Сын владельца фабрики роялей из Саарбрюккена, юрист по образованию и авантюрист по складу характера Вальтер Шелленберг до сих пор каждый день приходил чуть ли не в мальчишеское восхищение от своего нового служебного кабинета, оснащенного, можно сказать, всеми чудесами современной техники. Впрочем, совсем не много времени прошло, как он занял этот кабинет. Кабинет руководителя отдела контрразведки гестапо. А может, это бродил в нем, как дрожжи в вине, никак не утихающий восторг оттого, что столь высокого положения удалось достичь всего-то к двадцати девяти годам.

Впрочем, останавливаться, довольствоваться достигнутым и даже притормаживать в своем восхождении на монблан третьего рейха Вальтер не собирался. Потому что он причислял себя к тем, кем восхищался, а восхищался он торжествующей волей героических личностей. Да, черт возьми, разве он менее талантлив, напорист и предан национал-социалистской идее, чем Гейдрих, Кейтель, Борман, Гесс и Гиммлер? И необходимо каждый день делать шаг или шажок, или хотя бы всего лишь занести ногу над следующей ступенью лестницы, ведущей к подножию трона.

Сегодняшний день еще не закончился, но можно уже подводить его итоги. Шелленберг протянул руку и включил настольную лампу. В нее, как и в потолочный светильник, как в обивку стен и письменный стол, были вмонтированы подслушивающие устройства, автоматически фиксирующие все комнатные звуки вплоть до шороха, поднимаемого трущей лапка о лапку мухой.

От света, выплеснувшего из-под абажура, блеснул в перстне на пальце правой руки бардовый карбункул. Под камнем находилась капсула с цианистым калием. Что ж, это издержки профессии. Приходится быть готовым к любому развитию событий. И заставляют быть готовым. Например, не по своей охоте, а согласно служебному предписанию, он обязан, отправляясь по делам службы заграницу, надевать на зуб коронку с заключенной в ней ампулой того же цианистого калия. В руки противника разведчик его уровня живым попадать права не имеет.

Итак, сегодняшний день. Обед у Гитлера и выставка трофеев, устроенная Канарисом для фюрера. За последние три месяца Шелленберг уже второй раз удостоился быть званым на обед в обществе первых лиц рейха. Еще год назад, какое год… несколько месяцев назад… он и представить себе не мог, что полетит на такой высоте. Однако, как античный Икар, он сам себе сотворил крылья и сам себя вознес. Сотворил своими талантами, а не чьим-то покровительством.

Вальтер Шелленберг

Но Вальтер понимал, что расположение фюрера к нему не продлится долго, если его не подпитывать, как поступают крестьяне со своими виноградниками. Адольф скоро потеряет интерес к нему, к руководителю всего лишь одного из отделов четвертого управления РСХА. А если потеряет интерес, то карьера перестанет развиваться столь стремительно, как она развивается сейчас, благодаря блестяще проведенной им, Шелленбергом, два месяца назад «Операции Венло». Операции, когда он по сути в одиночку захватил и вывез с территории Голландии двух высокопоставленных офицеров британской разведки, которых здесь — в чем никто и не сомневался — заставили разговориться, и они выдали столько сведений, что… Ха, теперь британцам, чтобы восстановить нормальную работу своей разведсети в Европе потребуется гораздо больше времени, чем осталось у них до капитуляции.

Может быть, немного мальчишеское желание во что бы то ни стало быть замеченным и отмеченным Гитлером заставляло его сегодня за столом противоречить фюреру. К этому, конечно, подтолкнуло Вальтера и то, что вождь пребывал во время обеда в благодушном настроении. И Шелленберг посмел несколько раз возразить Адольфу. Например, усомниться в целесообразности строительства огромного подводного флота. Ведь это не может не отразиться замедлением темпов развития военной промышленности в других отраслях. А подводный флот действенное оружие только против Англии, в то время как основная угроза исходит с Востока. Когда Шелленберг произносил это, то почувствовал — не в первый раз за сегодняшний обед — как Гиммлер бьет его под столом по ноге, и поймал испепеляющий взгляд Бормана. Но все-таки довел мысль до конца.

Гитлер оторвался от своих кукурузных початков (сегодняшний, как всегда, диетический обед вождя состоял из вареных кукурузы и гороховых стручков, которые он запивал минеральной водой) и рассмеялся. Да, в прекрасном состоянии духа находился сегодня вождь.

— Вы, Шелленберг, решили, что я хочу ввести в Англию войска и заставить Черчилля маршировать, — сказал фюрер. — Англичанам хватит бомбежек и морской блокады, чтобы с них слетела спесь, чтобы они опустили подбородки и признали себя побежденными. За то, что мы не будем их добивать, они согласятся слиться с нами в единое целое. Это возможно, мы ведь одной с ними расы. С падением Англии мы будем единолично править Европой, и тогда Восток не будет представлять для нас никакой опасности. А морскую блокаду Англии, Шелленберг, можно успешно осуществить лишь подводным флотом. Только подводным флотом.

После чего вмешался доктор Геббельс. Опасаясь, что молодой наглец продолжит спорить с вождем, министр пропаганды взял застольный разговор в свои руки, перевел его на другую, любимую им в последнее время тему — о перспективах телевидения. Гитлер тоже охотно поддерживал беседы о будущем телевещания. И они заговорили о том, что, оккупировав Францию, надо будет установить на знаменитой Эйфелевой башне ретранслятор[1], а изготовить его необходимо уже сейчас.

Впрочем, может быть, не так уж и опрометчиво он поступал, возражая Гитлеру, подумал Шелленберг сейчас, сидя за столом в своем кабинете и в задумчивости водя пальцем под крышкой стола вокруг автоматной кнопки. Стоило ее нажать, и два вмонтированных в стол автомата начнут поливать свинцом кабинет. А их стволы нацеливались автоматически на вошедшего, стоило открыться кабинетной двери. Рядом с этой находилась другая кнопка, по нажатию которой в здании поднималась тревога и все выходы блокировались охраной.

