Крабат лежит в яме на опушке букового леса, зарывшись по шею в сухие листья — ночи в октябре холодные. Он и знать ничего не знает о том, как судачат о нем люди, он озяб и очень хочет есть. Лежит и от нечего делать разглядывает звезды над головой — одни серебристые, другие красноватые. Почему, к примеру, вот эта звезда — яркая, беспокойная — повисла нынче прямо над ним? Десять дней назад вспыхивала где-то левее, у самого края неба. Крабат не сводит глаз со звезды: хочет проследить, как она движется. Звезда стоит на месте, но небо вдруг меняет свой вид.

Теперь это уже не твердый свод, на котором висят лампы-звезды; теперь это огромная черная яма, в которой плавают золотые рыбки. Крабат на миг зажмуривается, и небо вновь кажется сводом. Но Крабат уже не верит в его твердь. Он хочет вновь увидеть черную яму. Наконец это удается, и тогда Крабату чудится, будто его засасывает в темную бездну.

Проснувшись наутро, он ничегошеньки не помнит о своем полете к звездам. Смотрит — листья под ним белы от инея, мох вокруг за ночь поседел. Нахохлился Крабат, дрожит от холода. Но тут взошло солнышко, и через час от инея и следа не осталось — солнце слизнуло. Снег вроде бы не шел — а все бело, языка у солнца нет — а иней слизывает.

Решил Крабат немного побегать. Согреться согрелся, но голода не утолил. На кустике ежевики еще висели ягоды. Набралось с пригоршню — пустяк, конечно; но, если хорошенько поискать под ореховым кустом, наберешь еще и орехов. А все вместе уже похоже на сытный завтрак. После такой еды и ноги легче шагают, и душа песенки поет — чувствует, что день сегодня удачный.

Может, даже зайца поймать удастся. Вдруг заяц так заспался, что и не услышит, как ты подойдешь и схватишь его за уши. А то и удерет, да спросонок в дерево врежется.

Ты когда-нибудь видел, чтобы заяц врезался в дерево? — спрашивает сам себя Крабат. Видеть, конечно, не видел, но если б такой заяц сыскался да я б на него набрел…

Крабат весело засмеялся и, взобравшись на вершину небольшого холма, оглядел окрестность. Что-то нигде не видать зайца, который бы сам на жаркое просился.

А солнце уже выкатывается на вершины деревьев.

Залюбовавшись раскаленным докрасна шаром, который всегда горит, но никогда не сгорает, Крабат начисто забывает о зайце. Он не отрываясь глядит на алое пламя, пока глаза не начинают слепнуть. Но слепит его не солнце. Глаза ему застилают тысячи вопросов, загадок и тайн, днем и ночью не дающих покоя.

Тут на память пришло ему древнее поверье: стоит где-то на краю света железный сундук о семи замках, и сторожит тот сундук большой серый волк. В сундуке спрятано Знание. Кто одолеет волка, тот разгадает все загадки, отыщет ответы на все вопросы и все тайны ему откроются.

И Крабат спустился с холма.

Кто все знает, у того не жжет грудь, словно внутри у него солнце.

За кустом можжевельника спал заяц. Крабат даже испугался такого везенья. Осторожно ступая, он подкрался поближе: заяц спал. Еще шаг, второй, третий… А заяц вдруг вскочил и помчался — нет, не помчался, а неловко заковылял, словно у него лапы покалечены, но семь раз подряд сумел он увернуться от Крабата. Бежит заяц к спасительному лесу. А Крабат за ним, да во весь дух, так что искры перед глазами пляшут. А заяц уже нырнул в тень мощных буков. Еще немного, и чаща надежно укроет его от Крабата. Напряг Крабат все силы, прыгнул да с размаху на дерево и налетел. Все звезды ночного неба искрами посыпались из глаз. А заяц — то так в дерево и не врезался, подумал он и засмеялся.

Лес ответил ему раскатистым хохотом. Крабат поднял голову: стоит перед ним человек и тоже смеется.

«Привет зайцелову!» — говорит человек.

Сразу видно, что ему за зайцами бегать не приходится.

Он выдергивает руку из-за спины: в ней заяц.

«Ты за ним гнался, я его поймал, — говорит человек. — Мы поделим его поровну».

Крабат даже подпрыгнул от радости.

«Половина зайца — все равно что целый! — говорит он. — Я разожгу костер».

«Погоди-ка! — говорит человек. — Сперва сдери с него шкуру!»

Никогда еще Крабату не удавалось так быстро освежевать зайца — тот будто сам выпрыгнул из шкуры.

«Теперь выпотроши его!» — приказывает незнакомец.

Крабат принялся потрошить зайца, а закончив, увидел, что буковые поленья уже дружно горят — не слишком ярко, не слишком тускло — в самый раз.

«У тебя любое дело спорится!» — восхищается Крабат.

«Кто все знает, тот все может», — отвечает чужак. Он вынимает из кармана две коробочки — одну с солью, другую с перцем — и ловко солит и перчит тушку.

Соорудив несложное устройство из веток орешника, Крабат жарит зайца над костром.

Чужак вынимает из-за пазухи длинный белый хлеб и, разломив его, половину протягивает Крабату. Да и зайца делит с ним прямо-таки по-братски. Крабат дочиста обгладывает каждую косточку, аккуратно подбирает хлебные крошки и, блаженно потянувшись, говорит: «За всю жизнь не едал ничего вкуснее этого зайца!»

«Недурно бы запить его глотком вина», — откликается незнакомец, запуская руку в карман, и вытаскивает на свет божий бутылочку. А в придачу и два кубка. «За твое здоровье!» — говорит незнакомец.

Крабат смеется: «Сейчас я сыт, а вот когда проголодаюсь…»

«…подумаешь о жарком из зайчатины», подхватывает незнакомец.

«Нет, вообще о чем-нибудь — только бы брюхо набить», — возражает Крабат.

Некоторое время оба молчат.

Потом чужак задает обычный вопрос: «Куда путь держишь?»

«Туда», — отвечает Крабат и показывает рукой в ту сторону, куда глядит кончик его носа. «Как раз там стоит моя мельница, — замечает чужак. — Прислушайся — и услышишь, как стучат жернова».

И Крабат различает шум работающей мельницы.

«Не хочу я на твою мельницу», — бросает он через плечо. «Ты бы мог стать моим помощником, — уговаривает его мельник. — По воскресеньям, а то и по средам будешь есть зайчатину, а по субботам — блины на льняном масле».

«Не еда, а объеденье, — согласно кивает Крабат. — Да не хочу я к тебе в помощники. Моя цель — убить волка! — Он встает. — Прощай, мельник! Спасибо тебе. А волка, что сторожит сундук Знаний, я все равно убью».

И он уходит в ту сторону, куда смотрит кончик его носа.

«Эгей! — ухмыльнувшись, кричит вслед ему мельник. — Бери правей!»

«Там твоя мельница тарахтит…» — откликается Крабат.

И вдруг мельник оказывается рядом.

«Тот сундук как раз и стоит на моей мельнице», — сообщает он как бы по секрету.

«Шутишь, мельник…» — не верит Крабат.

«Вспомни, как быстро зажегся костер, — возражает тот. — И как я сказал: кто все знает, тот все может».

«А как насчет волка?» — спрашивает Крабат.

Мельник смеется: «Никакого волка нет, это все сказки. Зато у сундука семь замков». И он вытаскивает из кармана связку ключей — один другого замысловатее.

«Семь Книг Знания спрятаны в сундуке за семью замками, семь ключей к ним в моих руках», — позвякивает связкой мельник.

«Ладно! — соглашается Крабат. — Пойду с тобой». Он смотрит в ту сторону, откуда доносится шум мельницы. Почему же волк — выдумка, раз сундук на самом деле есть? Он расстегивает рубаху и показывает мельнику страшный шрам поперек груди.

«Я умею обходиться с волками, — смеется Крабат. — Во сяком случае, те, что на меня напали, живыми не ушли».

Мельник оглядывает его с явным удовольствием.

Широк в плечах, крепок в ногах, да и голова не мякиной набита — чем не помощник? — думает он про себя. И вдруг замечает на правом запястье Крабата браслет.

«Что это за штука такая?» — спрашивает он с интересом.

«Не знаю, мельник, а врать не хочу, — отвечает Крабат. — Тонула в реке девочка, я ее вытащил и принес к матери. А та и скажи: «Ничего у меня нет, чего бы и у тебя не было. Подарю тебе свою радость». С тех пор и ношу на руке этот браслет».

«Разве ты был в ту пору богат?» — удивляется мельник.

Крабат смеется: «Тем же, чем и она: свежим воздухом — для дыханья, чистой водицей — для питья и дивными мечтами — для веселья».

Земля у них под ногами хлюпает, но мельник шагает уверенно — знает тропку через трясину.

Среди дремучей чащи на берегу ручья стоит мельница.

«Как называется лес?» — спросил Крабат.

«Черный Лес», — ответил мельник.

«А ручей как звать?»

«Черный Ручей», — сказал мельник.

Вода в ручье точно чернила — даже не видно, течет или нет. Мельница работает вовсю, но ни муки, ни телег нигде не видать. Через ручей проложены мостки.

Крабат помедлил, с опаской глядя на черную воду.

«На мельнице работать — и воды бояться?» — подзадорил его мельник и мягко, но настойчиво подтолкнул Крабата вперед. И вот оба ступили на мостки над черной неподвижной водой. А мельница, выждав, пока Крабат решится, вновь загрохотала.

Двор чисто выметен — ни пылинки, ни соринки, ни колоска, ни волоска, ни скотины, ни людей. Мельник ведет Крабата в свое жилище. Посреди комнаты стоит сундук. И заперт тот сундук на семь замков.

«Прослужишь у меня год, дам тебе кое-что прочесть, — сказал мельник и отпер один замок; сундук открылся, а в нем книга — толстая-претолстая, в сером кожаном переплете.

— Прослужишь два года, — второй ключ отпер второй замок, глядь, а в сундуке уже две книги. За вторым следует третий, четвертый, пятый, шестой замок.

— А прослужишь семь лет — семь книг лежат в сундуке, и седьмая в семь раз толще первой, будешь знать все, что знаю я, — все, что вообще дано знать человеку!»

Крабат стоит как громом пораженный и чувствует, что в груди у него горит. Захлопнул мельник крышку, защелкнулись один за другим замки, только и слышно: щелк, щелк, щелк, словно внутри механизм крутится.

«Что я должен делать?» — хрипло спросил Крабат.

«Работать на мельнице», — уклончиво ответил мельник.

Крабат подумал: я собирался убить волка, что сторожит сундук Знаний, — почему бы мне не побатрачить на мельника, раз сундук здесь? Семь лет — срок недолгий.

«Что ж, согласен», — сказал Крабат.

А мельник уже протянул ему пятерню: «По рукам!»

Правая рука Крабата — та, что с браслетом, — плетью повисла вдоль тела. Зато левая поднялась и легла на ладонь мельника. Тот вроде бы не заметил подмены.

А может, заметил? Пристально поглядел он на Крабата, а потом прищелкнул пальцами.

«Пошли!» — сказал он наконец.

И повел Крабата в огромную комнату. Там стояло двенадцать кроватей и столько же табуреток, в стену было вбито двенадцать крюков, а три узеньких окошка часто-часто зарешечены.

«Выбирай себе кровать!»

Но Крабат уже смекнул, что у каждой кровати есть владелец, и с удивлением взглянул на мельника.

«Я сказал: выбирай любую! — рассердился мельник. — А о прочем не заботься!»

Крабат выбрал ту кровать, с которой было видно небо.

«Хочу, засыпая, видеть звезды, — сказал Крабат, — а просыпаясь — утреннюю зарю».

Весело засмеялся мельник и показал на робу, что висела на крюке рядом с кроватью: «Переоденься!»

Снял Крабат свою одежду и натянул хозяйскую. Тут мельник и повел Крабата на работу. А там уж выстроились в ряд двенадцать батраков: лица у всех серые, глаза от страха выпучены, а у первого и последнего руки — ноги трясутся.

«Ну?!» — грозно молвил мельник.

«Две-на-дца-ти — сто-ять, три-на-дца-то-му — вы-би-рать!» — по слогам, натужно рявкнули батраки.

«Ты — тринадцатый! — бросил мельник Крабату. — Выбирай одного».

«Зачем?» — спросил Крабат. Он видел, что на лицах его новых товарищей написан смертельный ужас.

«Нечего спрашивать. Велено — выбирай!» — приказал мельник.

«А что ему будет?» — не удержался от вопроса Крабат.

«Если никого не выберешь, выберешь самого себя, — засмеялся мельник. — Но из семи книг ни одной не увидишь».

«Не стану выбирать, пока не скажешь, что ему будет», — заявил Крабат.

И заметил, что на лицах батраков вспыхнула надежда.

«Первый год я тебе дарю, — шепнул мельник, желая любой ценой удержать Крабата. Ему вспомнилось, что где-то в семи книгах было написано про юношу с браслетом на правом запястье. Да и матери, судя по всему, у парня нет. — Значит, первый замок откроется для тебя сегодня же».

Он склонился к самому уху Крабата и добавил: «Тот, кого ты выберешь, пойдет, куда захочет.

Дам ему прочную одёжу из мягкой кожи

и вострые ножи — для защиты хороши.

А захочет здесь остаться,

может с нами не расставаться.

Остальные, так и быть,

будут с ним еду делить.

Пусть покормится за так:

он отныне — не батрак».

«А почему, собственно?» — спросил Крабат.

«Потому что у меня закон — двенадцать».

И Крабат пошел вдоль строя батраков, вглядываясь в их лица. Семь раз чуть не поймал зайца, семь книг лежат в сундуке, семь замков надо взломать… Он показал на седьмого: «Вот этого!»

Одиннадцать глоток облегченно вздохнули, зато из двенадцатой чуть не вырвался отчаянный крик. Тут подскочил мельник, дотронулся до несчастного палочкой, и крик застрял у того в горле. Сгорбился батрак, упал на четвереньки — и, грозно сверкая острыми клыками, за дверь выскочил черный кабан.

Дико закричал Крабат: «Ты меня обманул, мельник!»

А тот знай себе ухмыляется: «Разве я не дал ему прочной одежи из мягкой кожи? Разве нет у него ножей, чтобы защищаться? Разве я мешаю ему идти куда хочет? В чем же ты видишь обман?»

«Никакого обмана нет, хозяин», — хором ответили за Крабата одиннадцать батраков.

Крабат промолчал.

«У меня закон — двенадцать, — спокойно заключил мельник. — Как сказал, так и сделал. А кто все знает, тот все может».

На мельнице повсюду висели невидимые уши — шпионы мельника. Они слышали все и записывали каждый звук. Вечером мельник проверял записанное ими за день. Кто сказал больше семи слов, тому жернова отдавят руку. Кто сказал два раза по семь слов, тому ногтями отскребать мельничное колесо. А кто сказал семь раз по семь слов, тот превратится в бессловесную тварь.

Крабат говорит: «Кто все знает, тот все может».

Шпионы и его слова записывают; но запись тут же расплывается кругами, так что ничего не разобрать. А уж мысли Крабата они и вовсе не расслышат. Думает же он вот что: «Кто все знает, тот и с мельником справится».

Мельница работает, жернова грохочут. Носятся батраки взад-вперед сломя голову, трясут в поте лица пустые мешки над мучной воронкой, и каждая капля их пота, скатываясь вниз, превращается в золотую песчинку и попадает в мешок из свиной кожи.

Солнце садится. В тот же миг мельница замирает.

Крабат подходит к крошечному оконцу и видит, что и вода в ручье, черная и на вид неподвижная, теперь и в самом деле не движется. Да и деревья в лесу не колышутся — стоят словно каменные. Под деревьями черный кабан в земле роется — буковые орешки ищет. Он один живой, а вокруг — все мертвое. Тут даже Крабату не по себе становится, просто мороз по коже подирает.

«Ну как? — раздается за его спиной голос мельника. — Нравится тебе у меня?»

«Нравится. — Крабат отгоняет страх, что чуть было не заполз ему в душу. — Когда же ты покажешь мне первую книгу?»

«А тебе уж не терпится? — подтрунивает мельник. — Самые умные из моих помощников, к сожалению, гибнут первыми. Слишком много ума не на пользу, а во вред, мой мальчик!»

«А я не боюсь!» — стоит на своем Крабат. «Молодцом, молодцом! — усмехается мельник, похлопывая Крабата по плечу. — Ну что ж, иди вперед, я следом».

В комнате, где стоит сундук, светло, хотя ламп не видать. Свет струится прямо из стен, а тепло — с потолка. Посреди комнаты — большущий тяжелый стол, перед ним — грубо сколоченная скамья, а в глубине — дубовое кресло; больше в комнате ничего нет. Но Крабат хорошо помнит: когда мельник в первый раз привел его сюда, комната с сундуком была совершенно пуста.

Он сел на скамью и начал разглядывать сундук: может, удастся разгадать тайну семи замков? Мельник вошел в комнату, вынул из сундука первую книгу и положил на дубовый стол. В тот же миг погас свет, исходивший из стен.

Крабат возмутился: «В темноте не почитаешь. Сейчас же зажги свет!»

Но мельник как ни в чем не бывало: «Я обещал дать тебе книгу сегодня же. Как сказал, так и сделал. А про свет речи не было».

Что тут делать? Задумался Крабат.

А мельник хохочет: «Зря стараешься! Про свет написано как раз в той книге, которую ты читать не хочешь…»

«Как это не хочу?! Ты же мешаешь!» — возразил Крабат.

«Раз не хочешь набираться знаний, — словно не слыша, талдычит свое мельник, — ложись-ка спать! Марш в постель!»

В дверях мельник лишь дотронулся до Крабата палочкой, и тому показалось, что летит он вниз головой в бездонную пропасть. «Приятного сна!» — с издевкой напутствовал его мельник и запер снаружи дверь спальни.

Глядь — у Крабата уже не руки, а крылья, спереди — клюв, а сзади — хвост. И превратившийся в ворона Крабат с налету наткнулся на зарешеченное окно. Так вот для чего здесь частые решетки! — только теперь сообразил он.

Из темного угла спальни донесся дикий шум, возня, карканье и хлопанье крыльев. Понял Крабат, что его новые товарищи превращены в воронов, как и он сам, и присоединился к их компании.

«Послушайте, братцы, — обратился он к ним. — Нас целая дюжина, а мельник один. Надо бы нам сообща взяться да и сбросить его».

Но вороны в ответ только прокаркали: «Мы всего лишь птицы».

«Неужели нет способа его одолеть?» — спросил Крабат.

«Решетки частые, не вылетишь. Спи и не мешай спать другим».

И все одиннадцать воронов, сидевших на жердочке, как по команде спрятали клюв под крыло и заснули.

Подлетел Крабат-ворон к оконной решетке и высунул голову наружу. Ночь темна, ни одной звезды в черном небе над мельницей. Вцепился Крабат когтями в решетку и вспомнил вдруг про браслет. Тут он, никуда не делся, блестит себе на правой лапке. Значит, волшебный. А ну-ка, испробуем его силу. Миг — и клетка отворилась.

