоносов. Отметим, что обязанность пиита того времени состояла в сочинении похвальных од по случаю разнообразных торжеств. Ода дала основание Екатерине II заподозрить Ломоносова в симпатии к Петру III и вызвала ее прохладное отношение к ученому. Однако Михаил Васильевич воздержался от чрезмерных похвал в адрес императора, как было принято в сочинениях подобного жанра. Судите сами:

Комплиментов в адрес императора в оде Ломоносова куда меньше, чем в сочинениях других одописцев, будто состязавшихся друг с другом, кто из них больше напишет хвалебных строк. Один из них писал:

Усердие одописцев превзошло все ожидания — Петр III в первый же день вступления на престол был объявлен Великим.

Другой одописец призывал Петра III продолжить дело Петра Великого:

За словом архиепископа Д. В. Волков прочел присягу, принятую присутствовавшими, а Н. Ю. Трубецкой принял присягу от лейб-кампании и полков, стоявших на площади перед дворцом, которые трижды прокричали «виват». Петр Федорович завершил первый день своего царствования торжественным ужином, на котором присутствовали тридцать три «кавалера» и сорок одна из «знатнейших дамских персон».

В эти дни столичная элита участвовала в двух церемониях противоположного назначения: торжественно радостной и кратковременной по случаю восшествия на престол Петра III и траурной по случаю подготовки к погребению скончавшейся императрицы. Между прочим, она перед смертью прощалась с наследником, умоляла его жить в мире и любви с супругой, и советуя не возвращать из ссылки Бестужева-Рюмина.

Похороны Елизаветы Петровны отличались необычайной пышностью, удивившей современников и до сих пор не объясненной: то ли тайные намерения скончавшейся тетушки лишить наследства племянника были ему неизвестны, то ли он считал своим долгом отблагодарить покойницу, которой, он великолепно знал, обязан был троном, то ли, наконец, радостью по случаю получения скипетра, а вместе с ним и власти неограниченного монарха.

В первый же день царствования произошли обычные для этого дня церемонии. В один из последующих дней накануне нового года уши Петра Федоровича вновь ласкала речь президента Синода Дмитрия Сеченова: «Здравствуй, наш новый дражайший государь! Обновляйся новым здравием, новым счастием, новыми над врагами победами, а при сем возопием: благословен Господь, благословивший! Венец, венец места благости».

Не все, однако, разделяли чувство радости по случаю восшествия на престол Петра Федоровича: многие из тех, кто его знал и кому был известен его неуравновешенный характер и слабоволие, с тревогой ожидали неприятных для себя новшеств от императора. Опасения, однако, оказались напрасными. Истекло лишь три недели царствования нового императора, как в истории России произошло важное событие, зарегистрированное камер-фурьерским журналом за 1762 г.: 17 января император «изволил высочайший иметь выход в Правительствующий Сенат» и объявил сенаторам о своем намерении освободить дворян от обязательной службы. Это намерение вызвало у присутствовавших неподдельный восторг, и генерал-прокурор Сената А. И. Глебов на другой день предложил Сенату от имени благодарного дворянства воздвинуть императору статую из золота. Узнав об этом, Петр заявил: «Сенат может дать золоту лучшее назначение, а я своим царствованием надеюсь воздвигнуть более долговечный памятник в сердцах моих подданных». За этой фразой следует ее оценка упоминаемого нами в предисловии автора книги о Петре III А. С. Мыльникова, с которой невозможно не согласиться: «Достойные и умные слова, на которые отважился мало кто из людей, облеченных неограниченной властью!»

Манифест по неизвестным нам причинам был обнародован только спустя месяц, 18 февраля 1762 г.

В его преамбуле дана оценка указам Петра I об обязанности дворян служить и учиться. Эти обязанности, сказано в манифесте, «в начале частью казались тягостными и несностными для дворянства», но потом они убедилось в их полезности: «истреблена грубость в нерадеянии пользе общей, переменилось невежество в здравый рассудок, полезное знание и прилежность к службе умножило в военном слое искусных и храбрых генералов, в гражданских и политических делах поставили сведущих и годных людей к делу». В результате «благородные мысли вкоренили в сердцах всех истинных в России патриотов беспредельную к нам верность и любовь, великое усердие и отменную к службе нашей верность, а потому и не находим мы той необходимости в рассуждении к службе, какая до сего времени потребность была».

Отныне дворянам, на какой бы службе они ни находились, разрешалось беспрепятственно уходить в отставку, но военным не разрешалось подавать прошения об освобождении от службы во время войны и за три месяца до ее начала. Дворянам, служившим в армии, разрешалось поступать на военную службу к союзным государям, но манифест обязывал их возвращаться в Россию, если та начнет военные действия.

Манифест заканчивался на мажорной ноте, чередующейся с угрозами: «Мы надеемся, что все благородное российское дворянство, чувствуя толикие наши к ним и потомкам их щедрость, по своей к нам верноподданнической верности и усердию побуждены будут не удаляться, ниже укрываться от служб, но с ревностью и желанием в оную вступать и честным и незазорным образом оную по крайней возможности продолжать, не меньше и детей своих с прилежностью и рачением обучать благопристойным наукам, ибо все, кто никакой и нигде службы не имели, но только как сами в лености и праздности все время препровождать будут, так и детей своих в пользу отечества своего ни в какие полезные науки не употреблять, тех мы, яко сущее нерадивых о добре общем, презирать и уничтожать всем нашим верноподданным и истинным сынам отечества повелеваем, и ниже ко двору нашему приезд или в публичных собраниях и торжествах терпимы будут».

Оговоримся, что эту ошибку А. С. Мыльников допускает не только при рассмотрении Манифеста о вольности дворянства, но и еще при изложении двух нормативных актов, определявших важнейшие вехи в истории страны. Имеется в виду указ о секуляризации церковных и монастырских владений, а также указ, запрещавший промышленникам покупать крепостных крестьян к мануфактурам.

Прежде всего рассмотрим коротко критерии систематизации нормативных актов. На наш взгляд, их можно разделить на две категории. К первой из них относятся указы, необходимость которых созрела в обществе в течение более или менее продолжительного времени. Классическим примером подобных законодательных актов является Уложение 1649 г., оформившее закрепощение крестьян: процесс продолжался в течение более полувека, когда срок сыска беглых крестьян постепенно увеличивался до тех пор, пока Уложение не превратило его в бессрочный.

Другим примером постепенного созревания акта является указ 1736 г., навечно закрепивший за мануфактурами беглых крестьян, овладевших мастерством, и их семьи. Процесс начался в 1722 г., когда мануфактуристы подали Петру I челобитную с жалобой на то, что если беглые мастеровые не будут возвращены законным владельцам, то они вынуждены будут остановить работу своих предприятий. Перед отправлением в персидский поход царь велел оставить беглых крестьян на мануфактурах «впредь до указу». Вторая акция подобного рода была зарегистрирована в регламенте Камер-коллегии 1731 г. Указ 1736 г. всего лишь завершил процесс — правящей элите в царствование Анны Иоанновны всего лишь оставалось протянуть руки для того, чтобы сорвать созревший плод.

Еще один тип нормативных актов являлся продуктом инициативы государя — подобного рода указы не завершали процесс, а открывали его начало, устанавливали нормы, не схожие с нормами предшествующего времени. Примером такого рода указов может служить учреждение Петром I Сената, заменившего Боярскую думу: Сенат комплектовался по бюрократическим критериям, в то время как Боярская дума — по аристократическому. К подобного рода правительственным мерам относится узаконение коллегий, заменивших хаотическую приказную систему, а также областная реформа Екатерины II, установившая принципиально новые структуры и функции областных учреждений.

На наш взгляд, автор упомянутой книги о Петре III А. С. Мыльников игнорировал историю возникновения важнейших законодательных актов, опубликованных в короткое царствование Петра III, уклонился от рассмотрения побудительных мотивов их обнародования и тем самым пытался создать у читателя иллюзию о том, что они были продуктом законотворчества императора.

Похоже, А. С. Мыльников руководствуется своеобразным представлением о том, что подразумевается под нормативным актом.

В литературе принято делить указы на нормативные, устанавливающие новые нормы государственного масштаба, которыми должны руководствоваться подданные и бюрократия, или отменяющие устаревшие, и указы административные, распорядительные, отражающие рутинную, повседневную деятельность государственного аппарата и жизнь подданных. К нормативным актам относятся уставы, регламенты, инструкции, определяющие права и обязанность должностного лица, документы программного содержания и другие. К распределительным указам относятся указы о сыске беглых крестьян и рекрутов, указы о сборе недоимок, указы, адресованные конкретным должностным лицам, указы о преследовании разбойников, о подавлении крестьянских восстаний, о содержании и ремонте дорог и многие другие. Отмечу, распределительных указов в Первом полном собрании законов Российской империи во много крат больше, чем нормативных.

А. С. Мыльников все указы считает нормативными: «Уже в последнюю неделю 1761 года, с 25 по 31 декабря, вышло пять нормативных актов. В последующие месяцы их количественное соотношение выглядело так: январь — 39, февраль — 23, март — 35, апрель — 32, май — 33, июнь — 23». Он установил, что с 21 декабря 1761 г. по 28 июня 1762 г. было приведено 192 документа, которые он считает нормативными. Все эти расчеты понадобились для доказательства тезиса о том, что законодательная инициатива и законотворческая деятельность Петра III, вопреки утверждениям «традиционалистов», била ключом.

Нельзя полностью согласиться и со следующим утверждением автора: «Не столь уж важно, все ли эти акты были следствием его личной инициативы или результатом деятельности советников… Достаточно того, что все акты были санкционированы императором и изданы для обнародования». Во-первых, сенатские указы не подписывались и не были санкционированы монархом; во-вторых, А. С. Мыльников был бы прав только в том случае, если бы он выступал историком России, а не биографом Петра III.

Для истории России не имеет большого значения история возникновения того или иного нормативного акта, для нее важен сам факт его обнародования и то обстоятельство, что им руководствовались правительственные учреждения и подданные царя. Но А. С. Мыльников опубликовал монографию, посвященную не истории России, а биографии Петра III, в которой непременно должны быть изложены как предыстория появления каждого указа, так и побудительные мотивы его обнародования.

К примеру, Вексельный устав был опубликован в царствование Петра II, но отрок не имел к его возникновению, как, впрочем, и к управлению страной, никакого отношения; равным образом, такие важные нормативные акты, как отмена внутренних таможенных пошлин, начало Генерального межевания, учреждение Московского университета, были обнародованы при Елизавете Петровне, но некоторые из них были лишь подписаны императрицей, а законотворчество происходило без ее участия.

Возвратимся к манифесту о вольности дворянства. А. С. Мыльников в тексте о нем допустил две погрешности: первая и главная состоит в том, что он не поведал читателю об истории его возникновения. Кстати, все преемники Петра Великого, в том числе и Петр III, клялись в верности его заветам, но реально в отношении службы дворян действовали в направлении, противоположном политике великого реформатора: Петр I установил обязательную пожизненную службу дворян, его преемники шаг за шагом облегчали службу. Начало положила Екатерина I, когда предоставила право офицерам попеременно освобождаться от службы на три года и жить в деревнях, чтобы поправить дела в своих вотчинах. В течение этого времени они не получали жалованья.

После неожиданной кончины Петра II и наступления междуцарствия дворяне выступили с проектами, в которых, в частности, требовали замены пожизненной службы ее двадцатилетним сроком. При Анне Иоанновне срок службы был ограничен, но не 20 годами, как требовали дворяне, а 25. От елизаветинской Уложенной комиссии дворяне требовали постоянного освобождения от службы. Поэтому заявление Петра III в Сенате 17 января 1762 г. о намерении освободить дворян от обязательной службы следует рассматривать как акцию, инициатором которой был не император, а дворяне, причем за три с половиной десятилетия до его опубликования.

Ошибочным, на наш взгляд, является и отношение А. С. Мыльникова к условиям возникновения манифеста 18 февраля 1762 г., сообщенным известным историком и публицистом XVIII столетия М. М. Щербатовым, современником царствований Елизаветы Петровны, Петра III и Екатерины II. Вот как описывал Щербатов условия появления манифеста: «Петр Третий, дабы сокрыть от графини Елизаветы Романовны, что он всю ночь будет веселиться с новопривозною, сказал при ней Волкову, что он имеет с ним сию ночь препроводить в исполнении известного им важного дела в рассуждении благоустройства государства. Ночь пришла; государь пошел веселиться с К.К., сказав Волкову, чтобы он к завтрему какое знатное узаконение написал и был заперт в пустую комнату с дацкою собакою. Волков, не зная ни причины, ни намерения государского, не знал о чем зачать писать, а писать надобно. Но как он был человек догадливый, то вспомнил нередкие вытвержения государю от графа Романа Ларионовича Воронцова о вольности дворянства. Севши, написал манифест о сем. По утру его из заключения выпустили, и манифест был государем опробован и обнародован».

А. С. Мыльников считает информацию князя М. М. Щербатова «фантастической», баснословной и «неправдоподобной», не приводя в подтверждение суровой оценки убедительных аргументов. Во-первых, и это главное несовершенство содержания манифеста, отсутствие в нем четких определений, какая, например должность ожидает ушедшего в отставку офицера, если он пожелает возобновить службу, или, из каких резервов можно черпать офицеров, на долю которых выпала обязанность заменять ушедших в отставку; что дает основание, считать подготовку манифеста в пожарном порядке и без должного обсуждения и внесения дополнений и исправлений; во-вторых, это не менее важно, Михаил Михайлович не принадлежит к числу авторов-фантастов, его характеристики монархов и монархинь можно проверить показаниями других источников, что подтверждает их достоверность; в-третьих, А. С. Мыльников ссылается на то, что манифест был опубликован через месяц, после объявления Петром III своего намерения предоставить дворянству свободу — освобождение от обязательной службы, и на этом основании полагает, что это намерение в его голове возникло задолго до вступления на престол. Автор, однако, не объясняет, как могло возникнуть это убеждение в голове, наполненной мыслями об экзерцициях и обделенной участием в управлении государством. Кроме того, из текста М. М. Щербатова следует, что мысль составить текст манифеста созрела у Д. В. Волкова не случайно, она упорно распространялась в придворных кругах; в-четвертых, самым серьезным аргументом в пользу утверждения о непричастности к сочинению манифеста 18 февраля Д. В. Волкова является отсутствие упоминания об этом манифесте в перечне своих «главных трудов», им же составленным: «Что ж до внутренних дел надлежит, то главных моих трудов сути три: 1) о монастырских вотчинах; 2) о Тайной канцелярии и 3) пространный указ о коммерции». Однако отсутствие упоминания о манифесте легко объяснимо.

Известно, что Волков принадлежал к самым доверенным чиновникам из окружения Петра III — он был назначен им тайным секретарем. После переворота 28 июня 1762 г. Волков стал отрицать свою близость к свергнутому, а затем и покойному императору, о чем свидетельствует два его письма, отправленных фавориту императрицы Г. Г. Орлову. В одном из них он писал: «Как попал я вдруг в тайные секретари, того и теперь не знаю; но и то подлинно, что и важность и склизкость сего поста я тогда ж чувствовал, и потому твердо предприял — было попросту сказать, через пень колоду валить, то есть исполнять только, что велят, а самому не умничать и не выслуживаться». Отправив письмо Орлову, будучи уверенным, что его содержание станет известным и императрице, Волков счел, что в нем он недостаточно убедительно отрицал свою близость к императору, и на следующий день вдогонку к первому письму отправил второе с более решительным отрицанием того, что пользовался доверием императора: «К бывшему императору не находил я в себе немало той же склонности, но и должности одной довольно было сделать из меня доброго раба. Весь двор будет мне свидетель, что я тщательно избегал его присутствия».