Фюреру уже могло и надоесть, что все и во всем с ним соглашаются. Да, мой фюрер, так точно, мой фюрер. Адольфу как раз может и не хватать свежести встречного ветра.

Шелленберг встал, вышел из-за письменного стола. В движении ему думалось лучше.

Итак, после обеда они поехали в Тегель[2] в один из учебных центров ведомства Канариса. Там базировался подотдел «2-А», спецподразделение абвера, готовящее диверсантов для работы против Советского Союза.

Встретивший фюрера и свиту адмирал Канарис провел их сначала в одну из химических лабораторий. Гитлер пришел в полный восторг, слушая лекцию о предназначении жидкостей и порошков разных цветов, пробирки и ампулы с которыми он брал в руки и смотрел на свет. Начальник лаборатории, представленный как доктор Йоганн, с алхимическим бесом в глазах расписывал, не жалея сочных эпитетов, что могут сделать с людьми, нациями и расами какие-то крупинки или кристаллики. Одна пробирка заменит танковый корпус, одна ампула сделает работу дивизии вермахта. Есть препараты, которые действуют мгновенно, а есть напротив такие, что довершают свою работу только спустя месяцы и годы.

Возбуждение охватило присутствовавших. Посыпались предложения, как завтра… нет, уже сегодня следует использовать достижения немецких ученых. Гиммлер предложил: не жалея средств, внедрять на советские винные заводы лучших агентов и наводнить Советы винами, отравленными химикатами замедленного действия. Русские очень много пьют, это можно, это нужно использовать. Через год-другой, когда в Советском Союзе вспыхнет пандемия, они, конечно, спохватятся, но будет уже поздно. Мужчины боеспособного возраста уже превратятся к тому времени в калек.

— Русские не пьют вина, — сказал на это Гитлер. — Они предпочитают шнапс, называя его водкой. Но от этого ваше предложение не делается менее интересным.

Потом они прошли в спортзал, где адмирал устроил специально для фюрера маленькую выставку. Канарис решил продемонстрировать, что абвер не бездействует, абвер использует все возможности, в том числе и войну, затеянную Сталиным против Финляндии, чтобы добывать новую информацию. И делает это с успехом. Чтобы похвастаться успехами, и зазвал адмирал Канарис фюрера на базу в Тегеле.

Адмирал вел Гитлера вдоль столов, расставленных в спортзале по периметру, на столах лежали трофеи. Вальтер Шелленберг обходил зал вместе со всеми, держась в хвосте свиты вождя.

— Вот чем воюют русские, мой фюрер, — Канарис лично давал пояснения Гитлеру. — Посмотрите сюда, это их стрелковое оружие. Большинство русских солдат вооружены магазинной винтовкой со скользящим затвором образца девяносто первого года прошлого века. А сейчас, мой фюрер, оторвите взгляд от этого кремневого ружья и переведите его на главный экспонат на этом столе. Так называемый, станковый пулемет системы Дегтярева, принят русскими на вооружение только в сентябре тридцать девятого. Нам удалось заполучить его благодаря финской кампании Сталина, — адмирал похлопал, как любимого коня по спине, по стволу пулемета, упирающегося в стол треножным станком. — Меняет темп стрельбы от шестисот выстрелов в минуту по наземным до тысячи двухсот по воздушным целям. Русские предусмотрели в конструкции смену нагретого ствола. Но наши эксперты находят его ненадежным. Повышенная чувствительность к запылению, низкая живучесть основных деталей. А это, — адмирал взял в руки со стола другую винтовку, — новейший образец советского полуавтоматического оружия. Самозарядная винтовка[3].

Оказывается, она очень подводит русских, потому что чрезвычайно чувствительна к морозу и грязи. И вообще русские плохо готовы к войне в своем климате, мой фюрер. Их табельная смазка замерзает при сильном морозе. Там сейчас минус тридцать пять по Цельсию считается теплым днем.

— Как же они обходятся без смазки? — Гитлер покачивался с пятки на носок, засунув правую руку между пуговиц френча, левую заведя за спину.

— Моют оружие в керосине, потом вытирают насухо. Русские придумывают по ходу кампании множество, как они сами это называют, солдатских хитростей, которые позволяют им частично компенсировать их техническую отсталость и недостатки в снабжении. Например, не хватает санитарных носилок — они их изготовляют тут же, просовывая в рукава шинели лыжи, и эвакуируют раненых. Или солдатам негде согреться — они додумались сооружать из танкового чехла на моторном отделении танка палатки, которые наполняются теплым воздухом из воздушного кармана вентилятора.

— Дикари. Низшая раса. Лишний раз убеждаешься. Какие-то варварские, туземные выдумки вместо нормальной организации военного дела, — Гитлер резко повернул голову к стоявшим за спиной соратникам, его косая челка взметнулась. — Как вообще можно воевать на таком холоде, не понимаю!

Перешли к следующему столу. На нем стояло невысокое сооружение из трех металлических щитов: одного прямоугольного с овальным вырезом по центру и двух треугольных по бокам.

— Вот любопытный образец их военной мысли, — продолжал свою экскурсию Канарис. — Так называемый бронещиток. Их применяли еще в войне четырнадцатого года, потом о них забыли, но русские неожиданно вспомнили и сейчас в больших количествах изготавливают и переправляют на фронт. Если предстоит использовать наши пехотные части зимой в условиях… э-э… идентичных русским, то это изделие можно заимствовать и для нашего солдата. Немного модернизировать его, наварив металлические полозья, и получатся санки, которые можно тащить за собой на веревке, перевозя в них то, что не поместилось в ранец. А в случае атаки щиток переворачивается, за ним прячется солдат и сквозь амбразуру ведет ответный огонь.