Вернулся Крабат-ворон к жердочке, где спали его сотоварищи, — решетка захлопнулась. Опять подлетел к решетке и опять лапкой ухватился за прутья: она поддалась.

«Кто все знает, тот все может — верно, мельник?» — подумал Крабат, ликуя. Теперь он мог бы и улететь — да что толку? Сперва нужно разгадать тайны мельника и сломить его черную власть. Перелетел Крабат-ворон на ближайшее дерево, заглянул в ярко освещенное окошко и увидел, что мельник сидит за столом и читает седьмую книгу — ту, что в семь раз толще первой. Читает он, наверно, вслух: Крабат видит, как шевелятся его губы, но ни звука не слышит.

Прикинул Крабат, как бы ему поближе подобраться, чтоб расслышать, что тот читает. И вдруг заметил трубу на крыше. Опустился он на край трубы и прислушался. Ничего не слыхать!

Тут паук, что плел свою сеть над дымоходом, как бы ненароком захлестнул петлю вокруг Крабата. Петля крепкая и прочная. И ничего Крабату не остается, как вверить свою судьбу искусству великого ткача. Он складывает крылья и камнем падает в трубу. Паутинная нить не рвется. Вот теперь-то Крабату хорошо слышен голос мельника. Тот читает: «И придет человек с браслетом на правом запястье. Он твой помощник — нет забот. Нет помощника — твоя забота».

Мельник восклицает: «Ага! Все понял. И позабочусь. чтобы у меня не возникло забот». Он радостно смеется своей невольной шутке и читает дальше, негромко бормоча себе под нос:

Черной Мельнице без работников ни дня не жить.

Пока матери их не вызволят, тебе не о чем тужить.

Хорошо, что у Крабата нет матери! Мельник доволен.

Тем временем паутинная нить вытянула Крабата из трубы. Полетел он к окну, прикоснулся правой лапкой к решетке, проник внутрь и сел на каменный выступ.

Сотоварищи его спят на жердочке по-птичьи, а Крабат думает свою думу по-человечьи. Значит, матери могут вызволить своих сыновей. А разве у Крабата нет матери?

С рассветом начался новый день: появился мельник, дотронулся палочкой до черных воронов и погнал двенадцать батраков на работу. А во дворе мельницы недовольно фырчал дикий кабан.

«Сами видите. — развеселился мельник, — нашему другу не нравится жить одному в лесу. Нашему другу неохота день-деньской рыскать в поисках корма. Ну-ка, Крабат, отведи его в хлев!»

Вышел Крабат во двор и видит, что кабан уже трется боком о дверь; распахнул ее Крабат, и кабан стремглав бросился внутрь. В тот же миг раздался душераздирающий визг. Крабат заглянул в хлев. Двенадцать розовых свинок визжат что есть мочи, сгрудившись в кучу в дальнем углу. А черный кабан, жадно жрет их корм.

«Чего зря шумите-то! — сказал Крабат свинкам. — Не все же сожрет, кое-что и вам останется».

Но свинки никак успокоиться не могут. Опустился Крабат на корточки и шепнул на ухо черному кабану: «Я тебя спасу. Ты меня понял?» Но кабан все чавкает, словно и не слышит. Вынул тогда Крабат из кармана кусок хлеба и протянул к его морде. Схватил кабан хлеб, да так жадно, что чуть руку заодно не заглотнул.

А на пороге уже вырос мельник.

«Сколько их тут?» — спросил он. «Двенадцать свинок да черный кабан», — ничего не подозревая, ответил Крабат. «Эй, ребята, ко мне!» — заорал мельник.

На его зов сбежались все батраки.

«Нынче устроим праздник! — объявляет мельник. — И забьем самую жирную свинью! Ибо у меня закон — всегда и во всем двенадцать!»

Крабат только диву дается: его сотоварищи ничуть не рады! Кто стоит понурив голову, кто сжимает кулаки.

И вдруг вперед выступает один.

«Мы не хотим есть мясо, хозяин», — твердо и громко говорит он.

«Что ж, дело твое, — соглашается тот. — Не хочешь — не ешь. Но остальные-то хотят, верно?»

«Нет, хозяин, мы не хотим», — отвечают остальные.

«Зато я хочу! — орет мельник. — На закате солнца вернусь. Чтобы к этому часу любимое мое блюдо на столе стояло! — И зловещим шепотом добавляет: — Или одному из вас с жизнью прощаться. Можете сами промеж себя решить, для кого сегодняшний день — последний».

И благодушно насвистывая, мельник топает через мостки. С плеском и грохотом вращается колесо, заставляя батраков приняться за работу.

Останавливает Крабат того парня, что решился перечить мельнику.

«Как тебя звать?» — спрашивает. «Маркус», — отвечает тот. «Скажи-ка, Маркус, — шепчет Крабат, — какое у мельника любимое блюдо?»

А Маркус в этот день шесть слов уже сказал: скажи он еще два — лишится руки. Вот он и пишет пальцем на земле — но так, чтоб от его букв и следа не осталось.

Подумав немного, Крабат говорит, слов своих не считая: «Пиши на моей груди».

Маркус выводит на груди Крабата два слова, и Крабат прочитывает их с такой легкостью, словно и впрямь их видит.

«Кровяная каша», — пишет палец. Крабату это блюдо знакомо: свежую свиную кровь размешивают в горшке, пока она не перестанет свертываться. Добавляют майоран, соль, сахар, уксус, толченую корицу и варят на медленном огне, пока не получится густая черная каша. Едят ее вместе с тушеной свининой. Нет на свете вкусней кушанья, чем кровяная каша.

«Почему же отказываетесь?» — спрашивает Крабат.

Маркус пишет: «Там, в хлеву, наши товарищи. Такие же, как мы».

Побледнел Крабат от ужаса, оторопело глядит на Маркуса: «Разве нет способа их спасти?»

И Маркус выпаливает одно — единственное слово — последнее, дозволенное на этот день: «Нет!»

Прикидывает Крабат и так и этак. Что ни говори, а решетка-то ему поддалась…

«Попробую все-таки, — говорит он. — Хочешь мне помочь?»

Маркус в ответ только кивает.

«Поработай пока что за двоих, за себя и за меня, — говорит ему Крабат.

Маркус протягивает Крабату руку.

«Мы с тобой теперь братья!» — говорит Крабат.

И Маркус опять пальцем пишет на груди Крабата — там, где сердце: «Мы — братья!»

Вдвоем они готовы объявить бой мельнику. Маркусу надо бегом бежать на мельницу, иначе с работой не управиться. Ведь мельник вечером подсчитает, сколько капель пота превратилось в золотые песчинки. И горе батракам, если мало пота пролилось воронку! А Крабат бросается к комнате мельника. Не тут-то было! Заперта она крепко-накрепко на замок со щеколдой.

И опять на помощь Крабату приходит волшебный браслет.

Дотронулся им Крабат до замка, щеколда и отскочила.

И вот Крабат в комнате, где стоит сундук. Ни стола, ни кресла, ни скамьи тут уже нет, да и комната вроде бы стала меньше. Тронул Крабат стену, та и скрылась.

Вот он где, дубовый-то стол! А на нем — та книга, что мельник ночью читал. Бросился было Крабат к книге, да вдруг и застыл на месте: больно уж она велика — размером со столешницу, толщиной со скамью. И где в ней написано, как спасти товарищей, превращенных злым мельником в свиней? Разве найдешь что-нибудь в этой книге, громаднее которой и на свете нет?

Чем просто так искать, надо что-то придумать. И Крабат думает, думает, однако ничего придумать не может. В бешенстве бьет он кулаком по чудо-книге. Вдруг переплет сам собой открывается, и страницы ложатся друг на дружку с такой быстротой, словно их ветер листает. Миг — и книга лежит перед Крабатом, раскрытая на нужной странице. Крабат принимается за чтение — читает он медленно, вдумчиво, накрепко запоминая каждое слово и каждый рисунок, чтобы даже с закрытыми глазами их видеть.

А запомнив всю страницу наизусть и захлопнув книгу, водворил стену на место и был таков. Замок заскрипел и щелкнул — дверь заперта, как ее оставил мельник.

А Крабат выскочил за дверь, стал во дворе как вкопанный, глаза закрыл и вызвал в памяти первый рисунок: двадцать шагов налево, под прямым углом семь шагов прямо, и еще четверть оборота; последние двенадцать шагов приведут к дверце.

А вот и она, а в ней кнопка: нажмешь — дверца откроется. Вошел Крабат в потайную комнатку и видит: перед ним — волшебная колымага! На передней стенке у нее какие-то кнопки и ручки, а над ними — колдовское ухо: любую команду услышит и дальше передаст, если только правильные слова знаешь.

Крабат их уже знает и поэтому сразу вскакивает на сиденье:

«Вперед!»

Заурчав, словно сытая кошка, колымага тихонько выезжает во двор.

«Стоп!» Колымага останавливается.

Стремглав бросается Крабат в хлев, хватает первую попавшуюся свинью и тащит ее наружу. Та и не думает сопротивляться, волочится по земле, словно неживая. Он бросает ее в повозку и сам туда же прыгает.

«Вперед!» Колымага трогается. «Быстрее!» Повозка мчится сквозь чащобу по едва заметной звериной тропе.

Через час Крабат выскакивает у ворот первой попавшейся крестьянской усадьбы.

«Есть у тебя свинья?» — спрашивает он у хозяина.

«Одна, да и та еще маленькая», — отвечает тот.

«Возьми мою большую, дай мне твою маленькую», — говорит Крабат.

«Но как же…» — «Ни о чем не спрашивай! Завтра или послезавтра опять приеду. Тогда все и узнаешь. Смотри, чтобы с моей свиньей ничего не случилось! Слышишь?» «Три дня буду ждать, — говорит крестьянин. — Не приедешь, заколю твою хрюшку. Вон она какая жирная, а у нас есть нечего».

«Самое позднее послезавтра буду здесь», — отвечает Крабат.

И они быстро производят обмен.

Стрелой мчится Крабат обратно, ставит повозку на место и забегает на мельницу за Маркусом. Вместе они забивают свинью, что Крабат взял у крестьянина, а свежую кровь сливают в горшок. Маркус помешивает кровь, а Крабат разделывает тушу — по разделанной не сразу поймешь, большая была свинья или маленькая.

На радостях Маркус с Крабатом бросаются друг друга обнимать.

В ту самую минуту, как солнце спряталось, вернулся мельник. И в нос ему сразу ударили ароматы кровяной каши и тушеной свинины. Доволен мельник. В тот же миг работа прекратилась, и все батраки получили по большому куску мяса. Дождавшись, чтоб они поели, мельник дотронулся палочкой до каждого батрака, кроме Крабата и Маркуса. Десять парней мгновенно превратились в воронов и с карканьем уселись на жердочке.

Крабату и Маркусу выпала честь посидеть с мельником. Он нынче радушно настроен: сгреб в кучу обглоданные кости, что остались на столе после трапезы, прикоснулся к ним волшебной палочкой — глядь, а по столу уже бегают крошечные розовые поросятки!

«Хоп!» — командует мельник.

Поросята мгновенно выстраиваются в ряд и, встав на задние лапки, застывают, словно солдаты на параде.

Прихлебывая вино, мельник хохочет над игрушечными хрюшками. А Крабат, улучив момент, шепотом спрашивает Маркуса: «Как зовут твою мать?»

Маркус выводит пальцем на груди друга имя матери, а заодно и название родной деревни.

Но вскоре мельнику надоела его забава, и он рявкнул:

«А ну убирайтесь!»

Один взмах палочки, и два ворона, хлопая крыльями, присоединились к своим товарищам на жердочке. Мельник запер комнату на замок и три щеколды.

Маркус вздыхает: «Зачем я только отправился искать счастье?»

«А какое счастье ты хотел найти?» — спрашивает Крабат.

«Сам не знаю. Думал, когда найду, тогда и узнаю. Может, мешок золота, а может, еще что… Вот мы нынче спасли нашего сотоварища от верной смерти, и я впервые в жизни почувствовал, каким может быть счастье».

«Значит, мы сумеем его найти», — отвечает Крабат.

Не успели шаги мельника стихнуть за дверью, как ворон-Крабат покинул свое узилище. Летит он над Черным Лесом, над огромным озером, над горными вершинами и опять над лесом. За лесом бескрайняя равнина тянется, по равнине река течет. Крабат летит по ее течению и за крутым поворотом видит деревню, которую описал ему Маркус. Теперь надо только отыскать старую липу и домик, что под ней прячется.

Липу он тотчас видит. Трудно ее не заметить — в лунном свете огромная ее крона отбрасывает густую черную тень.

Крабат-ворон опускается на соломенную крышу.

«Матушка спит в каморке на чердаке, и окошко ее на липу смотрит», — поведал ему Маркус при прощании.

Видит Крабат, что окошко слегка приоткрыто, и внутрь протискивается. Что такое? Сразу слышно, что в комнате не один человек спит, а несколько. Привыкнув к темноте, он разглядел три детские кроватки и одну широкую, на которой мать с отцом спят.

Крабат уверен, что попал туда, куда нужно. Да только не похоже, чтобы эта молодуха была матушкой Маркуса.

Сел он у ее изголовья и спросил шепотом у мужчины:

«Где матушка Маркуса?» А тот сквозь сон и ответил:

«Сына пошла искать». — «Где ж искать-то?» «Да повсюду», — буркнул спящий и повернулся на другой бок.

Ворон-Крабат вылетел из окна и опустился на липу.

«Брат мой Маркус, — шепчет он тихонько. — Матушка пошла тебя искать. Как же мне-то ее найти?»

Несолоно хлебавши полетел Крабат обратно. А сам зорко вниз глядит — матушку выглядывает. Уж если она пустилась по свету сына искать, может, и ночью где бредет. Заглядевшись, он налетел на башню и, оглушенный ударом, камнем упал вниз.

У подножия башни, в тихом закутке, укрытом от ветра и непогоды, прикорнула женщина в черном. Когда большая птица свалилась к ее ногам, женщина вскочила и выпрямилась во весь рост. Волосы ее седы от горя и старости, лицо измождено, а пальцы искривлены тяжким трудом. Подобрав птицу, женщина поняла, что та разбилась не до смерти.

«Ты ничего себе не поломал, черный ворон?» — спросила она участливо.

И когда ворон ответил человеческим голосом: «Ничего я не поломал, добрая женщина. Только сильно ударился», — она почему-то совсем не испугалась и вынула из кармана ломоть хлеба.

«Спасибо, — поспешил отказаться Крабат. — Я не голоден. Да и некогда мне тут рассиживаться. До восхода солнца во что бы то ни стало нужно вернуться к Черному Мельнику. Это он меня в птицу превратил».

И тут его осенило. «Лишь матери могут разрушить злые чары, — произнес он вслух. — Ты не могла бы стать моей названой матерью?»

А женщина ему в ответ: «Было у меня три сына. Один на войне погиб. Второго деревом зашибло. Третий пошел искать счастья и не нашел. Возьму тебя в сыновья».

«Третий пошел искать счастья, — повторил Крабат за женщиной. — Уж не Маркус ли?»

Женщина даже вздрогнула от неожиданности.

«Жив твой сын, матушка, жив. Но в неволе. И лишь ты одна можешь его спасти. Только для этого надо добраться до Черной Мельницы». И Крабат объяснил, как туда идти.

«Далек этот путь, сынок», — говорит женщина.

«Далек, матушка, — вторит ей Крабат. — И мельник — злой человек. Но ты все равно иди. А как придешь, потребуй, чтобы он отдал тебе сына. Тогда он поведет тебя в комнату, где двенадцать воронов сидят на жердочке и чистятся клювами. Одиннадцать чистятся под левым крылом, а двенадцатый — под правым. Он и есть твой сын Маркус».

«А как же ты? — перебивает женщина. — Теперь ты тоже мой сын».

«Спасибо тебе, матушка, — говорит Крабат. — А меня ты легко узнаешь по этому кольцу. — И он показывает ей браслет. — Мельник засмеется и скажет: «Ну, найди среди них сына». Ты покажешь на Маркуса и на меня, и самые злые чары мельника будут бессильны».

«Хорошо, я приду», — соглашается женщина.

«Я отблагодарю тебя за твою доброту, матушка», — говорит Крабат.

«Лучшая благодарность для матери — знать, что сыновья ее — достойные люди». «Ну, мне пора, — говорит Крабат. — Прощай, матушка! И приходи поскорее!»

«Приду, приду».

И летит Крабат обратно, да с такой скоростью, что и сам удивляется. И еле-еле успевает проскользнуть сквозь решетку на окне за пять вздохов до восхода солнца.

Только солнце выплыло из-за Черного Леса, а мельник уж кличет к себе Крабата с Маркусом.

«Ребятки, вы мне нравитесь, — говорит он. — У кого котелок варит, а душа не уходит в пятки от страха, достоин лучшей участи, чем пойти на жаркое. Хочу назначить вас моими помощниками».

Ведет он обоих в свое жилище, а там на столе те самые косточки, которыми он вечером забавлялся, волшебство свое показывал.

«Что вы вчера видели, это еще детские игрушки, — бросает он на ходу. — Но одно бесспорно: кто все знает, тот все может».

«Где книги, мельник?» — требует Крабат.

«Коли увижу, что считаете мое дело своим, то со временем дам вам в них заглянуть. Это главные книги — Книга Знания и Книга Власти, — отвечает мельник. — Но сперва должен я убедиться, что вы мне преданы».

«Конечно, преданы, мельник», — говорит Крабат.

«Конечно, преданы, хозяин», — вторит ему Маркус.

«Слова — пустой звук, приятели. Я верю только делам. Готовы ли вы делом доказать свою преданность?»

«Готовы!» — в один голос отвечают Крабат и Маркус. «Хорошо. Но условимся сразу, чтобы между нами все было ясно. Первое: кто меня обманет — умрет. Второе: вы теперь не просто батраки, как прочие парни, а ближайшие мои помощники. Понимаете ли вы, что это значит?»

«Понимаем, как не понять»

«Ну, значит, договорились».

Подходит мельник к дубовому столу, нажимает на секретную кнопку, и один из ящиков сам собой выдвигается. Достает мельник оттуда два тонких плетеных шнура из черных и красных нитей. Один шнур прикрепляет на левое плечо Крабату, другой — Маркусу.

«Эти шнуры придают вам силу от моего имени превращать людей в животных, — говорит мельник. — И самим принимать любое обличье, какое захотите. Пока шнур у вас, можете вернуть себе человеческий облик. Но для полной ясности добавлю: против меня ваши шнуры — что муха против быка. Ясно, приятели?»

Маркус и Крабат кивают.

Мельник смотрит на часы. Времени у него в обрез: каждый год в один и тот же день наступает минута, когда ему полагается принять обличье волка на семью семь часов. Стоит хоть раз нарушить это правило, и гибели ему не миновать. И только место он волен выбирать сам. К этому времени мельник удаляется обычно куда-нибудь в глушь: не узнан — не пойман.

«На третий день к вечеру я вернусь. За этот срок вы должны наработать мне пять фунтов золота!» — приказывает он своим новым помощникам, в мгновение ока оборачивается ласточкой и стремглав улетает.

Крабат и Маркус выходят во двор, чтобы поговорить: тут хоть ушей-шпионов не надо бояться. А в доме как узнаешь, где они понатыканы?