При подобном нравственном уровне тайного секретаря было не трудно объяснить и отсутствие в письме к Орлову упоминания об условиях появления манифеста 18 февраля 1762 г., о которых он рассказал князю Щербатову, надо полагать, много лет спустя, когда его карьера завершилась отставкой.

Общеизвестно, что Екатерина II, взойдя на престол, подтвердила, преодолев неприязнь к покойному супругу, действенность некоторых его указов: об упразднении Тайной канцелярии, о сохранении власти помещика над крепостными крестьянами, о запрещении мануфактуристам покупать крепостных крестьян. Характерно, что Екатерина разделяла взгляды своего супруга на секуляризацию церковных владений, но по тактическим соображениям решила не озлоблять против себя духовенство и решительно осудила секуляризационную акцию Петра III. Впрочем, через пару лет, когда Екатерина почувствовала, что более или менее прочно сидит на троне, она осуществила секуляризацию, но дала понять, что совершила ее не по собственной инициативе, а по предложению специально созданной комиссии.

Худ. Соколов Иван Алексеевич. Портрет великого князя Петра Федоровича

Гравюра. Морозов А. В. Каталог моего собрания русских гравированных и литографированных портретов. М., 1913? Т.3. С. CCCXLI. Источник: http://www.rulex.ru/rpg/portraits/24/24229.htm

Судьба манифеста о вольности дворянской сложилась по-иному: императрица не отменила его, но и не подтвердила. Подобная судьба документа объяснялась тем, что Екатерина, как известно, не разделяла его идеи об освобождении дворян от обязательной службы, поскольку была убеждена, что это освобождение значительно ослабит зависимость дворянства от монарха и превратит ее абсолютную власть в эфемерную. Тем не менее, императрица сочла рискованной для себя отмену манифеста и молчаливо согласилась оставить его среди действующих законов. Лишь спустя два с лишним десятилетия, когда императрица Екатерина II убедилась в том, что дворяне вполне были довольны ее царствованием и не намерены фрондировать против нее, она в Жалованной грамоте дворянству 1785 г. подтвердила освобождение дворян от обязательной службы.

Спустя три дня после обнародования подписанного Петром III манифеста о дворянской вольности, 21 февраля 1762 г., был опубликован еще один нормативный акт — манифест, упразднявший Тайных розыскных дел канцелярию. Этот манифест вызвал у дворянства такой же восторженный прием, как и манифест 18 февраля.

Похоже, поклонники этого манифеста до конца не разобрались в его содержании. Манифест провозглашал: 1) Вышепомянутая розыскных дел канцелярия уничтожается отныне навсегда, а дела оной имеют быть взяты в Сенат. Сенату передавались не только дела канцелярии, но и ее штат во главе с руководителем кнутобойцем Шешковским. Таким образом, орган политического сыска противников режима сохранялся, но с важным ограничением его функций, предусмотренным вторым пунктом манифеста: «Ненавистное выражение, а именно: „слово и дело“ не долженствует отныне значить ничего и мы запрещаем употреблять оного никому; а есть ли кто отныне оное употребит в пьянстве или в драке или избегая побоев и наказания, таковых тотчас наказывать так, как от полиции наказываются озорники и безчинники».

В преамбуле манифеста заявлялось, что Тайная канцелярия «злым, подлым людям подавала способ или ложными затеями протягивать вдоль заслуженные ими казни, или же злостнейшими клеветами обносить своих начальников или неприятелей». После изложения двух приведенных выше пунктов манифест излагает девять статей, определяющих, как следует доносить о преступлениях по первым двум пунктам (измене и нарушении присяги), причем отмечалось, что доносчиками не могли быть воры и убийцы, от которых было запрещено принимать доносы, а самих доносителей, кричащих «слово и дело», арестовывать и допрашивать. Если будет установлено, что извет «имеет прямую силу, то есть будет подтвержден следствием, то таких доносителей освобождать из-под ареста, а самих доносителей, чей извет не подтвержден документами или свидетелями, подвергать пытке.

Лиц, на которых доносили, велено „под караул“ не брать, ниже подозрительными не почитать до того времени, пока дело в вышнем месте надлежаще рассмотрено будет, и от тех, на кого донесено, указ воспоследует». Таким образом, манифест ограничивал произвол следователей и в известных пределах защищал права подданных, требовал, чтобы следствие велось с соблюдением определенных правил.

Если следовать букве манифеста об упразднении Тайной канцелярии, то он, хотя смягчал жестокие истязания, такие как жжение, дыба, использование клещей и прочего, но в принципе не отменял пыток, требуя, однако, чтобы во время допросов обходились «сколь можно без пытки». Английский посол Кент в донесении своему двору писал: «Уничтожение Тайной канцелярии одно из счастливейших деяний, которое возможно было сделать для этой нации; этот ужасный трибунал был самый дурной во всех отношениях, и в некотором роде даже хуже испанской инквизиции».

Особенно зловещую репутацию Тайная канцелярия приобрела в годы царствования Анны Иоанновны, императрицы такой же жестокой и суровой, как и ее фаворит Э. Бирон. В десятилетие царствования Анны Иоанновны было организовано три кровавые расправы с представителями аристократических фамилий Голицыных и Долгоруких, которым она была обязана получением короны. Инициатор ее избрания императрицей князь Дмитрий Михайлович Голицын, будучи беспомощным стариком, был заточен в Шлиссельбургскую крепость, где и скончался. Видный государственный деятель Артемий Петрович Волынский закончил жизнь после мучительной казни.

После смерти Анны Иоанновны и вступления на престол Елизаветы Петровны террор прекратился, но недобрая память о нем сохранилась. Елизавета Петровна, хотя и отменила смертную казнь, но казематы Тайной канцелярии продолжали заключенных истязать пытками, нередко приводившими к смерти.

В заключение отметим, что оба манифеста, опубликованные 18 и 21 февраля, были нацелены на расширение прав дворянства. При их опубликовании Петр III скорее всего рассчитывал на поддержку дворянством трона, на котором он не чувствовал себя уверенным в его прочности.

Едва ли не самой важной акцией, осуществленной Петром III, была секуляризация владений духовенства, поскольку она изменила судьбу около миллиона мужских душ крестьян в лучшую сторону. Между тем автор монографии о Петре III уделил этому вопросу меньше внимания, чем манифесту об упразднении Тайной канцелярии, а главное, не коснулся истории возникновения вопроса, оставляя ещё раз читателя с мыслью о том, что инициатором акции был якобы Петр III.

В отличие от манифеста об освобождении дворянства от обязательной службы, предыстория которого занимает несколько десятилетий, вопрос о секуляризации тлел в борьбе светской власти с духовной в течение двух столетий. Уже в XVI в. светские власти зарились на колоссальные владения монастырей. Смутное время и борьба царя Алексея Михайловича с патриархом Никоном отвлекли светскую власть от покушений на земельную собственность и сидевших на ней крестьян монастырей и епархий, хотя ей все же удалось воспрепятствовать дальнейшему увеличению земельных владений духовных феодалов — в XVI в. мирянам было запрещено жертвовать землю монастырям, церквям и епархиям на помин души.

Лишь Петру I в 1701 г. удалось частично осуществлять секуляризацию: владения духовных феодалов были разделены на две части: доходы одной из них поступали в казну, а другой шли на содержание монашествующих и епархий. Но такой порядок существовал до 1720-х годов, когда по до конца не известным причинам Петр Великий передал все владения духовным феодалам. Формальным основанием для этого послужила жалоба духовенства на то, что приказчики светской доли владений так усердно грабили крестьян, что напрочь разорили их хозяйство.

При Екатерине I секуляризационный процесс вновь приобрел актуальность, однако смерть императрицы и опала Меншикова прервали его. Он возобновился в царствование Анны Иоанновны, когда активный сторонник секуляризации руководитель Монастырского приказа А. И. Мусин-Пушкин в 1739 г. с согласия императрицы подготовил указ о его реализации, но, как это нередко бывает в истории, случайность затормозила процесс: инициатор секуляризации Мусин-Пушкин был причастен к кружку Волынского и оказался в опале, а императрица через несколько месяцев скончалась.

Секуляризация владений духовенства приобрела значение веления времени, но набожная императрица Елизавета Петровна, не желая ссориться с духовенством, решительно заявила: «Только после моей смерти». Между тем монастырское начальство, усвоив мысль о неизбежности секуляризации, непомерными поборами лишало монастырских крестьян возможности воспроизводства своего хозяйства. Полторы сотни тысяч монастырских крестьян находились в неповиновении, отказывались выполнять повинности, чем ускорили осуществление секуляризации. Плод, как говорится, созрел.

Вступившему на престол Петру III, не обремененному православной верой и фактически оставшемуся лютеранином, ничего не стоило 16 февраля 1762 г. подписать именной указ, гласивший: «Как ее величество государыня императрица Елизавета Петровна, соединяя благочестие с пользою отечества и премудро различая вкравшиеся злоупотребления и предубеждения от прямых догматов веры и истинных оснований православные восточные церкви, запотребно нашла монашествующих, яко сего временного жития отрекшихся, освободить от житейских и мирских попечений и вследствие того, присутствуя своею особою в тогдашней конференции, а именно 30 сентября 1757 года, сама такое полезное всему государству о управлении архиерейских и монастырских вотчин узаконение положить изволила, которое одно, независимо от прочих великих ее императорского величества дел и благодеяний своему отечеству достаточно было бы учинить славную ее память бессмертною; но хотя его императорское величество, присутствуя недавно сам в Сенате и повелели помянутое узаконение немедленно и обще с Синодом в действительное исполнение привести, однако же как в рассуждении важности сей материи, так и дабы паки в бесплодных и нерешенных толь справедливо и предусмотрительно делу советованиях и сношениях не тратить напрасно время восхотели его императорское величество через сие точнее Сенату повелеть, чтобы вышеизображенное узаконение императрицы Елизаветы Петровны как наискорее по точному и прямому содержанию без всякого изъятия самым делом в действо произведено и непременно всегда исполняемо было.

За потребно еще его императорское величество находит указ императора Петра Великого о непострижении в монастыре без особливых указов подтвердить чрез сие во всем его содержании и силе». Далее следует перечень мер, связанных с проведением секуляризации: учредить для управления изъятыми вотчинами Коллегию экономии, обязать крестьян платить оброк в размере одного рубля, причем отдать им землю, которую они ранее пахали, доход собирать на монастыри, но расходовать его по штатам. Манифест определял размеры денежного и продовольственного содержания как монахам, так и церковным иерархам и архимандритам.

Итак, секуляризация владений черного и белого духовенства явилась итогом развития процесса, истоки которого находились в предшествующих столетиях. Даже главный мотив этой акции — забота о том, чтобы духовенство было освобождено «от житейских мирских попечений» и сосредоточило свои заботы на духовной жизни подданных, — указ 16 февраля заимствован у законодательства времен Екатерины I, впрочем, как и учреждение Коллегии экономии. Тщетно искать всего этого в тексте А. С. Мыльникова. Зато в нем мы обнаруживаем фразу: «Поручив Д. В. Волкову подготовку этого законодательства, император принял в его разработке личное участие», но в чем оно выражалось, какие исправления и дополнения внес Петр III в указ, не извещает читателя ни Штелин, на которого ссылается автор, ни он сам.

Точно такое же отсутствие историзма можно обнаружить и на страницах сочинения А. С. Мыльникова, посвященных старообрядцам. Автор утверждает: «Петр III не только последовал такому совету (Ломоносова — бороться со старообрядцами распространением просвещения. — Н.П.), но и пошел значительно дальше, признав право своих подданных на свободу совести», игнорируя при этом то обстоятельство, что существование старообрядцев было легализовано еще Петром Великим, а за распространение просвещения как средства борьбы с отклонениями от официального православия ратовал В. Н. Татищев. Умалчивает А. С. Мыльников и о том, что при набожной императрице Елизавете Петровне ее усердие возвратить фанатиков в лоно официального православия насилиями дало противоположные результаты — число «гарей», то есть самосожжений, в ее царствование возросло во много раз.

Обратимся к трактовке А. С. Мыльниковым еще одного документа периода царствования Петра III: «Примечательные меры по более широкому использованию вольнонаемного труда — конечно, насколько то позволяли условия крепостного права». Далее следует односторонняя трактовка указа, запрещавшего мануфактуристам покупать крепостных крестьян к своим предприятиям и довольствоваться наемными работниками. Подлинная цель, преследуемая законодателем этим указом, состояла в предоставлении дворянам монопольного права на владение крепостными крестьянами. Главная забота государства состояла в повышении конкурентоспособности дворян, занимавшихся промышленным предпринимательством. Но из этого следовало, что указ должен содействовать укреплению позиций крепостной мануфактуры. Однако объективно указ способствовал и развитию капиталистической мануфактуры. Нельзя не отметить, что промышленники и купцы, болезненно переносили запрещение покупать крепостных, а в наказах депутатам и выступлениях их в Уложенной комиссии они единодушно требовали восстановления права покупать крепостных. Не лишне напомнить, что три с половиной десятилетия спустя, когда Павел I восстановил отнятое у промышленников право покупать крепостных, среди них обнаружились лишь единицы, воспользовавшиеся этой возможностью — формирование рынка достигло такого уровня, что вызвало у них утрату интереса к владению «крещеной» собственностью. Таковы вкратце, на наш взгляд, ошибки А. С. Мыльникова, автора монографии о Петре III.

Заслуживает внимания то обстоятельство, что эти промахи преследуют заранее поставленную цель — представить императора Петра III монархом, активно участвовавшим в законотворчестве, не объясняя причин того, почему важнейшие нормативные акты были обнародованы Петром III в первые три месяца его царствования и прекратились в последующие три месяца.

Казалось бы, автор должен был мобилизовать свои исследовательские усилия на то, чтобы аргументированно отклонить обвинения в адрес Петра III, выдвинутые казанским профессором Н. Н. Фирсовым, имеющим репутацию серьезного ученого, в том, что император был хроническим алкоголиком и в состоянии опьянения, по свидетельству А. Т. Болотова, болтал несусветный вздор, что он, по словам Екатерины II, во время похорон Елизаветы Петровны то отставал «от везущего тела одра» сажень на 30, то пускался вдогонку кортежа, то вместе с вельможами забавлялся играми, достойными «малых ребяток», что, по мнению Н. Н. Фирсова, «будучи самодержцем, этот полубольной и слабый человек» продолжал вести постыдную жизнь, «которую раньше он вел в компании своих лакеев и которую теперь можно было развернуть во всю ширь, какая могла быть допущена его властью и всеобщим повиновением и пресмыкательством перед ним».

Худ. Рокотов Федор Степанович. Портрет великого князя Петра Федоровича. 1758 г.

Хост, масло. Государственная Третьяковская галерея, Москва

Опровержений известных оценок личности Петра III у А. С. Мыльникова нет, но зато в его монографии можно обнаружить немало оценок, осуждающих Екатерину II. Каких только уничижительных слов в ее адрес читатель не встретит на страницах его монографии. Между тем личности, которые он характеризует, как и их место в законотворчестве, были явно неравноценны и, бесспорно, пальму первенства как по интеллекту и по образованности, так и по другим свойствам натуры следует отдать Екатерине II.