— Что это за тряпка? — фюрер показал на лежащий возле щитка темно-серый комок с красной тряпичной звездой.

— Это их головной убор, мой фюрер. Они называют его «будонофка»[4], — адмирал взял со стола и развернул сферический колпак, сшитый из шести одинаковых клиньев, оканчивающихся невысоким навершием из обтяжной пуговицы. — Очень непрактичен, как и все обмундирование русского солдата. В сильный мороз в нем холодно. На него плохо натягивается каска, мешает эта часть убора, — адмирал дотронулся пальцем до шишака, — поэтому русские часто идут в атаку без касок. А достаточного легкого ранения головы и сукно пропитывается кровью, кровь на морозе стынет, «будонофка» прилипает к голове так, что отдирать ее приходится вместе с волосами.

Гитлер слушал и удовлетворенно кивал, выставка Канариса приносила ему удовольствие.

Потом адмирал показал русские средства связи, значительно уступающие немецким аналогам, русский гранатомет, сотворенный из древнего образца винтовки, пулеметы — системы «Дегтярев пехотный» и модернизированный уже в финскую кампанию «Максим» с расширенной горловиной наверху рифленого кожуха, чтобы можно было заполнять охладитель снегом и льдом. Смотрели экипировку русских летчиков и танкистов.

— А вот, мой фюрер, — адмирал подвел Гитлера к столу, на котором лежал большой металлический круг. В неторопливом течении голоса Канариса мелькнула серебряная спинка торжества, — часть шкуры одного из тех сталинских чудовищ, которых некоторые у нас так боятся. Это крышка люка опытного двухбашенного тяжелого танка, его русские сейчас обкатывают на войне. Танк подорвался на мине, и пока русские солдаты пробивались к нему, там успел побывать отряд финской разведки. К сожалению, финским разведчикам удалось снять с танка только крышку, но и этого, как вы сейчас поймете, мой фюрер, оказалось вполне достаточно. В нашей лаборатории сделали анализ брони, из которой изготовлена крышка, и выяснилось, что русские используют малоуглеродистую сталь. Так называемую сырую броню. И это называется последнее чудо советской техники! Для наших бронебойных снарядов пробить корпус такого танка все равно, что прострелить из браунинга фанерный щит. Так что, сталинское чудовище — типичный колосс на глиняных ногах[5].

— Вот! — Гитлер повернулся на каблуках к выстроившимся за его спиной полукругом первым лицам рейха. Выбросил руку вперед, вытянув указательный палец. — Миф! Сколько раз я говорил вам об этом. Миф! Сталин заперся в своей конуре, никого не пускает и не выпускает и, пользуясь этим, создает мифы о своей непобедимости. Армия Сталина — это армия Чингисхана, которая хочет взять своим числом. Орда диких кочевников и не более того.

Фюрер сделал паузу, которую никто не посмел прервать. Потом продолжил.

— Армия Сталина обезглавлена. Восемьдесят процентов командных кадров уничтожено. Она ослаблена как никогда. Техника и вооружение отстают от мировых стандартов. Русские плохо одеты и обуты.

Потом Гитлер засмеялся своим резким, дребезжащим смехом, показывая, что сейчас он пошутит.

— Нужно воевать со Сталиным, пока кадры не выросли вновь, пока они не научились воевать, пока они не научились делать хорошие танки. Так что готовьтесь открывать фронт на Востоке!

Фюрер, не переставая смеяться, перешел к следующему столу…

Сейчас, вспоминая дневное посещение выставки Канариса, Вальтеру Шелленбергу подумалось, что Гитлер и сам не сможет сказать, шутил он или нет о возможности скорой войны со Сталиным. Вальтер подошел к круглому вращающемуся столику с множеством телефонов и микрофонов на нем, легким касанием пальца придал вращение столешнице, набранной из разных пород дерева. Адмирал Канарис сегодня отличился перед фюрером. И, надо быть справедливым, похвалу Гитлера он получил заслуженно. Из обыкновенного отчета о том, чем и должно заниматься его ведомство, он сумел устроить представление и поразить вождя. Создалось впечатление, что только адмирал Канарис использует финскую кампанию Сталина на пользу рейха, остальные же нисколько не пытаются извлечь выгоды из благоприятствующих обстоятельств.

Вальтер честно себе признался — его честолюбие задето. Конечно, в его ведении сейчас находится контрразведка и в сферу ее интересов финская кампания Сталина вроде бы входить не должна. Но… Он по природе своей разведчик, и чужие успехи на поприще разведдеятельности не могут не вызывать в нем ревнивой зависти. Тем более когда успехи эти проистекают всего лишь из умелой подачи заурядных разведданных.

Шелленберг подошел к окну, забранному бронированным стеклом. Вид оконного стекла портили бросающиеся в глаза инородные вкрапления, маленькие проволочные квадратики. Это были отростки электросистемы, которую, покидая кабинет, Шелленберг включал на ночь. И она наряду с селеновыми фотоэлементами не позволяла никому войти в помещение, не подняв по тревоге всю охрану здания.

Необходимо утереть нос Канарису. Показать, что финскую кампанию Сталина можно использовать для себя, то есть на благо рейха, с еще большей выгодой. Сочинить что-то головокружительное. Канарис крышки ворует, а мы… Что мы можем сделать?