«Первым делом, — говорит Крабат, — мы должны раздобыть два шнура, как две капли воды похожие на те, что дал нам мельник. Это на тот случай, если мельник свои обратно потребует. А вторым делом надо поскорее попасть к крестьянину, с которым мы свиньями обменялись».

«Вот ты этим и займись, — предлагает Маркус, — а я позабочусь, чтобы мельник получил свое золото. А то он сразу заподозрит неладное».

И, вернувшись к остальным батракам, давай их подгонять. Крабат же обернулся соколом и полетел на двор к тому крестьянину. Лишь у самых ворот принял он свой обычный облик и, поймав в траве муравья, превратил его в жирную свинью.

Новая свинья нравится крестьянину пуще прежней.

«Умеет твоя жена кружева плести?» — спросил его Крабат.

«Как не уметь», — ответил крестьянин и позвал жену.

«А такую штуку сплести сумеешь? — спросил у нее Крабат, показывая мельников шнур. — Разгляди его хорошенько, посчитай, сколько нитей, и запомни, какой они толщины. А потом скажи, через сколько времени сможешь изготовить два шнура, точь-в-точь таких, как мой».

Жена взяла в руки шнур, долго его разглядывала, перебирала в пальцах, считала нити. А потом и говорит:

«Через два часа будут шнуры готовы, и никто не сможет их от твоего отличить».

«Через два часа я за ними зайду», — кивает Крабат и уходит в лес, уводя с собой ту свинью, в которую злой мельник обратил одного из батраков. Убедившись, что их никто не может увидеть, Крабат произносит: «Стань, кем был».

Глядь — перед ним уже не жирная свинья, а сильный темноволосый парень. Парень падает на колени перед Крабатом: «Спасибо тебе, добрый волшебник…»

«Чепуха! — перебил его Крабат. — Никакой я не волшебник, а такой же человек, как и ты. И нет тебе спасенья, пока жив мельник. И твоим товарищам та же беда грозит. Всем нам придется здорово потрудиться, чтобы ее отвести».

Задрожал парень от страха, даже язык заплетается:

«Пока Черный Мельник жив, от него не скроешься».

«И скрываться незачем, — подбодрил его Крабат. — Пойдешь к тому крестьянину, наймешься к нему в работники и поглядишь, как его жена шнуры плетет. Потом исполнишь все, что я поручу».

Поклялся парень, что все в точности выполнит.

И когда они вместе вернулись к крестьянину, тот с радостью взял парня в работники. А его жена к тому времени уж сплела два шнура — да так ловко, что и самый острый глаз не отличил бы их от того, что дал ей Крабат.

И Крабат стрелой полетел обратно. Они с Маркусом смолой приклеили Мельниковы шнуры к голому телу, а новые прикрепили к рубахе на их место.

«Давай освободим всех наших — и деру!» — на радостях предложил Крабату Маркус.

Но тот лишь головой покачал: «Рано, брат, рано! Слабы мы еще против него. Изловит нас мельник и перебьет поодиночке. Сперва надо узнать все, что он знает, и научиться тому, что он умеет».

Маркус недовольно мычит что-то себе под нос — не терпится ему помериться с мельником силой.

«Нужно все как следует обмозговать, брат, — говорит Крабат. — Каждый наш шаг, и каждый наш час, и как одно с другим вяжется».

«Давай разыщем матерей всех батраков, — предлагает Маркус, — и мельнику волей-неволей придется…»

«Если мы их и найдем, мало что изменится, — возражает Крабат. — Мельник наберет себе новых. А надо раз и навсегда положить конец черному его владычеству».

Сели они на землю посреди двора и начали думу думать — как бы им навсегда от злого мельника избавиться. Один предлагает одно, другой — другое, и постепенно вот какой план складывается. Когда матушка Маркуса придет и освободит их, то Маркус потребует деньги за работу и тем отвлечет жадного мельника. А Крабат, воспользовавшись этим, завладеет одной из волшебных книг.

«Из этой книги мы будем набираться знаний, пока не почувствуем, что можем бросить вызов мельнику», — говорит Крабат.

«Что до меня, то учиться я не больно горазд, — возражает Маркус. — Да и зачем пичкать этой премудростью нас обоих? Ведь и у мельника одна голова на плечах. Ты учись, а я буду тебя охранять, чтобы с тобой ничего не случилось».

Грустно улыбается Крабат: «Ну что ж, будь по-твоему, брат мой и хранитель. За работу!»

Сказано — сделано: Маркус отправился к жерновам, а Крабат — в жилище мельника. Там он положил ладонь на сундук и потребовал выдать ему самую главную книгу.

Сундук уперся, заскрипел, захрипел, но Крабат не снял руки, и сундук нехотя подчинился его воле. С охами — вздохами выдал он Крабату главную книгу: Книгу Власти.

Сел Крабат за дубовый стол и забыл обо всем на свете. А в Книге сказано:

Двенадцать — главный закон.

Двенадцать и один — одним больше, чем надо

Одним больше — все послушны, и животное одно.

Одним больше — самый главный закон.

Сидит Крабат и крепко думает. Медленно, с трудом проникает он в темный смысл слов. Неохотно открывается ему тайна власти. Так прошли день, ночь и еще один день.

Комнату мельника Крабат оставил точь-в-точь такой, какой она была до его прихода. А тут и мельник явился — стоит посреди двора, никто и не видел, когда он пришел. А он уже взвешивает на руке мешочек с золотыми крупинками, накопившимися за два дня. Мешочек увесистый. Мельник очень доволен. Ему и невдомек, что Маркус заставил батраков так попотеть, как мельнику и не снилось. Где уж ему догадаться, что Маркус из мешочка две пригоршни золота вынул. Ни слова не говоря, мельник рывком сдергивает шнуры с плеч Крабата и Маркуса — двенадцать воронов взлетают на жердочку спать. Маркуса так и подмывает испробовать волшебный шнур, да Крабат его одергивает.

«Кто все знает, тот все может, — говорит он. — А мы с тобой много ли знаем, Маркус?»

Сидя рядышком, оба ждут не дождутся, когда же займется новый день. Ведь в этот день должна прийти матушка Маркуса, ставшая матерью и Крабату.

Уже ближе к полудню с того берега слышится крик:

«Эй, мельник, опусти-ка мостки!»

Мельник выходит навстречу непрошеной гостье.

«Кто такая?»

— «Я — мать! Отдай мне моего сына!»

— «Твоего сына здесь нет. Уходи отсюда, старая!»

— «Отдай мне сына! Не то ручей от мельницы отверну!»

Мельник отвечает громким хохотом. Ручей-то из болота вытекает, а болото на много километров тянется и вглубь на много метров уходит. Так что отвернуть его никто не в силах. Это все равно что взяться огонь спалить.

В третий раз требует мать: «Отдай мне сына!»

«Дьявол тебя подучил!» — злится мельник: бессилен он против матери, если она трижды потребует отдать ей сына.

Взмахивает он рукой, и над черной водой ложатся мостки. Без колебаний ступает на них женщина. Скрывшись на минуту с ее глаз, мельник быстро превращает батраков в воронов и загоняет их на жердочку в темной комнате. Потом вводит туда мать.

«Ищи среди них своего сына, — говорит он со смехом. — Коли найдешь — забирай! А уж коли не найдешь, не взыщи: умрет в тот же час. Ну как, хочешь рискнуть?»

Женщина даже не слушает его речи. Она вглядывается в двенадцать воронов, сидящих на жердочке: одиннадцать роются клювом под левым крылом, и только один — под правым.

На него и показывает женщина.

«Вот мой сын! — говорит она уверенно. — Отдай мне его!»

«Проклятая баба!» — вопит мельник.

Делать нечего. Приходится ему отпустить Маркуса на все четыре стороны.

«Вот этот тоже мой сын! И его мне отдай!» — требует мать и указывает на того ворона, у которого поблескивает что-то на правой лапке.

Мельник хохочет так, что стены дрожат.

«У этого вообще нет матери!»

«А вот и врешь: я его мать! — бесстрашно объявляет женщина. — Отдай его мне!»

«Его ты только дважды потребовала, так что еще можешь одуматься! — грозно говорит мельник. — Коли твои слова ложны, после третьего раза он на твоих глазах обернется волком. А я и пальцем не пошевельну, чтобы спасти вас с Маркусом от его когтей!»

Правой рукой мать обнимает Маркуса, а левую протягивает к другому сыну: «Отдай мне его!»

«Ты сама этого захотела!» — рычит мельник и дотрагивается до ворона — Крабата палочкой.

В тот же миг к Крабату возвращается человеческий облик, он бросается к матери, и та обнимает его свободной рукой.

Мельник так огорошен, что не в силах слова вымолвить.

А Крабат уже обнимает мать: «Благодарю тебя, матушка. — Потом поворачивается к мельнику: — Давай мой заработок, хозяин!» Глаза мельника мечут искры.

«Вон отсюда!» — вопит он так, что пена изо рта брызжет.

«Тогда я сам возьму то, что мне причитается», — говорит Крабат.

«И я, я тоже возьму сам», — вторит ему Маркус и делает шаг к двери. Но мельнику жалко золота, и он сломя голову мчится на мельницу, готовый защищать свои мешки.

Быстрее молнии вбегает в его комнату Крабат, хватает ту книгу, которую можно упрятать под рубаху, и, выскочив во двор, кричит: «До свидания, братцы, мы еще увидимся!»

«Недолго осталось!» — добавляет Маркус.

И пока мельник сторожит свое золото, мать с сыновьями выбираются из болотистого леса — блуждающим огонькам так и не удалось заманить их в трясину.

А на рассвете второго дня они уже в родных местах.

На то золото, что было взято на мельнице, они откупили домик под липой и пригласили всех соседей отпраздновать вместе с ними счастливое возвращение под родимый кров.

В ту же ночь мельник обнаружил, что одна из книг пропала. Первая его мысль — это дело рук Крабата. Но как тот добрался до книг? Не мог же парень знать, что с помощью шнура их можно похитить. А кроме того — шнура-то у него не было!

Мельник выдвинул ящик стола — оба шнура на месте.

Он рассмотрел их внимательно: сомнений нет, те самые.

Сосчитал нити: число сошлось. Тогда он решился на последнюю проверку: если шнуры настоящие, то любой огонь погасят, даже лесной пожар. Сунул он первый шнур в пламя горящей свечи — шнур тлеет, свеча горит. Схватился за второй — свеча горит, а от шнура только кучка черного пепла осталась. Принюхался к золе мельник, почуял, что от нее паленой шерстью пахнет, и от ярости совсем голову потерял. «Воры! — кричит. — Обманщики!»

Но потом взял себя в руки. И сразу стал похож на голодного волка, предвкушающего добычу.

«Кто хоть раз меня обманет, смертью скорой и страшной умрет!» — грозится он. Глаза бешено сверкают, губы в ниточку сжаты.

Миновало уже двенадцать часов с той минуты, как Крабат забрал книгу. Много ли это или мало для тех, кому мельник прочит скорую смерть? А мельник не теряет время даром: вдруг издал совиный крик — да такой жуткий, что весь лес содрогнулся. Совы прервали ночную охоту и слетелись на мельничный двор. Вырвал мельник у двенадцати сов левый глаз, а у других двенадцати — правый, помял две дюжины глаз в ладонях, как мнут снег, делая снежок, и велел глазному шару в тот же час отыскать беглецов. С этим напутствием он подбросил шар высоко в небо.

Разогнал мельник сов, трижды ударил волшебной палочкой по земле, и мельничный двор превратился в копию всех окрестностей. Рвет и мечет мельник — не терпится ему поскорее нагнать обманщиков. И часа не прошло, а шар из совиных глаз опустился на мельничный двор.

Один взгляд на карту — и мельнику ясно, в какой стороне их искать. Топнул ногой мельник — лопнул глазной шар, огласился лес ужасными воплями, растворилась карта в ночном воздухе.

Подозвал мельник одну из свиней, что дружно хрюкали в хлеву, прикоснулся к ней палочкой — и вот перед ним один из батраков.

«Назначаю тебя надсмотрщиком, — сказал мельник. — Твоя задача — заставить всех работать так, чтобы пот градом лился. Ты ведь знаешь, что смерть твоя у порога стояла?»

«Знаю, хозяин», — отвечает парень.

«И знаешь, что ты — всего-навсего свинья?»

«Знаю, хозяин».

«А я тебя спас. И теперь твой долг — верная и преданная мне служба. Если буду доволен — оставлю в живых. А на какой срок — только от тебя зависит. Понял?»

«Да, хозяин, я понял».

Мельник дает ему кнут.

«Пускай его в дело почаще! — приказывает он. — И чтобы никто не смел отлучаться со своего места!»

«Никто!» — эхом откликается парень и щелкает кнутом.

Вырывает мельник кнут и в гневе хлещет парня по чему ни попадя.

«Вот как бить — то надо! — говорит он. — И я тебя до смерти забью, если…»

«Да, хозяин, понял, хозяин!» — жалобно скулит парень.

Но мельник уже от него отвернулся: он превращает воронов в батраков и гонит их на работу. А надсмотрщик уже тут как тут, и кнут его со свистом опускается на спины бывших товарищей.

Мельник, перекрыв запорами и решетками все входы — выходы на мельнице, обернулся стрижом и улетел прочь.

По пути он ненадолго приземлился и в образе мельника нанял на работу двух деревенских парней. Ибо закон у него — двенадцать.

Наутро мельник добрался до той местности, где совиные глаза заприметили Крабата с Маркусом. Под видом бродячего торговца он стал ходить по деревням, якобы покупая зерно и скот, а сам высматривал Крабата.

Он готовил ему страшную месть и перебирал в уме самые жестокие муки, какие только можно причинить человеку. И дал себе зарок: чем дольше придется искать, тем страшнее будет месть.

Он брел от деревни к деревне, от хутора к хутору и везде расспрашивал всех встречных и поперечных, еще и еще раз убеждаясь, что каждый день приближает его к цели.

Крабат пришел к спасенному им парню, что остался в работниках у крестьянина.

«Пойдешь вместе с нами против мельника?» — спросил он.

«Я человек мирный, — замялся тот. — Никому ничего плохого не делаю. С чего бы кому-то вздумалось причинить мне зло? По мне, была бы только работа на земле, пища на столе да крыша над головой… А кроме всего прочего, пришлась мне по сердцу хозяйская дочка. Да и я ей люб. Так что прямо скажу: мне бы жениться и жить здесь в довольстве и покое».

Крабат возразил: в одиночку, мол, мельника одолеть никому не под силу.

Но парень лишь засмеялся в ответ: «Пусть заявится! Всажу ему вилы в брюхо, вот и весь разговор!»

Так ничего и не добившись, вернулся Крабат к Маркусу. Стали они судить да рядить и решили: перво-наперво спасти тех, кому грозит гибель. А грозит она двенадцати парням, что сейчас в хлеву хрюкают, значит, надо раздобыть двенадцать свиней и их подменить. Матерей искать уж некогда.

«Получим двенадцать новых соратников», — заметил Маркус.

«Скорее всего, поменьше», — возразил Крабат, вспомнив про парня, что предпочел покой и довольство.

Для подмены поймали они дюжину муравьев, превратили их в свиней и погнали к мельнице. Но только вступили в Черный Лес, как чары рухнули, и муравьи вновь стали муравьями.

Дважды еще пытались они прорваться — один раз с полевками, второй — с кротами. Но Черный Лес каждый раз разрушал чары.

«Придется настоящих купить», — вздохнул Крабат.

«А денег где взять? — вскинулся Маркус. — От золота ни крупицы не осталось!»

И тут Крабат возьми и скажи:

«Я обернусь волом, а ты продашь меня на рынке. Чем не выход? Только привязь, бога ради, не забудь себе оставить. Этой привязью будет шнур. Продашь вола с ним — вовек не вернешь. Он мне еще пригодится».

Маркусу не по себе: слишком уж рискованный этот план. Но Крабат не дал ему и слова сказать: «Продай меня самому ловкому перекупщику — такому, что при каждой сделке норовит сразу две шкуры содрать. Только сними с шеи привязь, и тревожиться не о чем! Может, я быстрее дома буду, чем ты!»

Вышел Крабат во двор, и оттуда донесся такой зычный рев, какого Маркус еще и не слыхивал. Выскочил он на крыльцо — стоит посреди двора вол, огромный, откормленный. Не вол, а целая гора мяса. Ай да Крабат, ай да молодец! Что тут делать? Взял Маркус вола и повел его в город. А день был базарный, и на рыночной площади толпилось столько народу, что у него даже в глазах зарябило. Тут и продавцы, и покупатели, и такие ловкачи, что и без купли — продажи нажиться умеют. Перед самой ратушей ряды крестьянок с корзинами. Чего тут только нет! И масло, и яйца, и грибы, и мед, и гуси, и яблоки. В левом проулке за ратушей разложили свой товар корзинщики, в правом торгуют рыбой и птицей; тут тебе и форель, и карпы, и рябчики, и фазаны. За ратушей, посреди широкой площади с фонтаном, бойко торгуют скотом. Согнали сюда и волов, и телят, и коров, и свиней, и овец, и коз. В одном углу визжат поросята, в другом блеют ягнята, а из-за высоких каштанов в конце площади лошадиное ржание слышится.

Едва Маркус вышел на площадь, как барышники плотно обступили его со всех сторон. Такого вола на рынке еще не видывали!

«Сколько хочешь за него, приятель?» — кричит один. А второй: «Пошли выпьем по маленькой, да и по рукам!» И третий: «Ни с кем не рядись, приятель. Тут все одно жулье! Продай вола мне, я по совести заплачу!»

Что тут началось! Все ругаются на чем свет стоит, никто никого не слушает, уже и кулаки в ход пошли. А Маркус стоит себе спокойненько, почесывает вола между рогами и говорит — негромко, но так, что все слышат: «Вола получит тот, кто больше заплатит!» Опять все разом орут, опять стараются один другого оттереть, оттолкнуть, в сторону оттащить. Наконец протиснулся к Маркусу главарь всех барышников — толстый, как бочка, алчные глазки жиром заплыли, а рот огромный и прожорливый, как у акулы. Он самый большой пройдоха из всех, что когда-либо обжуливали крестьянина.

«Бери, пока дают! — шепнул он Маркусу. — Сроду еще за вола такую прорву денег не отваливал!»

И вдруг как заорет: «Бери, тебе говорят, и сматывайся, пока я не передумал!»

Маркус взял деньги — их оказалось вдвое больше, чем он рассчитывал. Отвязав шнур, он тотчас отправился восвояси. Барышники вместе с главарем заспешили к городским воротам — собрались обмыть выгодную сделку в придорожном трактире.

Шумной компанией ввалились они в зал, расселись за столами и ну командовать! Подай им и то, и это, и окорок, и жаркое, и вино, и шнапс. А один из них велит служанке:

«И нашему чудо-волу кинь-ка сенца! Пусть живет да здравствует, пока не сдохнет!» Вошла служанка в хлев, а вол как заговорит человеческим голосом: «Принеси-ка и мне жаркого!»