Что касается опубликования в первые три месяца царствования важнейших для России нормативных актов, то они, на мой взгляд, объяснялись, с одной стороны, свойствами характера Петра III, непоседливого, непременно чем-либо озабоченного, важными делами или детскими забавами; во-вторых, несомненно влияние на обнародование важных манифестов и указов оказывало его стремление заслужить уважение и доверие дворянства, которыми он не мог похвастаться. Наконец, в-третьих, активность Петра III в опубликовании важных нормативных актов стимулировала попытку получить очередную похвалу своего кумира Фридриха II.

Надлежит отметить, что роль прусского короля в царствование Петра Федоровича, безрассудное ему поклонение и внешнеполитические акции в его пользу недооценены А. С. Мыльниковым, пытавшимся оправдать фактически предательские по отношению к интересам России поступки императора. Это явно сказалось на содержании главы «Тернии миротворчества».

Уже название главы скрывает подлинную роль Петр III в развале антипрусской коалиции: выход России из этой коалиции и призыв Петра Федоровича к бывшим союзникам объяснялся не осуждением войны, как таковой, а стремлением заключения перемирия, а затем и мира с Фридрихом II, использовать освободившиеся войска России для похода против Дании с целью отвоевать Шлезвиг. Во внешнеполитических акциях Петра III отчетливо прослеживается его стремление проводить политику в ущерб интересам России.

Глава начинается цитатой из текста «Истории дипломатии», которая, как считает автор, «давно нуждается в пересмотре»: «Не считаясь с государственными интересами, которые привели к вступлению России в антипрусскую коалицию, Петр III и его окружение резко изменили направление внешней политики, заключив с Пруссией не только мир, но и союз». Этому высказыванию, осуждающему оценку выхода России из антипрусской коалиции, А. С. Мыльников противопоставляет мнение об этом же событии короля Франции Людовика XVI: «Европа, напротив того, с восхищением ждала, чтоб Петр III ринулся на помощь Пруссии, которую Франция с Австрией довели до изнеможения и которую спасли от лютейшего несчастья чудо и дружественная опора императора. Для России было так же выгодно, как и для нас теперь, чтоб Пруссия и Австрия не сливались в одно государство. Европе было желательно, чтоб Россия спасла Пруссию от истребления соединенными силами двух великих держав. Усилившись прусскими владениями, Австрия получила возможность помериться могуществом с Россией, когда мир был возведен благодаря дружественному содействию Петра III, что доказывает, что государь этот был хороший политик».

Автора монографии о Петре III нисколько не смутило то обстоятельство, что король умолчал о блистательных победах русской армии и что он, фальсифицируя историю Семилетней войны, игнорировал выдающуюся роль России в истощении ресурсов Пруссии, и своим заявлением, что якобы «Франция с Австрией довели до изнеможения прусского короля», он игнорирует значение победы русских войск над пруссаками. Не берусь судить, в какой мере действия Петра Федоровича соответствовали, как писал французский король, интересам Европы, но как историк России, могу заявить, что эти действия вступали в вопиющее противоречие российским интересам.

Автор «Петра III» утверждает: «Мы могли неоднократно убедиться в том, что главная цель внешнеполитических усилий Петра Федоровича, с детства ему внушенною, было возвращение из-под датского господства наследственного Шлезвига». Но правильно назвав главную внешнеполитическую цель императора, А. С. Мыльников никак не связывает ее с выходом России из антипрусской каолиции, заключением мирного, а затем и союзного договоров с Фридрихом II. Даже ограниченному императору было понятно, что России было не под силу вести одновременно войну с двумя королями: прусским и датским. Более того, уступками Фридриху II завоеванных Россией территорий Петр III в секретных статьях мирного договора с Пруссией выговорил обязательство короля оказывать России помощь в войне с Данией. Как же после этих реальных уступок Фридриху II можно всерьез принимать декларацию Петра от 12 февраля 1762 г., объяснявшую выход России из коалиции и призывавшей союзников воздержаться от «дальнейшего пролития человеческой крови», если он готовился продолжать ее проливать в войне против Дании?

Совершенно неубедительно А. С. Мыльников аргументировал возращение королю завоеванных территорий: их, дескать, было России не выгодно включать в состав империи, поскольку она не имела общих границ с завоеванной Восточной Пруссией.

Подводя итоги сказанному выше, отметим, что А. С. Мыльников предпринял неудачную попытку представить жизнь и деятельность Петра III в аспекте, противоположном мнению своих предшественников. Причем он, огульно и бездоказательно обвиняя так называемых традиционалистов в необъективности, сам проявляет свое трудно объяснимое пристрастие как к личности Петра III, так и к его деятельности.

Подобной манере исследования можно дать только одно объяснение: автор решил занять особую нишу среди историков, писавших о Петре III, и приобрести славу оригинального исследователя и первооткрывателя. Ради достижения этой цели автор нарушил основные правила, которым должен руководствоваться профессиональный историк при работе с источниками: формулировать свои наблюдения и выводы, опираясь на их свидетельства, а не наоборот — под придуманную концепцию подгонять показания источников, иными словами, поставить телегу впереди лошади. О таких первооткрывателях метко сказано в мудрой солдатской фразе: вся рота шагает левой, а единственный солдат — правой.

Ради справедливости отметим одно важное достоинство монографии — ее автор в поисках новых свидетельств обследовал фонды не только центральных, но и провинциальных архивов. Более того, он использовал материалы зарубежных архивов: ФРГ, Швеции, Дании.

Это дает основание для вывода о том, что в научный оборот введен если не исчерпывающий, то достаточно полный комплекс источников о жизни и деятельности Петра Федоровича. Правда, нельзя поручиться за то, что автор «Петра III» оставил без внимания те из обнаруженных им источников, которые противоречат его оценкам императора. Но это всего лишь догадка. Что касается привлечения новых источников, как отечественных, так и зарубежных, за малым исключением, они все же вносят лишь второстепенной важности штрихи в его портрет и нисколько не колеблят утвердившиеся в отечественной историографии оценки его личности и деятельности — они достаточно полно освещают этапы жизненного пути императора.

Не только Панин и Разумовский были обеспокоены своим будущим, большинству придворных и вельможам было неведомо, какая мысль осенит голову неуравновешенного монарха. По мнению австрийского посланника Мерси д, Аржанте, «даже те, на долю которых выпала большая часть высочайших милостей, не находят в них достаточных причин для спокойствия на будущие времена».

Среди горячих поклонниц Екатерины выделялась Екатерина Романовна Дашкова, родная сестра фаворитки Петра III Елизаветы Романовны Воронцовой. Девятнадцатилетняя Екатерина Романовна отличалась умом, неиссякаемой энергией и романтическим складом характера. Она однажды сама явилась к спавшей императрице и предложила свои услуги, чтобы оказать помощь отверженной супруге императора. Дашкова оставила «Записки», в которых явно переоценила свою роль в заговоре. Если верить Дашковой, то она являлась центральной фигурой заговора и руководила действиями заговорщиков. В действительности, заговорщики полностью ей не доверяли, во-первых, по причине ее юного возраста и, во-вторых, по ее родственным связям — она была не только сестрой фаворитки, но и племянницей канцлера. Подлинная руководительница заговора Екатерина Алексеевна была недовольна тем, что Дашкова афишировала свою роль в заговоре, и с раздражением писала бывшему фавориту С. Понятовскому: «Княгиня Дашкова, младшая сестра Елизаветы Воронцовой, хотя и желает приписать всю честь себе, так как была знакома с некоторыми из главарей, не была в чести по причине своего родства и девятнадцатилетнего возраста и не внушала никому доверия… Приходилось скрывать от княгини путь, через который другие сносились со мною еще за пять месяцев до того, как она что-либо узнала, а за четыре последние недели ей сообщили так мало, как только могли. Тем не менее ее участием в заговоре дорожили, поскольку она была вхожа в дома вельмож и могла сообщить заговорщикам ценную информацию».

Худ. Александр Рослин. Портрет графа Никиты Ивановича Панина. 1777 г.

Холст, масло. Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, Москва

Устойчивым и решительно настроенным противником Петра III было духовенство, выражавшее недовольство указом о секуляризации их владений и непристойным поведением императора во время богослужения. «Духовенство, — доносил прусский посланник Гольц королю, — в отчаянии от указа, которым оно лишалось своих владений и будет получать деньги на свое содержание». Далее Гольц извещал Фридриха II, что духовенство жаловалось на насилие, причиняемое ему этим указом, «на странность относительно его (Петра III. — Н. П.) образа действий, которого нельзя было ожидать даже от бусурманского правительства, тогда как такое насилие учинено православным правительством. Духовенство тем более опечалено таким поступком, что, по его словам, не подлежит сомнению, что подверглось такому насилию потому только, что духовные являются служителями божиими. Это послание, подписанное архиереем и большей частью духовенства, составлено в высшей степени резко. Это послание гораздо скорее должно признать за декларацию против государя, чем за прошение». В другой депеше Гольц писал: «Донесения, полученные вчера и позавчера от начальников отдаленных провинций, доказывают, насколько духовенство старается восстановить народ против монарха. Доношения свидетельствуют, что дух возмущения и недовольства становится настолько всеобщим, что они, губернаторы, не знают, какие принять меры для успокоения умов, и требуют наставлений у двора. Они должны бы прибегнуть к мерам жестоким, чтобы укротить народ».

Скорее всего, Гольц сгустил краски, и утверждение о решительности духовенства противостоять светской власти подлежит сомнению, хотя у духовенства отсутствовали основания восторгаться ни пренебрежением императора к своему сану, ни указом о секуляризации церковных и монастырских владений. Из депеш австрийского дипломата графа Мерси следует, что император дал еще два повода духовенству для недовольства. 28 мая 1762 г. граф доносил канцлеру графу Кауницу: «На днях царь призвал к себе архиепископа Новгородского Димитрия Сеченова, занимающего первое место во всем духовенстве этого государства, и дал понять, что он, государь, смотрит на большое количество образов, находящихся во всех русских церквах, как на вкравшееся злоупотребление, и потому его воля такова, чтобы за сохранением только двух образов: Спасителя и Божией матери — все остальные были уничтожены. Сюда же русский государь присоединил свое желание, чтобы русское духовенство бросило носить бороды и длинное платье „и впредь одевалось, как одеваются протестантские пасторы“. Сеченов возражал: если требование Петра III будет выполнено, то духовенство подвергнет себя опасности „быть когда-нибудь ночью умерщвленными чернью“. Возражением император „был очень раздражен“ и сурово обошелся с епископом».

18 июня 1762 г. Мерси доносил о повторной беседе Петра III с новгородским епископом, во время которой состоялся «очень горячий разговор, ибо русский государь был намерен соорудить в своем дворце протестантскую молельню», на что епископ «прямо обещал, что русское духовенство скорее даст себя вовсе истребить, чем станет равнодушно и в молчании смотреть на это нововведение». Мерси далее извещал канцлера о недостойном поведении императора: «в торжественный день Святой Троицы» в придворной церкви: когда все опустились на колена, «он с насмешкой на лице и в жестах и с громким смехом вышел из церкви и возвратился только тогда, когда все уже встали по окончании коленопреклоненной молитвы. Такое необыкновенное поведение царя возбуждает против него в народе ненависть и отвращение».

Шумахер считал, что из всех названных им «причин недовольства самой важной было все же решение о войне против Дании… В только что закончившейся войне нация потеряли так много людей и истратила столько денег, что новый набор рекрутов уже не прошел бы без ущерба для сельского хозяйства… Нация устала от войны вообще, но с особым отвращением относилась к предстоящей; которую пришлось бы вести при нехватке провианта, магазинов, крепостей, флота и денег в столь удаленных краях из-за чуждых, не касающихся России интересов против державы, жившей с незапамятных времен в добрососедстве с Россией».

Как случилось, что одобрения верхами общества, наблюдавшиеся в первые месяцы царствования Петра III после опубликования им актов в пользу дворянства, быстро сменилась враждебностью, почему он так быстро утратил поддержку подданных и почему супруге удалось столь легко отнять у него корону? Дать ответы на поставленные вопросы не представляет большего труда. Во-первых, читатель из текста предшествующих глав имел возможность убедиться, что Петр Федорович не пользовался уважением ни придворных, ни вельмож, ни духовенства, ни даже императрицы, нежно к нему относившейся, когда она прибыла в Россию, и разочаровавшейся в нем несколько лет спустя. Если верить Шумахеру, то «императрица и впрямь велела составить завещание и подписала его собственноручно, в котором она назначила своим наследником юного великого князя Павла Петровича в обход его отца, а мать (первого) и супругу (второго) — великую княгиню — регентшей на время его малолетства. Однако после смерти государыни камергер Иван Иванович Шувалов вместо того, чтобы распечатать и огласить это завещание в присутствии Сената, изъял его из шкатулки императрицы и вручил великому князю. Тот же якобы немедленно, не читая, бросил его в горящий камин».

Кстати, сжигание в камине не существовавшего важного документа отнюдь не единственная байка в отечественной истории — Кирилл Разумовский тоже сжег документы: свидетельствующие о его супружестве с Елизаветой Петровной.

Во-вторых, Петр Федорович, став Петром III, совершил столько оплошностей и неразумных поступков, которые в глазах подданных затмили все то, что было им сделано в первые три месяца своего царствования. И что воспринималось ими как нечто полезное. В обобщенном виде о них поведал все тот же Шумахер: «Главная же ошибка этого государя состояла в том, что он брался за слишком многие и к тому же слишком трудные дела, не взвесив своих сил, которых явно было недостаточно, чтобы управлять столь пространной империей».

О том, что столица переживала тревожное время, не замечали ни упоенный властью император, ни его ближайшее окружение из бездарных карьеристов и льстецов, но оно было известно проницательным как отечественным, так и иностранным наблюдателям. Так, А. Т. Болотов в «Записках» неоднократно отмечал напряженную обстановку в Петербурге, готовность гвардейцев поднять бунт или, как он писал, революцию: «начинали опасаться, чтоб не сделалось вскоре бунта и возмущения»; «все не шептали уже, а говорили о том въявь, и ничего не опасаясь и наводили из всего вышеписанного такие следствия, которые всякого устрашить и в крайнее сумнение о благоденствии всего государства повергать в состоянии были»; «таковой необыкновенной ропот произведет страшные действия и что неминуемо произойдет какой-нибудь бунт или всенародный мятеж и возмущение; уже видим мы, что ходят люди, а особливо гвардейцы толпами и въявь почти ругают и бранят государя».

Знамя Гвардейских пехотных полков, 1762 г.

Историческое описание одежды и вооружения Российских войск, с рисунками. Под ред. А. В. Висковатого. Часть третья. СПб.: Военная типография, 1842. Илл. 416.

О беспокойном поведении населения в столице извещал канцлера и Мерси. В депеше от 29 июня 1762 г. он писал: «Отъезд государя (в датский поход. — Н. П.), кажется мне сомнительным особенно потому, что внутри государства обнаруживаются такие грозные признаки, которые должны бы удержать государя и не дать ему уехать отсюда при подобных неблагоприятных обстоятельствах».

Все это нисколько не тревожило Петра III, в течение двух недель с упоением занимавшегося в Ораниенбауме с прибывшим из Голштинии полком и с нетерпением ожидавшего пышного торжества по случаю своего дня тезоименитства, которое должно было состояться 29 июня по старому стилю.

