© ИД «Комсомольская правда», 2016 год

Иногда мне кажется, что гении очень простые и доступные люди. Они всегда рядом, с ними всегда можно посоветоваться и найти выход из любого, даже самого трудного положения.

Гении помогают нам по достоинству оценивать любые события и всех людей – от рядовых до избранных.

Вот почему некоторых гениев власти любят и лелеют, а об иных стараются забыть.

Однако есть люди, неподвластные сиюминутности, они вошли в историю Родины навсегда, потому что их дела бессмертны, как и народ, их породивший.

В ряду тех, коими славна наша Отчизна, особое место занимает Мстислав Всеволодович Келдыш.

Можно многое говорить о вкладе М. В. Келдыша в науку: о том, как он научил летать самолеты, победив шимми и флаттер, как рассчитывал процессы, идущие при ядерном взрыве и старте ракеты, как мысленно проникал в небеса Венеры, на Луну и в марсианские пески, чтобы потом направить туда автоматические станции, как искал новые применения спутников и провожал Юрия Гагарина и его друзей в космические полеты, потому что был единственно признанным Теоретиком Космонавтики. И если среди главных ракетных конструкторов еще бывали споры о том, кто из них «главней», то в отношении Келдыша никогда сомнений и споров не возникало…

Келдыш – гений, и никто не может оспаривать это, а потому остается только изучать его труды, ставшие классикой, да подсчитывать все увеличивающееся число его учеников, так как математическая «школа Келдыша» не умерла вместе со своим создателем, а была и есть в том самом институте, который теперь носит его имя.

Но был и другой Келдыш…

Он открывался редко, чаще всего его красивое лицо, окаймленное благородной сединой, оставалось суровым, непроницаемым, будто хозяин его доступен лишь избранным… «Эй, как у вас там дела на Олимпе?» – хочется крикнуть таким людям… Мне кажется, что огромное число женских сердец разбивалось вдребезги, видя эту недоступность…

«Мстислав Всеволодович обладал ярким талантом, большой выдержкой и огромной работоспособностью, был предан делу. С этим, вероятно, все согласятся. Отнюдь не из стремления к оригинальности позволю себе заметить также, что мне, со стороны, Мстислав Всеволодович казался не очень-то счастливым человеком и, даже более того, в какой-то мере трагической фигурой. Быть может, такое впечатление обусловлено тем, что, хотя я и видел иногда Мстислава Всеволодовича смеющимся и веселым, гораздо чаще он бывал мрачным и, как мне казалось, грустным…»

Так говорил о Келдыше нобелевский лауреат академик В. Л. Гинзбург.

Мне кажется, что такое представление о Келдыше ошибочное. Академию наук он возглавил в очень трудные времена: шла неистовая гонка вооружений, начинался прорыв в космос, разгоралась борьба с лысенковщиной, в ЦК КПСС старались использовать академию в идеологических целях, так как только у нее был высочайший авторитет в мире, и многое другое, что в первую очередь ложилось на плечи президента. И, конечно же, правозащитная деятельность А. Д. Сахарова – его защита легла на плечи Келдыша и Академии…

Так уж случилось, но работа в «Комсомольской правде», а затем и в «Правде» помогла мне увидеть академика Келдыша в нестандартных ситуациях, и это было для меня открытием Человека, доброго, заботливого, подчас даже сентиментального. И Мстислав Всеволодович стал для меня очень близким, тем более что его участие в моей личной судьбе стало решающим, и, естественно, я никогда не забывал и не забуду об этом.

Итак, несколько эпизодов из жизни Келдыша, как принято говорить в писательской среде – «материалы к биографии ученого». Они рождались и в воспоминаниях его коллег, близких и соратников, а во время моих встреч и бесед с ним. Открылись и секретные архивы, в них мне встретились любопытные материалы, которые стали откровением даже для тех, кто был с М. В. Келдышем рядом всю жизнь.

При встрече в одной из школ ребятишки спросили академика:

– Чем вы увлекались, когда были пионером?

Академик смутился, а потом ответил честно:

– К сожалению, мне не довелось быть пионером…

Келдыш не стал пояснять, что его принять в пионеры не могли – у него ведь было «буржуазное происхождение», что в 20-х годах прошлого века, когда он мог стать пионером, считалось чуть ли не преступлением.

Семья Келдыш. На коленях – Мстислав

А свое прошлое, как известно, мы не выбираем.

Дед Михаил Фомич был «медиком для командировок» при Первом военно-сухопутном госпитале в Петербурге. 20 лет прослужил на Кавказе, принимал участие в Кавказской и Русско-турецкой войнах. Затем исследовал Закаспийский край. За труды по предотвращению эпидемий чумы и холеры был отмечен орденами. Затем был пожалован генеральским званием и причислен к дворянскому сословию, из которого вышла и его жена.

Дворянское звание перешло по наследству и к внуку. Впрочем, не только к нему – у его родителей было 7 детей и 16 внуков. Но упоминать о своем дворянском происхождении им не довелось, так как они жили уже в советское время.

Считается, что фамилия Келдыш – польская. Верно это отчасти, так как она относится к финно-угорским языкам. Да, и трудно нынче точно определить, кто по национальности были дети – тут присутствует и русская, и польская, и финская кровь, даже есть и цыганская. Кстати, кое-кто утверждал, что в облике и характере Мстислава Всеволодовича она видна отчетливо.

В 1911 году в семье Всеволода и Марии Келдыш родился пятый по счету ребенок. Это случилось в Риге, где в политехническом институте преподавал отец.

Отец Всеволод Михайлович

По детям можно проследить всю «географию работ» инженера Всеволода Келдыша. В Оренбурге родилась дочь Людмила, в Гельсингфорсе (Хельсинки) – сын Александр, в Петербурге – Юрий, в Риге – Михаил, Мстислав и дочь Любовь.

Жили в достатке, пока в Латвию не пришла война.

В 1915 году Рижский политехнический был эвакуирован в Москву.

Жена Станислава Валерьяновна

Всеволод Михайлович был крупнейшим специалистом-строителем. Он не только преподавал в Военно-инженерной академии, но и был членом государственных приемных комиссий крупнейших строек страны. Это и Днепрогэс, и Днепровский алюминиевый завод, и Московский метрополитен, и Балахнинский бумажный комбинат, и многие другие. В 1942 году ему было присвоено звание генерал-майор, он был избран в Академию строительства и архитектуры, где несколько лет являлся ее вице-президентом.

В мае 1961 года М. В. Келдыш стал президентом Академии наук СССР. Мы, журналисты «Комсомолки», отчасти по наивности, но скорее по присущему молодости нахальству, решили, что пора «открыть» Келдыша, снять с него налет секретности – ведь мы хорошо знали, что Теоретик Космонавтики – это как раз Мстислав Всеволодович, или М. В., как называли мы его между собой.

Вместе с Ярославом Головановым мы отправились к его отцу, генералу и академику-строителю. Жил он рядом с Пушкинским музеем, занимал полуподвал дома, что нас удивило: все-таки отец президента академии, можно квартиру и повыше предоставить! Мы попросили рассказать что-то «особенное» о сыне – не случайно же он стал президентом академии?!

– Я не знал, что это произойдет, – улыбнулся Всеволод Михайлович. – Мстислав был пятым ребенком в семье. Рос как все. Единственное, что могу сказать, – он пошел своим путем, строителем не стал…

Дом, в котором жили Келдыши, находился в Антипьевском переулке, между Пушкинским музеем и Гоголевским бульваром. Переулок был очень тихий и зеленый. Рядом в саду, огороженном каменным забором, находился Институт Маркса и Энгельса. Весной через забор свешивались роскошные ветви сирени, которую мальчики, конечно, обламывали. Дети всегда мечтали проникнуть в этот сад, но туда посторонних не пускали. Квартира была в полуподвальном помещении и состояла из пяти с половиной комнат. Шестая четырехметровая комната была крохотной и предназначалась для прислуги. Ее занимал старший из братьев, Александр, а трое остальных братьев жили в большой узкой комнате. Там стояли три железных кровати, большой письменный стол и рояль… Проходная комната служила семье столовой. Там стоял большой обеденный стол, стулья и буфет, а по вечерам ставили самовар на углях. Молодежь в доме собиралась часто, в основном студенты и аспиранты, друзья сестры Людмилы, которая училась на математическом отделении Московского университета. Через дом прошли будущие известные математики А. Н. Колмогоров, И. В. Арнольд, П. С. Александров, будущий муж Людмилы П. С. Новиков и другие…

С дочкой Светланой

Иногда математики по стуку каблучков пытались определить возраст женщин, которые проходили по переулку. Сделать это было трудно, так как в окошках, утопленных в асфальт, почти ничего не было видно. Однажды Арнольд, уже став академиком, пошутил: «Мимо нас прошло самое лучшее, но разглядеть его мы не смогли…»

Я поинтересовался у Мстислава Всеволодовича, почему он не поможет отцу получить новую квартиру, мол, президенту Академии наук никто отказать не сможет.

Келдыш в ответ едва заметно улыбнулся, а потом сказал: «Вы ошибаетесь: есть такой человек – это отец, который никуда переезжать не намерен!»

Нынче в этом полуподвале, где долгие годы жили Келдыши, сооружено хранилище. Мне сказали, что там находятся картины первых русских импрессионистов…

Всеволод Михайлович мечтал, что кто-то из его сыновей обязательно продолжит его дело – станет строителем. Выбор пал на Мстислава. Однако в Высшее инженерно-строительное училище его не приняли – ему исполнилось 16 лет, мало, надо 18! Даже вмешательство отца, который преподавал в училище, не помогло. Звание «инженер» в те годы звучало как сегодня «академик». Даже писали его с большой буквы. И это понятно, так как в стране шла индустриализация – специалистов не хватало. Платили инженерам хорошо, а потому даже из Америки приезжали к нам, чтобы заработать. Некоторые историки пытаются доказывать, что, мол, американцев привлекали идеи социализма. Конечно, были и романтики среди приезжих, но все-таки на первом месте были деньги – заработать тогда иностранцам в России было легко, ну совсем, как в лихие 90-е.

С детьми – Светланой и Петей

А в Московский университет Славу Келдыша приняли, и вовсе не из-за предвидения, что этот мальчик умножит славу этого легендарного высшего учебного заведения, а из-за нехватки абитуриентов – молодые люди стремились в инженерные вузы, университет популярностью не пользовался.

Доктор физико-математических наук, один из близких Келдышу ученых, Константин Владимирович Брушлинский, пытаясь определить, какое место в истории нашей науки и общества в целом занимает директор Института прикладной математики, писал:

«Келдыш родился и вырос в интеллигентной дворянской семье. Нетрудно вычислить, что период его отрочества, юности и образования в формировании личности приходится на первые 15 лет советской власти, и совершенно очевидно, что нет никаких оснований подозревать советскую власть в любви к Келдышу, а Келдыша – в любви к ней… Келдыша несколько раз пытались исключить из Московского университета за «непролетарское происхождение», и лишь усилиями его учителя М. А. Лаврентьева это удалось предотвратить. Более того, семья Келдыша перенесла трагедию: в 1936 г. был арестован и расстрелян его брат – Михаил Всеволодович. В подобных обстоятельствах многие ломаются, теряются, озлобляются и переносят свое резко отрицательное отношение к режиму и властям на Родину и народ в целом. Келдыш принадлежит к другому типу людей. Образование, воспитание, врожденное чувство патриотизма формировали в нем твердое убеждение: власть и Родина не тождественны. Родина у человека одна («запасных» нет), жизнь и шанс подарить людям свое творчество даются один раз и даются Богом, а не властями».

Он поставил Келдыша в один ряд с Ломоносовым, Менделеевым, Вернадским, Крыловым, Курчатовым, Королевым… А потом вдруг делает неожиданный вывод: «В том же историческом ряду мне видится личность писателя Константина Симонова. Келдыш и Симонов жили почти в одни и те же годы, оба рано ушли из жизни. Они происходят из среды дворянской интеллигенции, наделены талантом и личным обаянием, невероятной трудоспособностью. Оба, во многом жертвуя личным творчеством, отдали огромные силы и энергию организаторской и руководящей деятельности – один в науке, другой в литературе. Оба были в хорошем смысле слова политическими деятелями. Творчество Келдыша и Симонова имеет военный аспект – военно-промышленный и военно-исторический, но не от желания бряцать оружием, а потому что их лучшие творческие силы пришлись на период Великой Отечественной войны… Келдыш и Симонов – выдающиеся творцы русской культуры и цивилизации, их жизнь – блестящий пример патриотизма и ответственности».

Прочел я эти строки, и сразу же возникло сомнение: а можно ли сравнивать труд ученого и писателя?

Потом понял: Брушлинский прав!

Так уж сложилось в моей жизни, что Симонов и Келдыш приняли в ней непосредственное участие. Константин Симонов давал мне рекомендацию в Союз писателей, всячески поддерживал и поощрял стремление к популяризации науки, чем во многом определил мою судьбу. А Мстислав Всеволодович однажды спас меня – в прямом смысле этого слова! Впрочем, об этой истории чуть позже…

А пока Келдыш стремительно оканчивает университет – в 20 лет! Уже на 5-м курсе преподает математику в Госэлектромашиностроительном институте. В конце 1931 года он становится сотрудником ЦАГИ.

Главный «инструмент» математика – блокнот

Институт небольшой, не очень известный. Авиация делает первые шаги, точнее – аэропланы еще примитивные, техника скорее экзотическая, чем повседневная. Однако будущее уже просматривается, оно должно прийти уже завтра, если бы не барьер, неожиданно возникший на пути, – вибрации.

В Англии это явление назвали «флаттер», оно было принято и нашими специалистами.

Что это такое? Пока тайна…

Отдых на Пахре

Семинарами с непривычным названием «Общетеоретическая группа ЦАГИ» – в обыденности ОТГ – руководил С. А. Чаплыгин, ученик самого Н. Е. Жуковского. На заседания ОТГ могли приходить все желающие. Спорили с докладчиками, обсуждали новейшие идеи и теории. В общем, шли «вольные» разговоры. Именно этот принцип общения потом переняли физики – я имею в виду семинары Тамма, Капицы, Гинзбурга и других. Конечно же, Келдыш был активным участником семинаров. Внимательно следя за его выступлениями, Чаплыгин определил, что у молодого сотрудника есть не только талант теоретика, но и инженерная жилка.

В моде были гидросамолеты. По своим характеристикам они превосходили своих сухопутных коллег. Рекорды скорости принадлежали им. Келдыш вместе со своими учителями М. А. Лаврентьевым, Н. Е. Кочиным, Л. И. Седовым занимался гидродинамикой. Самолетам ведь надо было взлетать и садиться на воду. Да и следовало разобраться с авариями, которые случались именно с гидросамолетами при больших скоростях. Флаттер… все тот же флаттер!

С. А. Чаплыгин поручает заняться этой проблемой молодому Келдышу. У того повышенное чувство ответственности, что всегда было свойственно русскому дворянству. «Стыдно срамиться», – часто повторял Келдыш.

Французский язык Мстислав знал с детства. Однако когда ввели надбавки за знание языка – целых 10 процентов к зарплате! – он два месяца «шлифовал язык», переводя на русский авиационные журналы.

Коллеги так описывают М. В. Келдыша того времени: «Молодой человек несколько выше среднего роста, худощавый, скорее хрупкого телосложения, очень смуглый, с иссиня-черными волосами и живыми темными глазами. Движения порывистые, резкие, при ходьбе выдвигает плечо вперед, как бы раздвигая им воздух. При господствовавшем в то время нигилистическом отношении к своему внешнему виду замечались отсутствие «пузырей» на брюках, до блеска начищенная обувь, галстук и всегда выбритое лицо. В таких «мелочах» виделась основательная выучка. «Мальчик из хорошей семьи».

Друзей среди сверстников мало – тянется к людям старшим по возрасту. Говорит тихо, немногословен, и в обыденной речи особых красот нет. Если сердится, говорит еще тише, и в речи почему-то появляется заметный «французский прононс». Смена настроений – быстрая, почти мгновенная. Воспитанность видна сразу. Но не производит впечатления книжного, не от мира сего, человека или чистоплюя. Не выносит фамильярности и панибратства…»

Ректор МГУ академик В. А. Садовничий:

«Значительная часть трудовой жизни М. В. Келдыша была связана с Московским университетом. Его узкой специализацией была теория функций комплексного переменного (ТФКП). В 1937 г. Келдыш стал профессором Московского университета, где читал курс ТФКП. Читал он понятно, четко, под стать подтянутому внешнему виду красивого молодого ученого. Манеры рассуждения в лекционном курсе были столь же гармоничны и изящны…»

В МГУ не только учат студентов, но и создают собственные спутники Земли. Последнее достижение – запуск с космодрома Восточный спутника «Ломоносов». Событие, безусловно, эпохальное в истории не только МГУ, но и страны.

В беседе с ректором МГУ Виктором Антоновичем Садовничим я не мог не вспомнить о знаменитом выпускнике университета:

– За год до запуска первого искусственного спутника Земли президент Академии наук М. В. Келдыш собрал совещание, на котором попросил высказать предложения по космическим исследованиям. Профессора МГУ стали лидерами: их эксперименты были очень интересными. И они были осуществлены уже на втором спутнике. Радиационные пояса Земли могли носить имя академика С. Н. Вернова – он ведь открыл их!

– Начиная с 1945–1946 гг. в Московском университете появился интерес к внеземным исследованиям. Ученые Института ядерной физики МГУ, где работал Сергей Николаевич Вернов, были наиболее продвинуты в этой области. Но и на мехмате Дмитрий Евгеньевич Охоцимский, Александр Юльевич Ишлинский, Алексей Антонович Ильюшин, Леонид Иванович Седов, Георгий Иванович Петров и другие ученые были ориентированы на космические исследования. Именно это во многом обеспечило наши выдающиеся успехи в первый период космической эпохи. Но, конечно же, первым следует назвать выпускника МГУ Мстислава Всеволодовича Келдыша. В яркой личности Мстислава Всеволодовича Келдыша гармонично сочетались замечательный ученый, блестящий инженер и выдающийся организатор… Возможно, в XXI веке не будет больше ученых, равных ему как в современной математике, так и в механике и технике… В 1966 году на Всемирном математическом конгрессе в Московском университете я находился на 15-м этаже, где мы рассказывали какие-то свои первые научные результаты по несамосопряженным операторам. В аудиторию неожиданно зашел Мстислав Всеволодович. Для нас он тогда был как икона. Он взглянул на доску, сразу же сделал ряд замечаний, из которых следовало, что все это он глубоко продумал и хорошо знает. И эта сцена – его приход в аудиторию, где докладывали молодые аспиранты, и его замечания к написанным формулам на доске по ходу до сих пор живо представляется мне. Этот случай произвел на меня очень глубокое впечатление.

– А потом вы общались с ним?

– Да, у меня есть своя история отношений с этим великим ученым и человеком. Его блестящая работа по несопряженным операторам стала для меня своеобразной путеводной звездой. Он опубликовал короткое исследование, но это было открытие нового направления. Я работал в этой области – сначала кандидатская диссертация, потом докторская. Очевидно, Келдыш запомнил мой доклад на конгрессе, так как вскоре пригласил меня в ученый совет своего института. Обыкновенно он сажал меня рядом. Я был поражен, как он ведет заседание, как он глубоко проникает в суть каждой проблемы. В моей биографии эти встречи с М. В. Келдышем остались навсегда. В университете мы чтим его память. Как математик – я об этом сужу профессионально – он входит в плеяду величайших математиков XX столетия. Он – один из первых.

1946 год. М. В. Келдыш избран академиком

Но вновь возвращаемся в прошлое:

Ни одна отрасль техники не встречается с таким обилием опасных вибраций, как самолетостроение. Впервые со всей остротой проблема вибраций в самолетостроении встала в 30-х годах – времени броска авиации по росту скорости. При испытаниях опытных образцов самолетов на скоростях, близких к максимальной, начали происходить спонтанные разрушения конструкции или отдельных ее частей. Если летчикам удавалось спастись, они могли только заявить, что разрушению предшествовала внезапная интенсивная тряска – флаттер. Быстро нарастая, иногда в течение 1–2 секунд, она ломала самолет.