Та со страху чуть об пол не грохнулась. А опомнившись, со всех ног бросилась в зал и, запинаясь на каждом слоге, еле выговорила:

«В-в-а-ш в-о-ол пп-ро-о-с-сит ж-ж-жаркого!»

«Вот это да! — завопил перекупщик. — Пускай тогда и шнапса тяпнет!»

Взрыв хохота, все горланят и, шатаясь, вываливаются из трактира — пошли вола шнапсом поить. А вот и дверь хлева. Открыли ее, и наружу со щебетом вылетела ласточка. Хлев пуст. Главарь перекупщиков мешком осел на кучу навоза: «Ну и жулик! Надуть меня, самого ушлого из всех барышников!» И взревел, словно вол, которого живьем жарят на вертеле.

Когда Маркус явился домой, Крабат уже поджидал друга, стоя в воротах.

«Вот удача так удача! — улыбнулся он. — Небось теперь денег хватит?»

«Хватить — то хватит, да только на свиней, а надо еще и на телегу; не на себе же их тащить».

«Вола второй раз продавать не станем, — рассудил Крабат. — Чересчур уж опасно. А вот переоденься-ка стариком крестьянином. Будто пришел ты на рынок лошадь продавать…»

И опять Маркус пытался перечить, и опять Крабат убедил его — медлить и раздумывать некогда, надо товарищей вызволять. Авось кривая вывезет. А кто смел, тот два съел.

«Только поводья смотри вместе с конем не продай!» — напомнил он.

И откуда ни возьмись, стоит перед Маркусом конь-огонь, с мощной грудью и тонкими бабками, нетерпеливо копытом бьет.

Вскочил Маркус на него и галопом понесся в город. А там торговля еще в полном разгаре. Слух о том, как надули главаря перекупщиков, распространился по рынку с быстротой молнии. И окрестные крестьяне, вернувшись домой, разнесли его по всей округе. Так прослышал об этой истории и Черный Мельник.

Сразу смекнув, что напал на след Крабата, он кратчайшим путем направился в город разузнать в подробностях, кто привел вола на рынок. Уже издали видит он большую толпу барышников и зевак, собравшуюся под высокими каштанами в конце площади. Мельник проталкивается поближе, замечает вороного жеребца… Одного взгляда достаточно: он уверен, что перед ним Крабат.

Отойдя в сторону, он превращается в рыжего мужика и подходит к Маркусу — хозяину лошади — в ту самую минуту, когда один из барышников предлагает за коня цену — три тысячи.

«Вот тебе десять тысяч, — говорит Маркусу рыжебородый. — Давай сюда коня».

Протянул Маркус руку за деньгами, а мельник в тот же миг вырвал у него поводья, вскочил на вороного коня, впился в пах ему шпорами и исчез в клубах пыли.

«Поводья отдай! Поводья!» — в отчаянии завопил Маркус.

В ответ раздался такой злорадный хохот, что Маркус тут же смекнул, кому он жеребца продал.

Побелел Маркус, лица на нем нет. Но страх страхом, а времени терять нельзя. Он-то знает, что речь идет о жизни и смерти. И, дотронувшись до спрятанного под одеждой шнура, обернулся Маркус черным дроздом и полетел вслед за мельником.

А тот знай себе погоняет, впиваясь острыми шпорами в тело Крабата. Оно все уж исколото и кровоточит.

«Кто меня обманет — умрет! Ты что, забыл об этом, злодей? — шипит мельник сквозь зубы. — Только не спеши радоваться скорой смерти, мой милый! Будешь ползать на коленях и молить о ней, как о милости! Выцежу из тебя жизнь по капельке!..»

Вот они скачут по улице какого-то села, и мельник замечает за околицей деревенскую кузницу. В голове у него рождается новая мысль. Подлетев к крыльцу, он натягивает поводья и кричит: «Эй, кузнец!»

Кузнец выходит и видит взмыленного, загнанного коня, до крови исколотого шпорами.

«Ну, что тебе?» — хмуро спрашивает он.

«Подковать требуется, — отвечает мельник. — Все четыре ноги. Да раскали подковы докрасна!»

А в это время на кучу железного лома за кузницей садится черный дрозд. И вот уже возле дома возится с какой-то железкой парень — видимо, подмастерье. Он не сводит глаз с хозяина и заказчика.

«Докрасна? — Кузнец решительно мотает головой. — Не такой я живодер, как ты!» Он поворачивается и, скрывшись в кузнице, принимается бухать по наковальне.

«Заплачу сотню!» — кричит ему вслед мельник.

Но кузнец грохочет молотом и не слышит. Тогда мельник продевает поводья в кольцо, вделанное в стену кузницы, и входит внутрь.

«Пять сотен!» — говорит мельник.

Пять сотен — большие деньги, а у кузнеца дома — мал мала меньше, так что удары молота постепенно стихают.

Из-за угла выбегает подмастерье.

«Эй, парень, — шепчет Крабат. — Сними с меня поводья! Да поживее!»

«Это же я, Маркус, — отвечает тот и быстро сдергивает поводья. — Осторожно! Он идет!»

Одним прыжком скрывается Маркус за углом дома, а Крабат взвивается в небо жаворонком. В тот же миг, изрыгая страшные проклятия, из кузни выскакивает мельник. Увидев, что произошло, он тут же превращается в ястреба и устремляется вслед за жаворонком. Раз погоня переместилась в небесные выси, то и Маркус недолго думая оборачивается орлом и устремляется вверх следом за ястребом.

И вот уже ястреб, обогнав жаворонка, бросается на него с немыслимой высоты, но жаворонок камнем падает вниз, на лету превращается в крошечную серебристую рыбку и ныряет в глубокий колодец с прозрачной водой. В прозрачной воде лицо мельника всегда выглядит волчьей мордой. Поэтому он никогда не наклоняется над такими водоемами — никто не должен видеть его волчьего облика. Но в мутной воде он может ловить рыбку. Вот он и принялся сгребать в кучу мусор: мол, сброшу в колодец, вода и замутится. Тут к колодцу подходит молодица — переодетый Маркус.

«Эй, добрый человек! — окликает мельника молодица. — Смотри не замути наш колодец?»

Мельник не узнал Маркуса — голова занята Крабатом.

«Ваш колодец отравлен, — возразил он. — И мне поручено его засыпать».

Но молодица только смеется в ответ и спускает ведро в колодец.

Ведром вместе с водой зачерпывает и рыбку. Молодица крутит ручку, и ведро вползает на край сруба. Мельник хочет столкнуть его вниз, но молодица успевает опустить руку в воду, и рыбка оборачивается золотым колечком на ее пальце.

«Красивое колечко! — хочет подольститься мельник. — Не продашь ли мне?»

«Ишь чего захотел!» — возражает молодица и скрывается в доме.

Но мельник не уходит. Торчит под окнами и ждет — решил любой ценой заполучить кольцо, если понадобится — отнять силой. Тут он замечает на земле возле дома топор.

«Отрублю ей руку», — бормочет он, хватая топор и прячась за углом сарая.

Молодица выходит из дома с миской куриного корма и сзывает кур. Чтобы разбросать зерна, она взмахивает рукой — мельник замахивается топором. Кольцо соскакивает с пальца и становится пшеничным зерном, не отличимым от тысяч таких же зерен, раскатившихся по земле. В мгновение ока мельник превращается в петуха и принимается склевывать зерна. В тот же миг Крабат оборачивается лисицей, а Маркус — соколом.

Лисица бросилась на петуха сбоку, сокол — сверху; но мельник успел их заметить, обернулся стрижом, стрелой метнулся в сторону — и был таков. Крабат и Маркус не пустились в погоню. Маркус ликует: всемогущему мельнику пришлось спасаться бегством! Чем не победа над грозным врагом!

Но Крабат качает головой: «До сих пор он считал нас всего лишь строптивыми слугами, теперь возвел в противники».

А Маркус все равно хохочет: «Поглядел бы ты на него, когда он у колодца топтался. Вот смеху-то!»

И Маркус пересказал Крабату свой разговор с мельником. От радости он совсем забыл, сколь коварен их общий враг.

Но в одном был Маркус прав: за всю свою гнусную жизнь мельник впервые бежал с поля боя. Так что победа была и впрямь на их стороне. Но бежал он не от Крабата и тем более не от Маркуса. Он бежал от них двоих.

Поняв это, мельник решил перестроить свой план.

Расчет его прост: раз с двумя ему не справиться, надо разделаться с ними порознь. А для этого их разлучить. Уничтожив Маркуса, Крабата надо будет взять живым. Вот когда тот выстрадает все муки, когда — либо выпадавшие на долю человека!

И мельник нанял на мельницу двенадцать новых деревенских парней, совесть у них отобрал и бросил в Черный Ручей. Задумал он отпустить их потом на все четыре стороны, чтобы разошлись они по стране, рассказывая всем и каждому, как Черный Мельник покарал крестьянского сына Крабата, не пожелавшего стать правой рукой мельника и восставшего против Черной Мельницы и ее закона.

У Черного Мельника на трех пальцах правой руки по кольцу. На указательном пальце — кольцо из яда, раскаленного докрасна и кованного молотом. Яд этот такой силы, что губит подряд все живое, будь то из плоти и крови или из мыслей и чувств.

На среднем пальце — кольцо Времени. А время — это ВЧЕРАСЕГОДНЯЗАВТРА, без запятых и промежутков; время в одну сторону. Мельник ковал и ковал время, пока оно не замкнулось в кольцо на его руке — СЕГОДНЯЗАВТРАВЧЕРАСЕГОДНЯ.

На безымянном пальце — кольцо из черного блеска. А блеск этот и твердый, и текучий, и вокруг пальца текущий, он и изменчив, и сам себе равен, он и гладок, да не отсвечивает.

Попробовали было Крабат с Маркусом воспользоваться помощью матерей и вызволить хоть кого-то из батраков. Троих таким способом на волю выпустили. Но ни одного из этой троицы в живых не осталось: выследил их мельник и на месте прикончил. Прикончил он и того парня, что хотел тихо и мирно прожить жизнь на крестьянском дворе. Что значат вилы против того, кто властен превращать людей в животных? Мельник стал еще могущественнее, чем прежде. Но Крабата с Маркусом пока не смог разлучить и отомстить им обоим за все не сумел. Чувствует он, что эта парочка день ото дня все опаснее. И дума о ней не дает покоя мельнику. Снял он с пальца первое кольцо и окружил им мельницу.

Налетела на Черный Лес буря. Ливень такой силы хлещет, что вода стеной стоит. Ветер сухие ветки крошит, а живые деревья с корнем вырывает; оглушительный грохот стоит в лесу. Кажется, тысячи чертей слетелись сюда на адский шабаш.

Сквозь бушующую тьму ощупью пробираются Крабат и Маркус. Чем ближе к мельнице, тем глубже болотная топь. Как от стенки горох отскакивают их заклинания от завалов и ям, которыми усеял их путь мельник.

Но они все идут и идут и через три дня выходят к Черному Ручью. Мостков, ясное дело, нет, и, чтоб попасть на тот берег, надо найти место, где речка из-под земли вытекает или под землю течет. Но такого места больше нет. Теперь у речки ни начала, ни конца. Кольцом окружает она мельницу. Пробегала мимо них крыса. Поймал ее Крабат и, крепко зажав в руке, окунул головой в ручей. Не успел он и глазом моргнуть — глядь, а в руке у него один крысиный хвост: ядовитая вода сожрала крысу.

Выдрал Маркус молодую сосенку и тоже окунул в воду. То же вышло, что и с крысой. Черный Ручей пожирал все живое.

Знал Крабат, что браслет защитит его от Мельниковых чар. С ним черной воде не совладать. Он-то мог бы и переправиться. Да будет ли в том прок? Ведь, кроме него, никому живым не перебраться — ни на ту сторону, ни обратно.

«Придется птицами обернуться, — шепчет Маркус. — И лучше всего — совами, чтобы в темноте видеть».

Но Крабат качает головой. Он запомнил все, что успел прочесть в книгах Черного Мельника, а прочел он Книгу Знания и Колдовства. Кто все знает, тот все может. Это правда. А колдовство — пустая болтовня. Оно бессильно против того, кто владеет Знанием.

«Наша цель — разрушить Черную Мельницу, — говорит он. — И уничтожить мельника».

«Ты всерьез надеешься пробить стены, расколоть жернова и сорвать мельничное колесо? — в отчаянии спрашивает Маркус. — С этим нам не справиться, Крабат!»

«Но мельника уничтожить, может быть, и удастся, — возражает Крабат. — Правда, я еще сам не знаю как. И все же попробую».

«Один? — спрашивает Маркус. — Одного я тебя не пущу!»

«Если до восхода солнца не вернусь, — наставляет друга Крабат, — беги что есть духу обратно. В корнях старой липы у дома твоей матушки найдешь книгу мельника. Достань ее и выучи наизусть все до последней буквы. А потом объяви мельнику бой — не на живот, а на смерть. — Он протянул Маркусу руку. — Прощай, брат!»

Молча пожал тот руку друга в знак того, что клянется все исполнить, и молча смотрел, как Крабат вброд переправляется через ручей. Черная вода клокочет и пенится, бурлит и кипит. За клубами пара Маркус потерял Крабата из виду и от ужаса чуть не закричал. Но тут пары рассеялись — на том берегу стоит Крабат и ободряюще машет рукой.

Маркус спрятался под мощными ветками огромной ели и стал наблюдать за мельницей. Может, она с минуты на минуту взлетит на воздух, подумал он. Может, Крабат взорвет ее и притащит мельника, связанного по рукам и ногам и с кляпом во рту.

Но Черный Ручей не зря бурлил и пенился — он подавал знак мельнику. И тот приготовился к встрече. Как только Крабат появился на мельничном дворе, из-под ног у него вырвалось белое пламя. Наступил Крабат ногой на пламя, оно и уползло под землю. Двинул мельник на Крабата стену огня. Но Крабат прошел сквозь огонь и, чтобы не оказаться совсем безоружным, схватил деревянную ручку от рычага, опускающего мостки через ручей.

Мельник выскочил из дома, держа наготове волшебную палочку. Увидев в руках Крабата простую палку, он злорадно расхохотался: волшебная палочка в его руках вмиг стала острой шпагой. Рано, однако, развеселился. Крабат отразил все удары волшебной шпаги, взгляд его быстр и рука тверда, он трижды пробил защиту мельника, и его палка трижды ударила того по лицу. Лоб у мельника кровоточит, правый глаз вот-вот заплывет.

Но тут мельник, изловчившись, колет Крабата в левое плечо. Предвкушая победу, он смелее орудует шпагой, стремительнее нападает, норовит попасть в глаза. Мельник явно решил ослепить противника и взять его в плен живым.

«Десять тысяч сгоню на рыночную площадь! — грозится он, скрипя зубами от бешенства. — Пусть поглядят, как подыхает тот, кто осмелился бросить мне вызов!» Крабат не издает ни звука. Он по-прежнему ловко увертывается и смело наседает, но кровь из раны все сочится и силы начинают слабеть. И вновь его удар пришелся по лицу мельника. Тот отшатнулся, и Крабат молниеносно нанес следующий удар, вложив в него всю свою силу. Оружие вылетело из руки противника — Крабат тут же схватил шпагу и приставил ее острие к груди мельника, готовясь пронзить врага в самое сердце. Тут мельник сорвал с пальца второе кольцо — кольцо Времени — и надел его на себя, как обруч.

Время вращается бешеным вихрем и выбрасывает Черного Мельника в высокие и мрачные покои крепости.

Голой и грозной кручей высится скала над стремниной. Широка и полноводна река, быстро ее течение, и много в ней коварных водоворотов. А на другом берегу — непроходимый болотистый лес. Лучше самых мощных валов защищает река серую крепость на скале.

Кто преодолеет и болота, и реку, и голые крутые склоны, тому преградят путь высокие стены из огромных нетесаных камней. А за стенами — солдаты с мечами и пиками. Неприступна эта крепость.

«Так ли уж неприступна? — в бешенстве топает ногой властелин крепости, маркграф. — Они осмелились разбить мое лучшее войско!»

Комендант крепости не согласен: «Одно дело — заманить войско в болота, другое — взять штурмом такую крепость, как эта».

Маркграф перебивает: «Как зовут их вожака?» «Вожаков много, господин. Но самый опасный среди них — Крабат». Маркграф испуганно вздрагивает.

«Сделай все, что нужно для обороны!» — приказывает он.

Комендант отправился выполнять полученный приказ. А маркграф подошел к подслеповатому окошку и стал глядеть за реку. Где-то на том берегу противник стягивает в кулак свое войско.

Значит, его зовут Крабат, размышляет маркграф; лицо у него мрачнеет и становится очень похожим на волчью морду. Он разбил мое войско, для такого река не преграда. Значит, и крепость не неприступна. Во всяком случае, для Крабата.

По узенькой каменной лестнице спустился маркграф в самую потайную комнату крепости. И самым тщательным образом запер за собой дубовую, обитую железом дверь. В комнате ничего нет, кроме грубо сколоченного стола и сундука, обитого железом. Ключи от сундука маркграф носит на груди под кольчугой. Ключей семь — столько же, сколько замков. Отпирает маркграф один замок за другим и каждый раз вынимает по книге. Но книг всего шесть: один ключ отпирает и запирает пустоту.

Маркграф садится за стол. В одной из книг должен содержаться совет, как победить Крабата, как спасти серую крепость, как навсегда вернуть завоеванные и вновь потерянные владения.

Нашелся этот совет в книге, которая начиналась словами: «Кем болото дорожит, тому оно и ворожит».

Лишь глубокой ночью поднялся маркграф в жилые покои. И глаза его так пылали во мраке, что стоявший на часах солдат испуганно шарахнулся в сторону.

«Словно дикий зверь подкрался», — расскажет он потом в караульном помещении. А другой солдат добавит: «Люди говорят, маркграф, мол, никогда над прозрачной водой не склоняется».

И оба, торопливо осенив себя крестным знамением, надолго умолкнут: куда как опасно вести о маркграфе такие речи. Ушей у него хватает, а слова «Повесить!» или «Голову с плеч!» то и дело слетают с его уст.

Никто не считал, скольких он велел обезглавить, скольких вздернуть на виселице. Но бесконечной чередой тянутся на том берегу холмы, нареченные в память о его правлении Холмами Виселиц. Никому не сравниться с ним в жестокости. Да он и сам с гордостью говорит о себе: «Я — Огненный Меч!»

А в это время в другой крепости, неподалеку от первой, собрались на совет лучшие из лучших, избранные народом для руководства войском.

«Мы должны взять серую крепость штурмом, а маркграфа убить, — требует молодой военачальник князь Крабат. — Слишком многих из нас он уничтожил».

Ответом ему — молчание. Каждый из собравшихся может сказать: и моего брата, и моего отца, и моего сына.

«Это потребует тысячи новых жертв», — говорит старый полководец князь Любомир.

Крабат резко оборачивается: «Не решимся мы сейчас на эти тысячи, позже погибнут насильственной смертью десять раз по десять тысяч — заколотые, задушенные, повешенные, четвертованные, сожженные. Нашим детям вырвут языки, а земля пропитается нашей кровью».