Самый обстоятельный словесный портрет императора обнаруживаем в депешах австрийского посланника Мерси Аржанто. Его отзывы о Петре III отличаются от отзывов прочих современников, по крайней мере, двумя особенностями: во-первых, Мерси сообщает о свойствах натуры императора, которые ускользнули от наблюдений других современников; во-вторых, он предпринял попытку охарактеризовать личность Петра Федоровича не сухим перечислением его достоинств и недостатков, как это сделали Миних и Дашкова, или по трафарету, которым руководствовались при составлении характеристик в советское время («морально устойчив», «политически грамотен» и т. д.), а пытался подтвердить свойства натуры Петра III его поступками. Лишь однажды в депеше от 18 января 1762 г. Мерси перечислил несколько негативных свойств натуры: «…судя по известному пылкому образу мыслей государя, по его своенравным и вообще необузданным поступкам, в связи с его полным незнанием государственных дел… император не преминет дать заметить, что он не допустит ни возражений, ни отсрочки, ни какого бы то ни было ограничения или изменения в своем предложении. Необдуманные речи самого государя подтверждают еще более все сказанное, ибо он так мало обдумывает свойственное ему легкомыслие, что всего свободнее говорит о своих намерениях на общественных пирушках с своими фаворитами, или во время своих неумеренных ужинов».

Характерно, канцлер Воронцов тоже признавал за императором «неопытность в делах».

Заслуживает внимания одна существенная деталь: как мало потребовалось времени, чтобы Петр Федорович раскрыл свою подлинную суть. Цитированную выше депешу, как и все остальные, Мерси отправил 18 января 1762 г., то есть спустя менее четырех недель после восшествия на престол. В депеше, отправленной 10 января, Мерси писал о том, что император проявил «совершенно неожиданное краткое, мягкое обращение… в начале его царствования», когда он принимал поздравления в связи с овладением императорским скипетром: «Действительно, его величество встречает всех и каждого, как нельзя более ласково, старается (начиная с камергеров) отнять у всех страх и озабоченность, и дает обо всех только благоприятные отзывы».

В последующих депешах Мерси невозможно обнаружить даже намека на положительную оценку личности Петра III.

Впрочем, уже 10 января 1762 г. Мерси не обольщался относительно будущего поведения императора: «Высказанные им в первые дни своего царствования, мягкость и сдержанность, по моему мнению, не означают еще ничего существенного и постоянного. Приняв в соображение его ум, так мало упражнявшийся в серьезных занятиях и размышлениях, и постоянно руководствовавшийся предубеждениями, равно и его природный характер — упрямый, необузданный и вспыльчивый, надо сознаться, что хорошего ожидать трудно».

18 января: «…как трудно понять, не будучи личным свидетелем, сколько заключается бестолкового, неприличного в его речах, телодвижениях и во всем поведении».

15 февраля: «Самообольщение их государя не заставило его думать, что он для устройства и ведения своих предприятий не нуждается ни в чьем совете, не в чьей посторонней помощи».

26 февраля: «Император по своей безрассудности будет воображать, что устроил выгодный промен, если за уступку этих завоеваний прусский король согласится доставить ему некоторые удобства при выполнении его предприятий в Шлезвиге».

О том, что личные свойства натуры Петра III оказали огромное влияние на его трагическую судьбу, писал такой авторитетный исследователь, как В. А. Бильбасов, первым среди историков проследивший его жизненный путь и сумевший раскрыть его характер. Он писал: «Тупой, упрямый, невоздержанный, он, став самодержцем, искренне был убежден, что весь мир существовал единственно для удовлетворения его желаний, капризов, прихотей; он потерял способность правильно мыслить, стал действовать как самодур и до последней минуты был ослеплен своей властью, ей только доверял. Друзья, вполне ему преданные, лично заинтересованные в его благоденствии — прусский король Фридрих II и его послы граф Шверин и барон Гольц — видели опасность, предостерегали Петра III, желали спасти своего союзника даже против его воли и в бессилии отступают перед невозможной задачей».

Если из этой характеристики исключить такие резкие выражения, как «тупой», «самодур», то следует согласиться с оценкой Бильбасовым личных свойств характера императора, в которой преобладали безграничная вера в свою непогрешимость и вседозволенность, якобы свойственные абсолютному монарху. Действительно, император Петр III ошибочно полагал, что его абсолютная власть безгранична, что ему все подвластно и что в его голове содержатся истины в последней инстанции.

Эти наблюдения Бильбасова опираются на поступки Петра III и на отзывы о нем современников, в подавляющем большинстве негативные.

Столь подробно излагать обстановку, сложившуюся в столице накануне переворота, понадобилось для того, чтобы показать наличие объективных условий, способствовавших легкости, с которой Екатерине Алексеевне удалось овладеть троном, восседать на котором она не имела никаких прав: царствующий монарх не располагал силами, на которые он мог опереться и с помощью которых мог сломить сопротивление дерзких заговорщиков, проводимая им внутренняя и особенно внешняя политика, а также его поведение выходили за рамки разумного и вызывали недовольство гвардии, генералитета, духовенства и части вельмож.

Изложение событий о ходе переворота представляет известную трудность, потому что они одновременно развивались в противостоявших друг другу лагерях, и поэтому изложение их в хронологической последовательности лишило бы представлений о последовательности действий в каждом лагере.

Начнем с изложения событий, происходивших в лагере императора. Здесь историки располагают бесценными записками Я. Штелина, регистрировавшими тревожную обстановку в лагере Петра III по часам 28 и 29 июня 1762 г.

С утра 28 июня Петр III с многочисленной свитой находилась в Ораниенбауме, где в течение двух недель проводил смотры и вахтпарады полку голштинцев, прибывшему из Киля. В час дня он в сопровождении многочисленной свиты отправился в Петергоф, где накануне праздника Петра и Павла, то есть 29 июня, Екатерина должна была устроить обед и ужин в Монплезире.

В 2 часа кортеж с императором прибыл в Петергоф, где его известили, что супруга, видимо, спит, поскольку не выходила из спальни. Не дождавшись времени, когда Екатерина проснется, Петр Федорович велел кому-то из приближенных войти в спальню и разбудить ее. В спальне ее не оказалось, начались ее поиски, в которых участвовал и Петр Федорович. Он «искал ее всюду, даже под кроватью, спрашивал всех своих кто там остался, но никто ни на что не мог решиться. Все окружавшие его давали ему разные советы, из которых он выбрал самые слабые, прогуливаясь вдоль и поперек по саду. Ему удалось лишь выяснить, что супруга отбыла из Петергофа в неизвестном направлении в пять утра в сопровождении камер-юнгфера и камергера. Император заявил: „Теперь я хорошо вижу, что она хочет свергнуть меня с трона. Все, чего я желаю, — это либо свернуть ей шею, либо умереть прямо на этом месте“».

Но для того, чтобы выполнить хотя бы одну из этих угроз, надлежало располагать, как минимум, тремя качествами: рассудительностью, решительностью и отвагой, которых был лишен император. Вместо того, чтобы лично противодействовать намерениям супруги, он приказывал двум фельдмаршалам князю Никите Трубецкому и графу Александру Шувалову отправиться в Петербург в полки Семеновский и Преображенский, которыми они командовали с поручением: «Вам нужно быть в городе, чтобы успокоить ваши полки и удержать их в повиновении мне. Отправляйтесь немедленно и действуйте так, чтобы вы могли когда-нибудь ответить за свои действия перед Богом».

Некоторое время спустя Петр отправил в столицу канцлера Михаила Ларионовича Воронцова к Екатерине, чтобы ее «строго предупредить…не делать никаких опасных шагов». В деревянный Зимний дворец Воронцов прибыл позже двух фельдмаршалов, которые «с язвительными усмешками рассказывали императрице о задании, данном им императором. Как только канцлера допустили к императрице, он сказал, что послан к ней императором, своим государем, чтобы дружески, но со всей серьезностью призвать ее величество пресечь восстание немедленно, пока оно еще в самом начале, и воздерживаться впредь, как подобает верной супруге от любых опасных предприятий. В этом случае не будет препятствий для полного примирения, полного забвения всего, что уже совершилось».

В ответ Екатерина предложила Воронцову взглянуть в окно на площадь, где ликовала толпа, и произнесла: «Разве не поздно теперь поворачивать обратно?» Воронцов испросил разрешения написать письмо императору с извещением, что он «ни в какой мере не нарушил принесенной присяги, но обнаружил, что в Петербурге все полностью решилось в пользу императрицы, и потому полагает, что ему (императору. — Н. П.) ничего другого не остается, как тоже подчиниться, выговорив для себя как можно было выгодные условия».

Не дождавшись прибытия Трубецкого, Шувалова и Воронцова, Петр, согласно сведениям Шумахера, велел кабинет-секретарю Д. В. Волкову сочинить указ Сенату, «в котором он строго взывал к его верности, оправдывал свое поведение в отношении собственной супруги и объявлял юного великого князя Павла Петровича внебрачным ребенком. Но офицер, которому повелели доставить это послание, вручил его императрице, а она, как легко можно заключить, не сочла полезным его огласить».

Никто из посланных Петром в столицу вельмож к нему так и не возвратился: Трубецкой и Шувалов тут же присягнули императрице, а Воронцова она задержала.

В 3 часа дня 28 июня решено было отправиться к каналу. На пути к нему Петр со свитой встретил прибывшего из столицы поручика Преображенской бомбардирской роты Бернгорста, доставившего все необходимые для запуска фейерверка на следующий день. Из его расспросов выяснилось, что он отправился из Петербурга в 9 утра, слышал в Преображенском полку большой шум и беготню солдат с обнаженными тесаками и что они провозгласили Екатерину императрицей. О прочих подробностях он ничего не знал, поскольку спешил выполнять поручение. Из полученной информации было очевидно, что Екатерина совершила переворот, что необходимо принимать срочные и энергичные меры для защиты трона, но Петр ограничился тем, что для уточнения обстановки отправил на все дороги, ведущие в столицу, адъютантов, офицеров и гусар.

В 4 часа дня пронесся слух, что восстание возглавил гетман Разумовский. Продолжились совещания, на этот раз с более многочисленным составом участников: братом гетмана А. Г. Разумовским, графом Р. И. Воронцовым, генерал-адъютантом Гудовичем, генерал-майором Измайловым, Л. А. Нарышкиным, Д. В. Волковым, генерал-поручиком А. П. Мельгуновым. Большинство высказалось за то, чтобы обеспечить безопасность государю, для чего надобно было отправиться в Кронштадт. С этим предложением согласился и Петр III, но уточнил, что перед отправлением в Кронштадт надлежало получить точную информацию о событиях в столице. Кто-то из присутствовавших предложил императору в сопровождении небольшого числа самых влиятельных вельмож из присутствовавших в Петергофе отправиться в столицу, «явиться там перед народом и гвардией указать им на свое происхождение и права, спросить о причине их неудовольствия и обещать всякое удовлетворение».

Однако Гудович и Мельгунов сочли это предложение слишком рискованным для государя. Сам Петр III заявил, что он не доверяет императрице, «которая способна могла бы допустить оскорбить его». В итоге это предложение было отклонено.

Было решено искать спасение в Кронштадте, но для выяснения обстановки в крепости надлежало отправить туда генерала Девиера и флигель-адъютанта князя Барятинского. Главная их задача состояла в удержании Кронштадта за императором. Девиер, по свидетельству Я. Штелина, хотя и прибыл в Кронштадт ранее адмирала Голицына, «но дал возможность обмануть себя». Адмирал имел собственноручную записку Екатерины, предлагавшей коменданту беспрекословно выполнять все ее распоряжения.

В 5 часов фаворитка Е. Р. Воронцова, не желая оставить императора в одиночестве, по словам Я. Штелина, все время «вертится около него». По свидетельству Д. Р. Сиверса, графиня заливалась слезами, что, конечно же, не могло успокоить императора, хотя, по наблюдению мемуариста, он «казался довольно спокойным, но несколько бледен».

Спокойствие на поверку оказалось обманчивым, ибо в 6 часов император велел лейб-хирургу дать ему несколько пакетиков «спального порошка».

В 7 часов Петр III закусывает холодным жареным мясом и бутербродами, разложенными на скамье, запивает все это вином и отправляет в Ораниенбаум указ с повелением голштинскому полку прибыть в Петергоф и окопаться в зверинце. Узнав об этом, Штелин стал убеждать Миниха и принца Голштейн-Бекского, что последствия вооруженного сопротивления полкам, двигавшимся к Петергофу, гибельно для всех, поскольку горстка плохо вооруженных голштинцев не могла противостоять хорошо вооруженным гвардейским и гарнизонным полкам, располагавшим к тому же артиллерией.

Мушкетерские: обер— и штаб-офицеры лейб-гвардии Преображенского полка, 1762 г.

Историческое описание одежды и вооружения Российских войск, с рисунками. Под ред. А. В. Висковатого. Часть третья. СПб.: Военная типография, 1842. Илл. 409

8 часов. Опасения Штелина игнорируются, голштинцы под командованием генерал-лейтенанта Левена продолжают рыть окопы в зверинце. Выяснилось, что полк голштинцев не располагает достаточным количеством ни ружей, ни ядер, ни картечи. Штелин отметил: «Беспокойство государя по случаю медленного возвращения гонцов, отправленных в разные концы, особенно в Кронштадт, все более и более возрастало».

9 часов. Наконец, князь Барятинский доставил из Кронштадта донесение Девиера. «Государь сам берет донесение и читает его вместе с графом Воронцовым, Мельгуновым, Измайловым, Львом Нарышкиным и Гудовичем. Из донесения следовало, что гарнизон Кронштадта верен императору».

Около 10 часов было принято решение отправиться в Кронштадт. Петр III дает приказание голштинскому полку возвратиться в Ораниенбаум, а сам и его свита располагаются на галере и яхте, чтобы, пользуясь попутным ветром, отправиться к Кронштадтскому рейду.

В 1 часу ночи 29 июня 1762 г. галера с Петром подходит к рейду, император садится в шлюпку и приближается к стенам крепости на 24–30 шагов. Караул крепости, однако, отказался выполнять требования императора снять боны, препятствовавшие его высадке на берег. В ответ Петру III, кричавшему караулу, «что он сам тут и чтобы его сейчас впустили», с крепости послышалась угроза, что если галера и шлюпка не уйдут в море, то по ним будет открыт огонь. В шлюпке убедились, что угроза была серьезной, что на стене крепости появились поднятые по тревоге солдаты. Последовали еще два предупреждения с угрозами открыть артиллерийский огонь по галере и яхте, если те не уйдут в море. Императору ничего не оставалось, как выполнить требования караульных крепости.

Около 2 часов ночи галера с Петром пришвартовалась в Ораниенбауме.

В 4 часа Петр Федорович по просьбе дам распустил голштинцев по квартирам, а сам отправился в Японский зал, где ему несколько раз становилось дурно. С трудом для императора находят кусок белого хлеба. Сиверс посчитал, что если бы Петр III отправился в Кронштадт раньше, как ему советовал Миних, то гарнизон Кронштадта мог отказаться от присяги Екатерине. Нерешительность Петра III, его замедленная реакция на бурно развивавшиеся события, которыми руководила его супруга, привели к полной его изоляции к поражению в борьбе за корону.

С 5.30 до полудня в Петергоф прибывали гвардейские и гарнизонные полки.

В 10 часов, по сообщению Сиверса, прибыли Измайлов и три брата Орловых с требованиями к Петру, чтобы он отрекся от престола.

В 11 часов в Петергоф прибыли две Екатерины: императрица и Дашкова, их восторженно приветствовали троекратным «ура» солдаты. Из Ораниенбаума был доставлен в Петергоф бывший император. Здесь он «изъявил согласие на все, что от него требовали». Из Петергофа его спустя несколько часов отправили в Ропшу. Так бесславно закончилось шестимесячное царствование Петра III.