На лекции в МГУ

В группе, созданной в ЦАГИ, Келдыш быстро занял лидирующее положение. Надлежало разобраться, почему самолеты разрушаются. Причин высказывалось множество – и у нас, и в зарубежных журналах. М. В. Келдышу и другому старшему инженеру группы, Е. П. Гроссману, удалось сравнительно быстро создать простую теорию явления, которую можно было использовать в конструкторских бюро. Да, это был первый шаг, но он должен был помочь авиаконструкторам в создании более надежных машин.

«Занятная ситуация получилась с Келдышем (ему было тогда двадцать лет), – вспоминал Михаил Алексеевич Лаврентьев, учитель, друг, соратник и коллега Келдыша. – После того как Келдыш был зачислен в штат сотрудников ЦАГИ, об этом узнал Н. Н. Лузин. При встрече с отцом Келдыша (они были хорошо знакомы по совместной работе в Иваново-Вознесенске) он начал выражать сочувствие по поводу постигшей его сына беды. Келдыш-отец забеспокоился и спросил: что же случилось? Ответ Лузина: «Ваш сын попал к Лаврентьеву, который его погубит – уведет вашего сына, очень способного к большой математике, в прикладную математику на мелкие задачи». Опасения Лузина оказались напрасными. Собранная в ЦАГИ сильная группа молодых теоретиков удачно сочетала занятия большой математикой с решением чисто технических задач… В ЦАГИ было решено огромное количество проблем первостепенного значения для развития авиационной техники: вибраций (М. В. Келдыш), больших скоростей (С. А. Христианович), глиссирования (Л. А. Седов), удара об воду и подводного крыла (М. В. Келдыш и М. А. Лаврентьев). При этом было получено много важных фундаментальных выводов о свойствах движения жидкостей и газов».

С академиком И. М. Виноградовым

К сказанному Лаврентьевым надо обязательно добавить, что все эти работы помогли создать новое вооружение, новые взрывчатые вещества, новые самолеты, корабли и подводные лодки – все то, без чего нельзя было победить в Великой Отечественной войне. Все молодые ученые, которых перечислил Лаврентьев, стали действительными членами Академии наук и известными в стране людьми, отмеченными высшими правительственными наградами.

Но все это будет гораздо позже, а пока идет сражение с флаттером.

Надо ли говорить, что исследования и рекомендации молодых ученых были приняты в штыки?

Это ведь так очевидно! Их мгновенно обвинили в невежестве, более того, во вредительстве. Донос был направлен в ЦК ВКП(б). Группу обвиняли в «неправильных, наносящих вред стране действиях». Так как о флаттере даже крупные ученые не знали, то можно было ждать жестких решений. Тем более что биография у Келдыша была «не очень чистой» – есть родственники за рубежом, из дворян, в семье репрессированные…

К счастью, в отделе науки ЦК работали хорошие специалисты. Они понимали, что выход из критической ситуации нужно искать в расчетах и моделировании, которыми как раз и занималась группа в ЦАГИ. И тут на помощь пришли главные конструкторы, с которыми постоянно встречался Келдыш. Его поддержали и А. Н. Туполев, и С. А. Лавочкин.

Время было тяжелое, однако работа ученых показывала, что на них можно положиться. Если в авиации Германии за восемь лет случилось около 150 аварий и катастроф с опытными самолетами из-за флаттера, то у нас ни одного случая!

В 1942 году Келдышу и Гроссману была присуждена Сталинская премия 2-й степени «за научные работы по предупреждению разрушений самолетов».

Через четыре года – новая Сталинская премия. Теперь уже за монографию «Шимми переднего колеса трехколесного шасси».

Между этими двумя событиями пролегла целая война – Великая Отечественная…

Из воспоминаний Станиславы Валерьяновны Келдыш:

«В октябре 1941 г., когда в Москве уже было очень тревожно, Мстислав Всеволодович прибежал домой страшно взволнованный: «Ничего не бери, собирай ребят и поехали. Возьми коляску». Мы в коляску положили керосинку и еще кое-что необходимое. Он торопился, потому что состав вскоре отправлялся, и мы всю дорогу бежали, чтобы успеть в поезд. Уезжали мы из Жуковского от ЦАГИ то ли в Казань, то ли в Новосибирск. Только прибежали, поезд тронулся. Коляску нам поднять в вагон-теплушку не удалось, а Верочка (младшая сестра Славы) садилась в вагон уже на ходу с нашей помощью. Мы уехали всемером: моя мама, Верочка, мы со Славой и трое наших детей – маленькому Пете было 2,5 месяца, Светочке – 3 года и Бэлле (моей дочери от первого брака) – 13 лет…

В Казани поезд остановился, и нам неожиданно говорят: «Выгружайтесь, приехали». Казань забита эвакуированными. Наверное, неделю все приехавшие цаговцы жили в огромном спортивном зале Казанского авиационного института. Перегородки делали, развешивая простыни и одеяла. Спали рядышком. Нам было очень тяжело с грудным ребенком. Мстислав с утра до вечера пропадал на работе…

В какой-то момент тяжело заболел Петя. С подозрением на менингит мы с ним попали в больницу, где лечил детей известный профессор. На девятый день у Пети развилось двустороннее воспаление легких. Он почти не ел, был синюшным, а я круглые сутки через 5 минут по часам с трудом сцеживала ложечку грудного молока, силой раскрывала ему ротик и сливала молочко. Нянечки меня жалели: «Да. Поспала бы ты, мама. Что ты его все кормишь?» Когда дело пошло на поправку, профессор сказал мне, что именно грудное молочко Петю и спасло…

Мстислав Всеволодович очень много работал, бывал в Казани наездами… Однажды летел в Москву через Горький. А оттуда в Москву договорился лететь вместе со своим другом по ЦАГИ летчиком-испытателем Юрием Станкевичем, который должен был перегнать в Москву новый самолет. Мстислав уже стал садиться, а летчик сказал: «Не спеши… Дай-ка кружок на самолете сделаю, облетаю новую лошадку». Самолет, пробежав по взлетной полосе, поднялся в небо, совершил один круг, и вдруг машина, словно на что-то натолкнувшись, ринулась вниз. Через несколько секунд раздался взрыв…

Мстислав Всеволодович не любил вспоминать об этой истории. Он очень любил Станкевича…

Вскоре ЦАГИ вернулся в Москву…

С академиком Н. Н. Боголюбовым

Мстислав Всеволодович был счастливым человеком, – природа одарила его необыкновенно широким духовным миром, ему многое было дано, что называется, от Бога. Он был хорошо образован, свободно владел французским и немецким языками. Был увлечен наукой, увлечен работой, многие его мечты сбывались, дела реализовывались. Он любил природу, любил путешествовать, чтобы все увидеть своими глазами.

Серьезно увлекался живописью, музыкой и театром. В конце 40-х годов, когда дочери Светлане было уже лет 10, он вместе с ней пересмотрел все дневные спектакли Большого театра, многие по нескольку раз… Эти детские счастливые мгновения знакомства с Большим театром дочь сохранила на всю жизнь».

Еще до войны проходили очередные выборы в Академию наук. С. А. Чаплыгин предложил от ЦАГИ выдвинуть одного из молодых ученых в члены-корреспонденты. «А почему не Келдыша?» – спросили у него. Чаплыгин ответил кратко: «Уж кто-кто, а Келдыш в особой поддержке не нуждается – сам пробьется».

В 1946 году М. В. Келдыш был избран действительным членом Академии наук СССР. Ему исполнилось 35 лет.

О том, что Келдыш будет работать только с физиками или только с авиаконструкторами, мечтали те и другие. Как только И. В. Курчатов и его команда приступили к работе по атомной бомбе, сразу же поступило предложение о привлечении к ним и молодого профессора. Рассказывает академик И. М. Виноградов:

«Вскоре после войны пришли ко мне Ю. Б. Харитон и другие физики. Просили порекомендовать математика, который мог бы поставить расчеты по атомной тематике. Я им порекомендовал взять Келдыша – он в любом приложении математики способен разобраться лучше всякого. Келдыш им понравился. Прикладной математикой у нас в институте всегда много занимались, особенно много делали во время войны. Вот Келдыш и организовал к осени 1946 г. расчетное бюро, сначала из старых сотрудников, а потом туда пришло много молодежи».

Но «битва за Келдыша» еще только начиналась!

30 апреля 1946 года Институт химической физики АН СССР во главе с Н. Н. Семеновым включается в атомный проект. То, чего добивался Николай Николаевич, осуществляется: он убежден, что только его Институт способен решить ядерную проблему в СССР. Полной информации у него нет, академик Семенов не подозревает, что он лишь одно звено в той цепи, которую уже создали Берия и Сталин…

Академик Семенов обращается к Берии:

«…в Постановлении Совета Министров от 30 апреля нет указания о переводе в наш институт из ЦАГИ члена-корреспондента Академии наук проф. Келдыша и проф. Седова. Это обстоятельство ставит меня в крайне тяжелое положение, т. к. именно Келдыш должен был обеспечить наиболее ответственное из заданий Лаборатории № 2, связанное с решением ряда задач, необходимых для конструирования основного объекта…»

С. П. Королев, И. В. Курчатов, М. В. Келдыш, В. П. Мишин

В данном письме чрезвычайно любопытна оценка, данная академиком Семеновым Мстиславу Всеволодовичу Келдышу:

«Обращаю Ваше внимание на следующие обстоятельства:

1) По отзывам всех руководящих математиков нашей страны, профессор Келдыш является самым талантливым математиком молодого поколения (ему 34 года), к тому же имеющий опыт технических расчетов…

Наша математика является самой сильной в мире. Эту силу мы должны использовать – это наш козырь. Проф. Келдыш – сильнейший математик, находящийся в самом творческом возрасте и активно желающий сосредоточить все свои силы на новой проблеме. Мне кажется, что этому его желанию препятствовать нельзя. Я придаю огромное значение привлечению его к новой проблеме. Как только он овладеет новой областью, создастся возможность втягивания в проблему всех основных математических сил…»

Берия отвечает за атомную проблему: казалось бы, он должен немедленно откликнуться на предложение Семенова и перевести Келдыша в его институт. Но Берия отвечает и за развитие авиации, а министр авиационной промышленности М. В. Хруничев не соглашается отдать Келдыша.

Б. Л. Ванников информирует Берию:

«Тов. Хруничев соглашается на работу тт. Келдыша и Седова в лаборатории академика Семенова лишь по совместительству, т. е. по 3 дня в неделю, с тем чтобы 3 дня они работали в ЦАГИ.

Тов. Семенов настаивает на том, чтобы профессор Келдыш и профессор Седов, как необходимые условия для возможности работы Специального сектора Института химической физики, работали в этой лаборатории 5 дней и лишь один день в ЦАГИ.

В гостях у Курчатова

Считаю возможным ограничиться тем, чтобы тт. Келдыш и Седов работали у академика Семенова 4 дня в неделю и в ЦАГИ – 2 дня в неделю, что и прошу утвердить».

В этой истории любопытен сам факт борьбы за математиков. И ученому, и министру ясно, что без них нельзя решать проблемы, связанные с новой техникой.

А сегодня мы только и слышим громкие слова о высоких технологиях, но почему-то никто из оракулов не вспоминает о математиках. Впрочем, они упоминаются лишь в связи с утечкой мозгов на Запад, где наших математиков ценят несравненно выше, чем на Родине.

Резолюция Берии тоже весьма поучительна: «Тов. Ванникову и тов. Хруничеву. Прошу дать совместные предложения». Берия требовал, чтобы его подчиненные умели находить общие решения, а не перекладывать свои заботы на начальство.

И. В. Курчатов, М. В. Келдыш и А. П. Александров

В 52-м году Сталин часто хворал, и каждый раз после очередной болезни интерес к атомному проекту у него падал. Если раньше он ревниво следил за тем, чтобы под каждым документом, будь то строительство нового цеха или бытовая помощь наиболее важным фигурам проекта, стояла его подпись, то теперь он полностью доверял это Берии.

Однако Лаврентий Павлович старался все-таки чаще спрашивать Сталина о тех или иных атомных проблемах, но однажды тот отрезал: «Сам решай, не маленький!», и с той поры Берия по пустякам не беспокоил дряхлеющего вождя.

Было очевидно, что успешные испытания «своей» бомбы успокоили Сталина, да и мировая общественность признала существование второй ядерной державы – в общем, Сталин добился того, что считал необходимым для равновесия в мире, а потому все свои оставшиеся силы теперь он направил на восстановление страны после войны.

Впрочем, о ходе работ над водородной бомбой он знал. Берия заверил его, что к середине 53-го года она будет испытана…

В Институте атомной энергии

Сталин терпеливо ждал, а Берии приходилось решать множество новых проблем, которые возникали постоянно.

В частности, из атомного проекта старались забрать ученых и специалистов, которые занимали в нем ключевые посты. В Академии наук и в министерствах почему-то посчитали, что бомба взорвана, а следовательно, они там не нужны.

Пришло тревожное письмо от А. П. Завенягина. В нем, в частности, говорилось о том, что предполагается назначить М. В. Келдыша академиком-секретарем Отделения технических наук АН СССР, а потому предлагается освободить его от работ по заданиям Первого главного управления.

Завенягин напоминает Берии, что:

«а) товарищ Келдыш М. В. возглавляет математическое расчетное бюро, занятое расчетами изделий РДС-6Т;

б) кроме того, т. Келдыш М. В. Постановлением Совета Министров СССР от 9 мая 1951 г. за № 1552–774оп утвержден председателем секции № 7 Научно-технического совета ПГУ и возглавляет научное руководство работой по созданию конструкций быстродействующих вычислительных машин и разработке методов работы на машинах;

в) т. Келдыш М. В. руководит организацией вычислительного центра Первого главного управления (в помещении быв. ФИАН), в котором будут установлены мощная вычислительная машина «Стрела» и другие вычислительные машины.

Большая важность и большой объем работ для Первого главного управления, проводимых т. Келдышем М. В., не позволяют освободить т. Келдыша М. В. от работ Первого главного управления…»

В своей резолюции на этом письме Л. П. Берия отдает распоряжение руководителям Академии наук СССР найти другого кандидата…

Только через несколько лет Мстислав Всеволодович станет сначала одним из руководителей Академии наук, а затем и ее президентом.

Но что следует из этого письма, которое ранее никогда не публиковалось?

Наконец-то появляется возможность оценивать роль академика Келдыша в атомном проекте СССР. О его участии лишь упоминается, а на самом деле именно академику Келдышу принадлежит решающая роль в расчетах как атомной, так и водородной бомбы. По мере того как рассекречиваются документы военно-промышленного комплекса СССР, это становится все более очевидным.

В архивах, к счастью, сохранился уникальный документ. Он рассказывает об участии ученого в испытаниях первой водородной бомбы. Это «Записка» академика М. В. Келдыша с пометкой «Исполнено от руки в 1 экз. 16.VIII.53 г.»:

«Во время испытания я находился на возвышенности вблизи ОКП. Первую вспышку наблюдал через очки. Вместе с яркой вспышкой ощущался в течение нескольких секунд на лице жар от облучения. Через несколько секунд я снял очки, однако свет был еще столь сильным, что пришлось снова надеть очки. После вспышки был виден расширяющийся и поднимающийся кверху огненный шар. Через несколько секунд я снял фильтры от очков и продолжал наблюдать. Огненный шар понемногу обратился в желтое облако, подпертое ножкой, образованной подсасываемой шаром струей, смешанной с пылью. В некоторый момент была ясно видна отделяющаяся от шара ударная волна. Приход ударной волны к месту наблюдения ощущался по довольно сильному звуку.

Грибообразное облако быстро двигалось кверху и увеличивало свои размеры. Размеры облака росли столь быстро, что казалось, что оно двигается к месту наблюдения, хотя оно относилось ветром в противоположную сторону. Во время развития облака было заметно вращение подсасываемой струи в тороидальное вращение облака. Через некоторое время после взрыва облако снизу покрылось туманом от сконденсировавшейся на нем атмосферной влаги. Этот слой тумана был быстро втянут тороидальным вращением внутрь облака и затем, отставая от движения облака, образовал развивающийся колокол над ножкой облака. Этот колокол держался несколько минут и потом разрушился. Когда облако поднялось довольно высоко, было замечено выпадение из него вниз взвешенных частиц. Достигнув высоты свыше 10 км, облако начало размываться и отделяться от ножки, которая тоже размывалась. Еще до этого момента было заметно искривление ножки, вызванное переменой силы ветра на высоте.

На земле большая площадь около центра взрыва была продолжительное время покрыта пылевым облаком. Через некоторое время стали наблюдаться дымы от пожаров».

За участие в создании термоядерного оружия академику М. В. Келдышу было присвоено звание Героя Социалистического Труда.

Вторую Звезду Героя он получит через пять лет…

1967 год – пять лет во главе Академии наук СССР

Келдыш выбрал свой собственный путь в науке: у него хватило сил и на авиацию, и на ракетную технику, и на создание атомной бомбы, и на космические исследования. Он возглавляет институт, который занимается самыми сложными и актуальными проблемами науки и новой техники. Ныне Институт прикладной математики РАН носит имя М. В. Келдыша.

Для многих из тех, кто был 4 октября 1957 года на Байконуре и провожал первый искусственный спутник Земли, отсчет космической эры человечества начался со звуков горна, прозвучавших за несколько минут до старта.

Неожиданно – этого не предусматривал график подготовки к пуску – на опустевшей стартовой площадке появился трубач. Он запрокинул голову, поднес к губам горн.

Одним эти звуки напомнили о Первой конной, о минувшей войне, о прожитых годах.

Другим показалось, что горнист провозглашает будущее, о котором они так долго мечтали и во имя которого не щадили себя.

Ни перед одним из пусков, на которые столь богаты минувшие годы, не появлялся на стартовой горнист. Он был здесь единственный раз – 4 октября 1957 года, соединив для людей, открывших космическую эпоху, прошлое с будущим.

Я знаю, что есть истории, которые оспаривают этот факт, считают его выдумкой журналистов и писателей. Возможно, они правы, но разве это не прекрасная легенда?!

С С. П. Королевым

Признаюсь сразу: у меня было множество возможностей, чтобы удостовериться в появлении того горниста на стартовой или в рождении еще одного космического мифа, но я не воспользовался ни одной из них, потому что считаю, что тот горнист должен был обязательно появиться на Байконуре 4 октября 1957 года!

Мифы и легенды в наше время обязательно должны становиться реальностью, иначе никогда бы мы не стали творцами, участниками и свидетелями начала космической эпохи человечества.

Несколько страниц из биографии первого спутника, на мой взгляд, представляют особый интерес. Не потому, что они важнее или весомей других, вовсе не в том причина. Скорее у них личный оттенок, так как благодаря этим историям мне стало понятнее, почему спутник объединил столь разных ученых и конструкторов, политиков и военных. Их судьбы стали частью тех «бип-бип-бип», которые разнеслось над планетой в октябре 57-го. И когда кинохроника показывает полет первого спутника, в этих звуках для меня сразу же вспоминаются великие соотечественники, с которыми жизнь дала счастье мне видеться и говорить.

Да и что греха таить, горжусь тем, что впервые мне удалось рассказать об этих страницах нашей космической истории…

А начинать, пожалуй, имеет смысл с тюльпанов…

Для каждого из нас, кто причастен хотя бы немного к космическому подвигу нашего народа, есть свой Байконур. Он представляется по-разному, особенно в те дни, когда отмечаются юбилеи.

Казалось бы, следовало скрупулезно подсчитать количество запусков ракет (их уже несколько тысяч), число космонавтов, которые отправлялись отсюда на околоземные орбиты (их уже многие десятки), другие памятные события, к примеру приезды сюда руководителей разных государств – президентов и премьеров (их тоже уже десятки), и так далее и тому подобное.

На пуске «Луны-3»

Однако мне вспоминается совсем иное. И в первую очередь тюльпаны. Я впервые увидел их в пятый или шестой мой приезд на космодром. До весны 68-го Байконур встречал только поздней осенью, зимой и летом – так складывалось расписание пусков. А потому эта голая степь, пейзаж которой слегка оживляли только корпуса для сборки ракет да стартовые комплексы, была весьма негостеприимна: безжалостная жара летом, пронизывающий холод зимой и постоянные ветры, которые выдували из тебя даже крохотные остатки романтики. Здесь была суровая реальность, и, что греха таить, только служебная нужда и чувство товарищества вынуждали тебя отправляться в этот далекий и суровый край. Космонавтика рождалась из самоотверженного труда работяг, которые в военной и гражданской форме противостояли стихии, и каждому из них следовало бы давать Звезды Героев, потому что их труд без преувеличения был поистине героическим.