Так. Надо отрешиться от штампов и шаблонов, перебраться на ту сторону скучной расчетливости, идти от невозможного, оттолкнуться от того, что на первый взгляд выглядит сумасшедшим… Думай, Вальтер, думай…

Шелленберг почувствовал, как на горизонте показался гребешок волны вдохновения. И в его воображении из ничего, из пустяков и смутных обрывочных мыслей стали выкристаллизовываться первые мозаичные камни, из которых предстояло сложить полотно. Полотно, которое придется буднично окрестить планом операции. Он уже знал, что придумает такую операцию, перед которой все адмиральские выставки покажутся грязью на ботинках. Обязательно придумает. И он, Шелленберг, утрет нос Канарису…

Капитан госбезопасности Шепелев на жилищные условия не жаловался. Грешно было жаловаться, — он владел двумя комнатами и делил квартиру с одним жильцом. Вернее, с жилицей — старухой Марковной. Марковна относилась к соседу с паточной любезностью, на глаза лишний раз не попадалась и коммунальным брюзжанием не изводила. Все оттого, что знала старая, где и кем работает ответственный квартиросъемщик Шепелев. В зимнюю пору Марковна днями пропадала у внуков, потом засиживалась до вечера в гостях у какой-нибудь из беззубых подруг.

И сейчас домой она пока не вернулась. На коврике у входной двери не наблюдалось ее валенок с галошами, а на крюке — собачьей шубейки. Шепелев включил свет в коридоре. Подошел к своей двери, единственному выходу в коридор из двух его смежных комнат. Подошел, расстегнув две пуговицы зимнего драпового пальто. Третью пуговицы его пальцы не дотащили из петли. «Разве недостаточно на сегодня сюрпризов? Разве я заказывал еще?» — подумал капитан. Подумал он так, заметив сдвинутый резиновый коврик, чей правый угол не лежал там, где лежал утром, то есть не на треснутой паркетине на толщину пальца от втопленной в рейку головки гвоздя. Марковна капитальную уборку не производила, эту хозяйственную арию она исполняет по пятницам, стараясь за себя и за Шепелева (за плату малую, которую сосед заставлял ее принимать, всучивая насильно). Может быть, нечаянно сдвинула, вдруг именно сегодня случайно наступив на коврик? Пусть так. Но взгляд капитана уже давно взбежал от коврика по зазору между дверью и косяком и замер на расстоянии ладони от замочной скважины.

В утреннем ритуале среди механических действий, превратившихся за годы в условные рефлексы, было и такое: оставить нитку в зазоре, там, где косяк прилегал вплотную. Оставить так, чтобы торчал едва заметный кончик. Примитивно, но покуда не возникало серьезных угроз целостности жилища и, значит, не было необходимости сочинять что-то похитрее. И вообще штуковать с нитью капитан давно бы бросил, не сделайся она уже привычкой сродни чистке зубов, без которой утро уже казалось бы недоделанным. Ну вот, перестраховочный вариант, наконец, и оправдал себя — серый, растрепанный кончик нити сейчас на привычном месте отсутствовал. Выходит, дверь открывали. Капитан расстегнул третью и все остальные пуговицы, повесил пальто на вешалку, на соседнем крюке пристроил шарф и шапку.

Его проверили и ушли? Или дожидаются внутри? Вопросом «чьи это фокусы?» капитан до времени не задавался — досрочных ответов наберется тьма. Подцепив пальцем дверную ручку, Шепелев осторожно потянул на себя. Не поддается, заперто. Табельный ТТ, имея на это право, капитан без нужды с собой не таскал. А вот, получается, зря не таскал. Что теперь остается делать, как не вести себя до предела глупо?

Шепелев постучался в собственную дверь.

— Хозяин пришел! Отзовитесь, граждане! Иначе буду держать дверь под прицелом, пока не приедет взвод.

«Никто не отзовется, — спросил себя хозяин комнаты, — и что тогда?» Действительно вызывать подмогу и попасть в еще более дурацкое положение, если внутри никого не окажется? Лучше, конечно, в дурацкое попасть, но живым. Правда, технически выполнить угрозу не так-то просто. Аппарат стоит в комнате Шепелева, отвода в коридор, естественно, нет. Естественно, потому что не хватало, чтобы кто-то мог иметь возможность подслушивать разговоры капитана госбезопасности. Значит, придется выходить на площадку, звонить в соседнюю квартиру…

За дверь скрипнуло кресло. Его, Шепелева, любимое кресло-качалка, приобретенное год назад в мебельном магазине, в отделе старой мебели. Ему ли не знать голоса предметов собственной комнаты. Скрипнуло, вслед за этим послышалось, как оно, кем-то покинутое, покачивается вхолостую. Донеслись шаги, приглушаемые ковром, но все же отчетливые — некто не слишком заботился, чтобы ступать неслышно. Шаги из угла продвинулись на середину комнаты.

Что прикажете делать, капитан? Вставлять ключи, отпирать и распахивать дверь с криком «Ложись, гад, стреляю!». Или, распахнув, бросить внутрь пальто — если некто держит палец на спусковом крючке, то рефлекторно должен выстрелить — а самому метнуться на пол, перекатиться, подсечь ноги затихарившегося товарища, а дальше у кого реакция лучше, кто ловчее и сильнее?

— Эй там, в засаде! — теперь Шепелев говорил по крайней мере не сам с собой и не с призраком, а с кем-то во плоти. — Последний раз спрашиваю, что делать будем?

— Веники вязать будем, капитан, — раздалось из комнаты. — Унюхал, легавый!

Шепелев чертыхнулся и полез в карман за ключами. Тот, за дверью, еще пока не видимый, но узнанный, продолжал говорить:

— Замки у тебя — такие только на сиротские спальни ставить. Соплей открыть можно.

Капитан зашел в комнату, вновь запер охаянные замки и включил свет.

— Здорово, Жох. Закончились зажиточные хаты, по друзьям-приятелям пошел?

Леонид по прозвищу Жох осклабился, показывая сколько железных и золотых зубов у него во рту. И тех, и других хватало. Он стоял, руки в карманах, посредине комнаты, высокий, жилистый и пьяный. А на столике возле покинутого им кресла, утром еще пустого столике, блестела бутылка водки, на треть пустая, и кучилась на газете закуска: нарезанная краковская колбаса, хлебная буханка и конфеты «Коровка». Придавливали газету и два стакана: с каплями на стенке и сухой.