Поведение Петра III в экстремальной ситуации вполне соответствовало характеристике, данной ему Штелиным: Он «на словах нисколько не страшился смерти, но на деле боялся всякой опасности». Можно согласиться и с дополнениями к этой характеристике, данной А. С. Мыльниковым: «А боясь — стремился не преодолеть, а попросту уйти от нее».

Обратимся теперь к описанию событий в лагере Екатерины. Выше отмечалось, что ее честолюбивые мечты простирались столь далеко, что не исключали насильственного овладения троном. Эта мечта была главной причиной, толкнувшей супругу императора на организацию заговора. Но на этот путь толкал ее и сам супруг, пустивший в придворную среду слух о своем намерении расторгнуть брак с Екатериной и жениться на фаворитке Елизавете Романовне.

Каноны православия того времени разрешали повторный брак в двух случаях: если скончается первая супруга или если она добровольно откажется от мирской жизни и пострижется в монахини. Но отказ любвеобильной Екатерины от светских удовольствий и замена их унылой монашеской жизнью, смена роскошного дворца на скромную монастырскую келью ее не устраивали. К тому же Петр Федорович всячески унижал свою супругу, доводил ее до отчаянья, а недалекого ума фаворитка стремилась убедить двор, что не Екатерина Алексеевна, а она, графиня Елизавета Романовна, является подлинной хозяйкой дворца.

О том, что над Екатериной нависла угроза оказаться в монастырской келье, явствует из депеш Мерси. 25 апреля 1762 г. он в общей форме извещал канцлера Кауница, что император хочет запереть свою супругу в монастырь. В депеше от 12 июля, то есть после успешно завершившегося переворота, Мерси сообщал более конкретные сведения о намерении Петра III заточить супругу в монастырь: «Ближайшим поводом или так сказать решительным жребием к тому, что случилось, послужило действительно принятое русским государем решение, до своего отъезда в Германию, удалить отсюда императрицу, свою супругу, и заточить ее в монастырь».

Это намерение царя, которое он не держал в тайне, заставило государыню понять, что именно теперь следует подумать о своей безопасности.

Таким образом, организацию заговора следует рассматривать не только как средство удовлетворения честолюбия Екатерины, но и как средство ее самообороны и освобождения от угрозы заточения. Эту цель переворота Екатерина, разумеется, не аргументировала, но, несомненно, она выполнила роль катализатора, ускорившего час начала активных действий заговорщиков.

Мы уже отмечали многие факты, свидетельствовавшие и об унизительном положении супруги и нависшей над нею опасности. Едва ли не самым важным признаком того, что угроза Екатерине была реальной, было содержание манифеста Петра III о восхождении его на престол: в нем не упомянуто ни имя супруги, ни названо имя наследника. В тексте присяги вместо обычного обязательства быть верным его императорскому величеству, его супруге, наследнику или наследнице присягавший клялся быть верным подданным «по высочайшей его воле избранным и определенным наследником». Все это не сулило Екатерине ничего утешительного, что не ускользнуло от наблюдательного французского дипломата Брейтеля, доносившего в депешах, отправленных в январе 1762 г.: «В день поздравлений с восшествием на престол императрица имела крайне унылый вид. Пока очевидно только, что она не будет иметь никакого значения…Император удвоил свое внимание к девице Воронцовой… Императрица в ужасном положении, к ней относятся с явным презрением. Она нетерпеливо сносит обращение с нею императора и высокомерие девицы Воронцовой. Не могу даже себе представить, чтоб Екатерина, смелость и отвага которой мне хорошо известна, не прибегла бы рано или поздно к какой-нибудь крайней мере. Я знаю друзей, которые стараются успокоить ее, но которые решатся на все, если она потребует».

Худ. Скородумов Гавриил Иванович. Дашкова Екатерина Романовна. Гравюра, 1777 г.

Ровинский Д. А. Материалы для русской иконографии (в 12 выпусках). СПб.: Экспедиция заготовления государственных бумаг, 1884–1891. Илл. 69

Екатерина замкнулась, но сквозь ее затворничество просматривалась крайняя осторожность и настойчивая забота о том, чтобы избежать заточения в каком-либо глухом монастыре. Она действовала старым испытанным способом — совершала поступки, противоположные деяниям супруга: уклонялась от разгула, истово соблюдала каноны православной церкви, подчеркивала свое уважение к духовенству, втихомолку осуждала секуляризацию церковных владений, подготовку к войне с Данией и уступки императора прусскому королю. Одним словом, Екатерина в общественном мнении стремительно набирала очки, в то время как ее супруг столь же стремительно их утрачивал — супруга умело использовала чувство сострадания к обидимому, свойственное характеру русских людей.

Убеждение Екатерины в том, что ее судьбу в лучшую сторону может изменить только переворот, укрепилось еще более после эпизода, прошедшего 9 июня 1762 г. В этот день происходил торжественный обед по случаю обмена ратификационными грамотами о мире между Россией и Пруссией. Пылкий поклонник Фридриха II решил отметить событие трехдневными празднествами. В присутствии четырехсот персон, «в числе которых находились и иностранные дипломаты», Петр предложил три тоста: за здоровье императорской фамилии, за здоровье прусского короля и в честь заключения мира. Первый тост надлежало произнести Екатерине. Когда она поставила бокал, к ней подошел любимец императора Гудович и от его имени спросил, почему она не встала, когда произносила тост. Императорская фамилия, ответила Екатерина, состоит из императора, сына и ее самой, поэтому она сочла вставание необязательным. После того, как Гудович передал этот ответ императору, он зычным голосом во всеуслышание назвал ее дурой, пояснив при этом, что к императорской фамилии относятся и голштинские принцы.

У императрицы, в совершенстве овладевшей искусством слезиться по заказу и по собственному желанию, услышавшей в свой адрес бранное слово, потекли слезы. Вот как описывает последствия этой выходки Петра III Е. Р. Дашкова: «Императрица залилась слезами и, желая рассеять свои тяжелые мысли, попросила дежурного камергера графа Строганова, моего родственника, стоявшего за ее стулом, развлечь ее своим веселым остроумным разговором, в котором он был мастером… С каждым днем росли симпатии к императрице и презрение к ее супругу. Он как бы намеренно облегчал задачу свергнуть его с престола, и это должно быть уроком для великих мира сего, что их низвергнет не только их деспотизм, но и презрение к ним и их правительствам, неизбежно порождающие беспорядки в администрации и недоверие к судебной власти и возбуждающее всеобщее и единодушное стремление к переменам».

Источники сообщают разноречивые сведения о планах лишения Петра III императорской короны. Первый из них сводился к повторению переворота, совершенного Елизаветой Петровной, когда Брауншвейгская фамилия была арестована в ночные часы в ее покоях. Второй план допускал пролитие крови и убийство императора Петра III во время пожара, в тушении которого он, подражая деду, любил участвовать. Автором третьего плана, как и первого бескровного, был Н. И. Панин. Предполагалось, что когда в конце июля император будет производить смотр гвардейским полкам перед отправлением их в датский поход, заговорщики возьмут его под стражу.

Реально произведенный переворот 28 июня 1762 г. ничего общего не имел с вышеизложенными планами. Строго говоря, это была импровизация, возникшая в результате непредвиденных обстоятельств. 26 июня капрал Преображенского полка спросил у поручика Измайлова, скоро ли свергнут императора. Измайлов поспешил с доносом к секунд-майору Воейкову, а тот — полковнику Ушакову. Был выявлен источник, из которого капрал почерпнул информацию — им оказался капитан-поручик Пассек, арестованный 27 июня. Когда арест причастного к заговору Пассека стал известен остальным заговорщикам, те посчитали, что капитан-поручик не выдержит допроса с пристрастием и заговору грозит провал. Единственное спасение состояло в том, чтобы приступить к немедленным действиям и тем самым предупредить действия следователей.

Тревожиться заговорщикам не было нужды. Когда Воейков о случившемся доложил Ушакову, тот, по словам Шумахера, «не был столь расстроенным, как майор, решивший, что дело это весьма опасного свойства». Тогда майор отправил спешное донесение в Ораниенбаум к императору. Оно, однако, показалось государю не заслуживающим доверия, поскольку он был уверен, что Пассек всецело предан ему и на него можно положиться. Между тем, это показавшееся императору малоправдоподобным известие еще в тот же день подтвердил один тогдашний придворный служитель, считавшийся полусумасшедшим. Герцога голштинского Георга Людвига в тот же день предупредил один офицер, сообщивший, что предпринимается нечто опасное против императора. Герцог придал этому извещению не большее значение, чем император. Никто даже не удосужился поручить знающему человеку провести допрос этого служителя, который не хотел показывать ни на кого из русских, а только повторял: «Если Петр не побережется, завтра он не будет императором». Еще непостижимее то, что Пассека оставили сидеть под арестом, не проведя допроса, и только язвительно высмеяли того, кто на него донес.

Гренадер лейб-гвардии Измайловского полка, 1762 г.

Историческое описание одежды и вооружения Российских войск, с рисунками. Под ред. А. В. Висковатого. Часть третья. СПб.: Военная типография, 1842. Илл. 411

Заговорщики, разумеется, оказались в неведении о том, как отреагировал Петр III и его окружение на полученную информацию, и приняли отчаянное решение действовать, причем немедленно и решительно.

О своем намерении они немедленно известили Никиту Панина и Кирилла Разумовского. Екатерина находилась в эти часы не в столице, а в Петергофе. В начале шестого утра 28 июня прибывший в Петергоф Алексей Орлов появился в покоях императора, где спала Екатерина, и произнес единственную фразу: «Пора вставать, все готово, чтобы провозгласить вас». На вопрос Екатерины, что случилось, Орлов коротко ответил: «Пассек арестован». Екатерина вполне оценила меру опасности, наскоро оделась и около шести утра вышла из дворца в сопровождении двух слуг, уселась в скромной карете, запряженной парой лошадей, и отправилась в столицу.

В пяти верстах от столицы путников встретил Григорий Орлов, в более роскошной карете, в которую пересела Екатерина. Карета держала путь к канцелярии Измайловского полка. Тревожное состояние Екатерины обнаружила ее внешность. По словам Шумахера, она вышла из кареты и, совершенно бледная и дрожащая, проследовала в дом, где ее уже ожидали офицеры Измайловского полка. Перед гвардейцами она произнесла эмоциональную речь, которая в передаче Мерси звучала так: «Императрица в трогательной речи, с крестом в руках говорила им о перенесенном ею жестоком обращении царя, о крайней опасности, угрожавшей ей и великому князю (сыну Павлу. — Н. П.), и о впредь предстоящих гибельных последствиях как для веры, так и для государства. На эту речь весь полк ответил единодушным криком сочувствия и затем тотчас поклялся ей в верности и покорности».

По сигнальному выстрелу из пистолета к дому бежала толпа гвардейцев, радостно возбужденная и кричавшая «ура!». Во главе толпы солдат ехал верхом на коне, обнажив шпагу, командир Измайловского полка Кирилл Разумовский. Часть офицеров попыталась удержать солдат от нарушения присяги, но эта попытка была пресечена — к заговорщикам присоединился один полк за другим. Оказавшийся под руками священник принимал присягу на верность императрице Екатерине.

Гренадерский офицер лейб-гвардии Семеновского полка, 1762 г.

Историческое описание одежды и вооружения Российских войск, с рисунками. Под ред. А. В. Висковатого. Часть третья. СПб.: Военная типография, 1842. Илл. 412

Огромная толпа солдат, смешавшись с петербургскими жителями, двинулась к новому Зимнему дворцу. В пути Екатерина под возгласы «ура!» объявила об отмене датского похода и восстановлении лейб-кампании.

В Зимнем дворце собрались вельможи, тоже присягнувшие Екатерине. Здесь был обнародован манифест о ее восшествии на престол.

К измайловцам примкнули толпы гвардейцев Семеновского полка. Что касается преображенцев, то они некоторое время находились в повиновении офицеров, верных присяге Петру. Вооруженные, они колоннами двигались к Казанскому собору, где «бунтовщики» принимали присягу Екатерине.

Дальнейший ход событий описал их участник Семен Романович Воронцов в своей автобиографии: «Некто князь Меншиков, премьер-майор в нашем полку, неспособный от природы, преданный пьянству, не имевший никакого значения и терпимый на службе только по состраданию и снисхождению императора, вдруг появился, без сомнения подстрекаемый мятежниками, в тылу колонны и воскликнул: „Виват, императрица Екатерина Алексеевна, наша самодержица!“ Это было электрическим ударом. Вся колонна повторила это восклицание. Секунд-майор, капитан и я тщетно пытались удержать этот порыв… Мы находились в пятидесяти шагах от двух других полков, но все усилия наши были бесполезны, и я не знаю, как и почему случилось, что нас не убили», но вскоре арестовали и удерживали в заточении дней 10–12.

Таким образом, гвардейские полки, а вслед за ними и солдаты гарнизона поддержали Екатерину, и Петр III оказался без вооруженной опоры.

Худ. Рокотов Федор Степанович. Портрет графа Григория Григориевича Орлова в латах. 1762–1763 гг.

Холст, масло. Государственная Третьяковская галерея, Москва

В столице, как отмечал Г. Р. Державин, «кабаки, погреба и трактиры для солдат (были) растворены: пошел пир на весь мир; солдаты и солдатки в неистовом восторге и радости носили ушатами вино, водку, пиво, мед, шампанское и всякие другие дорогие вина без всякого разбора в кадки и бочонки, что у кого случилось».

Главная цель составленного наспех манифеста, обнародованного 28 июня 1762 г., то есть в день переворота, состояла в обосновании его крайней необходимости. Манифест начинается словами, в общей форме осуждавшими предшествовавшее царствование: «Всем прямым сынам отечества Российского явно оказалось, какая опасность всему Российскому государству началась самим делом…» Далее манифест разъясняет, в чем состояла суть «дела». Главный пункт обвинения в адрес государя состоял в «потрясении и истреблении» церкви, выразившемся в «подмене древнего в России православия и принятии иноверного закона». Вторая вина Петра III состояла в заключении мира с Пруссией, когда «слава Российская, возведенная на высокую ступень своим победоносным оружием чрез многое свое кровопролитие… отдана уже действительно в совершенное порабощение». Третий недостаток предшествующего царствования состоял в развале управления страной, в результате чего «внутренние порядки, составляющие ценность всего нашего Отечества, совсем испровержены». Наличие этих пороков вынудило императрицу лишить трона неумелого императора. «Того ради, убеждены будучи всех наших верноподданных таково опасению, принуждены были, приняв Бога и его правосудие себе в помощь, а особливо видев к тому желание всех наших верноподданных явное и нелицемерное, вступили на престол наш Всероссийский самодержавно, в чем и все наши верноподданные присягу нам торжественно учинили».

Попытка в суматохе составленного манифеста оправдать переворот оказалось несостоятельной и мало вразумительной не только подданным, но и его составителям, в том числе и Екатерине. Прежде всего манифест, несмотря на свою краткость, страдал множеством передержек.

Единственным бесспорным положением манифеста, соответствовавшим действительности, было утверждение, что мир с Пруссией противоречил интересам России, достигшей успехов в войне «чрез многое свое кровопролитие». Что касается двух других изъянов царствования Петра III, то они носили явно пропагандистский характер, свойственный не только данному манифесту, но всем манифестам, издававшимся императрицами, чьи права на трон были сомнительными. Уже манифест, изданный от имени Екатерины I, убеждал подданных, что она оказалась на троне в результате желания всего «общенародия». Эту же мысль иными словами выразил и манифест о вступлении на престол Елизаветы Петровны. В действительности в обоих случаях волю «общенародия» выражали гвардейские полки.