12 февраля 1955 года было принято решение о строительстве космодрома.

Естественно, оно было очень секретным, и эта тайна хранилась до 4 октября 1957 года настолько тщательно, что о ней не знали даже те, кто работал в КБ С. П. Королева.

А мы, московские студенты, догадывались о том, что в этих степях строится что-то необычное. В 55, 56 и 57-м годах довелось мне в составе первых студенческих отрядов поднимать целину. На стене медаль «За освоение целинных земель» висит как память о том времени.

Однажды отправились мы на грузовике в магазин, что находился в поселке километров за сто от нас. Слух дошел, что там «Малиновое вино» в продаже появилось. В степи сто километров – рядом, и мы отправились в путь прямиком, дороги ведь там сами прокладывали… И каково же было наше удивление, когда нас остановил военный патруль. Пришлось возвращаться.

Через десяток лет я узнал, что задержали нас на границе Байконура. Его строительство прикрывалось целиной, считалось, что военные эшелоны, отправлявшиеся в Казахстан, едут осваивать новые земли. Впрочем, армейским строителям путь был близок: они только что завершили создание Семипалатинского ядерного полигона, а теперь их перебрасывали на новый полигон – ракетный. О космосе речи еще не шло…

Что же вспоминается о тех днях?

Прежде всего люди Байконура. Их очень много. Но и на звездном небе иногда крупные метеоры оставляют длинный след…

Генерал Шубников познакомился с Королевым у секретаря ЦК партии, когда получал новое задание. А потом он провел несколько дней в КБ, где знакомился с необычным проектом. Для видавшего в своей жизни очень многое новое задание было весьма необычным. Он даже не смог сразу запомнить все сооружения, которые предстояло возвести в голой степи, где не было ничего – ни воды, ни тепла, ни связи, ни дорог.

– Отсюда мы шагнем в космос, – сказал Сергей Павлович, и генерал Шубников поверил этому человеку.

– Мы не задержим вас ни на один день! – ответил Георгий Максимович, и Королев не сомневался, что генерал сдержит свое слово.

Впрочем, если Шубников ничего не знал о Королеве, то Сергей Павлович был прекрасно осведомлен о делах Шубникова.

На войне он сначала строил оборонительные сооружения на Дону и под Сталинградом, а потом, когда началось наступление, возводил мосты и переправы, прокладывал дороги. Именно по его переправам рванулись через Вислу к Берлину танки Рыбалко, и этот мощный поток машин выдержали все мосты!

Встреча с космонавтами в Академии наук

День Победы для генерала Шубникова стал поворотным: теперь он восстанавливал то, что рушилось во время сражений. До сих пор мосты в Вене, Братиславе и Берлине служат людям, но, к сожалению, не многие помнят, что их строил наш генерал. Кстати, он восстанавливал и театр в Берлине, и мосты через морские проливы. А завершением войны для него стало возведение мемориального ансамбля в Трептов-парке в Берлине.

А другим великим памятником Г. М. Шубникову стал стартовый комплекс, с которого ушел в космос Юрий Гагарин.

План предусматривал, что с этого стартового комплекса будет осуществлено 25 пусков, а затем потребуется новая катапульта во Вселенную. Но легендарный ракетный комплекс служит и сегодня. Оказывается, при желании мы умеем работать так, как никто иной: приведите мне хотя бы один пример сооружения, которое действует столь же надежно, как Гагаринский старт! Это и есть Байконур…

Весной вокруг этого комплекса расцветают тюльпаны. Их лучше всего везти домой в ведре с водой – тогда они не увядают. Не только главные конструкторы – С. П. Королев, М. К. Янгель, В. Н. Челомей (у каждого из них «свои» площадки на Байконуре) – везли своим женам эти яркие тюльпаны, но и офицеры Байконура приносили их домой. После, конечно, удачного пуска. И это был лучший подарок, потому что он свидетельствовал об успехе, о новом шаге по той бесконечной дороге, которая называется космической.

Перед стартом П. Беляева и А. Леонова

Летом 1955 года в кабинете академика М. В. Келдыша собрались видные ученые. Многие из них не знали, о чем пойдет речь, да и о самом Мстиславе Всеволодовиче было известно мало – гриф «Секретно» надежно скрывал все, что он делал. Но приглашение на совещание исходило от руководства Академии наук СССР, и это свидетельствовало о важности встречи.

Первым выступил Михаил Клавдиевич Тихонравов. Он произнес слово «спутник», но особого впечатления на присутствующих оно не произвело. Его восприняли так, будто речь идет о новом научном приборе. Тем более что Тихонравов начал подробно рассказывать об основных конструктивных идеях, о «начинке» этого аппарата, об агрегатах, необходимых для нормальной работы спутника, о том, что научную аппаратуру, помещаемую на объекте, следует стыковать с телеметрией… По реакции присутствующих Тихонравов вдруг понял, что термин «телеметрия» следует пояснить, и он подробно и терпеливо начал объяснять, каким образом информация поступает со спутника на Землю и как она должна расшифровываться.

Как это обычно случалось с ним, Тихонравов увлекся, и его сообщение уже стало мало походить на научный доклад, а скорее на фантазирование – по крайней мере, так многим показалось.

«Приземлил» все происходящее академик Иоффе, который припоздал на совещание – он приехал из Ленинграда. Он сразу же обратил внимание на очень конкретные вещи.

– Холодильные установки для столь нежных объектов слишком громоздки, – сказал он. – А вот солнечные батареи – это интересно! Наверное, следует подключить к их созданию ленинградцев и ФИАН.

Келдыш тут же набрал номер телефона Б. М. Вула из ФИАНа. Коротко ввел того в суть дела. Будущий академик среагировал моментально:

– Подключим физиков, которые этим занимаются. Идея действительно очень интересная и перспективная…

Келдыш сообщил мнение Вула всем участникам совещания, а потом добавил:

– Нам следует работать энергично и нестандартно…

Осуществлена посадка на Луну!

Уже на третьем искусственном спутнике Земли были установлены солнечные батареи, чье рождение начиналось с разговора по телефону Келдыша и Вула…

С Г. Н. Бабакиным

Совещание продолжается. Стенограмма его не велась. В том не было необходимости, потому что на этот раз Келдыш ждал от коллег по академии не каких-то конкретных решений и предложений (хотя и они высказывались) – ему надо было определить масштабы будущей программы освоения космоса, главные направления исследований.

Впрочем, жаль, что не было стенограммы. Участники совещания вспоминают, что идеи многих экспериментов родились именно на этом совещании – через несколько лет они были реализованы на спутниках Земли, а некоторые ученые «переквалифицировались» – они ушли из «земных» отраслей в «космические».

Последним выступил на совещании М. В. Келдыш.

– Итоги подводить не буду, – сказал он. – Я не ошибусь, если отмечу: мы пришли к общему выводу, что в развитие исследований со спутников Земли могут внести вклад многие институты, а следовательно, наша задача – заинтересовать их, а также отдельных ученых в наших программах. Я надеюсь на содействие всех присутствующих…

После совещания Келдыш задержал своих сотрудников.

– Завтра утром необходимо разослать письма академикам и членам-корреспондентам – мы должны изучить их предложения, а также пригласить всех, кто необходим для создания магнитометра и прибора для изучения космических лучей. – Неожиданно Мстислав Всеволодович улыбнулся. – В общем, дорогие товарищи, нам придется поработать без отдыха…

– И как долго? – поинтересовался кто-то.

– Для начала годика полтора-два… А потом, наверное, всю жизнь, потому что слишком большое дело начинаем, и трудно сейчас предвидеть все последствия…

В тот же вечер Келдыш и Королев встретились в академии, чтобы наметить совместную работу на ближайшие месяц-два. Договорились, что осенью можно будет входить в ЦК партии и правительство с конкретными предложениями по созданию научной аппаратуры для спутников Земли. В этом документе уже должны быть конкретные организации и фамилии ученых, которые разрабатывают нужные приборы.

Через 15 лет, когда уже не стало С. П. Королева, я попросил президента Академии наук СССР М. В. Келдыша рассказать о тех событиях лета 1955 года, когда начала формироваться научная программа исследования космоса.

– Шла нормальная работа, – ответил он, – ну а итоги ее известны…

Келдыш не любил говорить о себе. И только изредка – на космодроме или в Центре дальней космической связи, – когда выпадало несколько свободных минут, он вспоминал о прошлом. Однажды мне посчастливилось услышать рассказ о «прологе к спутнику», как он сам выразился. Одну фразу я запомнил на всю жизнь:

«Это было прекрасное время, потому что мы были молоды и даже космос не страшил нас…»

В его словах слышалась грусть, и непривычно было видеть Келдыша таким…

Летом 1955 года многие ученые страны получили письмо. «Как можно использовать космос?» – вопрос некоторых поставил в тупик. И поэтому ответы пришли разные:

«Фантастикой не увлекаюсь…»

«Думаю, что это произойдет через несколько десятилетий и наши дети и внуки смогут сказать точнее…»

«Давайте научимся сначала летать в стратосфере…»

Но большинство ответов были иными:

«Можно провести уникальные эксперименты в разных областях астрономии…»

«Бесспорный интерес представит изучение всевозможных частиц и излучений…»

«Если в любой отрасли знания открываются возможности проникнуть в новую, действенную область исследований, то это надо обязательно сделать, так как история науки учит, что проникновение в новые области, как правило, и ведет к открытию тех важнейших явлений природы, которые наиболее значительно расширяют пути развития человеческой культуры», – написал академик П. Л. Капица.

И хотя ответы были очень пестрыми, а некоторые идеи и предложения выглядели невероятно сложными и почти неосуществимыми, тем не менее каждый из них помог выработать четкую программу работ в космосе.

В ноябре из Академии наук в ЦК КПСС и Совет Министров СССР ушло письмо, в котором была изложена четкая программа научных исследований в космосе. В январе 1956 года появилась специальная комиссия по «Объекту Д». Ее возглавил М. В. Келдыш, заместителями были назначены С. П. Королев и М. К. Тихонравов, ученым секретарем – Г. А. Скуридин.

«Объект Д» – этот первый искусственный спутник Земли.

Как и положено, член-корреспондент АН СССР С. П. Королев ежегодно представлял в президиум академии отчет о проделанной за год работе.

Из отчета за 1954 год: «В настоящее время все более близким и реальным кажется создание искусственного спутника Земли и ракетного корабля для полета человека на большие высоты и для исследования межпланетного пространства…»

Пресс-конференция в Академии наук

Из отчета за 1955 год: «В истекшем году были начаты работы по дальнейшему исследованию высоких слоев атмосферы до высот 200–500 км по заданиям в основном институтов АН СССР и других организаций. Эти работы носили в основном исследовательский и проектный характер. В конце 1955 года были начаты исследовательские работы и подготовлены общие соображения в связи с созданием искусственного спутника Земли…»

То, что он будет запущен в ближайшее время, у С. П. Королева и М. В. Келдыша сомнений уже не было…

После полета Юрия Гагарина я начал работать над книгой-интервью с крупнейшими учеными страны. Я спрашивал у них: «Какое влияние на развитие вашей отрасли науки окажет выход человека в космос?» К некоторым из ученых порекомендовал мне обратиться М. В. Келдыш. В частности, среди названных им фамилий были те, кто принимал участие в легендарном уже совещании, где создавалась научная программа для первых спутников Земли. И естественно, ученые с удовольствием вспоминали о первых своих шагах в исследовании дальнего и ближнего космоса. Но больше всего меня поразила их увлеченность будущим: теперь уже свою жизнь они навсегда связали с космосом.

Книга «Человек. Земля. Вселенная» после своего выхода пользовалась большой популярностью: космос тогда интересовал всех. Это было прекрасное, а потому неповторимое время!

Я долго искал образ, который смог бы выразить отношение Келдыша к науке. И объяснить, почему он стал служить именно ей.

Однажды он сказал о научном открытии и чувствах, которые испытывает человек, сделавший его: «Это напоминает мне Грига. Он шел полем и услышал, как простая деревенская девушка поет песню на его мелодию. И он понял, что его музыка стала частью ее души… Его творение вошло в народную душу… Вот такая радость овладевает и исследователем, когда он видит, что его открытие преобразует жизнь».

Келдыш знал и любил музыку, увлекался живописью (нет, не писал сам, а собирал репродукции и фотографии картин), бывал в театрах, хорошо знал литературу.

Хочу вернуться к тому дню, когда мы с Ярославом Головановым были в гостях у Всеволода Михайловича Келдыша. Мы пили чай, разговаривали о прошлом семьи, о ситуации в стране, о первых космических полетах.

Вдруг Всеволод Михайлович обратился ко мне:

– Правильно, что вы его раскритиковали! Это всегда полезно делать вне зависимости от того, какой пост занимает человек. А Мстислав, я уверен, реагировал на критику правильно…

Мне оставалось только покраснеть и утвердительно кивнуть. Действительно, сын его среагировал на мою заметку, опубликованную в газете, быстро и неожиданно.

Северный Кавказ. На строительстве обсерватории

Речь шла об Институте мерзлотоведения.

Н. С. Хрущев, как известно, человеком был решительным. Идей у него много, и он старался реализовывать их быстро, не очень-то считаясь с ситуацией. Одна из идей – переселить ученых из Москвы поближе к «объектам их исследований». Есть Институт мерзлотоведения? Отправить его в Якутск! Именно такое распоряжение главы государства получил только что избранный президент Академии наук. Келдыш начал его выполнять…

В «Комсомольскую правду» написали коллективное письмо специалисты по мерзлотоведению. Их было более 80 человек, и они убедительно показали, что такое решение ошибочно – погибнет одна из лучших научных школ.

Письмо мы напечатали, а я написал короткий комментарий, смысл которого был в том, что молодой президент не является специалистом в этой области, а потому допустил ошибку… Каково же было мое удивление, когда в тот же день Келдыш позвонил в редакцию и попросил меня приехать к нему побеседовать. И вот совсем молодой журналист сидит за столом с президентом Академии наук, попивает с ним чай, который был тут же любезно предложен, и выслушивает объяснения М. В., почему он считает верным перевод института в Якутск… Я с чем-то не соглашался, спорил, говорил какие-то глупости, но прославленный ученый терпеливо и обстоятельно объяснял свою позицию.

Потом мы при встречах вспоминали ту первую беседу, потому что Наталья Леонидовна Тимофеева – бессменный помощник Келдыша в академии – сказала, что Мстислав Всеволодович очень болезненно воспринял первую публичную критику в свой адрес и помнил много лет. Насколько я знаю, это был единственный случай, когда Келдыш уступил нажиму ЦК… Позже он сражался с «ведомством Суслова» бескомпромиссно, и это, безусловно, стоило ему многих лет жизни. А меня в президиуме академии называли «мерзлотоведом», и, честно признаюсь, мне слышать это приятно.

С академиком Л. А. Арцимовичем на Кавказе

А очерк о Теоретике Космонавтики так и не увидел свет в то время. Голованов пытался добиться разрешения на публикацию на самом верху. Но оттуда пришло твердое нет. Позже объяснили: нельзя работу академика Келдыша сводить только к космическим и ракетным исследованиям, мол, вклад его в науку намного шире и важнее…

Тогда такое объяснение показалось надуманным, формальным. Позже выяснилось, что оно имело право на жизнь, потому что работы Келдыша по атомной тематике не только не могли быть раскрыты, но о них в ту пору даже нельзя было упоминать.

Но все-таки главным в жизни (по-моему, и он так считал в то время!) было участие Келдыша в космических исследованиях. В 1961 году после полета Юрия Гагарина академик М. В. Келдыш стал дважды Героем Социалистического Труда. Так был отмечен его великий вклад в рождение, становление и развитие отечественной космонавтики.

С 12 апреля 61-го его начали называть Теоретиком Космонавтики. Неофициально, конечно. Но никто больше на звание это не претендовал.

В архиве нашел любопытный документ. Это секретный доклад С. П. Королева «О программе исследования Луны». В нем Сергей Павлович довольно подробно рассказал обо всех этапах изучения естественного спутника Земли – от запуска первых аппаратов для исследования магнитного поля Луны, фотографирования ее обратной стороны, посадки на поверхность и до полета первого экипажа сначала вокруг Луны, а затем и высадки на нее. Главный конструктор выделил такие слова: «Рассмотрение методики этих исследований, устройства аппаратуры, вопросы ее отработки и т. д. будут предметом отдельного рассмотрения на специальной комиссии АН СССР под председательством академика М. В. Келдыша».

Начинался 1958 год. До полета первого человека в космос и до известного выступления президента США Дж. Кеннеди о начале лунного проекта было еще три года. Всего четыре месяца назад был запущен первый искусственный спутник Земли, а Главный космический конструктор С. П. Королев и его соратник и друг Теоретик Космонавтики М. В. Келдыш уже планируют полеты на Луну и планеты.

Мстислав Всеволодович поручает курировать эти работы своему помощнику Михаилу Марову. «Вы молоды и только начинаете свой путь в науке, – сказал тогда ему Келдыш, – а потому именно вам предстоит понять, что происходит вне Земли».

С той поры Михаил Яковлевич Маров «прикован» к иным мирам.

Мы знакомы более полувека, давно уже установились дружеские отношения, а потому Михаил Яковлевич предельно откровенен.

Нашу беседу академик начал так:

– Мы распахнули мир космоса для будущих поколений! Как ни пафосно это звучит, но это именно так… Более полувека своей жизни я посвятил совершенно увлекательной, удивительной области – космическим исследованиям. Это случилось вскоре после запуска первого искусственного спутника.

– То есть история космонавтики писалась на ваших глазах и при непосредственном вашем участии?

– Мне посчастливилось работать под руководством двух выдающихся людей – сначала Сергея Павловича Королева, а потом Мстислава Всеволодовича Келдыша. А в науке – это создание математических моделей для совершенно новых сред, как ни необычно это звучит.

– Что имеется в виду?

– Миры, которые нас окружают в космическом пространстве.

– Миры?

– Я не оговорился: именно миры, так как их в действительности оказалось намного больше, чем представлялось ранее. И именно это открывалось каждый раз, когда завершался очередной эксперимент в космосе. В основе тех моделей, которые я создавал и развивал, лежит великая наука – механика, которая помогла нашей цивилизации порвать земное притяжение и выйти на просторы Вселенной. Не случайно, что «она родилась из стремления объяснить мир», как сказал один из французских философов. Эти слова очень мне близки… Космос – это многодисциплинарная область знаний. И есть главные направления в его познании: как устроен окружающий нас мир, какова структура Вселенной, что представляет собой Солнечная система? Все это помогает понять место нашей Земли в космосе, что обусловило ее уникальность. Наконец, важно понять законы развития Вселенной, ее особенности.

– Это же бесконечность?!

– Безусловно. Но в том и состоит прелесть космических исследований и космологии, что за очередным открытием скрываются новые, возможно, еще более великие и значимые. То есть мы идем по дороге, и при достижении одного горизонта нам открывается следующий. И в этом радость познания. Мир космоса удивительно красив, необычен и своеобразен, а потому путешествие по нему вызывает всегда возвышенные эмоции.

– Так начнем же!

– Итак, ближний космос. 100 километров от поверхности Земли – это атмосфера. И раньше считалось, что оттуда начинается «пустое» пространство. Оказалось – все не так! Там – чрезвычайно интересная и очень сложная среда, которая заполнена достаточно разреженным газом, взаимодействующим с солнечным корпускулярным излучением. Естественно, что с началом космических исследований мы начали заниматься моделированием этой среды. Родилась аэрономия – новая область науки, возникшая вскоре после запуска первого искусственного спутника Земли. Мстислав Всеволодович Келдыш был инициатором ее создания.

У геологов Камчатки

– И тогда академик Вернов, опасаясь (впрочем, как и положено настоящему ученому!) обвинений в скоропалительности выводов, не заявил об открытии радиационных поясов Земли. И «право первой ночи» досталось американцам, не так ли?