Шепелев приблизился к человеку, который никак не мог быть другом капитана госбезопасности. Осведомителем — да, запросто. Но осведомителем-то вор как раз и не был. Один раз, правда, помог вор капитану, когда тому потребовалось срочно, очень срочно, за одну ночь отыскать где-то спрятавшегося в городе шпиона. А так они, как и положено друзьям детства, просто изредка встречались распить бутылку вдали от посторонних глаз, на одной из ленинградских крыш с голубятней.

— Докорешился с легавым, додружбанился. — Пожатие Жоха, короткое, жесткое, выдавало обманчивость его худобы. Силы в его сухожилиях и сухих мышцах не меньше, чем в кольцевых мышцах удава.

— Что стряслось?

А стряслось — капитан видел по посеревшему лицу вора и по тусклым глазам. И по трети бутылки, выпитой в одиночку.

— Пойдем, капитан, вольем по сотке.

Леонид не выпил, а именно влил в себя водку, зажевал колбасным кругляшом и притянул к себе по столу пачку «Севера».

— Хреново, капитан. Мне, — Жох ткнул себя в грудь двумя пальцами с зажженной папиросой. — Хреново. Пропадаю. Пропал.

— Не тяни кота за бейцы, говори, — Шепелеву не доставляло радости видеть вора вот таким. Придавленным, притопленным, так можно сказать.

— На послезавтра объявлен сходняк. В Луге. Сегодня в ухо нашептали верное, — Жох глубоко затянулся, задрал голову и пустил дым вверх, — меня там на правило́ поставят. Догадываешься, за какие дела?

Леонид спросил и откинулся в качалке, заставив ее конструкцию дерево заскрипеть, а полозья задвигаться. Он молчал, жадно и часто затягиваясь.

— Да ты уже сказал, чего догадываться, — ответил капитан. — Пронюхали о нашем знакомстве.

— Верно. А за это у нас ставят на ножи, — Жох показал «вилы в горло». — Правильно ставят. Так и надо. Без претензий. Но не хочу, капитан. Не для того я полз по тундре на брюхе, выбирался из болот, чтоб меня в Луге зарезали, как барана.

Огнеметные танки на Литейном мосту, лениградцы провожают бойцов РККА на войну с белофиннами

Леня-Жох качнулся в кресле вперед, нагнувшись, перевалил длинное тело через подлокотник, загасил окурок в пепельнице и обнял ладонью бутылку.

— Давай, капитан, добьем пузырь, двигай стакан. Ты не волнуйся, у меня тут есть запасец, — Леня качнул рукой с бутылкой, показывая, что «запасец» стоит на полу за столиком. Но Шепелев, кажется, вдруг перестал слышать и замечать гостя, погрузившись в свои мысли.

— Эй, капитан, проснись! Стакан пасуй!

— Погоди со стаканом, — «проснулся» капитан. Но вроде бы не до конца «проснулся», вроде бы что-то еще обдумывал. — Что собираешься делать?

— В Ташкент подамся.

— К Батыру?

— Ну, — Жох дотянулся, до капитанского стакана, подвинул и опрокинул в него бутылочное горло.

— Достанут ведь.

— Достанут, — не стал спорить Леонид, ставя пустую бутылку на пол, — но не сразу. Может, до того успею перебежать в новую нору.

— В какую?

На это Жох пожал плечами.

— Скоро по всем закоулкам пройдет воровская ориентировка. И если ты окажешься там, где будут люди, тебя опознают.

Выслушав, Леонид ухмыльнулся и потянулся за своим стаканом. Капитан встал, ухватил столик за края и переставил его.

— Погоди с водярой, успеешь. А то вдруг ты потребуешься трезвым.

На то место, что прежде занимал столик, Шепелев переставил свой стул и сел на него.

— Послушай, Леонид. Мелькнула одна идея…

— В легавые перекраситься? — Жох, сильно качнувшись вперед, выбросил себя из кресла и, обогнув капитана, двинулся к столику со стаканами. — Не, я лучше вором подохну.

Леня добрался до водки, выпил ее, отломил от буханки кусок, забросил в рот.

— Завтра я еду на фронт, на передовую, — сказал Шепелев. — Можно оформить тебя ополченцем и взять под мое командование…

Жох расхохотался. Сотрясаясь, он бил себя ладонями по коленям. Пока вор переживал то ли приступ веселья, то ли истерии, капитан вытащил из кармана пачку дешевых папирос «Пушка», к которым привык, достал бензиновую зажигалку.

— Это ты называешь идеей? — Жох успокоился, смог говорить. — Не, лучше б ты мне предложил в легавые. Но чтоб я записался в пушечное мясо!

Высказавшись, вор направился к непочатой бутылке, оставленной им у стены.

— А ты можешь меня прежде дослушать? — капитан закурил, выпустил первую дымовую струю. Гость как раз наклонился на фоне светло-коричневых обоев с орнаментом из виноградной лозы и советской символики, взял от плинтуса завернутую в газету водку.

— Если тебя не убьют на войне, ты окажешься вместе со всеми на территории Финляндии. И сможешь там остаться. Насколько мне известно, в планы входит освободить Финляндию целиком. Усекаешь, Жох?

Жох разворачивал газету, освобождая от нее водочную емкость. Это занятие и прервал, уставившись на капитана.

— Какие у чухонцев города?

Шепелев не стал сдерживать улыбку — вор ухватил его идею за показанный хвост.

— Городов хватает. Столица — Хельсинки. Она далеко, можем не дойти. А вот до Выборга, что финны называют Виипури, должны.