Князь Любомир вздыхает: «Тебе бы Ратибором зваться — уж больно ты в бой рвешься. Ну ладно, воевать так воевать». «Просто воевать — уже мало, — возражает Крабат. — Воевать нужно по единому плану и под единым командованием. Иначе маркграф разобьет всех поодиночке. Нас тридцать, и мы должны поставить главным кого-то одного, если не хотим, чтобы маркграф одержал над нами победу».

Мнутся князья, трудно им на такое решиться. Сейчас они — свободные военачальники, никому не подвластны. И ведь сумели наголову разбить солдат маркграфа, отбросили их за реку.

«Разве мы не равны между собой? Для чего нам сажать себе на шею короля?» — наконец произносит один из них то, что у многих вертится на языке. Раздается одобрительный рокот.

Крабат встает: «Мы называем себя военачальниками, вожаками народного войска. Мы — не подданные какого-нибудь владыки. Но мы должны быть подданными свободы — иначе все попадем в кабалу. У нас нет выбора, братья!»

«Не нравится тебе наша компания — что ж, скатертью дорога, — ехидно замечает один из самых молодых князей. — И если тебе так уж тяжко носить княжеский титул, мы с удовольствием избавим тебя от этой ноши. Паши землю, раз тебе это больше по нраву».

Двое или трое смеются.

От имени старших по возрасту слово берет Любомир: «Нет мудрости в твоих речах, но и Крабат рассудил неумно. Сперва пусть каждый из нас поставит под знамена всех способных носить оружие, а уж потом решим, как быть дальше. Само собой, на время войны придется выбрать кого-то из нас главным. Но с этим можно и подождать, пока не соберем войско».

В знак одобрения князья бряцают оружием. Мудрый Любомир опять уладил спор раньше, чем он успел разгореться.

Лишь один Крабат сидит неподвижно, словно окаменев. И когда собравшихся обносят медовухой, он лишь пригубливает из вежливости, дабы не обидеть гостеприимного хозяина.

Крабат напряженно думает и приходит к выводу, что главным наверняка выберут Любомира. Он и храбр, и не внушает опасений, что посягнет на свободу действий других военачальников.

Так что маркграф наверняка разделается с ними как со стадом овец. Кувшины с медовухой круг за кругом обходят гостей. Раз от разу мрачнеет лицо Крабата. Входит стражник: «Посланец от маркграфа, сударь!» «Чего он хочет?» — спрашивает Любомир. «Передать тебе письмо от своего господина». «Пусть войдет!» Любомир встал, князья выстроились полукругом. В дверях появился комендант серой крепости. Вытащив меч из ножен, он передал его одному из стражников, как того требует обычай. В трех шагах от Любомира закованный в панцирь посланец едва заметно кивнул в знак приветствия.

Князья ответили таким же кивком.

«Мой господин, маркграф императора, — начал комендант, — хочет предотвратить дальнейшее кровопролитие. Он отдает должное вашей храбрости и считает за честь иметь столь отважных противников. Храбрый противник — высшая награда для храбреца. Мой господин, маркграф императора, предлагает вам покончить с войной и заключить мир. Он приглашает вас в свой замок. Ворота будут открыты, мечи сложены и праздничный стол накрыт для друзей. Какой ответ должен я передать моему господину, маркграфу императора?»

«Мы передадим ему наш ответ на остриях мечей», — чуть было не вырвалось у Крабата.

Но ни один мускул не дрогнул на лице Любомира, когда он ответил: «Скажи своему господину, что мы разделяем его желание покончить с войной и заключить мир. Высшая награда для храбреца — возможность не обнажать смертоносный меч. Скажи своему господину, что мы благодарим за приглашение. Мы посоветуемся и вскоре сообщим ответ письмом».

Таким оборотом дела комендант, по всей видимости, не совсем удовлетворен.

«Ровно через десять дней тезоименитство императора. Чем не повод заключить мир и дружбу именно в этот торжественный день?»

Любомир так же спокойно повторил: «Мы сообщим маркграфу наш ответ письмом».

И пришлось коменданту смириться. Он еще медлил, ожидая чего-то — может, кубка вина в обществе князей, может, намека, похожего на обещание. Но Крабат решительно отделился от группы молодых, взял из рук солдата меч и протянул его посланцу.

Комендант молча откланялся и вышел в сопровождении стражи.

Любомир тут же повернулся к Крабату. «Мы сохраним тысячи жизней, юный брат мой! — взволнованно воскликнул он. — Наконец-то вновь наступит мир!»

«Маркграф — хитрая лиса!» — предостерег чей — то голос.

Крабат покачал головой: «Нет, не лиса он. Он волк. А волк только тогда за мир, когда он уже мертв».

Но его не стали слушать. Все в восторге от мира, предложенного маркграфом. Будь он волком, разве предложил бы он мировую? Значит, маркграф всего лишь лиса. И если собирается обвести их вокруг пальца, ничего у него не выйдет. Не на таких напал! А старому Любомиру важнее всего тысячи жизней, которые удастся спасти от верной гибели под стенами неприступной серой крепости.

На валу Любомирова замка стоит Крабат и думает горькую думу. Любомир назвал его Ратибором. Но Крабат ратует за борьбу вовсе не ради борьбы; просто он знает, что только мертвый волк не поступает по-волчьи. Стоит он на валу и мысленно видит такую картину: ползут по дорогам страны колонны солдат маркграфа, и виселицы, как грибы, вырастают на обочинах. Тучами слетаются на пир черные вороны: пищи у них теперь хоть отбавляй.

Свита у подножия скалы спешилась — надо же распить круговую чарку с безоружными слугами маркграфа, высланными навстречу гостям. А тридцать князей поскакали наверх в серую крепость. Безоружен был и почетный караул, стоявший вдоль дороги.

«Разве не лучше въезжать в эту крепость так, как мы сейчас, — с добром и миром?» — укоризненно сказал князь Любомир Крабату, скакавшему бок о бок с ним.

Но Крабат возразил, как отрезал: «Посмотрим, как мы из нее выедем».

Улыбнулся старый князь: «Мой юный Ратибор…» Голос его потонул в звуках фанфар, возвещавших о прибытии гостей. Выпрямился в седле Любомир и торжественно въехал в гостеприимно распахнутые ворота.

Стража у ворот безоружна, безоружны и солдаты, усеявшие стены крепости; на всех лицах написано любопытство — может, и не слишком доброжелательное, но, во всяком случае, не враждебное. По двору крепости, вымощенному грубо отесанными камнями, навстречу гостям движется маркграф со своей свитой. Тридцать князей спешиваются, тридцать пажей отводят лошадей в стойла.

«Благородные господа! — приветствует гостей маркграф. — Нынче такой день, когда солнцу приятно сиять на небе». Новый рев фанфар.

«Прислушайтесь к звукам труб, взгляните на яркие стяги, — говорит маркграф после паузы. — Я рад видеть вас у себя, и радость моя чиста и не замутнена посторонними мыслями. Этот день грядущими поколениями будет праздноваться как день мира!» Маркграф вынул меч из ножен и вонзил его в землю между камнями. Все приближенные последовали его примеру и один за другим вонзили свои мечи в землю.

«Конец войне, наши ножны пусты! — торжественно возглашает маркграф. — Добро пожаловать, благородные друзья!»

А день и вправду на редкость ясный. Солнце заливает светом площадь, и все видят, как князь Любомир вынимает из ножен меч — а меч тяжел, пожалуй, слишком тяжел для старого человека. Но маркграф знает, как знают и остальные, что еще и года не прошло с того дня, когда князь Любомир этим мечом разрубил напополам одного из рыцарей маркграфа с лошадью вместе.

Может быть, когда-нибудь потом барды воспели бы этот меч в своих песнях, все может быть. Но старый князь Любомир своей рукой вонзил его острием в землю между камнями, которыми вымощен двор серой крепости, и, значит, бардам не о чем будет петь. И видит солнце, как тридцать князей безоружными вступают под своды празднично убранного зала.

Но браслета на правом запястье одного из князей солнце не видит. А браслет этот волшебный — с ним князь неуязвим для всех мечей, кроме меча маркграфа. Зато оно видит, как у подножия скалы приканчивают безоружную свиту — приканчивают как бы даже бесшумно, ведь трубачи на стенах крепости все еще трубят в свои фанфары. Парадный зал празднично убран, но пуст. Не видно здесь столов, уставленных яствами.

Маркграф ведет своих гостей во второй зал, стены которого затянуты черным.

«В честь этого дня, — говорит маркграф, обращаясь якобы к Любомиру, но без видимой нужды слегка повышая голос, — в честь этого дня я хочу сказать несколько слов: отныне между нами и вами воцарится мир на вечные времена!» Сказано это было не слишком громко, да и не слишком торжественно, скорее даже со смехом. А смеялся маркграф потому, что после его слов черные стены зала внезапно ощетинились обнаженными мечами, а за мечами из стен выступили рыцари в черном. И прежде чем князь Любомир успел крикнуть: «Отомсти за нас, Ратибор!» или хотя бы только: «Нас предали!» — он уже нем и разрублен надвое — голова тут, а туловище там.

Маркграф уже не смеется, но еще усмехается — он заметил, что последний из безоружных гостей вырвал меч из рук черного рыцаря, в тот же миг пронзил его грудь и в мгновение ока к двадцати девяти заколотым добавил с десяток черных трупов.

Теперь уже маркграфу совсем не до смеха — он видит, что мечи рыцарей отскакивают от этого человека. Значит, это Крабат. А собственный меч маркграфа далеко — торчит между булыжниками во дворе крепости. И маркграф издает волчий вой, видя, что Крабат распахивает дверь и, пробиваясь наружу, усеивает трупами парадный зал, заваливает телами ступени лестницы и мостит ими двор. Крабат прорвался к воротам крепости, обагренный чужою кровью, и те, кого он успел хотя бы царапнуть мечом, умерли раньше, чем он достиг берега. Он бросился вплавь — вода в реке закипела от летящих вслед за ним стрел. Вне себя от ярости маркграф велел принести арбалет и, вложив в него свой меч, выстрелил не целясь. Меч вонзился пловцу в бедро и окрасил воду кровью. Добрался Крабат до берега, выхватил меч маркграфа из раны и стянул ее края руками.

А кровь капает и капает на прибрежный песок. И вспомнил Крабат: «Земля пропитается нашей кровью».

Откуда ни возьмись — старик крестьянин. Приютил он Крабата на ночь да и спрашивает: «Как звать-то тебя?»

«Ратибор», — ответил Крабат. Теперь это имя ему по вкусу пришлось.

А из серой крепости на скале потекли черные реки крови.

Солнце взошло, и Маркус со всех ног бросился прочь из Черного Леса. Благополучно добравшись до дома, он увидел, что матушка его жива, старая липа тоже. Но точит и точит Маркуса мысль о Крабате — не верит он, что Черному Мельнику удалось одолеть его друга. Да и матушка наотрез отказалась достать из ларя белое траурное покрывало.

«Не будь его в живых, сердце мое перестало бы биться, — сказала она. — А ведь оно бьется».

Ждет Маркус возвращения Крабата, а сам боится — не явился бы вместо него мельник. Книгу из-под корней старой липы он выкопал и название ее прочел: Книга Знания и Колдовства.

Стал Маркус учиться Знанию. Никак оно ему не дается. Да и какой толк знать, что жизнь всему живому дает солнце, когда день за днем ждешь, что явится мельник, а с ним — смерть?

А вот колдовству научиться легче легкого. Черная магия — просто детская забава, коли у тебя в руках волшебный шнур мельника. Пускай только заявится, думает теперь Маркус, мы с ним еще померяемся силами! И Маркус решил учиться черной магии. Он пошел к соседу, недавно забившему свинью, и попросил дать ему несколько костей — якобы для супа.

Мельник превращал кости в крошечных поросят, вот и Маркус сделал их из костей — сразу целую дюжину. Выгнав поросят на пастбище, он лег на травку и принялся изучать книгу. А время от времени развлекался тем, что заставлял поросят маршировать на задних лапках: «Направо! Налево! Парадным шагом, марш!»

Из ивового прутика он вырезал дудочку, и розовые поросята заплясали под его музыку — цирк, да и только!

По ближней дороге пыль клубами — катит целая вереница богатых карет, и одна из них вся в золоте. Остановились кареты, и из раззолоченной донесся раскатистый смех: поросячий балет королю понравился. А значит, и балетмейстер пришелся бы очень ко двору при его дворе. Ведь жизнь королевская скучна до крайности, и королю приходится самому ломать голову и придумывать себе развлечения. А разве королю пристало все время ломать себе голову, чтобы только не умереть со скуки?

И король дал знак егерям: «Взять этого малого ко двору!»

Егеря схватили Маркуса, и министр двора объяснил деревенскому парню, что ему выпала высокая честь: стать шутом — или обершутом, это уж как повезет, — при особе его величества. А у Маркуса сразу же мысль мелькнула: не превратиться ли мне в песчинку? То — то король опешит! Вот смеху — то будет! Но тут он вспомнил про Черного Мельника и смекнул, что при королевском дворе тот его искать вряд ли додумается. А если и додумается, то вряд ли посмеет забрать к себе в батраки столь важную особу, как придворный шут. Такого еще не бывало.

«Согласен, — сказал Маркус министру двора и приказал своим поросяткам: — Галопом, домой, марш!»

Поросята пустились вскачь, а Маркус сел в последнюю карету, где ехали придворный повар, придворный пекарь, придворный портной и придворный цирюльник. Кареты с шумом понеслись по деревне, но Маркус пробормотал себе что-то под нос, и колесо у королевской кареты тотчас сломалось.

«Сейчас вернусь!» сбросил он на бегу и помчался домой.

В огороде мать пропалывала грядки. «Уезжаю, матушка!» — Маркус указал рукой в сторону карет. «Небось опять за счастьем?» — спросила мать. «Просто неохота сидеть сложа руки и ждать беды, — ответил сын. — Пока Крабат не вернулся, там для меня безопасней». «Останься со мной!» — попросила мать. «Но я ведь не навек, матушка. До скорого свидания! И не тревожься понапрасну. Теперь я сумею за себя постоять. Да и ты нужды знать не будешь!»

Прошептал он что-то себе под нос, и куча сорняков у ее ног мигом превратилась в гору пшеничных зерен.

«Всего тебе наилучшего, матушка! И скажи Крабату, где меня найти!»

Обнял он мать и поспешил к каретам. Проделок нового шута хватило королю ровно на двадцать три дня. Но потом все приелось и наскучило — и танцующие розовые свинки, и летающие перепелки из марципана, и кувыркающиеся через голову мышки. Надоели ему и золотые рыбки, что выныривали из фонтана во дворе замка и превращались во флотилию боевых кораблей. Кораблики палили из крохотных пушечек и топили друг друга. Потопленные вновь превращались в золотых рыбок, и только один всегда оставался на поверхности целым и невредимым.

Король каждый раз брал увеличительное стекло и с его помощью читал название, начертанное на носу корабля: «Maximum rex», что означает: «Величайший из королей».

И придворные каждый раз восторженно рукоплескали — впрочем, вовсе не шуту Маркусу, а своему королю: ведь это он доставал из воды кораблик чистого золота. Правда, кораблик прямо у него в руках превращался в обыкновенный серый камешек. Король с досадой отшвыривал камешек — на земле оказывался золотой слиток. Министр двора бросался к слитку — и попадал рукой в собачий помет. Король покатывался со смеху, а раз смеялся король, смеялись и все придворные.

Одному лишь министру было не до смеха. И настал день, когда его терпение лопнуло, и, вытерев руку о камзол Маркуса, он прошипел сквозь зубы: «Отправляйся на мою личную кухню! И не вздумай со мной шутки шутить, не то заживо замурую! И тогда — колдуй себе, сколько влезет!»

Маркус ждал, что король вмешается. Но тот и бровью не повел: «Подсовывать моему министру собачье дерьмо… Это все равно что бросать им в меня! Благодари бога, что дешево отделался!»

Королю уже приелись шутовские фокусы: в конце концов, все время одно и то же. Но Маркуса его немилость мало заботит: не все ли равно, в кухне у министра или в каморке придворного шута? Лишь бы поблизости от короля — и, значит, в безопасности. И оплеухам, которые отвешивал ему старший повар, он вел точный счет — в надежде, что придет день, когда он с ним сполна расквитается — в розницу или оптом. Число оплеух перевалило за тридцать, когда на кухню вдруг влетел запыхавшийся министр двора и заявил Маркусу: «Нынче у меня званый обед. И король будет моим гостем. Надо его повеселить. Постарайся придумать что-нибудь новенькое!»

И Маркус постарался. Первое блюдо — гусиная печенка с трюфелями. Вдоль стола чинно вышагивал Живой гусь, запряженный в серебряную тележку с гусиной печенкой. Печенка была нафарширована трюфелями и выложена в форме королевской короны. Обслужив гостей, гусь спел песенку, улегся посреди блюд и превратился в марципановый торт.

«Браво!» — сквозь зубы процедил король, даже не улыбнувшись.

Но министру до зарезу нужно, чтобы король рассмеялся. Государственная мошна, попав в его ведение, поначалу была набита, как королевское брюхо, а по прошествии лет стала пуста, как его же башка. И не хватает в ней ровно столько, сколько нужно на постройку приличного замка. Министр его уже отстроил. Вот почему ему важно, чтобы король смеялся: король веселится — министру спокойнее спится.

Слуги в расшитых ливреях внесли суп: прозрачный бульон с золотистыми клецками. Когда бульон съели, то каждый увидел, что у него в тарелке осталось несколько клецек — у кого две, у кого пять, а у короля целых семь. На вид клецки золотые и даже на ощупь — чистое золото.

Бросил король семь своих клецек на колени молоденькой фрейлине, и фрейлина польщенно улыбнулась, а король игриво ей подмигнул. На золотом блюде подали форель. Вместо глаз у рыбы драгоценные камни: блюдо сияет и искрится на весь зал.

Король улыбнулся уголком губ, вынул из рыбины два рубиновых глаза и, вытерев их о скатерть, опустил в вырез платья фрейлины.

«Все же ваши во сто крат краше», — шепнул он ей на ушко.

Фрейлина старательно зарделась и прошептала в ответ: «У кого какой вкус, я судить не берусь».

Вот когда король рассмеялся от души, громко и весело. А раз засмеялся король, засмеялись и все остальные. У министра просто гора свалилась с плеч.

Слуги внесли очередное кушанье, и церемонимейстер возгласил: «Цыплята, жаренные на вертеле, с гарниром из моченой брусники, маринованных грецких орехов и имбиря, а также макароны с сыром «пармезан» и салатом из свежих огурцов, сельдерея, турецкого лука и плодов шиповника».

Церемониймейстер стукнул жезлом об пол, и слуги стали обносить гостей. Первым взял с блюда цыпленка сам король. Но только он хотел положить его на тарелку своей соседке, как цыпленок прямо у него в руках превратился в жабу, а жаба прыгнула на грудь фрейлины. Та лишилась чувств и упала со стула.

Вытащил король жабу из выреза платья и швырнул ее в лицо министру. Тот смертельно побледнел и что-то забормотал в свое оправдание. Но вдруг краем глаза заметил, что весь стол уже кишит жабами, из блюд с макаронами выползают дождевые черви, а лицо короля искажено гневом. Вырвав жезл из рук церемониймейстера, министр сломя голову помчался на кухню. Грош цена была бы Маркусу, если б он стал его дожидаться. Услышав, что фрейлина вскрикнула, а хохота не последовало, он сразу смекнул, что шутка его не совсем удалась.