– Подобное в космических исследованиях, к сожалению, случалось не единожды… Моделирование среды вокруг Земли – сложный процесс. Мне по рекомендации Келдыша приходилось им заниматься вплотную, и во многом в этой области мы оказались первопроходцами. Много интересных результатов было получено. К примеру, как известно, изменение давления и температуры у поверхности даже на ничтожную величину приводит к стихийным бедствиям, вызывает ураганы и смерчи. А на высотах в 300–400 километров ситуация иная – колебания достигают несколько порядков, что имеет жизненно важное значение для условий работы спутников Земли, а теперь и орбитальных станций. Конечно, солнечная активность является определяющим фактором. Солнце постоянно «работает» – вспышки, протуберанцы и иные возмущения идут непрерывно, что сразу же сказывается на околоземной и земной «жизни». Магнитное поле Земли защищает нас от «солнечного ветра» – потоков плазмы, выбрасываемых нашим дневным светилом. В общем, «космическая погода» вокруг Земли чрезвычайно сложная, она постоянно меняется, а потому ее требуется прогнозировать. Без этого запускать корабли и обеспечивать надежную работу спутников просто невозможно. Тщательное изучение околоземного пространства позволяет нам довольно точно прогнозировать «погоду» в космосе. Кстати, намного точнее, чем это делают метеорологи.

– Почему?

– Наверное, в частности, и потому, что к исследованию околоземного пространства не только были привлечены лучшие ученые мира, но и создавалась уникальная аппаратура для спутников и ракет. Получилось так, что атмосферу свою мы изучили хуже, чем ближний космос.

– Но сейчас интерес не к ближнему, а дальнему космосу, очень дальнему, не так ли?

Президент АН СССР и его соратники: слева направо – главный ученый секретарь Г. К. Скрябин, вице-президенты П. Н. Федосеев, В. А. Котельников, М. Д. Миллионщиков, А. П. Виноградов

– Очевидно, вы имеете в виду Вселенную, которая простирается от Земли на более чем десять миллиардов световых лет?

– Да.

– Но начинается она от Земли! Значит, ближний космос – часть ее. Разделение чисто условное. Галактики – это звездные скопления. Особенный интерес представляет область скопления галактик, которая находится от нас на расстоянии два миллиарда световых лет. Она хорошо видна с помощью телескопа «Хаббл». В этом скоплении несколько миллионов галактик, каждая из них состоит из миллиардов звезд – фантастика!

– Как это все представить?! На мой взгляд, невозможно…

– Но нужно… А всего во Вселенной порядка ста миллиардов галактик. Причем это всего около пяти процентов видимого вещества, а еще существуют так называемые темная материя и темная энергия. Все это очень трудно представить, а потому у астрофизиков воображение должно быть безграничным! Космические аппараты позволили «проникнуть» во Вселенную, то есть произвести измерения и наблюдения, всего на сто миллионов световых лет.

– И там попытаться разобраться с Большим взрывом, то есть рождением нашей Вселенной, первыми мгновениями ее жизни?

– Мне кажется, что теория Большого взрыва претерпевает сейчас изменения. Дело в том, что выход в космос позволяет совсем иначе смотреть на процессы, идущие там. На мой взгляд, большинство ответов на тайны происхождения Земли, планет и различных систем как раз скрыто в ближнем космосе. Кроме Земли, есть еще семь планет. К сожалению, Плутон теперь разжалован астрономами и отнесен к астероидам. Жаль, конечно, что мы лишились девятой планеты в Солнечной системе, но спорить с Астрономическим советом невозможно…

– Итак, восемь планет. Что они могут нам рассказать о прошлом?

– М. В. Келдыш интересовался именно планетными исследованиями. Он дружил с Георгием Николаевичем Бабакиным, поддерживал этого Главного конструктора, под руководством которого создавались межпланетные автоматические станции. Как известно, планеты делятся на земную группу и планеты-гиганты. Особое внимание в первой из них привлекают Венера и Марс. Они антиподы и рассматриваются как два предельных состояния эволюции Земли. Если мы будем безрассудно уничтожать атмосферу, океан и растительность, то в конце концов может превратить планету в марсианские пустыни. Венера – иной мир… Долгие годы она считалась «сестрой» Земли, мол, там схожие условия, только чуть пожарче… Однако эта планета оказалась иной. В результате космических исследований выяснилось, что там на поверхности гигантские температуры и давления, а атмосфера плотная и непрозрачная. Температура на поверхности около 500 градусов Цельсия – в таких условиях некоторые металлы плавятся, – а давление почти сто атмосфер – такое же, как в океане на километровой глубине. Да и к тому же на Венере весьма экзотические облака – они из капелек серной кислоты. Так что мир совсем, мягко говоря, неблагоприятный. Мы об этом ничего не знали, и только космические аппараты позволили нам проникнуть в мир Венеры и попытаться разобраться, что же там происходит.

– Это было удивление или растерянность?

– В 60–70-е годы мне пришлось довольно детально знакомиться с тем, что представляет собой Венера. Честно говоря, поначалу даже не верилось, что мы открыли столь своеобразный и непривычный мир. Было ощущение чего-то фантастического. Почти физически мы ощущали, как на парашюте идет спускаемый аппарат. Атмосфера состоит из углекислого газа, точнее – почти из углекислоты. Необычно! И это состояние переходило от одного аппарата к другому, по мере того как мы постепенно приближались к поверхности Венеры. И наконец – посадка! Первые фотографии – мы своими глазами увидели этот мир!

– Но и сама посадка была оригинальная?

– Сначала мы спускались на парашюте. Потом на высоте порядка 70 километров парашют отцеплялся. Спуск продолжался на так называемом аэродинамическом щитке. Надо было быстрее пройти горячую атмосферу, чтобы космический аппарат не успел перегреться и подольше поработал на поверхности. Почти два часа продолжался сеанс связи, а температура была, повторяю, 500 градусов и давление 100 атмосфер. Аппарат передал цветные фотографии, провел исследование породы, определил ее элементный состав… Президент Академии наук очень гордился этими работами, постоянно приводил в пример работу конструкторов и ученых. Да и процесс посадки на Венеру был настолько оригинален, что не мог не вызывать восхищения. Келдыш не скрывал своего восхищения происходящим – он ведь имел прямое отношение ко всем программам по изучению Венеры.

– Не могу не напомнить, что первая информация с поверхности Венеры удивила всех! Идет сообщение, что аппарат начал измерять породу. Вдруг оператор сообщает, что это чистое железо… Все в недоумении: что же там такое? Оказалось, что щуп упал точно на крышку телекамеры, которая отстрелилась сразу после посадки…

– Все случалось… Потом пошли штатные измерения, были получены уникальные данные. Посадка на поверхность Венеры, безусловно, стала одним из выдающихся достижений в космических исследованиях. Удалось создать модель планеты, объяснить, почему там высокие температуры и каким образом там создавался так называемый необратимый парниковый эффект. Поверхность планеты также оказалась весьма необычной. В частности, там немало действующих вулканов, что свидетельствует о бурной «подземной жизни» на планете. До сих пор достижения нашей науки по Венере не перекрыты, и именно данные, полученные с наших аппаратов, являются основополагающими.

Военные моряки подарили Келдышу пилотку и она напоминала ему о детской мечте покорять океаны…

– Чего нельзя сказать по Марсу?

– Да, там ситуация иная. Атмосфера разрежена. Средняя температура минус 50 градусов. Поверхность планеты очень интересная, таит в себе множество загадок, хотя и абсолютно безжизненная пустыня. У нее красноватый оттенок из-за большого количества окислов железа. Они образовались во время эволюции этой планеты. Мы знали о Марсе мало, пока не начались его исследования с помощью космических аппаратов. Одно из крупнейших достижений отечественной науки и техники – спуск аппарата в атмосфере Марса и посадка на его поверхность. Это было в 1971 году.

– Зачем же искать там жизнь, если ее нет?

– Принципиальный вопрос: всегда ли Марс был таким, каким мы наблюдаем его сегодня? Мы видим большое количество признаков того, что когда-то по Марсу шли большие потоки воды. Очевидно, произошла какая-то то ли климатическая, то ли геологическая катастрофа приблизительно три с половиной миллиарда лет назад. Естественно предположить, что на Марсе был древний океан, который исчез потом. Что же случилось? Мы создали модель, которая позволяет представить те события, которые произошли на Марсе. Там была мощная атмосфера, но она постепенно «ушла» в космическое пространство, и потому Марс превратился в ту планету, которую мы сегодня изучаем.

– А Земле подобное грозит?

– Чтобы сказать да или нет, и надо исследовать иные миры!

– В том числе и планеты-гиганты?

12 апреля 1961 года. До старта Юрия Гагарина два часа…

– Конечно. Там происходят интересные процессы, и их надо изучать. К примеру, наблюдаются циклоны, которые по размерам превышают нашу Землю в несколько десятков раз и живут они тысячи лет. Особый интерес представляют их спутники. Там есть вулканы, которые извергаются на высоту до 300 километров. А у одного спутника Юпитера под ледяным панцирем в несколько десятков километров предполагается наличие океана, причем достаточно теплого. А у Титана условия близкие к земным, по крайней мере некоторые ученые не исключают там и наличия жизни. Там идет круговорот метана – образуются облака из него, есть и океаны, в которых есть примеси углеводородов. В общем, там немало органики, что, возможно, напоминает ту ситуацию, что была на Земле на первом этапе ее развития.

– Все-таки мне жалко Плутон…

– Да, он был разжалован из семейства планет… Однако недавно мимо него пролетел американский космический аппарат и сфотографировал поверхность Плутона. Оказывается, она сложена из аммонийных соединений с примесью льда. Это очень интересно вне зависимости от того, считать Плутон планетой или крупным астероидом. Между Марсом и Юпитером их очень много. Счет идет на миллионы. Отдельные из них дрейфуют, сближаются с Землей, а потому представляют опасность для нас с вами. Астероидно-кометная опасность – это реальность, хотя еще недавно она считалась мифом. Космические исследования доказывают, что ее надо учитывать, чтобы обеспечить будущее нашей планеты и существование на ней цивилизации.

– Иначе нас ждет судьба динозавров?

– Они погибли после удара астероида, а потому нечто подобное может произойти и в будущем. Кстати, взрыв челябинского метеорита лишний раз подтверждает, что трагедия может прийти из космоса. Залог безопасности человечества – это освоение околоземного пространства и иных миров.

– Можно подумать, что именно развитие нашей цивилизации привело к тому, что 4 октября 57-го года был запущен первый спутник Земли, а 12 апреля 61-го года совершил свой полет Юрий Гагарин?

– Это так и есть! Начало космической эпохи человечества – это принципиально новый этап развития цивилизации, который расширяет наши возможности до бесконечности. Уже сегодня нам известно более тысячи экзопланет, где может развиваться жизнь, аналогичная нашей. Значит, стоит задача установить контакт с нашими соседями по Вселенной. Сегодня подобное хотя и представляется фантастикой, но оно может стать реальностью – такое в истории случалось не единожды. Так что фантазируйте!

– И это чувство подарил нам полет Гагарина?

– Безусловно! Один из астронавтов, побывавших в Звездном городке, сказал: «Гагарин всех нас позвал в космос». Он имел в виду только космонавтов и астронавтов, которых уже более пятисот. Однако я считаю, что к ним нужно присоединить тысячи, а точнее, миллионы людей, которых он вывел за собой на космические просторы. Я имею в виду тех, кто работал ради его полета. А в принципе – он вывел в космос все человечество! И в этом одна из граней полета Юрия Гагарина, о чем мы никогда не должны забывать. А также и о том, что рядом с ним были С. П. Королев и М. В. Келдыш, которые и открыли ему дорогу в космос.

С Сергеем Павловичем Королевым они были не только соратниками, но и близкими друзьями. Келдышу и Королеву обязана наша Родина тем, что мы запустили первый искусственный спутник Земли и первого человека в космос. Не будь этих двух людей, без сомнения, мы так и остались бы вторыми…

Впрочем, как это и случилось, когда одного из них не стало…

Из воспоминаний Н. Л. Тимофеевой:

«За несколько дней до операции Сергей Павлович приехал в академию. Он был грустный и просидел у президента очень долго. Когда вышел, немного посидел с нами и сказал, что ему предстоит операция. Чувствовалось, что это его очень тревожит. Через несколько дней он позвонил по телефону Мстиславу Всеволодовичу, но тот отсутствовал. Сергей Павлович попросил передать ему привет и сказать, что он уезжает в больницу, машина уже ждет.

Потом… Потом позвонил академик В. П. Мишин, находившийся в Кремлевке в день операции С. П. Королева, и тихо-тихо сказал: «С. П. умер». Это было страшно, в это не хотелось верить! Ведь только что он разговаривал с нами по телефону… Я написала записку Мстиславу Всеволодовичу, который проводил заседание в конференц-зале. Записку посмотрел и отложил. Я просто остолбенела: что это он? Продолжает вести заседание! Вдруг он опять взял записку, прочитал и просто рухнул на стул… Встал, остановил докладчика и прочел записку вслух. Все замерли. В зале было тихо-тихо. То, что они услышали, казалось неправдоподобным!»

Наверное, только М. В. Келдыш понимал в эти тяжкие дни, что судьба отечественной космонавтики теперь станет иной.

…Мне удается взять большое интервью у президента АН СССР. В нем впервые Мстислав Всеволодович рассказал о том, что было «за семью печатями». И в то же время он четко представил то будущее, которое открывают нам космонавтика и наука о космосе. Вот фрагмент интервью:

– За последнее время в нашей стране были запущены спутники и ракеты, с помощью которых проводились различные физические эксперименты в космосе. Как вы оцениваете результаты этих исследований?

– 4 октября 1957 года советская наука и техника открыли путь в космос. Вышел на орбиту первый в мире искусственный спутник Земли. Начался исторический этап – планомерное исследование космического пространства. Новой важной вехой на этом пути явились полеты советских ракет в сторону Луны, при помощи которых было произведено фотографирование обратной стороны Луны и доказано отсутствие у нее существенного магнитного поля.

Спутники Земли и автоматические межпланетные станции прочно вошли в арсенал технических средств для исследования космического пространства, а также планет Солнечной системы. Все это привело к появлению новой науки о космосе – космической физики.

В настоящее время получены важные сведения о структуре верхних слоев атмосферы, о зависимости плотности и давления атмосферы от деятельности Солнца. Была открыта так называемая ионизированная геокорона, простирающаяся на расстояние до 20 тысяч километров. В межпланетном пространстве впервые экспериментально зарегистрированы потоки корпускул, выбрасываемых Солнцем, получены данные о структуре магнитного поля Земли на расстоянии нескольких земных радиусов, построена планетарная карта распределения интенсивности космического излучения на высотах 220–300 километров, обнаружена область аномально высокой интенсивности излучений в районе Бразильской магнитной аномалии и многое другое.

В Киеве. Гостей принимает академик Б. Е. Патон

Одним из наиболее важных достижений в изучении околоземного космического пространства является открытие радиационных поясов Земли. Они оказались очень сложным образованием как по своей природе, так и по своему строению. До настоящего времени неизвестен механизм их возникновения. Целый комплекс сложных физических процессов, которым они обязаны своим существованием, требует постановки новых опытов, особенностью которых является проведение одновременных измерений в различных точках околоземного космического пространства.

Испытания ядерного оружия, в создании которого М. В. Келдыш принимал участие

Такая постановка задачи потребовала создания специальной космической системы, состоящей из нескольких спутников, выводимых на существенно разные орбиты. Космическая система «Электрон» является первой такой системой.

– Слова «спутники Земли», «космические ракеты» все чаще звучат в нашей жизни. С каждым днем их становится все больше. Что они дадут науке, нашей стране?

– Исследования на спутниках и космических ракетах открывают дальнейшие большие перспективы в изучении околоземного пространства, планет Солнечной системы и далеких глубин Вселенной. Создание спутников – астрономических обсерваторий позволит получить новые сведения о планетах, Солнце, звездах и туманностях, откроет новые возможности в астрофизике. Космические ракеты доставят автоматические научные станции на Луну и ближайшие планеты Солнечной системы и принесут новые сведения об их строении, физических свойствах. Открывается возможность изучения форм жизни в новых мирах.

Уже сейчас применение спутников открывает большие перспективы для народного хозяйства. По-иному будут решаться задачи прогноза погоды, состояния ионосферы, службы Солнца. Создание спутников-ретрансляторов и спутников связи приведет к коренному улучшению радио– и телевизионных передач на всем земном шаре. Это будут только первые шаги в этом направлении…

– А роль пилотируемого космоса?

– 12 апреля 1961 года на орбиту был выведен корабль «Восток», пилотируемый первым в мире летчиком-космонавтом Юрием Алексеевичем Гагариным. Продолжением подвига Ю. А. Гагарина явился суточный полет летчика-космонавта Г. С. Титова. П. Р. Попович и А. Г. Николаев, а затем В. Ф. Быковский и В. В. Терешкова-Николаева на космических кораблях «Восток» совершили первые в мире групповые полеты.

Космический корабль «Восход» существенно отличается от серии кораблей-спутников «Восток». Впервые космонавты совершали полеты без скафандров и без системы катапультирования. Для этого было необходимо обеспечить прежде всего герметичность корабля, ибо малейшее ее нарушение повлекло бы за собой гибель экипажа. Посадка корабля требовала надежности работы всех систем в момент приземления. Была также обеспечена возможность посадки корабля на воду, и приняты все необходимые меры по его непотопляемости. Для обеспечения надежности спуска корабля с орбиты была установлена вторая резервная тормозная установка.

Первый в мире коллективный полет космонавтов на корабле «Восход» открывает новую страницу в истории космонавтики. Значение этого полета чрезвычайно велико. Впервые ученый и врач могли лично проводить наблюдения и научные измерения непосредственно на борту корабля. Особенно это будет важно при дальнейших космических полетах, скажем, к Луне и планетам…

– Мстислав Всеволодович, а как вы оцениваете полет космического корабля «Восход-2», который пилотировали Павел Беляев и Алексей Леонов?

– Осуществление проведенного эксперимента по выходу человека в космос – одно из самых замечательных свершений на пути освоения космоса. Это событие знаменует собой начало качественно нового этапа в исследовании Вселенной. Теперь открываются новые грандиозные перспективы создания орбитальных станций, стыковки космических кораблей на орбите, проведения астрономических и геофизических исследований в космосе. В недалеком будущем на орбите вокруг Земли можно будет создать космический научно-исследовательский институт, в котором смогут работать ученые самых различных специальностей. Результаты, полученные при полете космического корабля «Восход-2», являются важнейшим шагом на пути осуществления полетов к Луне и другим небесным телам…

Полет на Байконур занимал несколько часов. На борту – ученые, специалисты, космонавты. Велись деловые разговоры, традиционно перераставшие в острые дискуссии. Зачастую находились желающие «расписать пульку». Келдыш был азартным игроком, но в преферанс играл в полете изредка. Чаще всего он доставал ученическую тетрадь и что-то писал в ней. Маршал В. Ф. Толубко, летавший на Байконур с М. В. Келдышем часто, однажды поинтересовался, чем именно занимается академик. Мстислав Всеволодович ответил: «Это расчет траекторий космических кораблей. Я не могу не тренировать свою память вычислениями. Это для меня очень нужно».

Идет подготовка к приземлению «Восхода-2». На связи с экипажем Юрий Гагарин. Вдруг приходит сообщение, что автоматическая система ориентации не сработала. Что делать?

На всякий случай отключили микрофон. Павел Беляев и Алексей Леонов не должны слышать, что происходит в Центре управления полетом, – зачем им лишнее волнение? После короткой дискуссии принимается решение: разрешить экипажу перейти на ручное управление.

Волнение нарастает, так как связи с экипажем нет.

Гагарин:

– «Алмаз», «Алмаз», как меня слышите?

Космос не отвечает.

– «Алмаз», на связи!

Молчание.

Королев вскакивает, кричит, обещает всех «уволить к чертовой матери»!

Гагарин что-то пытается сказать Королеву, но тот уже пошел вразнос.

Наступает зловещая тишина: что-то теперь будет?!

Раздается негромкий спокойный голос Келдыша:

– Юрий Алексеевич, включите микрофон. Они вас просто не слышат…

Ребята приглашали его в «Артек». Однажды он приехал к ним в гости

Связь восстановлена. Гагарин передает экипажу разрешение на ручной спуск.

Корабль вышел на нерасчетную орбиту. Нужны коррекции. Но сколько именно?

Главный конструктор академик В. П. Глушко приказывает баллистику все рассчитать на компьютере. Тот убегает с командного пункта.

Келдыш достает из кармана пачку папирос «Казбек», что-то пишет на ней. А вскоре говорит: «Двадцать коррекций».