— Выборг? Знаю. И не так чтоб далеко, как тот Ташкент, но и не шибко доберешься. Хорошее место. Думаю, подойдет.

Вор присел на подлокотник качалки, уткнул бутылочное дно в колено. Сорванная с «Пшеничной» газета была положена на столик, но ее ком скатился на пол. Глаза Лени-Жоха сузились, но в оставленных щелках можно было разглядеть разгоравшийся огонь. Рука нетерпеливо постукивала бутылкой по колену.

— А ведь верно, капитан! Ни одна падла туда не сунется. Мой город будет. Местное ворье приберу враз, если оно у них имеется и останется. (Жох надавил языком на нижнюю губу — это у него означало азарт и не предвещало финскому ворью хорошей жизни.) Наши понаедут — или под меня пойдут, или заворачивай оглобли. Можешь не сомневаться, капитан, — когда устаканится, наши выждут чуть и обязательно полезут. И вот тут им обрез выйдет, место занято. А старые предъявы в чужой стране не покатят. Я кровью ее заполучил. Придется им, падлам, договариваться, выдавать мне от советского сходняка прощение.

Было заметно — вора захватила идея стать «законником», воровским «держателем» в одном из финских городов, до которых, правда, еще только предстояло дойти. Жох содрал пробку.

— За победу?

— Потом. Тебе сейчас желательно не надираться. — Капитан встал, подошел к окну, раздвинул занавески. Вечереющий город, который завтра придется оставить надолго или навсегда, был засыпан снегом и обласкан холодом. Зима в этом году выдалась свирепая. Снегу навалило сразу много, и пусть впоследствии ветры не нагоняли сильных снегопадов, но выпавший снег не таял и поводов надеяться на оттепель погода не давала. С середины декабря вдарили морозы и не то что после не ослабевали, а только усиливались и усиливались. Сейчас в начале января столбик термометра болтался около минус сорока, колеблясь на два-три градуса, в основном, впадая в еще больший минус.

— Раз ты согласен, Леонид, то двигай — и прямо сейчас — на улицу Воинова. Там располагается войсковая часть НКВД и при ней устроен сборный пункт, где формируются роты добровольцев. Я туда позвоню, попрошу, чтобы не тянули, чтоб к завтрашнему утру из тебя сделали ополченца на полном довольствии. Ночевать останешься там, в шесть утра я за тобой заеду. Да, кстати. Все забываю спросить. А паспорт у тебя есть?

— А как же, капитан! — Жох полез во внутренний карман. — Кличат меня, если не путаю, Запрудовский Иннокентий Викторыч… Ща проверим…

Дача в Волынском, как и вся страна, жила ритмами Сталинского пульса. Хозяин остался один, он думает и его пульс бьется размеренно, покойно, — дача не нарушит его биение ни единым посторонним звуком. Будто и нет в доме роты охраны и роты обслуги.

Сталин подошел к высокому окну. За стеклом мертвели сугробы, за стеклом мерзли заснеженные ели. Сталин невольно поежился, подумав о том, какая нечеловеческая стужа царапает ледяными когтями об окна и стены его дома. Вах! Какой грузин зимним холодным вечером, чтобы согреть себя так, как не согреет и чача, не вернется в мыслях в солнечный летний полдень где-нибудь на окраине Кутаиси. Не сядет в мыслях за стол, сколоченный из грубых досок, под навес, увитый виноградной лозой, не наклонит глиняный кувшин с цинандали над деревянным стаканом. Рядом наливается соком алыча, шелестит листьями платан, вдали режут небо кавказские горы. Больно, что не в твоей власти объявить вечное лето. Хотя в твоей власти перенести столицу в Кутаиси. Сталин отнял трубку от губ, выпустил дым, разбившийся о стекло. А сколько, сколько еще не в твоей власти!

Сталин только что выгнал все это шапито. Молотова, Хрущева, Микояна, Ворошилова. Они ему сегодня быстро наскучили. Они подумали, что товарищ Сталин хочет остаться один. Они глупы. Им не понять, что товарищ Сталин всегда один. Как Христос, он тоже был один. Его двенадцать учеников такие же клоуны, как те, что пили и ели сегодня за его столом. Христос тоже никогда не делился с ними своими мыслями. Он учил их, как надо жить, рассказывал всякие поучительные басни, но ни с одним он не говорил, как говорит человек с человеком. Так ничего и не сообщил о себе, как он жил, что делал тридцать три года, чего хочет добиться для себя. Не о собственной же казни он мечтал, в самом деле.

Да, один. И даже не поговорить вслух с самим собой. Потому что товарищ Сталин не может доверять свои мысли воздуху. Даже воздуху.

Сталин подвинул к себе по подоконнику пепельницу и выбил в нее трубку. Еще раз взглянул в окно. Какой же там холод! И вдруг Сталин громко расхохотался от пришедшей на ум забавной мысли. Надо послать этого засранца Ворошилова на финский фронт. Можно вообразить, какое лицо у него будет, когда он услышит, куда предстоит отправиться. Он наделает в штаны от испуга. Герой хренов! Этот герой до сих пор уверен, что товарищ Сталин затеял эту войну, чтобы отодвинуть границу от Ленинграда. А кто из них думает по-другому? Их ум ограничен. Они все смотрят только себе под ноги. Им представляется достаточным такое объяснение, что товарищ Сталин вздумал обезопасить северо-западные рубежи. А кого мог бояться с той стороны товарищ Сталин? Не финнов же в самом деле? Или они думают, что немцы вплотную подберутся через Финляндию к Союзу с этой стороны? Пусть думают. А товарищу Сталину все равно в тридцати двух километрах граница или в трехстах тридцати. Это ничего не решает. Это не будет играть никакой роли. Или они думают, товарищу Сталину хочется, чтобы Финляндия сегодня стала советской? А товарищу Сталину все равно, будет какая-то Финляндия-Шминляндия сейчас советской или нет. Придет время и эти финляндии на коленях приползут к товарищу Сталину.