Не подтверждено никакими аргументами и утверждение о несостоятельном управлении государством. Составители манифеста не располагали фактами, то есть указами, подтверждающими подмену православия «иноверным законом». Можно утверждать лишь существование у Петра III подобного намерения и носившихся слухов о том, что он собирался упростить пышность церемонии богослужения и велеть священникам стричь бороды и т. д.

Екатерина проявила твердость в часы растерянности и нерешительности Петра Федоровича, действовала целеустремленно, лишив супруга свободы наносить ответные удары. Она хотела добиться его добровольного отречения от престола, придав перевороту благопристойный вид. Одновременно по ее приказанию для похода в Петергоф были стянуты крупные военные силы. «Все шло отлично, — читаем в записке, написанной со слов Н. И. Панина, — но нужно было овладеть особою бывшего императора. Казалось слишком опасным предоставлять ему свободу: он имел тысячу средств скрыться, и всякий другой человек, порешительнее его, сумел бы это сделать».

Действительно, Петр III имел возможность воспользоваться советом Миниха и лично явиться перед полками, чтобы предъявить свое законное право на престол, мог появиться перед войсками, находившимися в Померании, мог, наконец, укрыться в Нарве или Выборге, чтобы оттуда наносить удары по мятежной супруге, но для этого надлежало иметь отвагу, которой был лишен император, тем самым он предоставил ей свободу действий.

Войска, выступившие в поддержку Екатерины, численностью превышавшие 10 тысяч солдат и офицеров, были разделены на три отряда. Авангардом из гусар и казаков командовал Алексей Орлов. За ними следовала артиллерия и полевые полки под командованием генерал-фельдцейместера Вильбуа. Замыкала шествие гвардия. Возглавляли ее две дамы в блестящих мундирах, ехавшие верхом, — Екатерина Алексеевна и Екатерина Романовна. Их сопровождала свита из знатных вельмож: фельдмаршала Бутурлина, гетмана Разумовского, генерал-аншефа Волконского и др. Участники похода были убеждены, что свергнутый император не располагал силами, способными противостоять силам Екатерины, и потому считали, что все скоро окончится успехом и щедрыми пожалованиями.

Екатерина не побоялась оставить столицу, где буйствовали гвардейцы, вместе с солдатами грабившие дома иностранцев, а некоторых из них избивали. Особенно досталось герцогу Георгу Людвигу Гольштейн-Готторскому, сурово наказывавшему рядовых во время экзерциций и поэтому пользовавшемуся всеобщей ненавистью. В его дворец ворвались конногвардейцы, потребовали, чтобы он отдал шпагу добровольно, но тот ослушался, и тогда ее у него отобрали силой и нанесли много ударов. Разъяренные, они изломали мебель дворца, разбили зеркала, взломали винный погреб, а самого хозяина едва не убили.

Бесчинства продолжались несколько дней. 30 июня 1762 г. были разграблены не только все кабаки, но и винные погреба иностранцев.

Отправляясь в Петергоф, Екатерина направила Сенату указ: «Господа сенаторы! Я теперь выхожу с войском, чтобы утвердить и обнадежить престол, оставляя вам яко верховному моему правительству, с полной доверительностью, под стражу отечество, народ и сына моего».

Сенат получил повеление непрерывно заседать в ночные часы и сообщать императрице о событиях в столице. Первый рапорт Сенат отправил в два часа ночи: «Государь цесаревич в желаемом здравии находится и в доме ее императорского величества, потому ж и в городе состоит благополучно и повеленные учреждения исправны».

Аналогичного содержания рапорт Сенат отправил в пять и в одиннадцать утра 29 июня. Действительно, в столице нарушать порядок было некому — гвардейские и армейские полки находились в походе в Петергофе.

Среди восьми подписей сенаторов под рапортами на первом месте стояли подписи парламентеров, отправленных Петром III в столицу для улаживания конфликта с супругой, — князя Трубецкого и графа Шувалова.

В свою очередь, Сенат получал известие о продвижении полков и императрицы к Петергофу. В половине третьего ночи Н. И. Панин сообщил, что «наша всемилостивейшая государыня, благополучно марш свой продолжает и в данное время находится в Красном кабачке, куда прибыли в час ночи». Императрица, измученная нервным напряжением, разместилась на втором этаже трактира и немедленно погрузилась в сон.

На первый взгляд, выезд Екатерины из столицы может показаться крайне рискованным, ибо в ее отсутствие там могло произойти всякое. Но Екатерина за часы своего провозглашения императрицей успела заручиться поддержкой вельмож, переметнувшихся на ее сторону. Генерал-прокурор Сената Глебов распорядился задерживать все письма, отправленные из Петербурга; на дорогах, ведущих в столицу, были расставлены посты, задерживавшие всех выезжавших из Петербурга или въезжавших в него; адмиралы распорядились собрать в кулак все плавучие средства и артиллерию для отражения нападения со стороны Кронштадта.

Принятые меры, однако, не обеспечивали сенаторам спокойствия, ибо никто не знал, что происходит в лагере Петра III и с какой стороны следует ожидать ответного удара. Большинство считало, что опасность последует с моря — в случае атаки кронштадтских кораблей столица окажется беззащитной, ибо лодки не могли противостоять линейным кораблям.

Опасения оказались напрасными — в Кронштадт был отправлен адмирал Талызин с краткой, но выразительной запиской Екатерины, адресованной коменданту крепости: «Господин адмирал Талызин от нас уполномочен в Кронштадте, и что он прикажет, то исполнять».

В отличие от Девиера, пассивно наблюдавшего за происходившим в крепости и извещавшего императора о том, что ему будет обеспечена достойная встреча, адмирал проявил расторопность и настойчивость: Голицыну, прибывшему в Кронштадт позже Девиера, предстояло решать сложную задачу — убедить коменданта последовать примеру гарнизона столицы и присягнуть императрице Екатерине. В итоге гарнизон и экипажи военных кораблей присягнули императрице и тем самым лишили Петра III последней военной опоры; в то время как его супруга сумела заручиться поддержкой гвардейских полков, столичного гарнизона и крепости, охранявшей подступы к Петербургу со стороны моря.

В шестом часу утра 29 июня поход возобновился. В этот час в лагере Екатерины не располагали достаточными сведениями о событиях, происходивших о Ораниенбауме и Петергофе. Но на пути из Красного кабачка в Троице-Сергиевой пустыни стали появляться беглецы из свиты Петра, готовые тут же присягнуть его супруге. Дал о себе знать и Петр — в пустынь с посланием от него прибыл вице-канцлер Голицын. У бывшего императора еще теплилась надежда помириться с супругой. В несохранившемся своеручном письме он признавал перед Екатериной свою вину, обещал исправиться и предлагал полное примирение. Голицын, вручив записку Екатерине, тут же ей присягнул и рассказал о растерянности и нерешительности Петра и о его неудачной попытке высадиться в Кронштадте, о рытье окопов в зверинце и о возвращении голштинцев в Ораниенбаум.

Эти известия дали императрице основание полагать, что переворот завершится без кровопролития, что судьба супруга решена. Подтверждением тому стало второе послание Петра, доставленное Екатерине генерал-майором Измайловым, с просьбой о прощении и об отказе от права на престол. Вместе с фавориткой Елизаветой Воронцовой и генерал-адъютантом Гудовичем он готов был отправиться в Голштинию и просил лишь о пенсии, достаточной для безбедной жизни. Оба послания экс-императора остались без ответа.

Худ. Виргилиус Эриксен. Конный портрет Екатерины Великой. 1762 г.

Холст, масло. Большой дворец дворцово-паркового ансамбля «Петергоф»

По свидетельству императрицы, с Измайловым у нее состоялся разговор, вполне характеризующий моральный облик парламентера, незадолго до этого возведенного Петром III в генерал-майоры.

— Считаете ли вы меня за честного человека? — спросил Измайлов у Екатерины.

Та дала утвердительный ответ.

— Ну так приятно быть заодно с умными людьми. Я вам доставлю его после совершенного отречения. Я без труда избавлю мое Отечество от гражданской войны… Я даю вам слово, если вы меня пошлете, я один доставлю сюда Петра III.

Обрадованная Екатерина по прибытии в Петергоф отправила Измайлова в сопровождении Григория Орлова и Голицына в Ораниенбаум, где находился супруг. На всякий случай Екатерина потребовала от него, чтобы он «удостоверение дал письменное и своеручное» в отказе от престола «добровольном и непринужденном». Делегация отправилась в Ораниенбаум с текстом об отречении от престола. В нем Петр признавал свою неспособность нести бремя управления страной. «Того ради, помыслив, я сам в себе беспристрастно и непринужденно чрез сие заявляю не токмо всему Российскому государству, но всему свету торжественно, что от правительства Российским государством на весь век мой отрекаюсь». Кроме того, свергнутого императора обязали не привлекать посторонних сил для восстановления своих прав на корону.

Прибыв в Ораниенбаум, Измайлов оставил своих спутников в приемной дворца, а сам отправился к Петру и через несколько минут появился с подписанным актом отречения от престола. Получив его, Орлов и Голицын немедленно отправились в Петергоф, а через некоторое время из Ораниенбаума покатила карета с Петром, Елизаветой Воронцовой, Гудовичем и Измайловым. Как только экипаж пересек границу парка, его окружил усиленный конвой из гусар и конногвардейцев.

В первом часу дня Петра и его спутников доставили в Петергоф. Выйдя из кареты, бывший император сам отдал шпагу дежурному офицеру, а потом, потрясенный случившимся, лишился речи и упал в обморок. Спустя некоторое время его навестил Н. И. Панин, которого он просил не разлучать его с фавориткой. Это был последний эпизод контакта бывшего императора с вельможей во время самого продолжительного в истории России дворового переворота.

После того как свергнутый Петр оказался под надежной охраной, встал вопрос о том, как с ним поступать в дальнейшем. Дело в том, что в начале июля 1762 г. в России оказалось три монарха, из которых Екатерина была царствующей, а два законных — свергнутых: Иоанн Антонович находился в заточении в Шлиссельбургской крепости, а Петра было решено отпустить на временное проживание в Ропшу, в карете с закрытыми окнами. Екатерина и ее окружение сочли опасным для себя проживание двух свергнутых императоров в Шлиссельбурге, и поэтому было решено переселить Иоанна Антоновича в Кексгольм, а Петру местом постоянного заточения определить Шлиссельбург.

Стремление Екатерины избежать превращения крепости в склад свергнутых императоров легко объяснимо. Особо опасным считался Петр Федорович на этом основании, что он полгода царствовал и знал прелести порядков, при которых любой его каприз немедленно и безоговорочно исполнялся, в то время как Иоанн Антонович с грудного возраста содержался в строгом заточении, и от него тщательно скрывали его происхождение и право на престол.

Императрица хорошо знала неуравновешенный характер своего бывшего супруга и учитывала возможность непредсказуемых действий с его стороны, способных вызывать потрясения занятого ею трона. Между двумя узниками существовало еще одно важное различие: выражаясь языком того времени, Иоанн Антонович не располагал «партией», готовой поддержать его притязание на восстановление на престол, в то время как у Петра Федоровича могло появиться хотя и незначительное число сторонников, но готовых сохранить верность присяге и поддержать его, а, кроме того, его поддерживали вызванные им из Голштинии родственники.

В этих условиях существовало три возможных варианта дальнейшей судьбы Петра Федоровича. Первый из них, которого добился Петр и который более всего не устраивал императрицу, состоял в том, чтобы отпустить его в любимую им Голштинию. Не надо было обладать проницательностью Екатерины, чтобы определить всю опасность исполнения этого варианта — слабовольный император мог запросто оказаться марионеткой в руках авантюристов и дворов, враждебных России. Второй вариант состоял в физическом уничтожении Петра, но он тоже не устраивал императрицу, и без этой меры догадывавшейся, что организованный ею переворот сильно подмочил ее репутацию у многих европейских дворов. Насильственная смерть законного императора лишь усилила бы неприязнь к императрице. Оставался третий вариант, который поддержала Екатерина и который мог закрепить за нею репутацию сердобольной императрицы, тем более что она, судя по всему, намеревалась содержать узника в комфортных условиях.

Местом заточения Петра был избран Шлиссельбург, куда еще 28 июня, в день переворота, был отправлен генерал-майор Никита Санин с заданием подготовить лучшие покои для Петра, а Иоанна Антоновича на следующий день перевести в Кексгольм. 2 июля подпоручик Георгий Плещеев доставил в крепость некоторые вещи Петра Федоровича.

Сохранилось три письма Петра III к Екатерине II, отправленные из Ропши: два из них датированы 29 и одно 30 июня 1762 г. Их содержание свидетельствует о подавленном состоянии бывшего императора. В первом из них он просил: «сжальтесь надо мною и оставьте мне единственное утешение, которое есть — Елизавета Романовна». В другом письме Петр Федорович просил «отправить меня в чужие края с теми, которые я ваше величество прежде просил». О чем просил Петр бывшую супругу явствует из письма Екатерины генералу В. И. Суворову от 30 июня, в котором она велела ему отправить в Ропшу лекаря Лидерса, арапа Нарцисса да обер-камердинера Тимлера; «да велите им брать с собой скрипку бывшего государя, его мопсиху собаку». Императрица отказалась удовлетворить просьбу Петра прислать фаворитку Елизавету Воронцову.

Худ. Серяков Лаврентий Аксенович. Иван VI Антонович. Гравюра, 1878 г.

Русские деятели в портретах. Собрания 1–5 / изд. редакциии исторического журнала «Русская старина». СПб.: Типография М. М. Стасюлевича, В. С. Балашева, 1886–1891. С. 34

Содержание третьего письма дает основание полагать, что бытовые условия проживания Петра в собственном дворце не отличались удобствами. Петр просил отменить караул у ворот комнаты и не приказывать офицерам оставаться в той же комнате, «так как мне невозможно обойтись с моею нуждою». Кроме этой еще две просьбы: «обходиться со мною по крайней мере не как с величайшим преступником»; вторая просьба — «отпустить меня скорее с назначенными лицами в Германию». Последнюю просьбу Екатерина выполнять не намеревалась, хотя Петр обещал: «Ваше величество может быть во мене уверенною»…

Содержание писем свидетельствует об унизительном состоянии бывшего монарха. Это подтверждает и подпись Петра: «Ваш нижайший слуга Петр», «верный слуга Петр».

В первые же дни после переворота Екатерине довелось оказаться в весьма пикантном положении, обусловленном ее амурными делами. Напомню, что императрице, когда она еще была великою княгиней, пришлось расстаться со своим вторым фаворитом Станиславом Понятовским — ему было предложено немедленно покинуть Россию. Но как только Понятовскому стало известно об успешном завершении переворота в пользу своей возлюбленной, он решил, что теперь, когда она стала императрицей, ничто не может помешать восстановлению между ними прежних отношений.

Не подозревая, что Екатерина завела нового фаворита Григория Орлова, Понятовский отправил ей письмо с просьбой разрешить ему приехать в Россию. Зная темперамент обоих фаворитов, Екатерина здраво рассудила, что их личная встреча ничего хорошего не сулила. Остановка была за изобретением убедительного аргумента для отказа Понятовскому в его просьбе. В письме к нему от 2 июля содержался глухой намек на опасность, которая его могла подстерегать, если он появится в Петербурге: «Убедительно прошу вас не спешить приездом сюда, потому что ваше присутствие при настоящих обстоятельствах было бы опасно для вас и очень вредно для меня».