Глушко молчит, никак не реагирует на слова президента академии.

Через полчаса прибегает баллистик.

– И сколько вы там насчитали? – спрашивает Глушко.

– Двадцать коррекций, Валентин Петрович! – бодро отвечает тот.

– При случае возьмете к себе на работу? – Келдыш улыбается.

Глушко реагирует моментально:

– Нет, ведь тогда придется лишиться всех компьютеров…

…К сожалению, границы секретности не позволяли говорить тогда о многом, и в первую очередь о людях, которые прокладывали пути в космос. Но поразительно, что Келдыш достаточно уверенно предсказывал будущее космонавтики, в том числе и полеты на Луну, и создание орбитальных станций, и появление мощных научно-исследовательских центров в космосе, в том числе и международных космических станций. Но в такой прозорливости ученого нет ничего сверхъестественного – просто гении умеют не только видеть будущее, но и приближать его.

Особое внимание президент Академии наук СССР уделял международному сотрудничеству. В науке вообще и космонавтике в частности.

…1975 год. У Мстислава Всеволодовича Келдыша всемирная слава и признание. Многие почитают за честь пожать ему руку. Теоретик Космонавтики – теперь уже его называют так открыто, а потому он всегда в центре внимания. Тем более что идет знаменитый советско-американский полет «Союза» и «Аполлона».

После старта двух кораблей посол США в Москве дает большой прием. Съезжается элита Москвы, ученые, конструкторы, космонавты и астронавты, деятели искусства, журналисты…

Веселье в разгаре. Танцы… Вдруг в зале появляется большая группа ученых и конструкторов. Первым идет Келдыш… Мы – Борис Егоров, его жена Наташа и я – от неожиданности прерываем беседу и с удивлением смотрим на Мстислава Всеволодовича. Он слегка навеселе, а потому улыбчив, весел – в общем, совсем иной, чем обычно… Знаю, что у него плохо с сосудами, но тем не менее Мстислав Всеволодович ведет себя так, будто ему только что исполнилось тридцать… Подходит к нам, здоровается и приглашает Наташу на танец. Почему-то подмигивает мне и просит: «Заговорите, пожалуйста, Бориса Борисовича, а я попытаюсь увлечь его жену…» И он закружился с Наташей в вальсе – молодой, красивый, импозантный… Это была самая красивая пара, и все ею залюбовались…

Когда вспоминают программу «Союз-Аполлон», я почему-то сразу же вижу эту сцену: зал приемов, музыка и летящая по паркету красивая пара – седой Теоретик Космонавтики и полуобнаженная актриса…

…Крохотный зал Центра дальней космической связи под Евпаторией. Большая комната, перегороженная пополам диваном. С той стороны пульты управления, за которыми сидят операторы, тощая фигура Георгия Николаевича Бабакина – Главного конструктора, мечущегося между пультами, и академик Келдыш, отдыхающий на диване. С этой стороны – вся остальная публика: члены Госкомиссии, журналисты.

Для Келдыша это была бессонная ночь, он вылетел из Москвы за полночь, а на рассвете (Венера – Утренняя звезда!) уже был в Центре дальней космической связи. Мне показалось, что Мстислав Всеволодович заснул…

Оператор сообщает данные о ходе полета аппарата в атмосфере Венеры – температура, давление, высота над поверхностью…

Бабакин мечется вдоль пультов…

Келдыш сидит с закрытыми глазами…

Напряжение страшное: все-таки впервые автоматический зонд пытается осуществить посадку на поверхность чужой планеты…

Наконец, приходит последнее сообщение, связь прерывается…

«Сели!» – радостно кричит Бабакин.

Зал взрывается аплодисментами…

Келдыш открывает глаза, говорит:

– Не будем торопиться. Мне кажется, до поверхности еще далеко – там совсем иные условия, чем мы представляем…

Но ликует не только этот зал, но и «Москва», где принимали данные о полете «Венеры», и голос Келдыша не услышан. Ему так и не удалось доказать наверху, что торопиться не следует, – официальное сообщение ТАСС объявило «об очередной победе в космосе – посадке на планету Венера»…

Через пару недель в кабинете Главного конструктора Г. Н. Бабакина шло совещание по итогам полета автоматической станции. Было уже ясно, что реальное принято за желаемое, а аппарат раздавлен во время спуска – давления на Венере совсем иные, чем представляли астрономы… Бабакин снял трубку «кремлевки» и набрал номер Келдыша. Он доложил о выводах их комиссии. В ответ услышал: «Я ни секунду в этом не сомневался… Порадовались немного, а теперь пора за работу – я верю, что вы посадите аппарат на поверхность!»

Б. Е. Патон и М. В. Келдыш встречают нобелевского лауреата Дж. Дж. Томсона, приехавшего на конференцию в Киев

И это вскоре случилось…

У меня в кабинете висит фотография межпланетной станции «Венера» с автографами Келдыша и Бабакина. Помню, они расписывались на ней с удовольствием…

Эти две истории не связаны между собой, да и случились они в разные годы.

Однако для меня у них есть общий стержень – это позиция президента Академии наук.

В обоих случаях М. В. Келдыш доказал не только свою принципиальность, но и мужество.

Власть в биологии Трофима Денисовича Лысенко беспредельная. Сначала его поддерживал сам Сталин, а следовательно, и весь партийно-государственный аппарат.

В 30-е мир науки, как и все общество, раскололся надвое.

С одной стороны – Николай Иванович Вавилов и его ученики. Среди них – молодой генетик Николай Дубинин, чье имя уже хорошо известно во всем научном мире.

По другую сторону – группа агронома Лысенко. В ней выделяется Презент – юрист по образованию, но провозгласивший себя философом и биологом. Он – идеолог, Лысенко – практик. Этот тандем начал рваться к вершинам научного сообщества.

Кстати, на первом этапе Презент всячески восхваляет Дубинина и его работы. Он надеется привлечь молодого профессора на свою сторону. А когда этого не случается, он становится его злейшим врагом.

На стороне Вавилова и его учеников – великая правда науки.

Группа Лысенко наверняка очень быстро исчезла бы в водовороте событий тех лет. Но случилось невероятное. Лысенко выступал на съезде колхозников-ударников. Как всегда, его речь пестрела лозунгами. Один из них – «Даешь перестройку сельского хозяйства на научных основах!». И вдруг в наступившей тишине прозвучал голос Сталина, присутствующего на съезде. «Браво, Лысенко!» – крикнул он.

И это «Браво, Лысенко!» определило судьбу нашей биологической науки на многие годы.

Перелом наступил, на мой взгляд, лишь в конце 50-х, когда один из ближайших соратников Лысенко, Нуждин, баллотировался в действительные члены Академии наук. Тогда против него единым фронтом выступили физики-ядерщики, а также молодой математик академик М. В. Келдыш. И первым прозвучал голос трижды Героя Социалистического Труда академика Андрея Дмитриевича Сахарова. Нуждина провалили. Это был первый удар по Лысенко. Тем не менее отечественные генетики по-прежнему работали под дамокловым мечом лысенковщины – одной из изощренных форм сталинизма.

Первой и главной жертвой стал Николай Иванович Вавилов. Его арест стал триумфом Лысенко и его бредовых теорий.

Вскоре были арестованы и другие крупные генетики.

В ворота сталинских лагерей выстроилась очередь из ученых. Нет сомнений, что в ней оказался бы и Николай Дубинин, но тут началась война, которая отбросила дискуссии в науке на задний план.

Но это была лишь отсрочка.

В августе 1948 года Сталин и Лысенко завершили разгром генетики, который они начали в канун войны.

Августовскую сессию ВАСХНИЛ открыл своим докладом «О положении в биологической науке» академик Лысенко. Уже в первых фразах своего доклада он дал понять, что получил добро от самого вождя.

Не имеет смысла пересказывать, какая вакханалия творилась в зале заседаний. Это был разгром генетики, торжество Невежества над Разумом. Пожалуй, впервые после мракобесия Средневековья и инквизиции столь масштабно уничтожались ученые. Нет, их не сжигали на кострах и не пытали физически, но моральное уничтожение было полным.

Приведу лишь два документа из сотен.

Первый я выбрал специально. И тому есть причина. Меня один из читателей обвинил в том, что я преувеличиваю роль Дубинина в нашей науке, мол, он не подвергался сильному остракизму на сессии ВАСХНИЛ. Этот человек написал мне длинное письмо, где доказывал свою правоту. Подпись меня удивила: автором письма был сын доктора биологических наук И. Е. Глущенко.

Неужели сын не знает, что говорил его отец на сессии ВАСХНИЛ?!

В таком случае напоминаю.

Из выступления доктора биологических наук И. Е. Глущенко:

«В чем смысл работ Дубинина? Чем он обогатил нашу советскую науку? Этот человек, которого давно провозгласили «вундеркиндом» (и, кажется, первым это сделал Кольцов), на протяжении многих лет является импортером самого отсталого, самого реакционного, что есть в зарубежной морганистике… В своих псевдонаучных работах о гене, как о центральной проблеме морганистской генетики, Дубинин приходит к чудовищному положению, а именно: «ген является базисом жизни…». В оправдание факта игнорирования Дубининым генетических работ академика Лысенко говорится, что нельзя требовать от Дубинина положительной оценки научных взглядов академика Лысенко, ибо Дубинин их не разделяет…»

Напрасно спустя полвека сын пытается защитить отца. Сессия ВАСХНИЛ 1948 года – это не только дискуссия о судьбе генетики и науки в целом, но прежде всего нравственное испытание ученых, всех вместе и каждого в отдельности. И лишь единицы выдержали его. Один из них – Николай Петрович Дубинин.

Из Постановления Президиума АН СССР:

«…3. Упразднить в Институте цитологии, гистологии и эмбриологии лабораторию цитогенетики, возглавляемую членом-корреспондентом Дубининым Н. П., как стоящую на антинаучных позициях и доказавшую в течение ряда лет свою бесплодность. Закрыть в том же институте лабораторию ботанической цитологии, как имеющую такое же неправильное и антинаучное направление…»

Пунктов в этом Постановлении было много, и каждый из них наносил смертельный удар по науке…

А теперь я хочу поговорить о другом. Сколько раз можно наступать на одни и те же грабли! Я имею в виду администрирование в науке. К сожалению, наша история знает множество примеров, когда власть и властители пытались «поправить науку», и каждый раз (исключений нет!) это приводило к катастрофам, трагедиям, отбрасывало общество на десятилетия назад. Тем не менее власть снова и снова пытается «учить ученых», она вынуждает их жить по чуждым для свободного творчества правилам. Нынче – ситуация аналогичная. То, что называется модным словечком «реформирование науки», не что иное, как очередная попытка надеть узду на ученых и науку, подчинить своим сиюминутным интересам. Безусловно, найдутся люди, причастные к научной среде, которые будут петь дифирамбы власти, верно служить ей. Но проку от этого не будет никому, как это и случилось в середине прошлого века.

Встреча с сибирскими учеными в Академгородке

Сессия ВАСХНИЛ 1948 года – это величайший позор нашей науки, а потому ее надо изучать и знать.

Сессия ВАСХНИЛ 1948 года – это великий подвиг ученых, которые выстояли в борьбе с мракобесием. И одним из первых среди стоиков мы называем Дубинина.

Выбора не было. Он хотел уехать в Якутию, подальше от московских склок и лысенковцев, но туда его не пустили. Самым главным для Лысенко и его приспешников было отстранить Дубинина от генетики, разлучить их.

И отчасти это удалось сделать на целых шесть лет.

Лесозащитные полосы. Считалось, что именно они спасут советское сельское хозяйство. И началось «великое преобразование природы»! Через всю страну протянулись полосы леса, который высаживался миллионами энтузиастов.

Но в этих полосах заводились насекомые, которые столь же интенсивно уничтожали деревья, как они и высаживались. Труд миллионов людей сводился на нет.

Леса могли защитить только птицы. И их изучением как раз и занялся по совету многих друзей Николай Петрович Дубинин.

О тех годах его воспоминания и стихи хранят восторженные строки. Тем более что Николай Петрович всю жизнь увлекался рыбалкой и охотой. И этим своим страстям он уделил одни из лучших своих стихов.

Поэтические строки в определенной степени отражают те чувства, которые испытывал Дубинин, проводя в тайге много месяцев в году.

Ну а как истинный ученый он и в этой области науки оставил яркий, незабываемый след.

Результаты его исследований опубликованы в двух монографиях – «Птицы нижней части долины реки Урал», вышедшей в 1953 году, и «Птицы лесов долины Урала», появившейся в 1956 году.

Каждый уважающий себя орнитолог не может не изучать эти труды, потому что ныне они стали классикой. Как и все, что вышло из-под пера Дубинина.

Но не следует представлять эти шесть лет, отданные орнитологии и экспедициям по Уралу, как «отдых от генетики», как некий отпуск, предоставленный судьбой. Сам Николай Петрович считал, что эти годы жизни он мог бы использовать более творчески, плодотворней. Есть в его стихах такая строфа:

И далее:

Мне кажется, эти строки точнее передают ощущения ученого, оторванного от своей науки.

Впрочем, ни на минуту он не прекращает борьбы за нее!

Об этом свидетельствуют и заседания Общего собрания Академии наук СССР.

Из воспоминаний Дубинина:

«Ежегодно на отчетном годовом Общем собрании Академии наук в 1949–1954 гг. главный ученый секретарь Академии наук Александр Васильевич Топчиев напоминал, что Академия наук ждет от академика Шмальгаузена и члена-корреспондента АН СССР Дубинина самокритики. Они должны признать свои заблуждения, разоружиться и стать на рельсы «передовой» мичуринско-лысенковской биологии. Эти призывы не попадали в печатный текст доклада Топчиева. Я сидел в большом зале Дома ученых на улице Кропоткина, слушал эти слова и знал, что наступит время, когда эти слова исчезнут из устного отчетного доклада».

Но Дубинин не только ждал – он действовал!

Множество писем отправил он в ЦК партии и Совет Министров, доказывая, что положение в биологической науке катастрофическое, что возрождение генетики – дело государственной важности.

Испытания ядерного оружия поставили вопрос о радиационной медицине и биологии.

Появление биологического оружия показывало, что теории Лысенко годятся лишь для политической трескотни.

Выход в космос рождал новые направления в науке – космическую биологию и медицину.

Лысенко и его последователи были беспомощными перед новыми реалиями XX века.

Кульминацией борьбы стало «Письмо трехсот», организованное директором Института ботаники Павлом Александровичем Барановым и Николаем Петровичем Дубининым. Их подписи стояли под сопроводительной запиской в ЦК партии. Это был своеобразный протест и одновременно вызов всей партийной номенклатуре, которая по-прежнему поддерживала Лысенко.

В восьмидесятых годах я работал редактором «Правды» по науке. Мне удалось опубликовать это «Письмо трехсот», написанное в 1955 году, только в январе 1989 года. До этой поры оно несло гриф «Совершенно секретно».

Игнорировать мнение биологов уже было нельзя, но тем не менее пришедший к власти Никита Сергеевич Хрущев поддерживал Лысенко, и переубедить его никому не удавалось. Даже дочери Раде, которая по образованию была биологом. Руководителям страны, будь то Сталин или Хрущев, хотелось быстрее добиться продовольственного изобилия, быстрее построить коммунизм. Именно это им и обещал академик Лысенко. Его же оппоненты утверждали, что быстрого успеха не может быть. Естественно, что не очень образованные руководители страны целиком полагались на Лысенко, тем самым обрекая наше сельское хозяйство и биологическую науку на прозябание.

Но, к счастью, в науке были и настоящие ученые.

Они не прекращали борьбы за истинную генетику.

В 1956 году в Академии наук была создана Лаборатория радиационной генетики. Это был своеобразный подарок к 50-летию Николая Петровича Дубинина.

Мне посчастливилось быть на ужине, который устроил Дубинин дома сразу после присуждения ему Ленинской премии. Одним из инициаторов этого был президент Академии наук М. В. Келдыш. Он считал, что эту высшую награду Родины Дубинин заслужил.

Дома у Николая Петровича собрались близкие друзья, те, с которыми он прошел самыми трудными дорогами жизни.

К этому времени вышла наша книга «Нить жизни», и я уже многое знал о той борьбе, что вели эти люди за истинную науку.

Так случилось, но в тот вечер все вспоминали не далекое прошлое, а только что минувшие события. Это были рассказы о последнем этапе борьбы за генетику.

За столом был и директор Института цитологии и генетики Сибирского отделения Академии наук Д. К. Беляев. Именно ему передал свой институт в Новосибирске Дубинин.

Как всегда случалось в жизни Николая Петровича, и на этот раз судьба преподнесла ему горький подарок.

Первый генетический институт после сессии ВАСХНИЛ 48-го года должен был появиться в Новосибирске в 1957 году. Академик Лаврентьев пригласил на должность директора-организатора института Дубинина.

По зову Дубинина в Новосибирск потянулись генетики из всех уголков страны: еще бы, представилась уникальная возможность заниматься настоящей наукой!

Из стенограммы Общего собрания СО АН СССР:

«В план научных исследований по биологическим наукам, о которых доложил чл. – корр. АН СССР Н. П. Дубинин, включено 20 проблем в составе 101 темы. В качестве важнейших будут разрабатываться проблемы цитологии и генетики, включающие установление физических и химических основ наследственности организмов, а также методы управления наследственностью, вопросы генетики и цитологии рака. В области экспериментальной биологии и медицины планируется изучение в широком биологическом аспекте регенерации сердечно-сосудистой системы человека. Будет продолжено изучение богатой флоры и фауны Сибири и Дальнего Востока».

Казалось бы, путь в будущее открыт – дерзай и работай!

Но был Никита Сергеевич Хрущев. Его взгляды четко делились на «черное» и «белое». Вне зависимости от того, чего это касалось – ядерного оружия или авиации, ракет или науки. Конечно же, он мнил себя выдающимся знатоком сельскохозяйственной науки. Его правой рукой был, к сожалению, академик Лысенко. Именно его точку зрения в июне 1959 года и высказал на Пленуме ЦК КПСС Хрущев. Он сказал, в частности:

«Замечательное дело делает академик Лаврентьев, который вместе с другими учеными выехал в Новосибирск, где сейчас создается новый научный центр. Академика Лаврентьева я много лет знаю, это хороший ученый.

Нам надо проявить заботу о том, чтобы в новые научные центры подбирались люди, способные двигать вперед науку, оказывать своим трудом необходимую помощь производству. Это не всегда учитывается. Известно, например, что в Новосибирске строится Институт цитологии и генетики, директором которого назначен биолог Дубинин, являющийся противником мичуринской теории. Работы этого ученого принесли очень мало пользы науке и практике. Если Дубинин чем-либо и известен, так это своими статьями и выступлениями против теоретических положений и практических рекомендаций академика Лысенко…»

Для Дубинина повторился 1948 год. Следом за Сталиным против него выступил Хрущев.

И вновь Дубинин поднял брошенную ему перчатку! Он направил письмо Хрущеву, где четко и последовательно показал все его заблуждения. Естественно, письмо Никите Сергеевичу не понравилось, и он потребовал от Академии наук, чтобы Дубинин был отстранен от руководства институтом.

Дубинин сам решил, что в данном случае лучше пожертвовать личным положением, но спасти институт. Он передал руководство им своему другу и соратнику.

В 1967 году, когда Хрущева уже не было во власти, а Лысенко был окончательно развенчан, академик Николай Петрович Дубинин был награжден орденом Ленина. Так был отмечен его труд по созданию Института цитологии и генетики в Сибирском научном центре.

25 декабря 1964 года, всего через два месяца после снятия Хрущева. Президент Академии наук М. В. Келдыш считал, что академии надлежит исправить собственную ошибку. В Постановлении «О развитии в Академии наук СССР научно-производственных работ в области генетики» говорится:

«Считать целесообразным организовать на базе Лаборатории радиационной генетики Института биологической физики АН СССР Институт общей генетики АН СССР…»

Весной 1966 года Институт генетики АН СССР, возглавляемый Лысенко, был упразднен.

Институт общей генетики под руководством академика Дубинина начал свою работу.

1964 год. Хрущев еще у власти, но мы в «Комсомолке», а следом и «Литературка» опубликовали несколько статей, рассказывающих об успехах экспериментальной генетики.