«Смешить королей труднее, чем варить для них суп. Никогда не знаешь, что их величества позабавит», — сказал он, ни к кому не обращаясь, сунул свой колпак в самую большую кастрюлю, чмокнул в щечку самую молоденькую служанку, отвесил старшему повару самую звонкую оплеуху и, обернувшись маленьким вертким воробышком, выпорхнул в окно. Опустился на землю воробышек, смотрит — часовой стоит, казарму королевских лейб-гренадеров охраняет. Гренадер от страха даже ружье выронил. Еще бы! Вместо воробышка — откуда ни возьмись — здоровенный верзила. А Маркус подхватил ружье да вежливо его солдату и подал.

«Нельзя ли и мне получить такой же красивый мундир, приятель?» — спросил он как бы между прочим.

А гренадер уже оправился от испуга — решил, верно, что померещилось, — и спокойно так объяснил: «Отчего же нельзя? Дело нехитрое. Войдешь в эти ворота, пойдешь сперва прямо, потом направо. — И, наклонившись к самому уху Маркуса, добавил: — Скажи там, что это я тебя завербовал. Нам за каждого новобранца по два талера платят. Так что считай — один талер твой».

«Скажу, брат, все, что надо, скажу», — успокоил его Маркус и прямиком зашагал в ворота. Мундир королевского солдата — все равно что шапка-невидимка, подумал он про себя. В полку королевских лейб-гренадеров не найти меня ни Черному Мельнику, ни министру. Засмеялся он своим мыслям, а у королевского каптенармуса глаза на лоб полезли: не встречал еще чудака, чтобы, поступая в солдаты, радовался. «Разучишься зубы-то скалить, приятель, — мрачно прокаркал он. — Завтра на Вену выступать. А уж там турки ждут тебя не дождутся! И быстро научат волком выть да зубами по-волчьи клацать!»

«Рад буду с ними встретиться, — пуще прежнего просиял Маркус. — У турок, говорят, больно мед хорош. А за хорошим медом я до самой Вены топать готов».

Каптенармус только рот раскрыл и глазами захлопал. А Маркус незаметно отломил щепочку от шкафа с амуницией, превратил ее в кость и сунул каптенармусу в зубы: «Вот сам и вой по-волчьи: руки-то у тебя отнялись, так что кость и не вынуть. И турки тебе теперь пострашней, чем мне».

Выбрав самый красивый мундир и самые лучшие сапоги, Маркус, весело насвистывая, вышел во двор казармы. А там полк уже строился, готовясь выступить в поход против турок. Маркус стал было в строй да вспомнил про каптенармуса, и взяла его жалость; пробормотал он что-то себе под нос, и изо рта у каптенармуса кость сама собой вывалилась, сопровождаемая длинным перечнем отборнейших ругательств. На следующее утро полк гренадеров выступил из города под бравую песню «Прощайте, девицы, белянки, смуглянки». И только один Маркус пел на этот мотив совсем другие слова: «Прощай и ты, мой Черный Мельник».

На душе у него легко, и мысли в голове веселые: «Нипочем не догадаться мельнику искать меня на войне». Это не значит, что Маркус забыл о Крабате. Думая о мельнике, он каждый раз думает и о Крабате, своем названом брате, и о том, что тот завещал ему бороться с Черным Мельником не на жизнь, а на смерть. Но какой смысл бороться, раз ясно, что победы не видать? Против Черного Мельника все бессильны. Вон Крабат — на что уж умен, силен, храбр, а мельник все ж таки сжил его со свету.

Так что Маркус бодро — весело марширует со своим полком в сторону Вены и на привалах забавляет своих товарищей, показывая им всякие фокусы.

Однажды ночью мельник явился ему во сне. Вскрикнул Маркус от ужаса и тут же проснулся в холодном поту. Бессильно его колдовство против мельника. Наедине с кем-нибудь из новых приятелей он иногда шепотом рассказывал о Крабате: о том, как вола и коня продавали, о том, как с Черной Мельницы спасались, и о том, что Крабат, конечно же, жив и обязательно его разыщет. И тогда — держись, мельник! Черный Мельник решил: раз время свернуто в кольцо, значит, нет у него ни начала, ни конца; Черная Мельница будет работать вечно, ничего меняться не будет, и все останется, как было.

Он бросил это кольцо между собой и Крабатом. Но того не учел, что Крабат — вне времени или, вернее, в любом времени.

Время не подвластно ничьей воле, его нельзя поставить себе на службу, оно идет вперед и вперед и несет в себе Крабата — вот чего мельник изменить не в силах.

Время несет в себе Крабата, и люди, у которых мельник забрал, берет или еще только готовится отобрать сыновей, эти люди из уст в уста передают легенды о Крабате. Одни рассказывают о его уме и хитрости, другие — о его могуществе, третьи — какой он забавник и насмешник, четвертые — какой он смельчак и герой. И во всех рассказах о Крабате присутствует его вечный враг — Черный Мельник. А слава Крабата растет.

Когда пробил смертный час очередному батраку на Черной Мельнице, тот вдруг бросил в лицо мельнику слова, полные ненависти и надежды: «Погоди, вот явится Крабат и сотрет тебя в порошок?» И мельник понял, что в этих словах — ненависть и надежда всех остальных.

Можно бы их всех уничтожить, да ведь без батраков мельница остановится. А если она остановится, власть мельника рухнет как карточный домик.

И мельник заметался из угла в угол, точно зверь в клетке.

«Проклятое время!» — ярится он. А время уже несет в себе Крабата. «Придется мне изготовить его двойника, — решил мельник. — Подсуну-ка я им нового Крабата — мрачного да черного».

Опрометью бросился он к сундуку и, вытащив волшебные книги, три дня и три ночи изучал их вдоль и поперек, пока не узнал, как сделать душу Крабата черной и мрачной, чтобы надежды людские отскакивали от него, как стрелы от доспехов.

А королевское войско тем временем все движется и движется на юго-восток. Вперед высылаются лазутчики, дабы вызнать: где турки? Каковы их замыслы?

Войско стоит лагерем, ждет их возвращения. Маркус присел на корточки перед муравейником и от нечего делать стал превращать муравьев в крошечных всадников. Разделил их на две кучки — получилось два отряда. Десятки солдат столпились вокруг и с интересом глядят, как крошечные всадники скачут, стреляют, колют, рубят, режут.

Зрелище нравится всем, потому что приятно щекочет нервы. Чувствуешь себя полководцем, наблюдающим с вершины холма за ходом битвы.

Советы со всех сторон так и сыплются: «Вводи в бой резервы!»

Взял Маркус из муравейника пополнение и бросил его на поле боя — фланговый удар, обходный маневр, несколько тысяч убитых? — и полководцы, стоящие вокруг, сидящие на корточках и лежащие на брюхе, чувствуют себя превосходно. А один бородач фельдфебель даже высказался в том смысле, что игра в войну полезна для здоровья не меньше, чем лечение на водах.

И Маркус так увлекся, что не заметил, как король вырос у него за спиной.

«Интересно, и даже весьма! — неожиданно раздался сзади надменный голос. — Однако ведь еще далеко не все убиты? Уцелела чуть ли не половина войска слева и столько же справа! А ну-ка — сабли наголо! В атаку! Галопом марш!»

Маркус передал команды короля своей муравьиной коннице.

«Прелестно!» — воскликнул король, глядя, как два последних эскадрона рубят друг друга на куски, и раздавил носком сапога десяток-другой случайно выживших.

«А ты никак мой бывший придворный шут?» — вгляделся попристальнее король. Маркус молча кивнул.

«Значит, ты умеешь превращать муравьев в конников. А сможешь ли наоборот — конников превратить в муравьев?»

Маркус заколебался: вдруг король потребует, чтобы он все турецкое войско обратил в муравейник. На такие фокусы он и впрямь не способен.

«Ага, все понятно, — засмеялся король. — Не хочешь раскрывать секреты своего ремесла. Ну что ж, следуй за мной!»

И Маркус покорно побрел. Пришли они в королевский шатер.

«Присядь-ка! — приказал король. — И выпей сперва глоток-другой».

Собственноручно налил он Маркусу полный кубок. «Мои лазутчики, говоря между нами, просто безмозглые тюфяки. Турки вспарывают их одного за другим. Еще глоточек!» Маркус выпил и второй кубок. «А не мог бы ты пробраться в турецкий лагерь…» «Легче легкого! — Маркус уже слегка захмелел. — Я готов хоть сейчас…»

«Хорошо бы вызнать, какие у турок планы, подслушать, о чем говорят на военном совете…» «Будет сделано!»

«А ты храбрый малый?» — Король похлопал Маркуса по плечу.

«Да для этого никакой храбрости и не требуется». «Разве это совсем не опасно?» «Так ведь я полечу…» «Полетишь?» — перебил его король. «Ну да, а потом обернусь блохой или комариком, погляжу на их военные карты и прилечу назад», — объяснил Маркус, прикидывая, не стоит ли сразу же попросить короля в награду за это поймать и четвертовать Черного Мельника.

А король между тем рассудил по-своему, по-королевски: «Чего ради отдавать вонючему пентюху славу лихого разведчика? Все будут спрашивать — кто выведал военные планы турок? Да такая слава одному королю под стать? И вообще, раз это совсем не опасно…»

«Ну что ж, — сказал король. — Выпей-ка еще глоточек». Маркус послушно выпил.

«А не можешь ли ты превратить меня… ну, скажем, в орла?»

Маркус сразу смекнул, в чем дело: король боится уронить свое королевское достоинство, потому и птица должна быть царственная. Он покачал головой и сделал вид, будто ломает голову над очень сложными загадками.

«Нет, господин король, — сказал он наконец. — Я могу превратить тебя только в удода. А когда доберемся до турок — в навозную муху. К сожалению, больше ничего предложить не в силах».

В какого-то вонючего удода… А тем более в навозную муху… Нет, решил король, этого я не вынесу. Но потом вспомнил, что у удода красивые перья, а навозная муха блестит и переливается всеми цветами радуги.

«Ну что ж, будь по-твоему, — ворчливо согласился он. — Полетим вместе. Ты — воробьем!»

«Сейчас?»

«Немедленно!»

«Чуть не забыл предупредить тебя, господин король. В шатре турецкого султана не дотрагивайся ни до золота, ни до серебра, ни до драгоценных камней. Не то чары с нас спадут, как осенние листья». Это королю вообще не по вкусу. «Что такое, в конце концов? Король я или не король?» — в запальчивости воскликнул он.

«В том-то и дело! — подхватил Маркус. — А без этих побрякушек ты выглядишь как простой смертный». «Что ты сказал?» — не на шутку разгневался король. «Ну, не совсем уж простой, конечно, — уступил Маркус и придирчиво оглядел короля. — Скорее ты похож на… пекаря». «На кого?»

«На старшего пекаря, конечно. Или даже на главу всех пекарей. Но именно золото, серебро и драгоценные камни и показывают, что ты не какой-то там пекарь, а самый настоящий король. Хоть и заколдованный».

«Понял, понял», — согласно закивал король и пообещал ни до чего такого не дотрагиваться.

Маркус решил, что им обоим все-таки лучше превратиться в ласточек — эти летают и быстрее, и выше других птиц.

Полетели они и видят — на обширной равнине раскинулся турецкий лагерь; посреди тысяч солдатских палаток — роскошный султанский шатер из шелка и бархата. Издалека видно зеленое знамя пророка, плещущее на ветру.

Две ласточки плавно спускаются с высоты, и стражник, стоящий на часах у входа в шатер, от нечего делать наблюдает за их полетом; но вдруг они исчезают, как бы растворившись в воздухе, и стражник испуганно протирает глаза — наверное, думает он, моргнул, а птички и упорхнули.

Две мухи, жужжа, пролезают в шатер сквозь щель. А там на драгоценном ковре разложены планы сражений. Пояснения дает великий визирь, султан и его военачальники слушают. Муха-король садится на плечо великого визиря и ловит каждое его слово.

Муха-Маркус пока отдыхает. Она сидит на потолке и оглядывает собравшихся сверху. А чтобы со скуки не заснуть, считает редкие волоски на чьей-то лысине. Муха-король ползает по карте и старается запомнить все в точности.

Военный совет окончен, карты свернуты в трубку. Безмолвные слуги — языки у них предусмотрительно вырезаны — вносят на серебряном подносе ароматный кофе и раздают присутствующим золотые тарелочки с засахаренными орешками и жареным миндалем. Муха-король взлетает под полог шатра, но улетать и не думает: может, удастся подслушать еще кое-что важное. Султан открывает рот и отчетливо произносит только одно имя: «Ахмед-бей!» Он говорит слишком тихо, так что муха-король, кружа поверху, не разбирает остальных слов.

Нужно куда-то присесть, и она оглядывает шатер, подыскивая местечко под стать своему королевскому достоинству.

Наверное, надул меня этот малый, думает муха. Неужто мне пристало сидеть на ковре, по которому ступают ноги какого-то низкородного бея? Не будет этого!

Муха-король решает, что золотая тарелочка — самое подходящее место, и, подлетев к одной из них, опускается на горку сладостей. Но только ее лапки прикоснулись к золоту, как муха исчезла. И на ее месте оказался король — кругленький, толстенький, в пух и прах разодетый. Под его тяжестью миндаль и орешки раскрошились и слиплись в лепешку.

«Ахмед-бей, — промолвил султан тихим голосом, ничем не выдав своего удивления по поводу внезапного появления короля. — Вели связать короля-шпиона и охранять как зеницу ока».

Вторую муху, свалившуюся сверху и превратившуюся в Маркуса, султан не удостаивает ни единым словом. Нет нужды, всем и так ясно, какая участь его ждет.

Стражники связывают его, заламывают руки и, захлестнув веревочную петлю вокруг шеи, рвут на нем одежду. Заодно срывают и тоненький шнур из черных и красных нитей.

В третьем по счету шатре справа от главного помещается палач. Туда стражники и втолкнули Маркуса. Отрубят ему голову, поволокут по земле за лошадьми или четвертуют — зависит от того, в каком настроении будет палач. А может, захочет вздернуть его на виселицу или заживо закопать в землю.

В шатре султана король визжит, как будто его режут: «Вы не смеете! Я король!» Ахмед-бей знает, что султан не выносит громких звуков, у него от них резь в ушах. Поэтому он срывает с короля широкую ленту — перевязь и заталкивает ее в визжащий рот.

«Тебе нечего бояться за свою драгоценную жизнь, король, — молвит султан. — Поможешь нам уничтожить твое войско, и мы отпустим тебя домой со всеми королевскими почестями. Солдаты в обмен на жизнь — что ты на это скажешь?» Король утвердительно трясет головой. Конец ленты свисает у него изо рта и тоже трясется. Султан взял щепоть орешков с другой тарелочки, долго жевал и наконец произнес: «Подробности уточнит с тобой великий визирь. Ахмед-бей, наверно, королю сейчас будет приятно немного отвлечься от мрачных дум. Посади его на место для почетных гостей. Пусть поглядит, как будут казнить его солдата».

И опять султан протянул руку за орешками, а визирь вывел короля из шатра.

С помощью кольца Времени Черный Мельник все же кое-чего добился: разлучил-таки Маркуса с Крабатом.

Но Крабат сразу догадался, чем это грозит Маркусу, и стал неотступно гоняться за мельником. Он преследует Черного Мельника, а тот — Маркуса. В конце обширной равнины мельник перехватил турецкого лазутчика и у него выведал, что король силой каких-то колдовских чар проник в шатер повелителя правоверных. Мельник заколол бородатого янычара, принял его облик и, вскочив на вороного коня, помчался в расположение турецкого лагеря. У края обширной равнины Крабат потерял след Черного Мельника.

То ли направо свернуть — в лагерь короля? То ли налево — к туркам?

Крабат размышляет: мельник гонится за Маркусом, а Маркус служит в королевском войске.

И Крабат оглядывает все закоулки королевского лагеря в поисках Маркуса. Чутко и осторожно крадется он мимо палаток, костров и пушек, готовый к тому, что Черный Мельник в любую минуту может броситься на него из засады.

В воротах лагеря появляются три разведчика на взмыленных конях, и панический ужас, обгоняя их, волнами расходится по всему войску. Лагерь бурлит и волнуется. «Что случилось?»

«Король попал в плен! Король схвачен турками в их собственном лагере!»

Никто не знает, каким образом король оказался в турецком стане, но сообщение разведчиков не вызывает сомнений: король и впрямь исчез. Генералы теряются в догадках.

А Крабат бросается к королевскому камердинеру. «Их величество беседовали с колдуном наедине. Больше в шатре никого не было, — говорит камердинер. — А потом оба исчезли».

«Как звать волшебника? Каков он из себя? Быстро!» Камердинер от волнения заикается: «Волшебник был из наших солдат, и звали его не то Маркус, не то Макрус». Крабат сообразил, что над другом нависла страшная опасность. Весьма возможно, что он уже в руках Черного Мельника. Чтобы разыскать Маркуса, сейчас же примусь за поиски короля, решил он. Приняв облик солдата, он явился пред очи растерянных генералов и заявил: «Дайте самого лучшего коня, и я вызволю короля из турецкого плена».

«Каким образом?» — спросил один из генералов. «Дорога каждая минута! Ни о чем не спрашивайте, дайте только коня!» — отрезал Крабат.

«Что ж, попытаемся, — сказал другой генерал. — Возьми моего скакуна, он в нашем войске самый резвый».

Вскочил Крабат в седло и с места послал лошадь в галоп, а вылетев за пределы лагеря, с такой силой пришпорил коня, что тот оторвался от земли и понесся по воздуху, обгоняя ласточек.

В шатре турецкого палача лежит свернутый в трубку ковер, из ковра торчит голова с кляпом во рту — палач, связанный по рукам и ногам, хрипит и стонет.

Второй палач, как две капли воды похожий на первого, завернутого в ковер, сидит посреди шатра, по-турецки поджав под себя ноги, и прихлебывает турецкий кофе.

После каждого глотка он щипцами вынимает из жаровни горячий уголек и прикладывает его к телу связанного Маркуса, лежащего перед ним на полу. Уголек выжигает рваные раны и с шипением гаснет. «Тебе нечего бояться, приятель, — говорит сидящий палач. — Убивать я тебя не собираюсь. Ты столько времени проработал на моей мельнице, что и сам понимаешь: для таких, как ты, я придумаю что-нибудь получше, чем смерть!»

Глотнув горячего кофе, он раскатисто смеется и продолжает:

«Нет, я не стану тебя убивать. Разве что поджарю немножко кое-где, например вот тут, — и он прикладывает горячий уголек к животу Маркуса, — или же вот тут, — он прижимает другой уголек к правому веку Маркуса. — Просто шутки ради».

Маркуса пронзает такая жгучая боль, что он, обезумев, впивается зубами в торчащий у него во рту кляп.

«Убьет же тебя, — спокойно продолжает Черный Мельник, — убьет тебя не кто иной, как твой закадычный друг Крабат — он, вероятно, не заставит себя долго ждать».