Месяц спустя, 2 августа 1762 г., Екатерина отвечала на повторную просьбу Понятовского: «Все мы еще в брожении. Я вас прошу воздержаться от поездки сюда, из страха усилить его». Понятовский, однако, стоял на своем, что следует из недатированного письма Екатерины, в котором видна ее раздражительность настойчивостью Понятовского. «Вы читаете мои письма недостаточно внимательно. Я вам сказала и повторила, что я подвергнусь крайним опасностям, если вы появитесь в России. Вы отчаиваетесь; я удивляюсь этому, потому что, в конце концов, всякий рассудительный человек должен покориться. Я не могу и не хочу объясниться по поводу многих вещей».

В письме 11 ноября 1762 г. Екатерина вновь возвращается к сюжету, волновавшему Понятовского: «Я отсоветываю вам тайную поездку, ибо мои шаги не могут оставаться тайными. Положение мое такое, что мне приходится соблюдать большую осторожность и прочее, и последний гвардейский солдат, глядя на меня, говорит себе: вот дело моих рук».

Все эти доводы не убедили Понятовского и он продолжал одолевать императрицу своей просьбой, что явствует из ответа ее от 27 апреля 1763 г.: «Итак, раз нужно говорить вполне откровенно и раз вы решили не понимать того, что я повторяю вам уже шесть месяцев, это то, что если вы явитесь сюда, вы рискуете, что убьют обоих нас».

На этом домогательства Понятовского прекратились: возможно, ему стало известно, что его место занято другим фаворитом, но столь же возможно, что бывший фаворит не стал более испытывать терпения раздраженной императрицы, переставшей нуждаться в его услугах. Вернемся, однако, к судьбе свергнутого императора.

Не подлежит сомнению, что Екатерину II, участников заговора и лиц, стороживших узника, более всего устраивал не живой, а мертвый Петр Федорович. В этом случае он освобождал Екатерину от забот о его содержании и возможных с его стороны угроз. Смерть Петра устраивала и заговорщиков, а также лиц, его стороживших, обязанных проводить время не при дворе, а вдали от него — в крепости.

Поначалу охранники, видимо, уповали на естественную кончину Петра, являвшуюся результатом переживавшихся им следовавших один за другим стрессов. Андрей Шумахер сообщает: «При своем появлении в Ропше он уже был слаб и жалок. У него тот час же прекратилось сварение пищи, обычно проявлявшееся несколько раз на дню и его стали мучить почти непрерывные головные боли».

Историки не располагают источниками, освещающими детали об условиях пребывания экс-императора в Ропше. Отрывочные сведения о его жизни там можно извлечь из писем самого Петра к Екатерине с различного рода просьбами, а также донесения ей Алексея Орлова, возглавлявшего команду, сторожившую Петра в Ропше.

Если верить «Запискам» Е. Р. Дашковой, то Екатерина, отправляя Измайлова в Ораниенбаум с целью «убедить Петра III сдаться, чтобы предупредить неисчеслимые бедствия, которые в противном случае нельзя будет предотвратить», поручила ему объявить обязательство императрицы «устроить ему приятную жизнь в каком-нибудь выбранном им самим дворце, в отдалении от Петербурга, и исполнять по мере возможности все его желания».

Из писем Петра III и Алексея Орлова к Екатерине явствует, что условия содержания бывшего императора были крайне далеки от обязательства бывшей супруги обеспечить ему «приятную жизнь».

Более обстоятельные сведения о жизни пленника в Ропше можно извлечь из трех писем к императрице Алексея Орлова, к сожалению, не датированных. Орлов не скрывал своей крайней враждебности к пленнику: «Урод наш очень занемог и схватила его нечаеная колика, и я опасен, штоб он севодняшнюю ночь не умер, а больше опасаюсь, чтоб не ожил. Первая опасность для того, что он всию вздор говорит и нам это несколько весело, а другая опасность, что он действительно для нас всех опасен, для тово што иногда так отзывается, хотя в прежнем состоянии быть».

Последнюю фразу можно интерпретировать двояко: как действительно смертельно опасную болезнь, нависшую над Петром Федоровичем, и как подготовку сознания императрицы к скорой кончине узника.

Другое донесение написано в такой же враждебной тональности, как и первое, но с тем отличием: что оно начинается описанием ожидания смерти Петра: «…не знаю, што теперь начать, боясь гнева от вашего величеств, штоб вы чево на нас неистового подумать не изволили, и чтоб мы не были причиною смерти злодея вашего и всей Роси также и закона нашего, а теперь и тот приставленный к нему для услуги лакей Маслов, и он сам теперь так болен, што не думаю, штоб он дожил до вечера и почти совсем уже в беспамятстве, о чем уже и вся команда знает и молит Бога, чтоб он скорея с наших рук убрался».

Тональность обеих записок, употребление таких терминов, как «урод наш», «злодей ваш и все Роси» и горячее желание, чтобы он «скорее с наших рук убрался», свидетельствуют, во-первых, о том, что так отзываться об узнике мог только такой автор записок, который был уверен, что его оценки и желания вполне разделяет получатель записок, то есть Екатерина; во-вторых, желание, чтобы узник «поскорее — с наших рук убрался», свидетельствует о готовности стороживших его лиц помочь ему отправиться на тот свет. Можно даже предположить, что приведенные выше слова, а также сокровенные желания заговорщиков, в особенности братьев Орловых, часто употреблялись ими в присутствии Екатерины при ее молчаливом согласии с ними.

Курьер с извещением Алексея Орлова о болезни Петра прибыл в Петербург только 1 июля. Он передал просьбу больного, чтобы в Ропшу приехал его лечащий врач голландец Людерс. Врач отказался отправиться в Ропшу, справедливо опасаясь того, что ему придется постоянно находиться при узнике в Ропше или в других местах заточения. Людерс ограничился тем, что выслушал симптомы болезни пациента, нашел их не опасными для жизни и выписал лекарство.

2 июня Екатерина велела удовлетворять все просьбы супруга, за исключением доставки в Ропшу фаворитки Воронцовой. Впрочем, в письме к Понятовскому она писала: «Он имел все, что хотел, кроме свободы». Неясно, однако, прибыли ли в Ропшу обер-камергер Тимлер, арап Нарцисс, скрипка и собака мопс, а если и прибыли, то узник более в них не нуждался. Известно лишь, что императрица велела Людерсу выехать в Ропшу «как только возможно скорее», но он отправился к месту назначения только 3 июля, «в скверном русском экипаже» и обнаружил ухудшение состояния больного; на другой день в Ропшу прибыл еще один доктор хирург Паульсен, причем не с лекарствами, а хирургическими инструментами, используемыми при вскрытии тела покойного. О том, что происходило в субботний день, 5 июля, свидетельств не сохранилось, но на следующий день, 6 июля, Екатерине во время обеда курьер вручал последнюю записку из Ропши.

Екатерина, получив письмо, отправилась в кабинет, чтобы его прочесть, и вскоре возвратилась, села за стол и как ни в чем не бывало продолжала разговор. Приведем полностью содержание послания Алексея Орлова: «Матушка милосердная государыня. Как мне изъяснить, описать, что случилося: не поверишь верному своему рабу, но как перед Богом скажу истину. Матушка, готов идти на смерть, но сам не знаю, как эта беда случилась. Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка, его нет на свете. Но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на государя! Но, государыня, совершилась беда. (Мы были пьяны и он тоже.) Он поспорил за столом с князем Федором, не успели мы разнять, а его уже не стало. Сами не помним, что делали, но все до единого виноваты, достойны казни. Помилуй меня хоть для брата. Повинную тебе принес и разыскивать нечего. Прости или накажи скорее окончить. Свет не мил, прогневили тебя и погубили души на век».

О существовании трех писем Екатерина нигде не упоминала и хранила их в шкатулке, видимо, преследуя цель подтвердить свою непричастность к убийству супруга, игнорируя при этом, что само по себе сокрытие цареубийства почти равнозначно соучастию в нем. Заявление Алексея Орлова о том, что убийство было следствием случайно возникшего спора, а не заранее спланированной акции, тоже является ложным. Ложным является и раскаяние убийц. Вспомним, что в первых двух письмах Алексей Орлов величал Петра Федоровича «уродом» и «злодеем». Здесь просматривается желание автора отклонить подозрение в причастности Екатерины к цареубийству — совершившие его сознают всю тяжесть преступления: убит не просто смертный, а государь.

Худ. Виргилиус Эриксен. Портрет графа Алексея Григориевича Орлова-Чесменского. Между 1770 и 1783 гг.

Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Наконец, и это самое главное, цареубийцы были уверены в том, что их преступление останется безнаказанным, если бы эта уверенность отсутствовала, то оно вряд ли было совершено. Скорее всего, императрица не давала прямых повелений убить супруга, но она могла воспользоваться множеством возможностей, чтобы дать знать цареубийцам, что она не будет осуждать преступление: для этого она могла воспользоваться, как отмечал еще А. И. Герцен, мимикой, жестами, наконец, молчанием как знаками согласия с выражениями соратников по перевороту: живой экс-император «для нас всех опасен», «чтоб он скорей с наших рук убрался» и др.

Манифест о кончине бывшего императора был опубликован 7 июля 1762 г. В нем, разумеется, ни слова не сказано о насильственной смерти, а изложена официальная, далекая от истины версия о ее причине: «В седьмой день после принятия нашего престола Всероссийского (то есть 5 июля. — Н. П.) получили известие, что бывший император Петр Третий обыкновенным и часто случавшимся ему припадком геморроистическим впал в прежестокую колику. Чего ради, не презирая долгу нашего христианского и заповеди святой, которою мы одолжены к соблюдению ближнего своего, тот час повелели отправить к нему все, что потребно было к предупреждению следств из того приключений, опасных к здравию его и к скорому вспоможению врачеванием. Но к крайнему нашему прискорбию и смущению, вчерашнего вечера (то есть 6 июля. — Н. П.) получили мы другое, что он волею Всевышнего Бога скончался».

Нет надобности утруждать читателя доказательствами лживости манифеста, она очевидна и без них. Равным образом нет надобности утомлять читателя доказательствами того, когда наступила смерть Петр Федоровича, важно, что она была насильственной и что к ней, если не непосредственно, то косвенно оказалась причастной императрица.

Отмечу, в обстоятельствах смерти Петра Федоровича не все до конца выяснено, иногда свидетельства современников противоречат друг другу. Так, секретарь датского посольства Шумахер писал об убийстве Петра, состоявшемся 4, а не 6 июля, как сообщает манифест, а убийцей назван не Федор Барятинский, а швед Швановиц: «Сразу же после увоза этого слуги (Маслова. — Н. П.) один принявший русскую веру швед из бывшей лейб-кампании Швановиц? человек очень крупный и сильный, с помощью некоторых других людей жестоко задушили императора ружейным ремнем».

О заранее задуманном убийстве, а не возникшем споре свидетельствует также удаление из Ропши камер-лакея Петра Маслова. По свидетельству Шумахера, Маслов, вышедший в парк подышать свежим воздухом, по приказанию какого-то офицера был схвачен и отправлен неизвестно куда рано утром 4 июля. По версии Орлова, Маслов занемог и отправлен в столицу. Существует мнение, что убийцы императора стремились избавиться от лишнего свидетеля, но это утверждение обосновано логикой событий, а не фактами.

Клавдий Рюльер, начавший свое повествование о перевороте с заявления: «Я был свидетелем революции, низложившей с Российского престола внука Петра Великого, чтобы возвести на оный чужеземку». В его сочинении много достоверного, но и немало сведений о событиях, свидетелем которых он не был и получил их из вторых рук. К ним, например, относится и реакция Екатерины на полученное письмо Алексея Орлова, извещавшее ее об убийстве Петра III: «Но что достоверно, это то, что в тот же день, когда оно (убийство. — Н. П.) произошло, императрица весело принималась за свой обед, когда вдруг вошел этот самый Орлов, растрепанный, весь в поту и пыли, с разодранной одеждой, с лицом взволнованным, выражавшим ужас и торопливость. При входе блестящие и смущенные глаза его встретились с глазами императрицы. Она встала, не говоря ни слова, прошла в кабинет, куда он за ней последовал, и через несколько минут приказала позвать туда графа Панина, уже назначенного министром.

Она сообщила ему, что император умер, и советовалась с ним о том, как объявить народу об этой смерти.

Панин посоветовал дать пройти ночи и распустить это известие на другой день, как будто оно было получено в продолжение ночи. Приняв этот совет, императрица возвратилась в столовую с прежним спокойным видом и так же весело продолжила свой обед.

На другой день, когда объявили о том, что Петр III умер от геморроидальной колики, она вышла, заливаясь слезами, и выразила горечь свою в особом манифесте».

Приведенный текст является единственным описанием реакции Екатерины II на известие о смерти супруга. Оно свидетельствует, во-первых, о наличии у его автора литературного дарования передать напряженную атмосферу во дворце, обусловленную получением известия о случившемся. Во-вторых, текст Рюльера сообщает такие подробности об эпизоде появления Орлова во дворце и поведении императрицы, что они должны внушать читателю убежденность в том, что автор был очевидцем происходившего и его сведения абсолютно достоверны. Автор поведал читателю, что Орлов прибыл в столицу в изодранной одежде, «весь в поту и пыли» с взволнованным лицом, «выражавшим ужас и торопливость». Наконец, в-третьих, текст Рюльера создает у читателя представление о Екатерине как даме демонической, наделенной железными нервами, проявлявшей не только хладнокровие при получении известия о трагичном событии, но даже и «веселость».

Но в том-то и дело, что сообщенные Рюльером сведения являются абсолютно фантастическими, не внушающими никакого доверия. Доподлинно известно, что императрица узнала о смерти бывшего супруга не из личной беседы с Алексеем Орловым, а из его письма, доставленного в столицу курьером. Сам Орлов находился в это время в Ропше и поэтому его «блестящие и смущенные глаза» не могли встретиться «с глазами императрицы». Прочие детали об одежде Орлова и его душевном состоянии тоже являются плодом пылкого воображения Рюльера.

Если в распоряжении историков имеются источники, отклоняющие версию Рюльера о прибытии Орлова в столицу, то данных, освещающих реакцию императрицы на полученные известия о кончине императора, нет. Думается, однако, что заявление Рюльера о том, что Екатерина II, возвратившись из кабинета к обеденному столу, чтобы «весело» продолжить обед, является тоже вымыслом. Поэтому было бы справедливо полагать, что историкам ничего не известно о том, как она восприняла известие о кончине супруга. Можно лишь высказать догадку, что в эти минуты и часы императрица пребывала в плену противоречивых чувств. С одной стороны, в глубине души она была рада смерти бывшего супруга, поскольку она освобождала ее от хлопот о его содержании и избавляла от опасности, что он мог когда-либо предъявить претензии на престол. С другой стороны, она не сомневалась, что совершенный ею переворот значительно подмочил ее репутацию в глазах многих европейских дворов и общественного мнения. Известие о смерти Петра Федоровича не прибавит ей популярности. В-третьих, супруг отправился в лучший мир не в результате естественной, а насильственной смерти. Предстояло выпутываться из неприятной и сложной ситуации — изобрести такую причину кончины императора, которая выглядела бы правдоподобной и отклонила бы всякие подозрения в адрес Екатерины.

В сочинении Рюльера имеются как фантастические, так и достоверные сведения о личности императрицы. В распоряжении императрицы было два способа ослабить или устранить влияние сочинения Рюльера на свою репутацию. Один из них состоял в начале публичной полемики с автором «Истории и анекдотов революции в России в 1762 г.», если его сочинение будет опубликовано. Но этот способ борьбы с Рюльером был крайне рискованным, поскольку сомнения в некоторых пассажах автора не вызывали у скептиков сомнения, даже в тех случаях, когда будет доказана их лживость. А как быть с достоверными событиями, порицающими Екатерину?