Борьба с Т. Д. Лысенко предстоит жесткая, и единственная опора в ней – М. В. Келдыш в Академии наук… Вообще-то противников у Лысенко много, но они в основном среди физиков, до которых Трофим Денисович не смог добраться даже во времена Сталина – их «спасла» атомная бомба, которую они сделали… Надо было нанести неожиданный удар, и ваш покорный слуга (опять-таки по молодости!) подготовил реплику о том, что в журнале «Агробиология» постоянно хвалится лишь один Лысенко, и это тем более странно, так как он является главным редактором. Заметка, казалось бы, простенькая, небольшая, но она вызвала настоящий бум и в ЦК партии, и в Академии наук, и среди генетиков.

На шахте «Октябрьская» в Донецке

Это была настоящая сенсация! И, вдохновленный разрастающимся скандалом, я тут же встретился с опальным Николаем Петровичем Дубининым и написал большой очерк о нем, о его борьбе с Лысенко и Презентом, о сессии ВАСХНИЛ 1948 года.

Главный редактор «Комсомолки» попросил меня показать очерк президенту академии, мол, давайте немного подстрахуемся.

Мстислав Всеволодович очерк прочитал, но советовал не печатать. «Мы сами разберемся в академии, – сказал он, – тут помощь журналистов не нужна…»

Через два дня очерк о Дубинине был напечатан в газете…

Келдыш при очередной нашей встрече заметил: «Хорошо, что у вас есть собственное мнение. Так и поступайте в будущем!»

Много ли найдется людей, способных так оценить происшедшее?!

После торжественного вручения Демидовских премий 2013 года – их получили академики Ю. А. Ершов, К. Н. Трубецкой и А. С. Спирин – мы решили отметить это событие в узком кругу. Встретились на ужине. Получилось дружеское застолье, где каждый поднятый бокал вина становился своеобразным стартом для воспоминаний и размышлений. Передать подробно нашу беседу невозможно, так как она была многогранна и велась непринужденно.

Но хочу выделить один эпизод.

Александр Сергеевич Спирин, перечисляя наших общих знакомых, вспомнил о Келдыше. Он сказал:

– Мстислав Всеволодович принадлежал к числу людей, общение с которыми никогда не забывается и составляет одно из основных наполнений нашей жизни.

Я тотчас же с ним согласился, так как мне посчастливилось общаться с академиком Келдышем.

Потом Спирин долго рассказывал о своей первой встрече с президентом Академии наук СССР, о том, как он знакомил его с молекулярной генетикой, о создании Института белка, о внимании, которое оказывал великий ученый развитию биологии. Понятно, что воспоминания академика Спирина для меня были особо важными и интересными. Однако записать их я не мог – напоминаю, беседа за ужином была дружеская, и у нас не было ни званий, ни профессий – именно так бывает в подобных ситуациях…

Однако спустя несколько месяцев судьба вновь улыбнулась мне: я познакомился с воспоминаниями о М. В. Келдыше. В них я встретил знакомые слова и эпизоды… Итак, слово академику А. С. Спирину:

«Решающий шаг в повороте нашей биологии к современной в начале 60-х был сделан благодаря М. В. Келдышу. Всем известно, что у новой биологии в то время были серьезные противники. Заботой о науке, и особенно о биологической науке, в нашей стране был продиктован ряд шагов, которые М. В. Келдыш предпринял для нормализации положения, для противодействия лысенковской лженауке, для поощрения генетики, биохимии и других современных экспериментальных направлений… И. М. Гельфанд привез меня однажды в Институт прикладной математики, где мне пришлось прочитать М. В. Келдышу в его директорском кабинете популярную лекцию по молекулярной биологии. Затем последовал еще ряд лекций и бесед на научные темы. Мы были вдвоем: я был профессором, а он был студентом. Так продолжалось несколько недель. Удивительно! И надо было видеть, как человек интересуется. Это был не просто интерес к знаниям… А глаза его! Ни один портрет не отражает живых глаз его, глаз, в которых всегда был сосредоточен интерес и колоссальный внутренний заряд ума, интеллигентности и темперамента. Вот тогда меня и поразили впервые неподдельность, искренность интереса Мстислава Всеволодовича к науке совсем даже не его профиля, его умение сразу проникать вглубь и схватывать суть…

Институт белка и создан был, и развивался как детище М. В. Келдыша. Его роль в оснащении института первоклассным оборудованием, в довольно быстром возведении большого институтского здания, в установлении целого ряда прямых и доброжелательных контактов с руководителями аппарата Президиума АН СССР, в создании благоприятного отношения к институту со стороны всего руководства академии неоценима. Много значило для института и постоянное личное внимание к нему со стороны президента. Я не побоюсь сказать, что Институт белка в Пущине – самый «келдышевский» из наших биологических институтов…

Я представляю, каких сил ему стоило скрывать (но уберечь их в себе) эти яркие человеческие черты ради того, чтобы сохранить Академию наук. Каких сил ему стоило то, что тогда началось, когда нужно было подписывать письма Ф. Хэндлеру против американской академии, когда нужно было делать определенные шаги против А. Д. Сахарова. Я понимаю, что это было безумно трудно, и думаю, что такой человек, руководивший академией в то время, был абсолютно несопоставим с режимом, который существовал в конце 70-х годов. Поэтому я думаю, что он действительно – фигура трагическая. И тем не менее я считаю, что той жертвой, которую он нам принес, он сделал благо для нас – академия выстояла!»

Конечно же, сражение за нормализацию положения в отечественной биологии М. В. Келдыш выиграл. Он был последователен, настойчив и непримирим. При всей своей внешней мягкости, казалось бы, уступчивости он всегда добивался своего, шел упорно вперед, если понимал, что это нужно науке, а следовательно, и стране.

Именно при Келдыше значение науки, ее авторитет и стремительное развитие практически по всем направлениям в стране выросли поистине до космических высот. Однажды президент РАН академик Ю. С. Осипов сказал: «Это был золотой век отечественной науки», и, безусловно, он прав.

Из воспоминаний Н. Л. Тимофеевой:

«Знакомясь с научными учреждениями, Мстислав Всеволодович посетил многие города нашей большой страны. Его можно было встретить в Ташкенте, Алма-Ате, Баку, Ереване, Тбилиси, на Дальнем Востоке, на Камчатке, в Новосибирске, Томске, Киеве, Донецке, Сыктывкаре, Петрозаводске, Мурманске, в Крыму, в Сибири, на Северном Кавказе и в других местах. Где бы он ни был, он был неутомим. Я помню, как Лев Андреевич Арцимович после поездки с Мстиславом Всеволодовичем в Зеленчук (Карачаево-Черкесия), где строилась Специальная астрофизическая обсерватория, рассказывал, что за ним никто не мог угнаться (а ведь у него болели ноги). На стройке он так стремительно взлетал на леса, что спутники за ним не поспевали. Он был гостем угольных шахт, летал на вертолете над кратерами вулканов Камчатки, встречался с моряками и плавал на кораблях Северного флота. Я уж не говорю о космодроме. Это его особая привязанность».

Особое внимание академик Келдыш уделял развитию науки за Уралом. Через три месяца после своего избрания президентом академии он приехал в Новосибирск. Там отмечался юбилей его учителя и друга академика Лаврентьева. На торжественном заседании Келдыш, в частности, сказал:

«Когда работа по созданию Сибирского научного городка будет доведена до конца, мы получим образцовое научное учреждение, громадный комбинат науки, который призван не только поднимать науку в Сибири, не только содействовать росту производительных сил Сибири, но и сыграть выдающуюся роль в развитии всей советской науки».

Так сказал президент Академии наук, но не только сказал, но приложил немало сил, чтобы наука во всех уголках страны развивалась стремительно. Он определял точки роста ее, поддерживал талантливых людей, где бы они ни работали! Весьма показательна история создания научного центра на Дальнем Востоке. Николай Алексеевич Шило – легендарный открыватель золотых приисков на Колыме – рассказал мне о том, какую роль сыграли два человека – Келдыш и Лаврентьев – в его судьбе и судьбе всей науки на Дальнем Востоке. Я спросил у него:

– Колыма – это золото, лагеря, рабский труд… Именно такое впечатление остается, когда слышишь это слово. Вы работали там много лет, открыли ряд месторождений, но неужели жизнь там изменилась, когда на Колыму пришла большая наука?

– Безусловно! Родилась идея создать в Магадане академический институт в составе Сибирского отделения Академии наук СССР. К нам в Магадан зачастили высокие гости, да и в Москве принимали меня с большим интересом. Кстати, состоялась встреча и с Н. С. Хрущевым. Но он разочаровал меня: очень спокойно отнесся к развитию науки на Колыме. К счастью, президентом Академии наук стал академик М. В. Келдыш. Он начал активно поддерживать нас. Делать это было нелегко, так как по-прежнему наши исследования носили гриф «Секретно». Но академик Келдыш старался, чтобы наука в дальних краях расширялась. Я был избран членом-корреспондентом АН СССР, меня направляли на разные международные конгрессы и конференции. Все это давало возможность не только устанавливать контакты с зарубежными коллегами, но и знакомить их с достижениями нашей геологической науки. А нам было что показать и рассказать!

– Насколько мне известно, активное участие в становлении института принимал и академик Лаврентьев?

На Кунашире. Вскоре после этой поездки на Дальнем Востоке появится новый научный центр

– Он приехал к нам в конце 1965 года. Вместе с ним академик Г. И. Марчук и другие. Морозы стояли страшные – до 60 градусов. Но это не помешало ученым из Новосибирска побывать во многих местах. Слетали и на Чукотку, и на оловянный рудник Валькумей. Появилась записка «О поездке сотрудников Сибирского отделения АН СССР в северо-восточные районы страны». Она была направлена в правительство. В этом документе предлагались кардинальные меры по освоению этих районов страны, развитию здесь энергетики и промышленности. В частности, шла речь о строительстве ряда атомных станций. Но построена была лишь одна – Билибинская АЭС. Пришло время встречать нам делегацию Академии наук СССР во главе с М. В. Келдышем. Он побывал не только в Магадане и на Чукотке, но и на Камчатке, Сахалине, в Приморском крае. Речь шла о создании Дальневосточного научного центра, и президент академии изучал его возможности.

– Тогда речь с вами не шла о его руководстве?

– В составе делегации был Андрей Капица – сын известного ученого. Он и стал первым председателем центра. А Мстислав Всеволодович на заседании президиума академии делился своими впечатлениями о поездке. Мне рассказывали, что он особо выделил работу нашего института в Магадане. Узнать об этом было, конечно же, приятно. А затем я убедился, что Келдыш меня поддерживает: я был избран академиком. Бесспорно, высокая оценка моей работы президентом академии сыграла свою роль.

Однако в судьбе президента АН СССР не все складывалось гладко. И, конечно же, главной головной болью для него стала ситуация, которая сложилась вокруг академика Сахарова.

Власть и Сахаров схлестнулись в бескомпромиссной схватке.

Зима 1970-го запомнилась оттепелями. Снег лежал почерневший, тяжелый, а оттого казалось, что он никогда не растает…

Из окна приемной Президента АН СССР видна круглая чаша для цветов огромного газона (почему-то мне всегда казалось, что это неработающий фонтан, оставшийся еще с екатерининских времен), пустынная площадь и одинокая фигурка человека, который прохаживается вокруг замерзшего «фонтана»…

Это Андрей Дмитриевич Сахаров…

Идут в газеты письма с требованием «наказать» Сахарова, кое-где проходят даже митинги против него… Да и в академии немало тех, кто выступает против ученого… В общем, в ЦК требуют (Суслов?), чтобы Андрея Дмитриевича вывели из состава членов академии…

Такого в истории Академии наук не было, и пока единственная опора для Сахарова – это Келдыш. Он не только всегда уважал Сахарова, но и поддерживал его – они хорошо узнали друг друга еще по работе над атомной проблемой (эх, как тогда они были молоды!).

Как же защитить Сахарова?

И тут представляется случай…

Келдыш рекомендует ознакомиться с последней работой академика П. Л. Капицы, который получил в своей лаборатории «плазменный шнур». Он утверждает, что это и есть основа будущего термоядерного реактора.

Председателем комиссии по проверке работы Капицы Мстислав Всеволодович назначает Сахарова.

Тот с энтузиазмом выполняет поручение президента. Всего несколько страниц заключения: нет, это не термоядерная реакция, но Капица сделал большое открытие…

Петр Леонидович с гордостью показывает нам с Ярославом Головановым этот документ. Потом с хитринкой говорит: «А почему бы вам не написать в «Комсомолке» об этом?» Он прекрасно знает, что в любой газете крепко-накрепко запрещено даже упоминать фамилию Сахаров. Заметив наше смущение, Петр Леонидович добавляет: «Но надо обязательно посоветоваться с Келдышем…»

М. В. Келдыш в мантии почетного доктора университета Дели

Президент сразу же оценил и поддержал идею о подготовке такого материала. Ярослав сделал репортаж из лаборатории Капицы, а я встретился с Андреем Дмитриевичем и взял у него интервью, которое назвал «Холодная плазма». Юрий Рост сделал хорошие снимки. Я привез Сахарову готовый материал, он внимательно просмотрел его, сделал необходимые поправки и завизировал.

– Убежден, что это интервью не напечатают, – заметил он.

Я попытался его убедить в обратном, но, видимо, интуиция и знание действительности у него были гораздо глубже, потому что события начали развиваться стремительно…

От «стукача» (тайные сотрудники КГБ работали и у нас) ушла информация, что в «Комсомолке» готовится к публикации интервью с Сахаровым. «Стукач» был законспирирован хорошо: мы так и не смогли его вычислить… Слух об интервью тут же дошел до Суслова, и он распорядился «примерно наказать виновных, снять с работы и исключить из партии за политическую близорукость»… Я мгновенно ощутил образовавшуюся пустоту… Единственная надежда – Келдыш… Он внимательно выслушал мой рассказ о том, что происходило в обоих ЦК – партии и комсомола, какие решения готовятся, что их осталось лишь «проштамповать» на ближайшем секретариате ЦК…

«Придется идти ко мне помощником, – вдруг сказал Мстислав Всеволодович, – возьму, даже если будете беспартийным… А сейчас подождите в приемной…»

Я понял, что при мне он не хочет разговаривать по телефону… С кем? Я мог только догадываться…

Дальний Восток. На палубе военного корабля…

Он вышел из кабинета минут через пятнадцать. Очень взволнованный – лицо красное, губы дрожали…

– Печатать интервью нельзя, – сказал он, – но вы можете не беспокоиться, ведь вы работали по моей просьбе…

Я попытался возразить, но Келдыш уже не слушал – он ехал в ЦК партии…

Гораздо позже я узнал, что Мстислав Всеволодович пытался доказать Суслову, что печатать интервью с Сахаровым надо, это поможет и Андрею Дмитриевичу, и Академии наук, более того – стране… Но слишком велика была ненависть у Суслова и его окружения к Андрею Дмитриевичу, для них он был опаснее, чем все «акулы империализма», вместе взятые…

А референт Келдыша Наталья Леонидовна регулярно звонила и спрашивала: «Мстислав Всеволодович интересуется: у тебя все нормально? С тобой ничего не сделали?» И было в этих вопросах нечто щемящее и трогательное: президент академии не верил в порядочность тех, кто наверху, – а вдруг не сдержат своего слова и расправятся с журналистом?! Он прекрасно понимал, что только его защита способна отвести беду от человека.

Я знаю, что было множество людей, которых защищал и спасал Мстислав Всеволодович Келдыш, а потому память о великом ученом и человеке для всех нас священна…

Мне кажется, о нем очень точно сказал академик Ю. А. Осипьян:

«Он был особенный человек. Эта аура исключительности окружала его всегда, где бы он ни находился. Мстислав Всеволодович был человеком очень умным, остроумным и мог расположить любого – и мужчину, и женщину – к тому, чтобы к нему относились с вниманием и почтением. Я помню, например, один случай, когда был День космонавтики, который отмечался в Центральном театре Советской армии. Перед тем как выйти в президиум заседания, все собирались в специальной комнате. Там присутствовали космонавты, ученые, представители промышленности, государственные и политические деятели. Мстислав Всеволодович тогда уже был болен и чувствовал себя очень плохо. Я стоял недалеко, и это было видно по выражению его лица: он, стиснув зубы, пережидал приступ болей, стоял один, немного в стороне, ни с кем не общаясь. В этот момент открывалась дверь, и шумно вошли руководители государства и члены правительства. Первым с улыбкой шел Леонид Ильич Брежнев. Они увидели Мстислава Всеволодовича (хотя он ни на кого не смотрел), и сразу же атмосфера как-то изменилась. Каждый очень предупредительно, с вниманием подошел к нему, пожал руку и, отводя глаза, отошел в сторону. Было видно, что в данный момент, в данном собрании Келдыш есть самый главный и самый значительный человек. Много раз я наблюдал похожие ситуации, и всегда это ощущение значительности личности присутствовало и не вызывало сомнений».

Холодная война касалась каждого. И, пожалуй, не было в стране ученого, который так или иначе не принимал, в ней участие. Келдыш, конечно же, оказался в самом центре событий – от его таланта и труда во многом зависела безопасность страны. Это понимали все, кто с ним работал.

Сначала авиация, а потом ядерное оружие и ракетная техника – именно в этих областях проходил фронт холодной войны. А следовательно, через конструкторские бюро и научно-исследовательские институты, что составляли в те годы основу Академии наук.

Два события в жизни Мстислава Всеволодовича Келдыша заслуживают особого внимания.

Первое – это создание «Бури».

Второе – совещание по ракетно-ядерному оружию в Крыму.

И в обоих случаях решающее слово оставалось за Келдышем.

Рождение «Бури» вполне может послужить сюжетом как для детективного романа, так и для объемного трагического повествования, в котором любовь и кровь.

Если выбирать первый вариант, то до нынешнего дня остается неясным, почему одно из величайших достижений отечественной науки и техники было уничтожено. От него остались лишь фотографии и воспоминания немногочисленных участников проекта.

Второй же вариант предусматривает такой накал страстей, что потребуется мастерство классика, чтобы передать их. А потому остановимся лишь на некоторых деталях.

М. В. Келдыш становится во главе НИИ-1 – легендарного исследовательского центра, где зарождалась отечественная ракетная техника. И сразу же определяет новые задачи для его сотрудников: не «обслуживать» конструкторские бюро, а определять стратегические задачи развития новой техники. Уже в 1947 году он обосновывает идею создания межконтинентальной крылатой ракеты.

Макет «Бури» в музее предприятия. (фото предоставлено «Музей ФГУП „НПО им. С. А. Лавочкина“»)

В НИИ-1 создается современная экспериментальная база. Исследования ученых помогают конструкторам ракет и новых самолетов создавать принципиально новые образцы военной техники. Что греха таить, в те годы начала холодной войны именно от вооружения зависела судьба страны. Еще не было ядерных боеголовок и ракет, способных доставлять их через океан до другого материка, но Келдыш и его соратники прекрасно понимали, что именно ядерно-ракетному щиту предстоит обеспечивать в будущем мир на планете.

Один из успешных стартов «Бури». (фото предоставлены «Музей ФГУП „НПО им. С. А. Лавочкина“»)

Но надо было найти пути создания такого щита!

С. П. Королев занимался баллистическими ракетами, и исследовательский центр Келдыша обеспечивал его «наукой».

Но было еще одно направление, которое, по расчетам Келдыша и его сотрудников, тоже было весьма перспективным. Это крылатые ракеты.

С академиком Н. Г. Басовым

По Постановлению правительства координацию научно-исследовательских работ было поручено осуществлять НИИ-1.

Предполагалось, что две ракеты – «Буря» и «Буран» – будут создаваться в авиационных КБ.

Крылатая «Буря» досталась С. А. Лавочкину, а «Буран» – В. М. Мясищеву. К сожалению, работы по «Бурану» были прекращены уже через пару лет – не хватало средств, а перспективы развития этого направления были неясны. К «Бурану» ученые и конструкторы вернутся через четверть века, и его триумфальный космический полет докажет всему миру, что хорошие научные и инженерные решения не умирают…

А у «Бури» судьба окажется совсем другой. Не менее драматичной, но все же иной, потому что «Буря» начнет летать.

Выглядела она весьма необычно: в центре ракета, а по бокам – ускорители. Стартовала «Буря» вертикально со специального лафета. Затем она начинала горизонтальный полет на высоте около 25 километров, достигала заданной точки, снижалась до высоты 8 километров, сбрасывался головной конус, и ядерный заряд уходил к цели. Скорость полета «Бури» в три с лишним раза превышала скорость звука.