Сталин, оставив трубку на подоконнике, вернулся к столу. На скатерти краснели капли пролитого вина, блестели точечки жира, желтела в блюдцах никем кроме Сталина не тронутая мамалыга, валялись комки салфеток, которые всегда оставляет после себя в больших количествах Молотов, гляделось в бутылку рыло жареного поросенка.

Сталинская дача в Волынском

А его полководцы решили, когда он на заседании Генерального штаба приказал поручить всю операцию против Финляндии целиком Ленинградскому фронту, а Генштабу этим не заниматься, заниматься другими делами, что товарищ Сталин не считает финскую армию серьезным противником. А финские укрепрайоны не считает серьезным препятствием для нашей армии. Потому и не требует сосредоточения такого количества людей и техники у финской границы, от одного вида которой чухонцы бы подняли руки вверх. Его полководцы трусливо молчат, но теперь, спустя месяц после начала войны, думают себе, что товарищ Сталин способен ошибаться.

Сталин отломил виноградину, бросил в рот. Взял бокал с недопитым мукузани, сделал небольшой глоток.

Они думают, что знают товарища Сталина. Самые прозорливые из них понимают товарища Сталина, как шахматного игрока, который размышляет над доской с фигурами, просчитывая партию на много ходов вперед. А товарищ Сталин играет одновременно сразу на тысяче досок, и нигде нельзя забыть сделать свой ход. И везде требуется просчитать партию до самого конца. До есть до мата королю противника, который играет черными фигурами.

Когда-нибудь им откроется, для чего товарищ Сталин начал войну с Финляндией и почему он вел ее так, а не иначе. Они поймут тогда свое ничтожество, узость своих мыслей.

Сталин толкнул бокал, он опрокинулся на скатерть, но не разбился, остатки вина расплылись по скатерти. Он любил гадать таким образом. Сегодня своими очертаниями пятно напомнило Сталину Францию. Многозначительно. Сталин любил рассматривать карту и помнил очертания многих стран этого мира…

2

По финскому снегу ползла колонна. Одна из многих, проползших до нее и где-то сейчас одновременно с ней ползущих.

Впереди, броневым лбом этого петляющего по дорогам Карельского перешейка червя, состоящего из техники, людей и боеприпасов, шли два легких танка БТ-5. За ними держался бронеавтомобиль БА-20, в котором ехал полковник Есипов. Он командовал колонной. За «бэтэшками» следовали грузовые автомашины числом пятнадцать, потом шли пять автоцистерн с бензином и дизельным топливом, еще четыре грузовика, а замыкали колонну три трактора. Первый трактор тащил сцеп из двух бронесаней-волокуш, второй и третий — полевые 152-миллиметровые гаубицы.

Глаз человека, будь это не глаз человека, едущего на войну, смотрел бы по сторонам с удовольствием. Красивый, хоть и морозный, зимний день. Редкие, случайные обрывки облаков бездвижно повисли на голубом небесном потолке. Внизу — снежное засилье, затейливо расписанное звериными следами. Сосновый лес в белом масхалате с гренадерскими корабельными соснами впереди. Угадывающиеся в снежных, бугристых курганах нагромождения валунов. Все вокруг переполняла величественная отчужденность природы от мирской суеты.

Капитан Шепелев ехал в кабине третьего по счету грузовика вместе с батальонным комиссаром. И вместе с шофером, разумеется. В кузове под брезентовым пологом, наглухо застегнутом со стороны заднего борта, на лавках и на ящиках тряслись и зябли те, кто составлял особый отряд капитана Шепелева. Конечно, они вчетвером не занимали весь кузов. С ними притоптывали ногами и охлопывали себя руками, для согреву толкали друг дружку, курили и травили всякие истории младшие пехотные командиры.

— Через два часа прибудем в расположение, — с радостным ожиданием в голосе сказал сосед Шепелева по кабине. Комиссар был совсем молодым парнем. Как он успел сообщить, еще год назад ходил в кремлевских курсантах. Он не успел пока что обзавестись ни наградами, ни женой, ни детьми, ни житейской мудростью, ни страхом. Казалось, его расстраивает в походе только одно — мороз за стеной кабины.

— До темна успеем. По карте — помните, товарищ капитан? — скоро будет река, черт, название забыл. От той высотки, что мы проехали, как раз три километра выходит, — и внезапно переключился, как ни раз уже было во время их совместной поездки. — Как вы думаете, финские рабочие поддержат нас восстанием в городах?

— Я думаю, — ответил капитан, — что у них вообще слишком мало рабочих. Крестьяне, в основном. Такая уж страна.

— Да, вы правы, крестьянство более отсталый элемент, — огорченно согласился молодой комиссар. — Так учат товарищи Ленин и Сталин. В крестьянах слишком сильны собственнические инстинкты…

Жох попал в бронесани. Попал не сладко. Борта волокуш были наращены пуленепробиваемыми бронелистами, которые тепла не выделяли. Более того, к ним невозможно было прислониться — холод прожигал сквозь ватники и полушубки. Потому лежали вповалку, а значит вовсе без движения и, понятное дело, мерзли. Поверх саней натянули перед выездом брезент, но он большой пользы не приносил. Ехали, считай, под открытым воздухом, под всеми сорока градусами.

— Нельзя ж так людей перевозить, — в полутьме саней снова разворчался кто-то из ополченцев, а именно они были определены в одни и другие бронесани.

— Сказано тебе, в машинах местов нет, — отозвался старшина, поставленный командовать взводом ополченцев и разделявший с ними неудобства дороги. — Сказано, что опосля поменяемся с армейцами.