Последних слов мельника Маркус уже не слышал — он лишился чувств.

А Черный Мельник прикидывает в уме, как устроить, чтобы Крабат на самом деле убил Маркуса — потом крикуны разнесут эту весть по городам и весям. Тогда руки Крабата будут обагрены кровью брата — и это не будет клеветой, и Крабату нечем будет крыть. Образ его в сердцах людей потускнеет и подернется бурым налетом. Уверенность сменится растерянностью, надежда — отчаянием, и вера во всемогущество Черного Мельника просочится в опустошенные души людей. Торжествует мельник — похоже, его мельница будет молоть вечно. Победа близка!

Выходит он из шатра и пристально вглядывается в проходы между палатками. Крабата он замечает, когда тот еще неразличим в облаке пыли, приближающемся к лагерю. Облако оборачивается темнокожим эмиром на взмыленном коне, и скачет этот эмир прямиком к шатру Ахмед-бея.

Черный Мельник доволен — все идет как по маслу. Скрывшись в шатре, он отрубил связанному палачу голову и придал ей лицо Маркуса, а Маркуса и себя самого превратил в безъязыких черных слуг. Он ждет появления Крабата. А тот без помех проник в шатер Ахмед-бея, пользуясь внезапностью, легко с ним справился, связал по рукам и ногам, засунул в рот кляп и освободил короля.

«Где Маркус?» — выдавил он, едва успев перевести дух.

«Маркус? — спокойно переспросил король. — А кто это?»

«Тот, кто отправился с тобой в лагерь к туркам!» Крабат уже дрожит от бешенства.

«Что ты себе позволяешь? Я тебе не кто-нибудь, а король!»

Крабат отвесил королю такую оплеуху, что тот едва не свалился. «Выкладывай!» — заорал он.

Король пролепетал: «Ах, ты вон о ком! Так бы и говорил. В палатке он, у палача!» «Сиди тут и не двигайся! Потом за тобой зайду». Бросился Крабат к той палатке и увидел на полу окровавленную голову Маркуса. Опустился он на колени и закрыл мертвые глаза своего друга и брата.

«Маркус, брат мой! — прошептал он. — Не сумел я тебя спасти, но уж зато отомщу! Не будет у Черного Мельника покоя ни днем, ни ночью. И как ни велика его сила и какое бы обличье он ни принял — разыщу его и не отступлюсь, пока не погибнет он от моей руки!»

Душа его опечалена, а глаза так застланы болью и гневом, что не заметил Крабат двух немых слуг в углу палатки. Убитый горем, вернулся он в шатер Ахмед-бея. «Хочешь убраться отсюда подобру-поздорову, — мрачно бросил он королю, — садись сзади на моего коня да держись покрепче». С этими словами вскочил он в седло и дал шпоры коню.

Конь так взвился в воздух, что стража со страху чуть друг друга не перестреляла. От их пальбы уже весь турецкий лагерь пришел в движение — все кричат что есть мочи и палят в небо напропалую. Но ни одна пуля так беглецов и не настигла.

Пока турки шумели да суетились. Черный Мельник превратил Маркуса в громадного орла.

«Ну, мой милый, — сказал он ему, улыбаясь волчьим оскалом, — лети вслед за своим дружком, коли охота. Но знай: будешь нем как рыба и только последний предсмертный крик издашь! Лети же!» И он выпустил орла на волю.

И, глядя ему вслед, злорадно рассмеялся. Теперь Маркус целиком и полностью во власти мельника. Где уж ему мериться с ним силой! Волшебного шнура у него нет, а жалкие крохи черной магии, почерпнутые из Книги, — разве сравнишь их с могущественными чарами мельника?

А Крабат уже почуял неладное.

«Обернись-ка да погляди! — приказал он королю. — Нет ли за нами погони?»

«Есть, есть! Нас громадный орел преследует!» Вильнул Крабат в сторону и влетел в темную грозовую тучу.

«Ну как, летит ли орел за нами?» — спросил он немного погодя.

«Вроде бы нет, — успокоился король. Но спустя минуту вскрикнул: — Он опять за нами! И теперь даже ближе, чем раньше!»

И вновь направил Крабат коня в самую середину огромной черной тучи.

Но едва они из нее вылетели, как король засипел на ухо Крабату — голос он со страху совсем потерял: «Орел! Сейчас нас схватит!»

Но Крабат уже все понял: «Не орел это, а Черный Мельник. Оторви-ка золотую пуговицу от своего камзола! Заряди ею мое ружье!»

Руки у короля трясутся, но приказ выполнен. Крабат положил ружье себе на плечо дулом назад и спустил курок не целясь.

Золотая пуговица поразила орла в самое сердце, и, падая, тот крикнул человеческим голосом: «Крабат!.. Брат мой!..» Страшная догадка пронзила Крабата. Сбросил он короля на стог сена недалеко от лагеря и помчался туда, куда упал Маркус и где он, может быть, сумеет его найти. Целую неделю рыскал он по долам и лесам, спускался по кручам, карабкался на вершины, облазил все теснины и овраги, но друга нигде не нашел.

А неподалеку от тех мест в эти же дни отгремела битва — турки были разбиты наголову. И Крабат ненароком набрел на поле боя. Увидев тысячи трупов, он подумал: и ведь по каждому из них где-то плачет мать, как плачет она сейчас по Маркусу.

Целую неделю хоронил Крабат убитых и перед каждой могилой давал клятву отомстить за мертвых, а живых спасти от власти Черного Мельника.

На рыночных площадях городов и весей наемные крикуны надрываются, возвещая всем и каждому: «Крабат убил своего брата!», «Очередной подвиг Крабата: братоубийство!», «Подлинное лицо Крабата — лицо убийцы!»

Черный Мельник оплатил услуги крикунов, а также тех, кто, смешавшись с толпой, нашептывает: «Бунтовать против Черного Мельника нету смысла — только кровь прольем, а толку не добьемся. А уж Крабат-то хорош! Заключил союз с дьяволом, хочет нас всех оптом в ад продать».

А люди доверчивы, и много среди них простаков, которые готовы склонить голову перед судьбой, оплакать Маркуса и похоронить надежду на Крабата, говоря: «Так я и знал: борьба бессмысленна, мельник всемогущ, а мы перед ним всего лишь блохи, и ему ничего не стоит нас раздавить. Нужно стать еще меньше, меньше блохи. Чем меньше ты значишь, тем больше возможностей ускользнуть от Черного Мельника».

Находятся и такие, что говорят: «Я так высоко ценил Крабата! Даже собирался вместе с ним выступить против Черного Мельника. Но быть заодно с братоубийцей? Ну нет, это уж слишком!»

А есть и такие, что из кожи вон лезут — поскорее бы сыновей к Черному Мельнику послать, поскорее бы сообщить, что они, мол, ждут не дождутся, когда же с Крабата заживо кожу сдерут. Хорошо бы, мол, еще и четвертовать, а потом при всем честном народе на четырех кострах сжечь.

Сам же Черный Мельник безвылазно на мельнице сидит и день-деньской победу празднует. День-деньской свежая кровь в Черный Ручей стекает, день-деньской мельничное колесо крутится, и двенадцать батраков, ежедневно сменяясь, наперегонки со смертью носятся, каждый день вновь и вновь давая себя обогнать. А уж в кожаные мешки золото так рекой и течет. Время отвернулось от Крабата — мельнику на радость. Оседлав время и вцепившись в его гриву, несется он вскачь по земле.

Покорно его узде время, и он уже потехи ради решается на виду у людей наклониться над прозрачными водами. Видят люди отражение волчьей морды и в ужасе отшатываются. А мельник, наслаждаясь их страхом, заливается хохотом и еще больше ликует, сознавая, что хохот его отдается у них в ушах волчьим воем.

Между тем Крабат возвращается в маленький домик под огромной липой.

На пороге неподвижно застыла женщина. «Правда ли, что ты убил Маркуса?» — спрашивает она. «Да, матушка», — отвечает Крабат, горестно склонив голову в ожидании ее приговора. «Ты — мой сын. Расскажи, как умер твой брат!» Поворачивается женщина и входит в дом. Крабат следует за ней. Черную дыру дымохода над очагом лижет одинокий язычок пламени. Окна завешены белыми траурными покрывалами. Опускается женщина на скамеечку перед очагом и подкладывает в огонь полено.

«Пламя не должно погаснуть, пока в нас самих теплится жизнь, — говорит она. — Расскажи мне о Маркусе!»

Сел Крабат на скамью и поведал матери, как погиб ее сын.

Сухи глаза женщины — слезы ее давным-давно выплаканы, руки недвижно лежат на коленях, а сама она глядит и глядит на длинные языки пламени, что выскакивают из-под полена.

Наконец губы ее размыкаются, голос звучит тихо, но твердо:

«В старой легенде сказано: земля пропитается нашей кровью. Она уже пропиталась ею, Крабат».

«Правда твоя, матушка, — кивнул Крабат. — Но дальше в той же легенде говорится: и придет тот, кто осушит землю, а Черный Ручей иссякнет». «А кто придет?» «Твой сын, матушка». «Значит, ты?» «Твой сын», — повторил Крабат. Она молча глядит на огонь. Надвигается ночь, и пламя очага отбрасывает яркие багровые отблески на белые траурные покрывала.

«Принеси-ка книгу, матушка», — попросил Крабат. Женщина принесла книгу, взятую Крабатом на мельнице.

Вырвал он из книги первый лист и бросил его в огонь. Медленно, страница за страницей, сжег он в очаге всю книгу вместе с серым кожаным переплетом. «Что ты делаешь?» — удивляется женщина. «Маркус погиб из-за того, что выучился колдовству, отвечает Крабат. — Пора сжечь проклятую книгу». «А тебе она разве не нужна?»

«Нет. Она нужна не мне, а мельнику, — отвечает Крабат. — В колдовстве вся его сила. Люди смиренно склоняются перед любым чудом. Волшебные чары сковывают их волю и делают их незрячими». Лист за листом пожирает пламя колдовскую книгу. Но женщина без труда различает в золе буквы, складывающиеся в слова: «Кто все знает, тот все может».

«Кто все знает, тот все может, — повторил за ней Крабат. — Огонь твоего очага высвобождает Знание».

Выждав, когда последняя страница колдовской книги превратится в золу и пепел, бросил он в огонь волшебный шнур мельника. Тот взорвался, словно горсть пороха. Тщательно собрал Крабат золу от сгоревших страниц и, ссыпав ее в глиняный горшок, протянул его женщине со словами: «Возьми этот горшок, матушка, и отправляйся в путь — дорогу. Куда ни придешь, рассыпай золу на улицах! И зажжется огонь в сердцах людей, и глаза их откроются».

Снял он с окна траурное покрывало и подвязался им, точно поясом.

«Не дай огню твоего очага погаснуть, матушка. Этот огонь сжигает колдовство мельника. И пока он горит, твой сын не погибнет». Сказав это, он ушел. «Прощай, сынок», — прошептала вслед ему женщина. Долго сидит она не шевелясь. Как ей быть? Надо отправляться в путь-дорогу, чтобы рассыпать повсюду золу от колдовской книги. Но огонь в ее очаге погаснуть не должен.

Размышляет она и никак не может решиться. Наконец берет с полки глиняный горшок с дырочками, наполняет его дубовыми щепками, а сверху вставляет горящую лучину из очага. Оба горшка — с серой золой и с тлеющими щепками — ставит она в корзину, с которой обычно ходила в поле, складывает поленья поближе к очагу и покидает родной дом. Бредет она и бредет по дорогам, пока ноги держат. И день за днем рассыпает золу везде, где встречает людей. И день за днем рассказывает людям правду о смерти своего сына. И каждый вечер просится на ночлег к Добрым людям. И в каждом доме, приютившем ее, оставляет одну горящую лучинку из своего очага.

А там, где видит нужду и горе, рассказывает старую легенду: «И придет тот, кто осушит пропитанную нашей кровью землю, а Черный Ручей, крутящий мельничное колесо, иссякнет. И наступит такое время, когда сыновья будут провожать матерей в могилу, а не матери — сыновей. Старые деревья будут падать, а молодые расти».

Черный Мельник рвет и мечет! Один из шептунов принес новость: появился, мол, на рынке великан — мускулы железные, а бас такой раскатистый и громовый, что крикуны и шептуны сразу стали заиками.

А дело было так: между церковью и ратушей стоял на цоколе фонтана крикун и что было велено, то и выкрикивал: «Крабат принял в подарок от короля огромное поместье! Крабат сидит за королевским столом бок о бок с Мельником!»

Так он выкрикивал, а люди слушали и головы опускали. Поначалу-то им все ложью казалось, но мало — помалу поверили. Вдруг из проулка за ратушей вышел человек богатырского роста.

«Откуда ты это все взял?» — рявкнул он на крикуна прямо через головы людей, толпившихся на площади.

А тот не привык никому давать отчет. И, сделав вид, будто ничего не слышал, продолжал выкрикивать: «Крабат дерет три шкуры со своих крестьян!»

«Откуда, говорю, взял?» — во второй раз рявкнул тот, что вышел из-за ратуши.

Голос его так грозен, что люди вокруг вздрогнули и замолкли на полуслове; вся торговля замерла. Даже телята притихли в своем закутке.

«Все это чистая правда!» — опять завопил крикун на цоколе. Но голос его осип и дребезжит, как треснувшая труба.

Два-три шага — и незнакомец уже у фонтана. Вскочив на каменную ограду, схватил он крикуна за шиворот и высоко поднял над головами — тот лишь беспомощно засучил ногами в воздухе. «Так откуда?» — вновь спросил незнакомец. «Верные люди сказали, надежные», — заюлил, запинаясь на каждом слове, крикун.

Незнакомец недолго думая взял да и окунул его в воду. «Откуда?!»

Промок крикун до нитки, трясется всем телом, но молчит.

«Может, это профессиональная тайна?» — спросил тогда чужак.

Закивал крикун, обрадовался: «Вот-вот, именно профессиональная» .

А незнакомец как расхохочется: «Все слышали? Говорит-мол, тайна его ремесло! Выходит, его ремесло — распускать слухи! А всякое ремесло должно приносить доход. Сколько приносит твое, разреши спросить?»

«Ничего не скажу, ничего не скажу», — не своим голосом завизжал крикун, поняв, что попался в ловушку.

А чужак встряхнул его хорошенько, и столпившиеся вокруг люди услышали, что в карманах у крикуна звякнуло.

«Коли так, — сочным басом зарокотал на всю площадь богатырь, — мы и сами поглядим!»

И он кивнул стоявшему поблизости парнишке: «А ну, погляди-ка, что там у него!»

Взобрался парнишка на ограду, запустил руку крикуну в карман и вытащил монетку. «Один грош!» — громко объявил великан.

Вновь полез парнишка в карман крикуна и на этот раз вытащил уже три гроша. Затем принялся за другой карман. И извлек оттуда еще четыре гроша. «Ну как, еще звякает?»

«Нет, больше не звякает!» — ответили из толпы, собравшейся у фонтана.

«Тогда посчитаем, каков доход от его ремесла. Ну-ка, считайте все!»

Подбросил он вверх монетку, упала монетка на медную крышу ратуши — раздался мелодичный звон. «Один!»

Толпа хором повторила: «Один!»

«Два!» — «Два!»

«Три — четыре — пять — шесть — семь», — вместе с толпой вслух вел счет богатырь. «Восьмой грош! И последний!» «Восьмой! — подхватил хор. — И последний!» И вдруг кто-то из толпы звонко крикнул:

Вся площадь покатилась со смеху.

«Вот, значит, какая тебе цена — восемь грошей! — покрывая шум, пробасил незнакомец. — И кто же тебе их платит?»

Закусил губу крикун и молчит.

Вновь окунул его в воду чужак и держал теперь подольше, чем в первый раз.

«Буду полоскать, пока не заговоришь», — пригрозил он. «Вот-вот, полощи его, пока не заговорит!» — дружно подхватил хор.

Крикун повел головой из стороны в сторону, точно змея, попавшаяся в ловушку, — подмоги ищет. А не найдя ее, понял, что верзила не отступится, пока всю правду из него не вытянет. И, едва ворочая языком, прошептал: «Платит мне Черный Мельник».

«А мы плохо расслышали, — не пощадил его незнакомец. — Ну-ка, еще раз, да погромче!» Крикун повторил сказанное чуть погромче. «А когда врал — во все горло орал! — заметил чужак. — Ну-ка, скажи людям правду во весь голос!»

Совсем отчаялся крикун — понял, что Черный Мельник не придет ему на выручку. И вне себя от злости завопил что есть мочи: «Черный Мельник платит мне восемь грошей!»

«А слухи кто распускать поручает?» Крикун уже так напуган, что не тянет, а сразу орет на всю площадь: «Черный Мельник!» Дважды пронеслось над толпой это страшное, леденящее душу имя. Словно от удара хлыстом, умолк смех, затих шум. Сперва кто-то один из толпы, за ним второй, потом третий вернулись к прилавкам и начали раскладывать свой товар, будто ничего не видели и не слышали.

Но тут и там сжались и поднялись вверх кулаки, а один подмастерье даже засвистел какой-то задорный и хлесткий мотив. И вот уже с десяток парней в гуще толпы подхватили его, и нет на всей площади человека, кто бы не знал слов этой песенки.

Песня запрещена — в трясину бросают того, кто ее запоет! Но десять парней насвистывают ее мотив — почем знать, у скольких на уме ее слова? И вдруг эти слова понеслись над головами: чужак, ничего не боясь, во все горло запел:

«Шею волку свернем И попляшем на нем. Близок день! Выжжем черную чуму, Свалим черную стену. Близок день!»

И, еще не кончив петь, повесил мокрого крикуна на статую посреди фонтана.

«Так кто же это был?» — набросился Черный Мельник на своего шептуна-очевидца событий на рыночной площади.

«Какой-то плотник по имени Ян».

«Болван! — вытянул мельник шептуна кнутом. — Размазня!»

«Так ведь люди говорили — плотник, дескать…» Пинок — и шептун с жалобным воем полетел в Черный Ручей.

Будь даже черным по белому написано, что заварушку устроил плотник по имени Ян, мельник ни за что б не поверил. Чуял он: это был Крабат.

Заметался мельник от ярости и велел управляющему в тот же день доставить ему двадцать деревенских парней.

Крестьяне, может, и послушались бы, как всегда, и отдали бы сыновей, в душе проклиная мельника и бессильно сжимая кулаки в карманах. Случалось, что парни дорогой сбегали — то в пустошь, то в горы. И мельник с превеликим удовольствием вылавливал их поодиночке и жестоко карал.

Но на этот раз навстречу управляющему вышел здоровенный детина и заявил: «Нет у мельника на нас никаких прав!»

Управляющий с непривычки не принял слова парня всерьез: «Не болтай того, за что можно головой поплатиться! Не лезь на рожон!»

Но бунтарь только засмеялся в ответ: «Речь не о моей голове, а о твоих ногах: резво ли бегают?» И с вилами в руках грозно шагнул к управляющему. «Назад!» — завопил тот не своим голосом. Но парень не отступил, а, наоборот, медленно, шаг за шагом стал надвигаться. А за ним — вся деревня, мужчины и женщины, шаг за шагом, шаг за шагом. Управляющий изо всех сил храбрится — знает, что его ждет, если с пустыми руками к мельнику явится.