Ничего подобного в мире не было. Американцы попытались создать крылатую ракету, но вскоре все работы прекратили, посчитав, что невозможно преодолеть технические трудности.

Первый пуск «Бури» (она значилась под кодом «350») состоялся 1 сентября 1957 года. Ракета взорвалась через несколько секунд неподалеку от стартового стола.

Второй пуск – авария на 31-й секунде полета третий, – на 63-й, четвертый – на 81-й.

Затем еще три неудачных пуска…

И лишь девятая машина 28 декабря 1958 года совершила расчетный полет. Потом столь же удачным был 11-й старт. Дальность полета составила 1760 километров, а скорость 3500 километров в час.

Затем на «Буре» появилась астронавигационная система наведения.

2 декабря 1959 года ракета пролетела 4000 километров и полностью выполнила программу полета.

5 февраля 1960 года вышло Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР о прекращении работ по проекту «Буря». Н. С. Хрущев посчитал, что вполне достаточно тех баллистических межконтинентальных ракет, которые создаются в КБ С. П. Королева, М. К. Янгеля и В. Н. Челомея.

Оставалось еще пять экземпляров «Бури», а потому испытания крылатой ракеты были продолжены. 16 декабря 1960 года состоялся последний пуск.

Максимальная дальность полета «Бури» составила 6500 километров. Американцы, которые внимательно следили за испытаниями машины, называют ее до нынешнего дня «самолет-пуля». Они до сих пор не могут понять, почему эти работы были прекращены.

М. В. Келдыш и С. А. Лавочкин попытались доказать руководству страны, что следует продолжить работы по проекту, так как очень много новых технологий и изобретений уже получено – ведь ученые вторглись в принципиально новую область техники, но денег в стране катастрофически не хватало, а С. П. Королев со своими ракетами вышел в лидеры. И это был единственный, пожалуй, верный выход.

Конечно же, Мстислав Всеволодович переживал, что проект «Буря», которому он отдал десять лет своей жизни, был закрыт. Однако он прекрасно знал финансовые возможности страны, технический уровень промышленности и ее возможности. Будучи президентом Академии наук, он не раз принимал жесткие, подчас непопулярные решения. Однажды он даже повздорил со своим близким другом Сергеем Павловичем Королевым. Тот создавал сверхмощную ракету Н-1, считал, что другие носители не нужны. Другой Главный конструктор, В. Н. Челомей, предложил свой вариант тяжелого носителя. Келдыш поддержал его, на что Королев, конечно же, обиделся, мол, зачем помогать конкуренту?! Но Мстислав Всеволодович интересы страны всегда ставил выше амбиций любых главных конструкторов и академиков. Он умел прогнозировать будущее. Его решение о помощи Челомею до нынешнего дня весьма актуально: «Протоны», которые стартуют сегодня и выводят на орбиты тяжелые грузы, как раз те самые ракеты, которые создавались в 60-е годы в КБ В. Н. Челомея. А заветная мечта Королева об Н-1 так и погибла в четырех аварийных пусках этой ракетной махины…

Новое испытание для М. В. Келдыша наступило в начале 70-х годов, когда Л. И. Брежнев назначил его председателем правительственной комиссии, которой предстояло определить «ракетное будущее» страны.

С академиком А. П. Александровым на XXV съезде КПСС

28 августа 1969 года неподалеку от Ялты, на бывшей даче Сталина, состоялось заседание Совета обороны СССР. Два главных конструктора – В. Н. Челомей и М. К. Янгель предлагали концепции развития боевых ракетных комплексов. Этот день историки постараются описать как можно подробнее, но участники совещания в Крыму не станут подробно рассказывать о случившемся – и спустя годы государственные секреты того времени останутся секретами.

Мне удалось восстановить события тех дней.

Ситуация становилась критической, так как американцы начали наращивать свой ядерный потенциал и создавать системы противоракетной обороны. Баланс сил нарушался стремительно. Что можно противопоставить этому?

– Казалось бы, Мстислав Всеволодович Келдыш держал нейтралитет, – рассказывал мне дважды Герой Социалистического Труда академик Владимир Федорович Уткин. – Вел он себя так, потому что был председателем комиссии. Шла борьба между Челомеем и Янгелем. С одной стороны были Челомей, Сергеев, Кузнецов, Бармин, два министра – Афанасьев и Гречко. А с нашей – Бочков, наземщик, Мозжорин – директор ЦНИИМАШа, Тюлин – заместитель министра, Устинов – секретарь ЦК, Смирнов, Пилюгин, Глушко и я.

– Из-за чего шла война?

– Мы считали, что в шахту Челомея можно поставить более легкую машину, но с большими энергетическими ресурсами. Причем требовалась лишь минимальная доработка благодаря «минометному старту» и другим техническим решениям. Челомей же считал, что шахту нужно разбирать и повышать ее защищенность за счет увеличения наружного диаметра. Объем работ в этом случае значительно увеличивался… Но главное в этом споре было то, что мы считали: надо обеспечить надежный ответный удар, неприемлемый для вероятного противника. И прежде всего за счет упрочнения шахт. Но это лишь один пример. Шел разговор о пороге защиты шахт, о замене одних комплексов на другие, по сути – о принципиальном развитии боевой ракетной техники. Нужно было спрогнозировать ситуацию в мире и отношения между двумя странами в будущем, а соответственно, и роль боевой техники, ее возможности. То был необычайно важный разговор о судьбах обороны страны, ее гибкости и адекватности. Надо было определить, как защищать свои ракеты, как преодолевать противоракетную оборону американцев. Все это – принципиальные проблемы, так что от победы в «гражданской войне» зависело очень многое. Только гарантированный ответный удар соответствовал доктрине сдерживания.

Два сотрудника «Южмаша» – В. Андреев и С. Конюхов (впоследствии он стал Генеральным конструктором) довольно подробно восстановили картину того заседания Совета обороны:

«Первым докладывал В. Н. Челомей. В сером элегантном костюме, загоревший, он, как всегда, выглядел респектабельно. Очень хорошо поставленная речь, не засоренная словами-паразитами, безупречная дикция. Говорил красиво (не зря недоброжелатели за глаза называли его «краснобаем»), спокойно и даже самоуверенно, лишь изредка обращаясь за советом к справке, которую держал в руке… Доклад был построен на сравнении своей концепции с предложениями М. К. Янгеля. Основная идея вырисовывалась в виде тезиса: надо иметь на вооружении большое количество достаточно простых в эксплуатации дешевых ракет. Для этого следует построить соответствующее количество простых шахт. Выход из шахты предполагалось осуществлять только по газодинамической схеме. Ракеты должны были оснащаться недорогими аналоговыми системами управления… Если по нам ударят, обосновывал свою позицию В. Н. Челомей, то мы ответим мощью всех ракет сразу. Ведь очевидно, что ни при каком попадании вывести из строя огромное количество шахт не представляется вероятным. С массированным же ответным ударом не в состоянии справиться никакая противоракетная оборона… Дешевле, проще и быстрее – это были главные козыри…

Несмотря на то что В. Н. Челомей мог рассказывать убедительно, увлекать слушателей, выступление его оставило неоднозначное впечатление. Слишком все было расплывчато. Трудно было представить, как эту армаду ракет – по мысли докладчика, порядка пяти тысяч – можно было изготовить. А сколько нужно самого различного оборудования и персонала для их обслуживания?

Выступление В. Н. Челомея продолжалось около полутора часов. Затем был небольшой перерыв, и слово было предоставлено М. К. Янгелю.

Внешне он заметно проигрывал своему конкуренту. Сильно похудевший, с явно обозначившейся сутулостью. Добротный темно-серого цвета костюм, как заметил один из присутствующих, висел, будто на сухой осине. Пиджак расстегнут, галстук приспущен. Все это и придавало внешнему виду докладчика что-то напоминавшее «петушиный вид» человека, поставившего все на свой последний бой. Но стоило ему произнести лишь первую фразу: «Наш взгляд на развитие ракетной техники совершенно другой», – как Михаил Кузьмич сразу преобразился. Перед Советом обороны и участниками заседания был совершенно другой – одухотворенный, решительный и уверенный в силе своих идей человек, с открытым забралом принимавший брошенный вызов. Доклад, как всегда, предельно четкий, без лишних слов, конкретно-доказательный и убедительный. Со свойственным природным артистизмом умело пользуясь жестикуляцией, меняя по ходу темп и тональность речи, расставлял акценты в изложении своего видения путей развития ракетной техники. Чувствовалось, что все положения концепции четко расположены по полкам памяти.

Янгель обосновывал три проблемы: создание новых ракет, более мощных и более точных защита пусковых установок, в том числе и существующих, с минимальными затратами средств; готовность ракетного комплекса к нанесению ответного удара.

Он убедительно доказал, что надо иметь разделяющиеся боеголовки. На борт необходимо ставить вычислительные машины, то есть делать автономные системы управления. Необходимо повысить точность попадания, чтобы в зоне сто на двести километров обеспечить уничтожение до десяти целей. Ну а свои пусковые установки необходимо обезопасить от воздействия ударной волны… В частности, Янгель предлагал блокировать пуск ракет после ядерного нападения противника на 120 секунд, до тех пор пока атмосфера не стабилизируется. А для этого необходима автономность ракетного комплекса. Причем «со всех направлений» – как от удара противника, так и от диверсий. И наконец, самое главное, что предложил Главный конструктор КБ «Южное», – ампулизация ракет. То есть на десять лет ракета «запечатывается» в заправленном состоянии в шахте и лишь периодически контролируется.

Я спросил академика Уткина:

– Это правда, что Келдыш сразу же поддержал Янгеля?

– Да. И не только на том совете в Крыму. Когда не стало Михаила Кузьмича и я возглавил КБ «Южное», Мстислав Всеволодович активно помогал нам. Во многом благодаря его поддержке мы и создали СС-18, ту самую тяжелую ракету, которую американцы называли «Сатаной».

– Почему они так ее не любят?

– Это очень мощное и грозное оружие…

Постепенно болезнь сосудов давала о себе знать. Порой приступы становились невыносимыми. Он начал прихрамывать. Боли в ноге не уходили. И тогда Келдыш решил обратиться к академику Льву Пирузяну, который прекрасно знал ситуацию в медицине. Президент академии поддерживал Пирузяна, так как тот выдвигал весьма оригинальные идеи, подчас даже фантастические, но неизменно очень важные для развития биологии. Келдыш любил «нестандартных» ученых, и Пирузян, конечно же, относился именно к таким.

Я расспрашивал Льва Ароновича о том, каким образом он пытался помочь Келдышу:

– Я замечал, что благожелательность Келдыша к какому-то ученому обязательно вызывала зависть, мол, Келдыш открывает зеленый свет ему, а не другим. Впрочем, любовь великих людей всегда вызывает ненависть бесталанных…

– Да, президент помогал мне, точнее, той области биологии, которую я развивал. Келдыш – это золотой век академии, он в основе всей нашей науки, ее исторических достижений. И не только в космосе и ядерной физике, о чем широко известно, но и практически во всех отраслях современной науки. Келдыш был энциклопедистом, мыслителем и гениальным человеком. Без него не было бы той науки, которой мы еще продолжаем гордиться.

– Насколько я знаю, он был вам близок.

– Однажды Семенов мне говорит: «Позвони Мстиславу Всеволодовичу, он хочет с тобой поговорить». Я позвонил. Он тогда лежал в больнице. Он сказал, что у него такое-то заболевание, нужна операция, очень сложная. А потому не могу ли я выяснить, в какой клинике мира, где делают подобные операции, наименьшая смертность.

– Когда это было?

Академик А. В. Покровский

– В 70-м году… Понятно, что разговор у нас был конфиденциальный. И еще он попросил, чтобы я порекомендовал ему врача, который здесь наблюдал бы за ним и сопровождал бы его лечение. Я сказал ему, что он находится на «высоком уровне», а потому любого, кого я предложу, «там» не поддержат. Я знаю очень талантливого человека, умницу, но у него собственная точка зрения, и она не совпадает с позицией 4-го управления Минздрава. Я назвал имя Анатолия Владимировича Покровского. Келдыш попросил познакомить с ним. Такая встреча вскоре состоялась. При разговоре я не присутствовал, так как существует врачебная этика. Покровский и Келдыш поняли друг друга, и Мстислав Всеволодович полностью доверял профессору Покровскому. Это ведь медицинский талантище. Он очень скромный. Его результаты не уступают достижениям Дебейки, хотя об этом не очень знают в нашей стране. В мире Анатолий Владимирович известен гораздо больше. Вот так, к сожалению, у нас бывает: своими достижениями и своими учеными пренебрегаем, а смотрим больше на Запад.

– Согласен. Я имел счастье познакомиться с академиком Покровским, он меня оперировал – проще говоря, спас жизнь!

– Я сообщил также Келдышу, что нулевая смертность у Дебейки. Келдыш поехал в Америку, побывал в клинике профессора. Дебейки приехал в Москву. После операции по просьбе Келдыша нам с Покровским накрыли стол в «Арарате», где мы и отметили удачную операцию президента Академии наук. Я был молодой, а потому выпил много – уж больно хороший коньяк был…

– Какой?

– «Двин»…

Операция была проведена в Институте сердечно-сосудистой хирургии имени А. Н. Бакулева. Ассистировал американскому профессору А. В. Покровский.

Потом он еще долгие годы будет опекать Келдыша.

Дебейки отказался от гонорара за операцию. Он попросил передать благодарность правительству СССР за ту честь, которую ему оказали, доверив оперировать М. В. Келдыша. «Это ученый, который принадлежит не только России, но и всему миру», – сказал он.

Много лет спустя профессор Майкл Дебейки прилетит в Москву, чтобы наблюдать за операцией Б. Н. Ельцина. Его вмешательства не потребуется, но гонорар ему будет выплачен. Он не откажется…

Недавно мне довелось лежать в отделении сосудистой хирургии, которым руководит академик Анатолий Владимирович Покровский.

В канун операции мы долго с ним беседовали. Рассказал он и о «своем главном пациенте». Я спросил у него:

– Известно, что пациентов самых разных у вас было великое множество. Кто особенно запомнился?

– Конечно же, Мстислав Всеволодович Келдыш, президент Академии наук СССР. История с ним была достаточно интересная. Мне позвонила его референт Наталья Леонидовна и сказала, что Келдыш хотел бы со мной встретиться. Я приехал к нему в Президиум академии. Честно говоря, не очень помню, о чем шел разговор. Он был довольно короткий, касался общих проблем. Уехал. Так и не понял поначалу, почему он меня позвал. А дело в том, что я в то время уже консультировал в Кремлевской больнице. Благодаря Евгению Ивановичу Чазову, который не боялся привлекать в консультанты молодых специалистов. Меня многократно приглашали, и я уже был в Кремлевке своим. Следующая встреча с Мстиславом Всеволодовичем состоялась уже в больнице. Он практически не спал многие месяцы, и его попытались лечить консервативно. Все перепробовали – по-моему, даже иглоукалывание. Но ему ничего не помогало.

– У него было сужение сосудов?

– Да, и очень большое. Оно начиналось еще в животе и захватывало ноги. Редкое заболевание. Он долго не склонялся к операции, но потом стало ясно, что иного не дано. Знаю, что было специальное решение Политбюро, на котором предлагали послать лечить его за границу. Позже я узнал, что во время пребывания в Америке он слетал на один день в Хьюстон, где посмотрел, как лечит Дебейки. Вернулся и попросил своих сотрудников провести математический подсчет, где надежнее всего лечиться – здесь или там. В этом необычном деле участвовал академик Пирузян, он мне и рассказал подробно об этой истории. Как они считали, не знаю, но получилось так, что лучшие результаты у нас в клинике. Потом в кабинете Бориса Васильевича Петровского – он был и академиком, и министром – состоялся консилиум. Лечащий врач Келдыша доложил ситуацию. Началось обсуждение. Вокруг сидят академики, лишь у вашего покорного слуги нет столь высоких званий. Петровский говорит, что Келдыш категорически отказался делать операцию за границей, но он готов ее сделать здесь. Где? Борис Васильевич говорит, что лучшие условия в кремлевке и нужно оперировать там. Молчание. Тогда слово беру я. Говорю, что условия в кремлевке лучше, но оперировать его нужно там, где операции на сосудах идут ежедневно, то есть у нас в клинике.

– И что же?

– Борис Васильевич Петровский вдруг резко прервал консилиум, ничего не сказал…

– Ему надо было переговорить с Келдышем?

– Конечно. Вскоре Мстислав Всеволодович оказался в палате по соседству с моим кабинетом. Операцию провел Дебейки. У Келдыша был тяжелейший послеоперационный период. Не со стороны сосудов, а из-за желудка. Он беспрекословно выполнял все пожелания врачей. Никаких капризов! Он был идеальный больной.

– Полностью доверял врачам?

– Да. К сожалению, у людей такого плана не всегда это бывает…

– А потом вы с ним общались?

– Много раз встречались. У нас добрые отношения сложились…

…Однако Келдыш чувствовал себя все хуже и хуже. Ему уже тяжело было выполнять сложные обязанности президента академии. И он решил оставить этот пост. Его долго уговаривали, мол, соратники и коллеги будут помогать, но Келдыш уже принял решение…

Оперирует А. В. Покровский

Он предложил на свое место двух близких ему людей, которых он бесконечно уважал. Это были академики Б. Е. Патон и А. П. Александров.

В ЦК партии склонялись к тому, чтобы президентом стал Патон. Однако Борис Евгеньевич категорически отказался, а когда М. А. Суслов попытался надавить на него, сказал: «На такой пост насильно не назначают…» Он также поддержал кандидатуру Анатолия Петровича Александрова. И этот выбор оправдал себя.

Он очень редко давал интервью. Мол, не любил журналистов – утверждают некоторые. Но это не так: просто у него не было времени даже на свою любимую науку – математику. Но однажды он все-таки обратился к молодым, и это стало его своеобразным завещанием потомкам. Он сказал так:

«Продвижение в науке невозможно без преодоления трудностей. Наука требует героизма. Но это как раз то, чего ищет молодость, то, в чем она видит счастье.

Она несет с собой уверенность, что сумеет вписать новые страницы в книгу истории. И это прекрасно. Наука открывает необозримое поле деятельности, и никогда нельзя будет сказать, что все уже открыто, что окончательно решены все проблемы.

Работа художника Ю. М. Егорова нравилась М. В. Келдышу. Портрет находится в Президиуме РАН

Такого огромного значения для всей жизни людей, как сейчас, наука никогда еще не имела. Идет непрекращающийся интенсивный процесс изменения жизни человечества под влиянием тех грандиозных достижений, каких добивается наука. Процесс этот нарастает, как вал.

На наших глазах неузнаваемо изменилась жизнь на земле. Планета как бы стала теснее, меньше. И человечество смогло осознать себя именно как человечество в целом. Это изменение внесено новыми достижениями науки, теми принципиальными вехами в ее развитии, свидетелями которых мы были.

Например, изобретение самолета имело последствия более важные, чем только создание нового вида транспорта. Точно так же общечеловеческое значение радио превосходит его чисто техническое применение. Мощные средства связи и средства сообщения открывают широчайшие возможности коммуникаций в масштабе всей планеты.

Еще важное направление деятельности людей науки – живая природа. Жизнь чрезвычайно сложна и разнообразна. Вместе с тем надо помнить, что все в природе соединено тончайшими связями. И поэтому исследование природы должно идти комплексно, так, чтобы не нарушать этих связей; надо постигать природу, не разрушая ее, а сохраняя и улучшая.

Наука вселяет в нас оптимизм.

Надо видеть в науке силу, которая преобразует мир».

Мстислав Всеволодович ушел из жизни внезапно, неожиданно для всех. Случилось это в закрытом гараже на даче.