Короче, полемика с Рюльером была отклонена. Тогда во дворе решили выкупить рукопись у автора, но он на это не согласился. В конце концов, договорились, что Рюльер за изрядную сумму воздержится от опубликования рукописи при своей жизни и жизни императрицы. Рюльер выполнил свое обещание — рукопись его наследники напечатали после смерти Екатерины, в 1797 г.

Преодолеть трудности, связанные с сочинением манифеста о смерти Петра Федоровича, так и не удалось. Он был обнародован 7 июля 1762 г. В нем, разумеется, ни слова о насильственной смерти Петра, а изложена далекая от истины версия. Отметим лишь одно: источники не подтверждают того, что император страдал припадками, если они и появились, то были связаны со стрессами, начавшимися после 28 июня.

Что касается изобретенной императрицей или кем-то из ее окружения официальной версии причины смерти, то Екатерина твердо ее придерживалась и повторила ее в письме к одному из первых своих фаворитов Станиславу Понятовскому, внеся в нее некоторые дополнения. Она писала ему: «Его свалил приступ геморроидальных колик вместе с приливами крови к мозгу; он был два дня в этом состоянии, за которыми последовала страшная слабость, и, несмотря на усиленную помощь докторов, он испустил дух, потребовав перед тем лютеранского священника. Я опасалась, не отравили ли его офицеры. Я велела его вскрыть, но вполне удостоверено, что не нашли ни малейшего следа отравления; он имел совершенно здоровый желудок, но умер он от воспаления в кишках и апоплексического удара. Его сердце было необычайно мало и совсем сморщено».

Не будем подвергать критике содержание письма Екатерины к Понятовскому. Следует лишь отметить, что она не удержалась от лживого утверждения о том, что покойный перед кончиной велел позвать лютеранского священника. Такое не могло случиться, поскольку задушенный не располагал для этого ни малейшими возможностями.

Как ни пыталась императрица и ее сообщники по перевороту скрыть подлинную причину смерти Петра III, она все же вошла в список непроницаемых тайн. Найденный А. С. Мыльниковым в Стокгольмском архиве новый список воспоминаний Шумахера обнаружил осведомленность автора о причинах кончины Петра III: «Уверяют, что государственным советником доктором Крузе был приготовлен смертельный напиток, который он (Петр III. — Н. П.) не хотел употреблять». В опубликованном гамбургском варианте воспоминаний эта же мысль изложена более подробно: «Уверяют правдоподобно, что было испробовано также другое средство, чтобы сжить его со света, что, однако, сделать не удалось и что еще в числе прочего государственный советник доктор Крузе изготовил отравленное питье, которое император пить не хотел». В королевском архиве Швеции хранится сочинение под названием «Секретные известия о характере жизни и смерти Петра III», в котором есть фраза: «Петр был либо задушен, либо изведен ядом».

6 июля 1762 г. Екатерина обнародовала новый манифест, названный «Обстоятельный манифест о восшествии ее императорского величества на Всероссийский престол». Он отличается от предшествующего подобного документа от 28 июня прежде всего объемом и наличием аргументации при изложении пороков царствования супруга. Отметим, в «Обстоятельном манифесте» наряду со справедливыми упреками в адрес Петра III имеются и ложные, навеянные стремлением оправдать переворот. К ним, например, относится заявление о том, что Екатерина не имела «никогда ни намерения, ни желания таким образом воцариться, но согласилась занять трон по настоятельной просьбе присланных верноподданных от народа», хотя никаких присланных от народа не было и в помине. Однако к подобной риторике прибегали все императрицы, чьи права на трон были сомнительными.

Что касается прочих обвинений в адрес Петра III, то их отклонить невозможно. Невозможно, например, оспорить наличие у свергнутого императора «малости духа» к правлению столь великой империей, наличие «самовластия», необузданного добрыми и человеколюбивыми качествами, пренебрежительное отношение к лежавшей в гробу своей тетке, его благодетельнице.

Перечисление одних пороков, наличие которых подтверждается не только «Обстоятельным манифестом», но и прочими источниками, займет много места, поэтому ограничимся главными: преследование православной веры, выражавшееся в истреблении «страха Божия», в презрении законов о престолонаследии, когда в манифесте о своем восшествии на престол Петр III не назвал имя своего законного наследника Павла Петровича, в намерении заточить супругу в монастырь, в праздном времяпрепровождении и отсутствии забот об управлении государством, в намерении ликвидировать гвардейские полки. В результате неразумных мер императора Екатерина заявляла, «что она, видя отечество погибающее и себя самое с любезнейшим нашим наследником престола российского в гонении и почти крайнем отделении от своего дома решила лишить супруга трона».

Одно из важнейших отличий «Обстоятельного манифеста» от манифеста 28 июня состояло в наличии приложения, главная цель которого состояла в том, чтобы убедить подданных в том, что смена власти произошла «без пролития крови», и создать иллюзию, что Петр III сам признал свою несостоятельность как государя и добровольно уступил корону своей супруге. В письме об отречении Петра III так и написано: «…помыслив, и сам в себе беспристрастно и непринужденно, чрез сие же являю не токмо всему Российскому государству, но целому свету торжественно, что от правительства Российским государством на весь век мой отрекаюсь, не желая ни самодержавным, ниже иным каким-либо образом правительства во всю жизнь мою в Российском государстве владеть ниже оного когда-либо чрез какую-либо помощь себе искать, в чем клятву мою чистосердечную пред Богом и всецелом светом приношу нелицемерно».

Если бы акт отречения от престола ограничился приведенным выше обещанием более не претендовать на трон, то можно было бы признать, что автором акта был Петр III. Но в том-то и дело, что в документе есть фраза, унижающая императора, его признание, что «тяжесть и бремя силам моим несогласное, что ныне не токмо самодержавно, но и каким бы то ни было образом правительства владеть Российским государством».

Это дает основание полагать, что Екатерина отправила из Петергофа в Ораниенбаум, где находился Петр III, Г. Орлова и М. Измайлова с готовым актом об отречении Петра III от престола, под которым ему надлежало поставить свою подпись. Догадка подтверждается и тем, что уполномоченные императрицы выехали в Ораниенбаум в одиннадцать утра, а доставили в Петергоф свергнутого императора в первом часу. Таким образом, Петр III, даже если бы он имел необходимую в данном случае юридическую подготовку и владел пером, не мог в течение имевшегося в его распоряжении времени составить акт. Но даже если бы Петр III располагал временем и способностью сочинить акт о своем отречении, он не мог этого сделать, поскольку находился в состоянии прострации: известно, что он после прибытия в Петергоф терял сознание.

8 июля 1762 г. гроб с телом покойного был для прощания и церемонии похорон доставлен в Александро-Невский монастырь. Не лишне упомянуть, что Петра обрядили не в мундир российского императора, а в форму голштинского драгуна. Тем самым намеревались убедить население столицы, что хоронят не российского императора, а голштинского герцога.

В связи с похоронами перед Екатериной возник неприятный вопрос, такой же сложный и щекотливый, как и объяснение причин смерти Петра III: как вести себя во время церемонии похорон бывшего императора и супруга: проливать слезы и выражать скорбь по поводу его смерти, которого она свергла с престола, или ограничиться холодным прощанием. И в том и в другом случае наблюдавшие церемонию похорон осудили бы поведение императрицы, назвали бы его откровенно лицемерным.

Услужливые царедворцы придумали способ, как избавить императрицу от присутствия на похоронах супруга, предложив разыграть следующий фарс: Екатерина упорно настаивала на своем желании присутствовать на церемонии, а вельможи с таким же упорством убеждали ее отказаться от этого намерения, ибо оно может нанести вред ее здоровью. Стороны не пришли к соглашению, и тогда в спор вмешался Сенат. Н. И. Панин доложил Сенату о намерении императрицы присутствовать на похоронах бывшего императора и супруга, ибо «великодушие ее величества и непамятозлобное сердце наполнено надмерною о сем приключении горестью и крайнем соболезнованием о столь скорой и нечаянной смерти бывшего императора».

Сколько не уговаривали императрицу Никита Панин и Кирилл Разумовский воздержаться от посещения Невского монастыря, она настаивала на своем. Сенат вынес единодушное постановление просить императрицу «дабы ее величество шествие свое в Невский монастырь к телу бывшего императора Петра III отложить соизволила». Екатерина на этот раз уступила — она «ко удовольствие всех ее верных рабов намерение свое отложить соизволила». Велено известить Синод, что похороны состоятся «без высочайшего ее императорского величества присутствия».

Последний акт фарса сопряжен с мелодраматическими сентенциями. Императрица, согласившись не участвовать в похоронах, стала каяться в этом и упрекать сенаторов, что ее поступок будет осужден «всем светом», на что Сенат возразил: присутствие на похоронах опасно для ее жизни — солдаты до того раздражены и озлоблены на покойника, что могут в клочья разодрать его тело, а заодно в азарте искалечить и ее, императрицу. «Это заставило ее, наконец, уступить настояниям Сената, правда при строгом условии, что вся ответственность перед Богом и людьми ляжет на него».

Как ни старались гримеры устранить следы насилия на физиономии Петра III, достичь им полностью этого не удалось. Шумахер со слов своего заслуживающего доверия друга сделал следующую запись в своих воспоминаниях: «Вид тела был крайне жалок и вызывал страх и ужас, так как лицо было черным и опухшим, но достаточно узнаваемым, и волосы в полном беспорядке колыхались от сквозняка… Всем входящим офицер отдавал два указания — сначала поклониться, а затем не задерживаться и сразу идти мимо тела, и выходить в другие двери. Наверное, это делалось для того, чтоб никто не смог как следует рассмотреть ужасный облик этого тела».

Так завершилась борьба Екатерины за императорскую корону и началось ее 34-летнее царствование, во время которого она обнаружила свойства крупного государственного деятеля, приумножившего величие страны и народа, которыми управляла.

Были ли у Петра III шансы противостоять претензиям Екатерины на трон? Существуют ли основания упрекать его в неиспользовании реальных возможностей защитить трон? Хотя историк и лишен права рассуждать в сослагательном наклонении (если бы да кабы…), можно высказать несколько соображений, подтверждающих абсолютную бездарность императора и его неспособность адекватно реагировать на сложившуюся ситуацию.

Император мог воспользоваться тремя возможностями противостоять натиску супруги, две из которых являлись силовыми. Речь идет о возможности опереться на кирасирский полк, укомплектованный отборными солдатами. Командиром кирасирского полка был сам император. Полк отличался высокой боеспособностью и, по мнению Позье, мог бы истребить всех солдат, сколько их ни было в городе. Петр III вместо того, чтобы лично прибыть в полк и призвать его подавить выступление гвардейцев, отправил в столицу курьера с предписанием полку прибыть в Ораниенбаум. Получив это повеление, командовавший полком офицер начал его выполнять, но легко поддался уговорам гвардейцев и переметнулся к ним.

Столь же пассивно вел себя император и при попытке овладеть Кронштадтом, то есть основной стоянкой флота России, пушки которого могли серьезно угрожать беззащитной столице. Вместо того, чтобы, получив известие о событиях в Петербурге воспользоваться советом Миниха немедленно отправиться в Кронштадт, Петр III медлил, тратил бесполезно время на совещания, а вместе с тем и надежды на овладение крепостью.

Наконец, Петр Федорович располагал едва ли не самым могущественным ресурсом — магией законной императорской власти, царистской идеологией подданных, воспользоваться которым он мог только будучи человеком отважным, способным на рискованный шаг, подсказанный Минихом, — явиться вместе с ним перед возбужденными гвардейцами и объявить о незаконности претензий супруги. Но в том-то и дело, что Петр III был человеком трусливым, лишенным способности совершать подвиги, связанные с риском, — он полагал, что все образуется само собою, и за эту пассивность заплатил своим животом.

Судьба тела покойного императора не закончилась похоронами в Александро-Невском монастыре. Павел I, сын Петра Федоровича, осведомленный о том, что мать лишила отца трона, и похоронила его не там, где положено покоиться царствовавшим монархам, решил перезахоронить его в императорской усыпальнице — Петропавловском соборе. Эта акция Павла I была одной из первых после его вступления на престол.

Екатерина Великая скончалась 6 ноября 1796 г. Павел вступил на престол в тот же день, но не истекло с той поры и двух недель, как 19 ноября по его повелению гроб Петра III был вынут из могилы и останки, пролежавшие в земле почти три с половиной десятилетия, перенесли «в новый сделанный великолепно гроб, обитый золотым глазетом с гербами императорскими в приличных местах с часами серебряными».

В тот же день Павел с супругой и детьми мужского пола посетили Благовещенскую церковь Невского монастыря, где был выставлен вскрытый по повелению императора гроб, и государь, его супруга и сыновья «изволили прикладываться, после чего гроб был закрыт, и первосвященным Гавриилом была совершена панихида».

20 ноября Благовещенскую церковь еще раз посетила императорская семья в полном составе: император, его супруга, великие князья с супругами и великие княгини. Состоялась панихида, которую отслужил тот же Гавриил «вместе с прочими преосвященными архиереями». Члены императорской фамилии прикладывались к гробу.

До 2 декабря гроб с останками Петра Федоровича стоял в Благовещенской церкви. Затем он был перенесен с почестями в Зимний дворец, где, как и в Благовещенской церкви, круглосуточно свершалась панихида, перемежавшаяся с литургиями. 18 декабря, то есть спустя месяц, император Петр III был погребен в Петропавловском соборе рядом с могилой его супруги Екатерины II. Во время церемонии погребения присутствовали в полном составе императорская фамилия, «шесть архиереев, пять архимандритов, четыре игумена, духовник с придворным духовенством и Петропавловские священнослужители». Так тела непримиримых при жизни врагов покоятся и поныне рядом и после их кончины.

Отметим, факт насильственного овладения троном все же терзал душу императрицы, лишал ее спокойствия, когда шорох казался ей раскатом грома, державшим ее в напряжении. Даже почти три года спустя после переворота, в апреле 1765 г., французский дипломат доносил в Париж: «Малейший вид чего-нибудь опасного страшил … императрицу. Но она часто пугается того, в чем нет ни малейшей тени вероятия».

У Екатерины были основания для опасения. Переворот в ее пользу вселил надежду у Брауншвейгской фамилии посадить на трон Ивана, о чем свидетельствует обнаруженный А. С. Мыльниковым в архиве «Проект осуществления скорого возвращения на русский трон его императорского величества Ивана, которое в нынешних обстоятельствах может быть осуществлено без больших затрат для Брауншвейгского дома с помощью Франции таким образом, что никто, кроме самой Франции, не окажется в убытке». В Петербурге не прекращались слухи о якобы готовящемся перевороте то в пользу Ивана Антоновича, то в пользу сына Петра III Павла. Французский посол, по словам Герцена, доносил: «Что за зрелище для народа, когда он спокойно обдумает, с одной стороны, как внук Петр I был свергнут с престола и потом убит, с другой — как правнук царя Иоанна увязает в оковах, в то время как ангальтская принцесса овладевает наследственной короной, начиная цареубийством свое собственное царствование».

О том, в каком напряженном состоянии жила Екатерина, свидетельствуют один за другим заговоры, хотя и не создававшие для нее смертельной опасности, но заставлявшие тревожиться за свою судьбу: заговоры Хрущова-Гурьева, Федора Хитрова.

Последнее испытание, выпавшее на ее долю, произошло в 1764 г. и было связано с делом Мировича и гибелью последнего претендента на трон — шлиссельбургского узника Иоанна Антоновича.