«Вы должны послать двадцать парней для работы на мельнице!» — срываясь на крик, заявил он.

«Нет среди нас баранов, чтобы покорно брести на убой! — перебил его парень. — Передай это своему хозяину!»

Вилы уже уперлись в грудь управляющего. С перепугу он выхватил из ножен меч и взвизгнул: «Я требую повиновения!»

Но теперь уже вся деревня ощетинилась вилами, а здоровенный детина даже замахнулся косой.

«Именем Черного Мельника заклинаю вас — повинуйтесь!» — чуть не плача, взмолился управляющий. Вместо ответа верзила бунтарь затягивает «Близок день!» и размахивает косой в такт пению. А толпа все прибывает и прибывает — вот-вот замкнется кольцом. Опрометью кинулся верный слуга назад, к мельнику. А тому и спрашивать ни о чем не надо — одного взгляда достаточно. «Свиньей ты был, свиньей и останешься' — рявкнул мельник и прикосновением палочки отправил верного слугу в свинарник. — Всех обращу в свиней, всех поголовно! — бушует мельник. — А этого верзилу с косой сгною заживо!»

От злобы и ненависти руки-ноги мельника свело судорогой, дыхание перехватило. Глаза налились кровью, ногти вонзились в ладони, а на губах выступила пена.

«Ты умрешь такой смертью, Крабат, какой еще никто на свете не умирал!»

Отдышавшись, послал мельник наемников в ту деревню с наказом: все живое спалить. Вместе с ними послал и крикуна — пусть потом ходит из города в город, из деревни в деревню и везде рассказывает, что своими глазами видел: вот, мол, какая кара ждет тех, кто осмелится поднять бунт против мельника.

Прибыли подручные мельника в деревню, а она пуста — ни людей, ни скотины. Все исчезли. Подожгли они дома, порубили деревья, отравили колодцы и спалили хлеб на корню.

А крикун отправился в ближайший город. На рыночной площади, как всегда, толпился народ. И увидел крикун: протискивается сквозь толпу женщина в черном. В левой руке у нее корзинка, в правой — глиняный горшок без крышки. Ветер выдувает из горшка тонкие струйки золы. Вскочил крикун на лестницу перед ратушей и завопил на всю площадь: «Слушайте, люди, что я скажу!»

С той стороны площади, где успела пройти женщина в черном, на него уставились горящие ненавистью глаза. И слова застряли у крикуна в горле. Почувствовал он, что не может ни звука произнести, будто онемел. Равнодушно отвернулась от него толпа, и никто не глядит на него с любопытством и страхом.

Решил крикун разузнать, что же произошло; скинул он камзол и, оставшись в простой рубахе, смешался с толпой. Навострил уши, слушает, о чем вокруг говорят. И услышал такое, что у него волосы дыбом встали: «И дома вновь отстроят, и поля вновь засеют, и деревья посадят, и колодцы отроют». Выходит, власти Черного Мельника скоро придет конец.

И еще увидел крикун: под сводчатой аркой церковных ворот сидит человек, подыгрывает себе на трехструнной скрипочке и поет:

«Кто ты такой?» — спросил крикун у певца. «Староста здешнего хора», — ответил тот, повторил припев и начал новый куплет.

Песня его длится долго и прославляет подвиги Крабата в борьбе против Черного Мельника.

Крикун подсел на порог церкви поближе к певцу, послушал его песню, и непривычные мысли вдруг зароились в его голове — тревожные и робкие.

Но звон восьми грошей в кармане заглушил все мысли, кроме одной — о деньгах. Бросился он назад, к мельнику, и с ходу брякнул: «Восемь грошей мало! Плати больше!» «Свиньей ты был…» — начал мельник. Не дал ему договорить крикун: «И пускай! Зато и ты без нас как без рук! И осталось нас у тебя — раз, два и обчелся!» «…свиньей и…»

«Стоп, мельник! — опять перебил его крикун. — У меня важные вести!» «Говори!» «А сколько заплатишь?»

«Восемь грошей!» — едва сдерживаясь, зарычал мельник.

«И еще восемь — за риск!»

Швырнул ему мельник деньги: «Ну, говори же!» «Староста здешнего хора поет про тебя песни», — выложил свою новость крикун. «Староста? А может, Крабат?»

«Крабата я не видел, — пожал плечами крикун. — Поет он про тебя и про Крабата. А еще — про огонь в очаге…» «В каком еще очаге?»

И крикун рассказал все, что удалось узнать. Прогнал его Черный Мельник, а сам вскочил на коня и помчался сквозь ночной мрак.

В низеньком домике под могучей липой темно и тихо. Толкнул мельник дверь сапогом, она и распахнулась. Замер на пороге мельник: а вдруг внутри Крабат?

«Крабат, ты где?» — крикнул он в темноту. Ни звука, ни шороха в ответ. Дом пуст и тих, но огонь в очаге тлеет. «Старуха!» — на всякий случай опять крикнул в темноту мельник и сам содрогнулся от гулкого эха, прокатившегося по пустому дому. Взял мельник сухую лучинку, зажег ее от огня, тлевшего в очаге, и осветил в доме все углы и закутки. Еще две лучинки, и вот уже в его руках факел. Сунул его мельник в железное кольцо возле двери, принес воды из колодца и залил очаг. Вода тут же превратилась в клубы пара, а огонь горит себе, как горел. Сорвал тогда мельник с плеча волшебный шнур и бросил его в огонь. Но шнур с громким треском взорвался, а огонь все так же горит и даже язычками поигрывает.

Совсем разъярился мельник. Выломал он вмазанную в пол топку вместе с колосниками и поволок под липу: потом выкопал яму в человеческий рост и столкнул туда топку. Забросал огонь землей, затоптал копытами черного коня и только тогда наконец успокоился: вот теперь — то огонь в очаге матери погашен.

Значит, можно спокойно поджечь соломенную крышу — на то и лучинки в железном кольце горят. С треском взвилось к небу яркое пламя. Выхватил мельник горящую доску и, размахивая ею, как факелом, поскакал обратно. И где он проехал, красный петух побежал по крышам. Да только пожары эти — от того огня, что горел в очаге матери. И зола с пожарищ разносится ветром по всей стране. А куда она долетает, там взвивается песня. Та самая: «Близок день!..»

Ветер разносит золу Знания по стране. Одним зола попадает в сердце — и у них в груди разгорается пламя. Другим в глаза — эти обретают зрение.

А тот, кому зола Знания проникла и в глаза, и в сердце, снимается с места и отправляется к Крабату. Огонь материнского очага, горящий теперь в тысячах очагов, указывает ему путь.

На краю болота он находит Крабата. Тот стоит в глубокой яме и копает ров к середине болота. «Кто ты такой?» — спрашивает Крабат. «Один из сыновей», — отвечает пришедший. «А чего ты хочешь?» «Делать то же, что ты».

«А знаешь, что в старой легенде сказано: «Много зерен сгниет, прежде чем пшеница прорастет на болоте». Не боишься, что долго ждать?»

«У меня шестеро братьев, и все шестеро моложе меня». — С этими словами юноша спрыгивает в вырытую Крабатом яму.

Теперь оба трудятся плечом к плечу. Капля за каплей просачивается болотная вода в ров.

Она им уже до щиколоток, когда к краю канавы подходят люди из сожженной деревни. «Кто вы такие?» — спрашивает Крабат. «Сыновья матери, — отвечают те. — Где нам начать?» И Крабат показал им, где копать, чтобы канавы одним концом упирались в болото, а другим — в его ров.

Вода во рву доходит им уже до колен, когда к краю подходит строем целый отряд. Впереди — певец с трехструнной скрипкой.

«Мы — сыновья матери, — говорит певец. — Показывай, где копать, Крабат».

Крабат снимает повязанное у пояса траурное покрывало, взмахивает им, как флагом — флаг кажется алым на фоне заходящего солнца, — и расставляет пополнение по местам.

Когда наступила ночь и мельник пустился в путь, чтобы загасить огонь в очаге матери, болотная вода переполнила вырытый ими ров глубиной в человеческий рост и устремилась в главную реку долины.

Когда мельник затоптал огонь в очаге матери, на краю болота зажглись тысячи костров. А когда он пустил красного петуха на крышу домика под старой липой, болото глухо застонало и с клекотом выплюнуло зловонную воду в чистую реку.

И вот мельник возвращается восвояси. Солнце медленно выплывает из-за горизонта, мельничное колесо со скрипом и скрежетом начинает вращаться; рывками, как бы нехотя, сдвигаются с места жернова. Изрыгая проклятья, мельник врывается внутрь. «Какого черта дрыхнете? Почему мельница еле дышит?» — орет он на батраков. «Нет воды, хозяин», — отвечают те. Бросился мельник к ручью. Едва струится ручей по дну, не в силах он сдвинуть тяжелое колесо. Застыл на месте мельник и от бешенства весь побелел. Миг — и шестеро батраков полетели от его пинка в воду. Еще миг — и ядовитый ручей вскипел, сожрав их всех без остатка. Зато колесо теперь вертелось и жернова грохотали, как раньше.

Шестеро оставшихся валятся с ног и обливаются потом. Но их всего шесть, а не двенадцать: мельник нарушил свой собственный закон. Выпустил он из хлева шесть свиней и вернул им человеческий облик. Но тогда в хлеву осталось шесть. Видит мельник: куда ни кинь, все клин. И схватился он за волшебные книги. Но там написано лишь то, что он и сам знает. «Болото питает ручей. Ручей крутит мельницу. Мельница дает мельнику власть».

От злости чуть не разодрал мельник книгу. Но в последнюю минуту на глаза ему попалась строчка: «Огонь в очаге матери охраняет Крабата». Разве он не загасил этот огонь?

Не только загасил, но и закопал, втоптал ногами в землю! Значит, одно остается — покончить с Крабатом. Час пробил!

Смотрит мельник на кольцо, что носит на безымянном пальце. Смотрит и смотрит, не отрываясь, завороженный твердо — текучим блеском, пока изо рта не начинает капать слюна. Мысленно он уже видит тысячные толпы, чьей кровью напьется иссохшее болото. И тогда мельница вновь завертится с прежним гулом и грохотом. А жернова меж тем опять дернулись и застряли. Столкнул мельник в воду еще шестерых батраков и взлетел на своего коня. Мельница за его спиной загромыхала с прежней силой.

Спешился мельник там, где болото еще не высохло, и, спрятавшись в зарослях ольхи, увидел толпы людей, копошившихся у края долины. Доволен мельник: не зря растечется по полю блеск его третьего кольца. Видит он, как поглощены работой его враги, слышит, как разносится окрест их песня, но слышит также глухие стоны сохнущего болота, видит, как зловонная вода вливается в клокочущий поток, и понимает: пришла пора вырвать язык у песни и залечить раны истекающего кровью болота. Снял он кольцо с пальца и дал ему строгий наказ: засыпать свежевырытые канавы и в один миг уничтожить людей — двенадцать раз по двенадцать сотен, — не тронув одного только Крабата. Этому уготовил мельник особую смерть, долгую и мучительную, смерть на глазах у всех — в том числе на глазах у детей и женщин, вынашивающих младенцев. Отныне женское чрево не породит бунтарей.

И мельник с силой швырнул кольцо в небо над долиной.

Взлетело кольцо ввысь, разомкнулся мерцающий круг, вырос беззвучно вверх и вширь и превратился в огромный черный гриб. Из середины гриба молнией сверкнул нестерпимо яркий свет, и оглушительный гром расколол небо. Двенадцать раз по двенадцать сотен ослеплены светом, оглушены громом; только что выкопанные канавы засыпаны дрогнувшей землей, а болотная вода у запруды захлестнула и мертвых, и живых и унесла всех назад, в болото.

Но из толпы тех, кого не уничтожило кольцо мельника, выступил вперед Крабат. Не медля ни минуты, устремился он по долине смерти туда, где, выйдя из засады, ждал его мельник — черная громада на фоне темных кустов. Еще издали крикнул Крабат — и его крик потряс небо наподобие грома, непременного спутника ослепительных молний: «Мельник! Я поклялся, что уничтожу тебя своими руками. Иду исполнить эту клятву!»

«А ведь у матери огонь-то погас!» — раздалось в ответ вслед за взрывом злорадного хохота.

Крабат слегка отступил в сторону, и мельник увидел за его спиной высокую худую женщину во всем черном, с глиняным горшком в руках. В горшке спокойно горел огонь из ее очага.

Черный Мельник поражен. От ужаса кровь застыла в его жилах и руки-ноги онемели. Но, изрыгнув страшное проклятье, он разорвал оковы страха, взвыл по-волчьи и, вырвав из собственного черепа мозг, швырнул его в женщину.

Однако Крабат перехватил на лету мозг мельника — такой же твердо-текуче-блестящий, как и кольцо, — и бросил на кучи земли, преградившие путь болотной воде. Вода вновь с ревом устремилась к реке, что текла посреди долины, и Крабат стал подступать к мельнику. И чем ближе он подступал, тем выше казался. Никакого оружия при нем не было. Их разделяла всего сотня шагов.

«Послушай-ка, Крабат, — не выдержал мельник. — Наши силы равны. Мне с тобой не справиться, но и тебе меня не одолеть. Поэтому предлагаю: давай поделим поровну и мельницу, и все остальное. Помнишь, как я делил зайца? Ведь по-братски делил? Станем союзниками, станем друзьями! Нет в мире силы, способной противостоять нам обоим. Вот тебе моя рука, брат Крабат! — Он рассмеялся дружелюбно и звонко и повторил: — Вот тебе моя рука!» Осталось всего десять шагов.

«Не рука мне твоя нужна, а жизнь!» — отрезал Крабат.

«Постой, погоди! — заверещал мельник. — Предлагаю тебе две трети…»

«Нет, только все целиком!» — не пошел на уступки Крабат. Осталось уже пять шагов. Мельник все так же стоит с протянутой рукой, и пальцы его дрожат. Между ними всего два шага.

Вдруг мельник вскакивает на коня и во весь опор несется назад, на мельницу. Русло Черного Ручья сухо — лишь кое-где поблескивают темные лужи, — мельница молчит, батраки разбежались, свинарник пуст.

Внутри сидят на мешках с золотом двое крикунов — без помощи мельника им мешки не развязать.

«Что вам здесь надо?» — набросился на них мельник, брызжа слюной от злости.

«Хотим предложить тебе небольшую сделку, — ответил один из них, лихо заламывая шапку. — Мы с напарником раззвоним на всех углах, что твоя мельница мелет по-прежнему и что Крабат теперь твой приятель и союзник — словом, что-нибудь этакое. А ты за это дашь каждому из нас по мешку».

Молча выхватил мельник свой острый меч, зарубил крикунов и бросил их тела в пересохший ручей.

Колесо со скрипом и скрежетом сделало пол-оборота, но двигалось медленно, из последних сил.

Распахнул мельник дверь своей комнаты и тяжело рухнул на сундук. Дернулось колесо и замерло — теперь уж навсегда. Черная Мельница перестала молоть.

Двенадцать раз ловит ртом воздух мельник — и никак не может подняться. Еще один вдох, и он поднимается, но с трудом держится на ногах: невыносимая тяжесть давит его к земле. Черный пот выступает из пор. Пошатнувшись, он распластывается на сундуке и вновь поднимается, дрожа всем телом. Но вот силы окончательно ему изменяют, и он опускается на четвереньки. Пальцы на ногах и руках загибаются крючьями — это уже волчьи лапы с острыми когтями. Кожа покрывается бурой шерстью. Содрогнувшись от ужаса, сердце бьется по-волчьи и гонит кровь к голове. Та принимает очертания волчьего черепа. Страшная пасть открывается, И огромный серый волчище издает такой жуткий вой, что деревья в лесу вздрагивают.

На пороге комнаты вырастает Крабат. Волчьи глаза загораются кровожадным огнем, губы вздергиваются, обнажая могучие клыки, брюхо подбирается, и, собрав всю силу своих стальных мышц, волк в огромном прыжке обрушивается на Крабата. Крабат успевает увернуться, и руки его клещами смыкаются на волчьем горле.

Рванувшись в сторону, могучий зверь мигом освобождается из цепких объятий. Волчьи когти рвут в клочья грудь Крабата, хищные клыки раздирают плечо. От запаха крови волк приходит в неистовство, наскоки его учащаются, он хрипло дышит, из пасти вылетают клочья пены, окрашенной кровью. Крабат еле удерживается на ногах, но, собравшись с силами, вновь железной хваткой вцепляется в горло хищника. Из зияющих ран хлещет кровь, но руки все крепче стискивают волчье горло. Пытаясь вырваться, волк бьет противника лапами, наваливается на Крабата всем своим мощным телом, наносит ему новые и новые раны, но смертельные клещи не размыкаются.

Волк хрипит, задыхаясь, налившиеся кровью глаза вылезают из орбит, и, вздыбившись в последний раз, он тяжело оседает наземь. Волчье сердце перестало биться.

Крабат бросает труп на острые ребра сундука, и сундук сам собой отворяется. Рядом с шестью книгами в отдельном ящичке хранился громкий и радостный смех мельника. Его можно завести ключиком, как музыкальную шкатулку.

А вот и волшебная палочка. Она состоит из трех истин: «В человеке неистребим зверь», «Человек — песчинка, несомая ветром», «Покорность умирает в своей постели, высокомерие — на виселице».

Горстка черно-красных плетеных шнуров, лежавшая рядом, на глазах превращается в клубок серых земляных червей. Крабат переворачивает сундук вверх дном и вытряхивает в мусорную яму все его содержимое вместе с трупом волка. После чего делает знак вошедшей в комнату матери.

И мать разбивает глиняный горшок с огнем. Пламя перескакивает на разбросанные по полу книги. Крабат раздувает тлеющие искры, и язычки пламени взлетают отдельными лепестками, а из лепестков тут же складывается огненный цветок.

Мать перевязывает раны Крабата траурным покрывалом; пропитавшись кровью героя, белая ткань вмиг становится красной.

«Когда книги сгорят дотла, собери золу Знания и отнеси ее своим сыновьям», — говорит матери Крабат.

В последний раз вспыхивает невиданное черное пламя, и мать зажмуривается от нестерпимо яркого света. А когда она вновь открывает глаза, то видит, что Крабат идет за плугом по бывшему болоту. За ним идет второй пахарь. И этот второй — тоже Крабат. Идут пахарь за пахарем, и все они схожи с Крабатом. Мать трет непривычные к яркому свету глаза. Солнце разогнало болотные пары.

Кто-то идет по земле — то ли старец, то ли юноша, даже лицом к лицу не разобрать. Возможно, это Крабат. Тот самый Крабат, о котором легенда рассказывает:

В незапамятные времена упал с неба камень и раскололся. Из-под осколков выбрался Крабат и зашагал по земле. Придет время, взлетит в небо камень, и внутри него будет сидеть Крабат. Покамест же Крабат живет среди людей и делает то, что велит ему совесть. А все ли люди слышат, что велит им совесть? Может быть, она велит хранить верность своему «откуда» и никогда не терять из виду свое «куда»?