Появилась версия, что Келдыш покончил с собой, мол, он специально завел двигатель автомобиля и закрыл двери, чтобы отравиться угарным газом. Ни подтвердить, ни опровергнуть эту версию никто не может…

«Вечером (это была пятница) раздался телефонный звонок, – вспоминала Н. Л. Тимофеева. – Звонил Мстислав Всеволодович. Разговор был грустным по тону и непохожим на прежние: он очень мягко спросил о житье (раньше такого не бывало), спросил, все ли депутатские дела мы сделали. Ответила, что все сделано, кроме двух дел, но они очень легкие и я сама с ними справлюсь. Спросил об Анатолии Петровиче, о каких-то академических делах… Положив трубку, я почувствовала то ли тревогу, то ли грусть… Смерть Мстислава Всеволодовича потрясла меня, да что меня – всех…»

Я спросил об уходе Келдыша и академика Покровского. Он ответил уклончиво:

– Его очень изматывала болезнь. В последние месяцы он практически не спал, еле держался на ногах. Мне показалось, что он измучен жизнью… А ведь очень светлый человек был, ну я уже не говорю о его гениальности.

Памятная доска на здании ИПМ имени М. В. Келдыша

К сожалению, в нынешних школьных учебниках я не нашел даже упоминания о М. В. Келдыше.

В Москве есть площадь, носящая его имя, но памятника великому ученому нет. Пока и не слышал, что к юбилею он появится.

В Риге, где родился М. В. Келдыш, бюст был установлен. Как Герою Социалистического Труда, удостоенному этого звания дважды, а потом и трижды. Но не знаю, сохранился ли он в наше неспокойное время…

Впрочем, гении не нуждаются в почитании, память о них нужна нам, живущим, и тем, кто придет нам на смену. Когда рвется ниточка памяти, протянутая из прошлого в будущее, нация деградирует и погибает. Помним ли мы об этом?!

1962–2016

«Мстислав Всеволодович был обаятельнейшим человеком, веселым, интересным. Встречи и общение с ним всегда обогащали людей.

Мстислав Всеволодович принадлежал к группе тех советских ученых, на которых пала и большая честь, и большой труд по защите нашей страны во время Отечественной войны. Еще в довоенный период Мстислав Всеволодович выполнил большое количество работ в области математики и механики, в области аэродинамики, гидродинамики, выполнил целый ряд работ, сыгравших очень существенную роль в создании новой тогда для нашей страны скоростной авиации. Им были решены сложнейшие задачи по предотвращению флаттера – неожиданной вибрации оперения самолета, в результате которой самолет почти немедленно разрушался. Им были решены вопросы неустойчивости вращающегося переднего колеса трехколесного шасси самолета – так называемая проблема шимми. Он выяснил особенности вибрации несущих плоскостей самолета, дополнительные подъемные силы, с этим связанные, и т. д. Он первым учел сжимаемость воздуха при изучении обтекания крыла самолета и влияние этой сжимаемости на характеристики крыла.

Многочисленные работы Мстислава Всеволодовича в области авиации привели к тому, что уже в начале войны наша авиация вышла на передовые технические позиции и отлично себя показала во время Отечественной войны.

10 февраля 1981 года А. П. Александров вручил первую Золотую медаль имени М. В. Келдыша Г. И. Марчуку. Так «встретились» три последних президента Академии наук СССР

В 1949 г. Советский Союз показал, что у нас создано ядерное оружие и что мы можем противостоять таким образом переводу холодной войны в настоящую горячую войну. В это время наша страна была окружена со всех сторон авиационными базами, и без создания ядерного оружия не было шанса достаточно энергично противостоять военному нажиму Запада. Тогда Сергей Павлович Королев, Мстислав Всеволодович Келдыш и Игорь Васильевич Курчатов в конечном счете пришли к технически совершенно новому решению, не имевшему прецедента в мире, – к созданию ракетно-ядерного оружия. Создание ракетно-ядерного оружия в тот момент дало, как потом было названо, ядерный щит нашей Родины. Это привело к тому, что стало бессмысленным говорить о развязывании войны против Советского Союза, когда ясно, что каждый, кто на это попытается отважиться, прежде всего сам пострадает, как говорят военные, с непоправимыми последствиями.

В этих совместных работах Мстислав Всеволодович сыграл очень большую роль благодаря тому, что он, с его необычайной квалификацией математика и механика, развил новейшие методы расчетов и привел соответствующую область оборонной науки в современное состояние.

Космическая тематика увлекла Мстислава Всеволодовича. Он был, как писали в тогдашних газетах, главным научным руководителем – Теоретиком Космонавтики. Он и Главный конструктор С. П. Королев начали энергично развивать космическую технику нашей страны. Здесь был достигнут поразительный успех: созданы первые спутники, организован первый полет человека в космическое пространство. Было продемонстрировано, насколько сложные задачи могут решать наши ученые, наши инженеры, когда страна нуждается, до зарезу нуждается в решении этих задач.

Мстислав Всеволодович был обаятельнейшим человеком, веселым, интересным. Встреча с ним всегда обогащала людей.

Мне очень повезло, что пришлось довольно много взаимодействовать с Мстиславом Всеволодовичем. Это оставило большой след в моей душе, как, вероятно, и в душах всех, кто с ним общался».

«Мстислав Всеволодович был замечательным математиком. И приходится удивляться, что в те далекие годы, когда он в основном занимался самыми абстрактными проблемами математики – теории функций и т. д., – он нащупал, нашел такую область математики, которая уже требовала внимания ученых и фундаментальной науки и без которой в общем-то теперь немыслимо развитие целой отрасли не только дифференциальных уравнений, но и других ветвей математики. Я имею в виду теорию несамосопряженных операторов. Первые замечательные теоремы, теперь уже классические, были сформулированы и доказаны Мстиславом Всеволодовичем. Затем это взяли на вооружение его ученики, а через некоторое время убедились, что задачи во всех проблемах аэродинамики, гидродинамики, механики, теории климата требуют привлечения теории несамосопряженных операторов.

Мы глубоко чтим заслуги Мстислава Всеволодовича как выдающегося математика. Конечно, его активная работа на посту президента Академии наук в течение 14 лет сказалась на том, что некоторые математические вопросы, которые были в заделе у Мстислава Всеволодовича, не получили развития лично у него. Но большая школа его учеников, коллег, товарищей продвинула вперед математические знания в этих направлениях. Отделение математики Академии наук всегда высоко ценило математические труды Мстислава Всеволодовича. Его знают в математике как первоклассного теоретика, заложившего основы новых направлений в этой науке.

Мстислав Всеволодович был избран президентом Академии наук в очень трудное время. Появились две государственные проблемы, от решения которых зависела жизнь нашей страны: это – атомная энергия, атомный щит, и вторая – освоение космического пространства. Я думаю, что если говорить о роли Мстислава Всеволодовича в науке и о влиянии его на авторитет Академии наук, то нужно вспомнить именно эти две большие проблемы. Они, конечно же, создали славу нашей академии как такому отряду ученых, который способен, если нужно, сконцентрировать свои силы и решить любую задачу.

Я хочу вспомнить одну историю. В 1972 г. Национальная академия наук США в лице президента Ф. Хендлера пригласила М. В. Келдыша и наших академиков познакомиться с лучшими центрами Соединенных Штатов Америки. Это был первый официальный визит нашей академии в Америку, поэтому ему придавалось большое значение. В этой группе вместе с президентом М. В. Келдышем были академики А. М. Прохоров, Ю. А. Овчинников, И. М. Макаров, я и С. Г. Корнеев, начальник иностранного отдела АН СССР, который помогал нам продвигать протокольные вопросы и очень многое сделал. В то время когда мы приехали в США, было опубликовано сообщение, что Нобелевский комитет Швеции присвоил премии по биологии, кажется, трем иностранным ученым. Мстислав Всеволодович опечалился. Настроение его резко упало, и он спросил Юрия Анатольевича: «В чем дело? Вы знаете этих лауреатов?» – «Конечно, мы работаем с ними вместе». – «Почему же они получили Нобелевские премии и почему наши ученые не были удостоены? Узнайте, пожалуйста. Ведь мы сейчас много средств вкладываем в молекулярную биологию, и генетика уже поднялась с колен в ряде институтов Академии наук. В чем дело?»

Мемориальный кабинет-музей М. В. Келдыша

Через некоторое время Ю. А. Овчинников докладывает, что он переговорил с американскими учеными и результат таков. Идеи, за которые получены Нобелевские премии, были высказаны одновременно нашими учеными. Но, во-первых, у американцев разрешение приборов в экспериментах на порядок выше, поэтому число экспериментов сокращено в 10 раз. А во-вторых, у них результаты обрабатываются на компьютерах в течение одной недели, а мы их обрабатываем в течение полугода.

Этим, во-первых, было подтверждено высокое реноме советской науки, а во-вторых, было понятно, что мы отстаем из-за отсутствия хороших приборов и компьютеров. Он интересовался, какими потенциальными и материальными ресурсами обладаем мы и какими – США. Оказалось, что фактическое соотношение этих ресурсов 1 к 7. Такова была реальность. Ясно, что нашей академии нужна значительно большая материальная поддержка со стороны государства, чем она имеет. Но общество таких денег академии не выделяло. Общество еще до этого не дозрело. Мстислав Всеволодович был очень озабочен тем, что фактически ничего не может сделать для академии, чтобы она заняла достойное место в нашем обществе и в мировой науке. И его непопулярное в то время решение оставить пост президента во многом, я думаю, было обусловлено этим обстоятельством наряду с тяжелой болезнью, которая все время подтачивала его силы и сильно ослабила его потенциал».

«Известно, что с именем М. В. Келдыша связано становление современной вычислительной математики. Когда прогресс науки и техники поставил перед математикой трудные задачи, потребовалось создание новых методов и средств численных расчетов. В первые послевоенные годы перед страной встали новые жизненно важные проблемы, связанные с созданием ядерного оружия и ракетной техники. Работа по математическому обеспечению этих проблем возглавил Мстислав Всеволодович Келдыш.

Развитые им идеи и методы предопределили развитие отечественной вычислительной математики. Как известно, возглавляемый Мстиславом Всеволодовичем Келдышем коллектив в Математическом институте, располагавшем менее совершенной вычислительной техникой, чем, например, американские ученые, благодаря эффективным, поистине виртуозным вычислительным методам смог успешно выполнить поставленные задачи, связанные с решением сложнейших научно-технических проблем.

После запуска первого искусственного спутника началось планомерное освоение космического пространства. Под руководством М. В. Келдыша Межведомственный научно-технический совет по космическим исследованиям, включавший ведущих ученых и конструкторов, сформулировал концепцию и стратегию космических исследований. Благодаря принципиальности, последовательности и настойчивости Мстислава Всеволодовича программа космических исследований успешно выполнялась.

Отечественная наука и техника в этот период добилась выдающихся успехов в исследованиях Луны и планет с помощью автоматических космических аппаратов, в развитии пилотируемых полетов в космос, в создании орбитальных станций, в использовании космической техники и космонавтики для решения прикладных задач, и в том числе задач, направленных на удовлетворение нужд народного хозяйства.

В эпохальных достижениях отечественной науки и техники, знаменовавших начало космической эры человечества, прежде всего в создании первого искусственного спутника Земли, в осуществлении первого в мире полета человека – Юрия Гагарина – в космос, огромная заслуга принадлежит М. В. Келдышу, признанному Теоретику Космонавтики.

М. В. Келдыш придавал большое значение укреплению связи науки с производством, практическому использованию результатов фундаментальных исследований. Многие помнят его полемику с академиком Л. А. Арцимовичем о задачах Академии наук. На реплику Льва Андреевича, что академия не должна быть «каретой скорой научно-технической помощи», Мстислав Всеволодович ответил, что академия не должна быть и «монастырем чистой науки».

На всех постах ему приходилось принимать трудные решения по острым вопросам не только научного, но и общественно-политического характера. Занимая высокие посты в науке, в государстве, он не был механическим проводником официального курса. По острым вопросам организации науки, оценки событий, судьбы людей он стремился сам разобраться в существе вопросов и занимал взвешенную позицию. Главным критерием оценки событий и поступков людей были для него интересы страны, интересы народа. Инвариантом его деятельности, если можно так сказать, был патриотизм в лучшем смысле этого слова».

«Говорят, лучше, полнее всего узнается человек тогда, когда работаешь с ним, когда вместе, а еще лучше под его руководством и влиянием делаешь какое-то трудное и важное для тебя дело. Видимо, так и есть. Во всяком случае, замечательный президент Академии наук СССР Мстислав Всеволодович Келдыш прежде всего раскрылся для меня, когда приезжал на Украину, чтобы узнать нашу работу, увидеть наших людей, чтобы покритиковать нас и, конечно, чтобы помочь.

Из того огромного массива информации, с которым неизбежно сталкиваешься в институтах, Келдыш быстро отсеивал все несущественное, но весьма заинтересованно входил в мельчайшие детали действительно новых исследований. Он немедленно обнаруживал дефекты (если они были) в выводах, выдвигал встречную идею и умел посоветовать, как лучше всего «взяться за нужный конец палки» – так называл знаменитый физик Дж. Дж. Томсон удачно найденный подход к проблеме.

Вообще трудно сказать, были ли для него какие-то непреодолимые рубежи усталости. Посещение Мстиславом Всеволодовичем научных центров республики совпало как раз с тем временем, когда автоматические космические аппараты подходили к Венере. Сеансы связи с ними Келдыш, конечно, не мог пропустить. Они интересовали его как ученого. Две ночи подряд он работал в Центре дальней космической связи в Крыму, но при этом не прерывал, не снижал темпа дневной работы у нас. Вечером он улетал в центр, а утром возвращался.

Видимо, без страстности, без живого интереса и к жизни вообще, и к каждой из областей науки невозможно было бы накопление такой эрудиции, как у Келдыша. Но все же одних только знаний, чтобы помогать другим ученым, мало. Есть одна особенность мышления, которая выделяет его и среди исследователей, и среди организаторов науки: он быстрее, точнее многих схватывал самую суть проблемы, ее зерно. И в этом – самое главное.

Я напомню: именно то время, в которое Келдыш возглавлял академию, было временем, когда рождались новые науки, новые направления, когда очень многое в старых научных понятиях пересматривалось. Кроме того, именно тогда так бурно набирала темп научно-техническая революция, развивался научно-технический прогресс.

Научные коллективы, которым предстояло объединяться в общей работе, очень сложны и не сходны друг с другом. А относиться к каждому из них надо с той беспристрастностью, которая и необходима, и свойственна президенту. У институтов, разбросанных по всей стране, разные стили работы, порой они придерживаются неодинаковых точек зрения, основываются на далеких друг от друга теориях. Возглавляют эти коллективы люди, абсолютно не схожие друг с другом и весьма индивидуальные в мышлении – талант всегда своеобразен, здесь не может быть (как при оценке технических изделий) заранее определенных требований, которым нужно соответствовать.

Прибавьте ко всем этим сложностям и традиционное, но устаревшее деление науки на вузовскую, академическую и отраслевую. Вспомните, что, хоть жизнь и перепутала во многих случаях границы между науками фундаментальными и прикладными, в сознании многих исследователей они продолжают существовать. Оцените все это, и вы увидите (в какой-то степени), как сложно было президенту решать свою насущную задачу – концентрировать усилия множества ученых и коллективов в одном общем деле.

Келдыш выполнял это трудное дело с присущей ему твердостью руки, с умением брать на себя ответственность и с желанием все доводить до конца – до конечных практических результатов. Это еще одна важная его особенность. Действительно, все, за что он брался, доводил до конца, какой бы области это ни касалось.

Продумывая какой-то вопрос, он концентрировал все свои силы, полностью сосредотачивался. Казалось, для Келдыша в мире не существует ничего, кроме этой задачи: он как бы отрешен от всего. Тут он мог показаться не знающим его людям замкнутым, даже сумрачным или сухим и, во всяком случае, человеком, которому ни до чего, кроме науки, нет дела. Однако все это далеко от подлинного образа Мстислава Всеволодовича.

Жизнь интересовала Келдыша во всех ее проявлениях. Музыку и живопись он любил со страстью. Стоило посмотреть, как он листает у книжного прилавка монографию по искусству. Но он действительно умел вжимать в 24 часа своих суток такое количество дел, которых другим хватило бы на несколько рабочих дней. Тем не менее для него это отнюдь не фанатизм и не жертва жизнью. Это – сама жизнь. И довольно счастливая, если говорить объективно».

10 февраля 1911 г. – Родился в г. Риге.

1919 г. – Поступил в школу в г. Иваново-Вознесенске, куда семья переехала в 1918 г. (ныне это школа № 30 г. Иванова).

1927 г. – Окончил школу и поступил на физико-математический факультет Московского государственного университета.

1930–1932 гг. – Преподавал математику в Гос. электромашиностроительном институте (ГЭМИ), затем в Гос. станкостроительном институте (СТАНКИН) – ассистент.

1931 г. – Окончил МГУ и принят на работу в Центральный аэрогидродинамический институт (ЦАГИ).

1932–1953 гг. – С перерывами на военные годы, сначала доцент физико-математического факультета МГУ, затем профессор и заведующий кафедрой физико-технического факультета МГУ.

1935 г. – Присуждена ученая степень кандидата физико-математических наук (без защиты диссертации).

1936 г. – Присуждена ученая степень кандидата технических наук (без защиты диссертации) и присвоено звание профессора по специальности «аэродинамика».

1938 г. – Присуждена ученая степень доктора физико-математических наук.

1938 г. – Женился на Станиславе Валерьяновне, родилась дочь Светлана.

1938–1941 гг. – Старший научный сотрудник МИАН (по совместительству).

1941 г. – Родился сын Петя.

1941–1942 гг. – Эвакуация семьи (вместе с ЦАГИ) в г. Казань.

1942 г. – Удостоен Сталинской премии второй степени (совместно с Е. П. Гроссманом) за научные работы по предупреждению разрушений самолетов.

1943 г. – Награжден орденом Трудового Красного Знамени. Избран членом-корреспондентом АН СССР.

1944 г. – Награжден медалью «За оборону Москвы».

1945 г. – Награжден орденом Трудового Красного Знамени в связи с юбилеем АН СССР (220 лет).

Награжден орденом Ленина за работу в авиации в связи с 25-летием ЦАГИ.

Награжден медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».

1946 г. – Избран действительным членом АН СССР по Отделению технических наук. Удостоен Сталинской премии второй степени за научный труд «Шимми переднего колеса трехколесного шасси».

1946–1961 гг. – Начальник, а с 1950 г. – научный руководитель НИИ-1 МАП.

1949 г. – Принят в члены ВКП(б).

1953 г. – Избран членом Президиума АН СССР. Награжден орденом Трудового Красного Знамени.

1954 г. – Награжден двумя орденами Ленина: за выслугу лет и за выполнение специального задания правительства.

1956 г. – За исключительные заслуги перед государством при выполнении особого задания правительства присвоено звание Героя Социалистического Труда.

1956–1978 гг. – Член Комитета, затем член Президиума Комитета, а с 1961 г. председатель Комитета по Ленинским и Государственным премиям при Совете Министров СССР.

1957 г. – Удостоен Ленинской премии за выполнение особого задания правительства.

1960–1961 гг. – Вице-президент АН СССР.

19 мая 1961 – 19 мая 1975 г. – Президент Академии наук СССР.

1961 г. – Награжден орденом Ленина за выдающиеся заслуги в области математики и механики и в связи с 50-летием. Избран делегатом XXII съезда КПСС. Избран членом ЦК КПСС. За особые заслуги в развитии ракетной техники, в создании и успешном запуске первого в мире космического корабля «Восток» с человеком на борту вторично присвоено звание Героя Социалистического Труда.

1962 г. – Избран депутатом Верховного Совета СССР.

1965–1978 гг. – Член Государственного комитета по науке и технике (ГКНТ).

1961–1975 гг. – Посетил ряд зарубежных стран во главе делегаций ученых Академии наук СССР. Избран почетным членом и доктором многих иностранных университетов и академий. Будучи президентом АН СССР, посещал научные центры во всех уголках нашей страны. По его инициативе появились новые институты на Крайнем Севере, Дальнем Востоке, Кавказе, Урале, в Сибири и Средней Азии.

1971 г. – За исключительные заслуги перед государством в развитии советской науки и новой техники, большую научную деятельность и в связи с 60-летием в третий раз присвоено звание Героя Социалистического Труда.

Январь 1973 г. – Перенес первую тяжелую операцию.

1975 г. – В связи с юбилеем Академии наук – 250 лет со дня основания – награжден седьмым орденом Ленина.

19 мая по его настоятельной просьбе освобожден от обязанностей президента АН СССР.

1976 г. – Вручена высшая награда АН СССР – Золотая медаль имени М. В. Ломоносова.

24 июня 1978 г. – Скоропостижно скончался. Захоронен в Кремлевской стене.