— Какие на хер белофинны, раньше эти санки погубят наш геройский взвод и медалек не получим, — это сказал Жох.

— Опять ты мутишь! — повысил голос старшина. — Ой, чую, намаюсь я с тобой, парень. Это армия, а не гражданка. Я тебя предупредил, не шути со мной. Отошлю назад или отдам под трибунал.

— Все, ребята, хоре бакланить, доставай припасы. Не у меня ж одного, — и Жох привстал в санях, вытащил из-за пазухи фляжку, аппетитно булькнул содержимым. — Иначе кранты без всяких финнов. А до передовой еще дожить надо.

— Отставить! Под расстрел пойдешь!

— Батя, — взмолился еще один боец-доброволец, — прав он. Надо греться, а то ж заболеем, какими вояками будем.

— Я тебе не батя, а товарищ старшина! Ох, угораздило меня командовать гражданкой.

— Точно, — как-то враз все очнулись, заворочались в санях и поддержали начинание Жоха. — Сдохнем! Мочи нет! Да в такой холод сколько не выпей — не закосеешь! По глотку!

А старшина почему-то замолчал и продолжал молчать. И под его молчание пошла по кругу фляжка Лени-Жоха, наполненная медицинским спиртом. Где и как он ее раздобыл, на приемном ли пункте или в его окрестностях, о том никто не спрашивал, потому что думали — прихватил из дому. А какой там дом! Ну а спросили бы, Леня подмигнул бы и ответил, что некоторые называют его Жохом. Может, не впустую некоторые языками машут, а?

— Только смотрите у меня по глотку, не больше, — вдруг напомнил о себе смирившийся с неизбежностью старшина.

— Конечно, товарищ старшина, — дружно заверил взвод своего командира. — Не хотите тоже?

— Не положено, — пробурчал он, и по голосу почувствовалось, что внутри его идет нешуточная борьба…

Одна за другой вслед за танками тормозили машины. И колонна встала.

Шепелев открыл дверцу, высунулся наружу:

— Мост, — капитан вернулся на место. — Сейчас саперы будут проверять. Что, комиссар, пойдем разомнемся?

Шепелев выпрыгнул на снег, комиссар выбрался следом. Из кузова, из-под брезентового полога выскакивали батальонные командиры и вперемешку с ними бравые бойцы его, капитана Шепелева, отряда.

Сперва люди по всей длине колонны побежали к обочине. Отправление надобностей сопровождалось шутками вроде «Не отморозь, жена домой не пустит», «Напиши на снегу желтеньким «Смерть врагу!»… Издали доносились орудийные выстрелы, но были они глухи, неотчетливы, казалось, что до передовой еще сотни километров. Даже те, кто знал, что морозный воздух сильно искажает звук выстрела, предпочитали не думать, что через какой-то час-два их уже могут бросить в бой сразу с колес.

— От своих машин не отходить! — несколько запоздало послышались команды. Управившись с надобностями и шутками, люди топтались возле своих машин, подходили к знакомым, едущим в другом грузовике, некоторые уже убежали в начало или конец колонны.

Капитан Шепелев, разумеется, подошел к своим.

— Живы, соколы?

— Ну, капитан, ты нас и завез! — возвращаясь от обочины, на бегу прокричал Хромов, на бегу же застегивая ширинку.

— Ничего, ничего, проветриться полезно. А каково южному человека, а, Омари?

Лейтенант госбезопасности Омари Гвазава зажимал перчатками уши и прихлопывал нога об ногу. Его смоляные усы покрылись ледяным наростом. Он заговорил с сильным грузинским акцентом:

— Какой я южный человек! Совсем тут с вами северным стал. Я два года море не видел!

— Финский залив — это тоже море, — заметил сержант госбезопасности Лева Коган.

— Э, какое это море! — Омари даже оторвал ладони от ушей, чтобы возмущенно взмахнуть руками. — Вот дадут отпуск за героические подвиги, поехали, покажу тебе море.

— Ты ушанку распусти, опусти «уши», — посоветовал практичный Тимофей Рогов. — Нам, товарищ капитан, в кузове все завидуют из-за этих ушанок. Но, говорят, интенданты пообещали завалить фронт ушанками.

Капитан Хромов приблизился к Шепелеву, показал рукой с дымящейся в ней папиросой на засыпанный снег сосновый бор.

— Погано так стоять на виду у всего леса. Не отделаться, что на тебя оттуда пялятся сквозь прицел. И могут жахнуть в любой секунд.

— Привыкайте, — сказал Шепелев. — Теперь долго вокруг всегда будет лес…

Один из бойцов-добровольцев, выбравшихся вместе с Жохом из саней, пустился бегать кругами вокруг волокуш, чередуя бег с приседаниями и отжиманиями. Пробегая в какой-то раз мимо Леонида, стукнул того по спине, как стукал всех подряд:

— Не стой, присоединяйся!

— Да пошел ты! Спортсмен, тоже мне, — огрызнулся Жох, поднимая воротник шинели. Леонид чувствовал себя не просто скверно. Омерзительно, тошнотно до кровавой рвоты. Еще хуже было, чем вчера, когда он узнал, что его собираются замочить в Луге на сходняке. На что он подписался! Согласился по пьянке и влип, как муха в говно. Подчиняться! Ему и подчиняться! Подчиняться всем подряд, начиная с этого ходячего устава в звании старшины. Хотя капитан сказал, что возьмет в свой отряд, когда прибудут в расположение, но ладно, он-то с понятием, а остальные…

— Сидевший? — раздалось над ухом.

— Что?! — Жох повернулся так быстро, будто за спиной щелкнула выкидуха. И наткнулся на взгляд старшины. Они принялись жечь друг друга глазами.

А ему лет пятьдесят, вдруг подумал Леонид, какая ж это у него война по счету? И все неймется? Или ему так нравится ползать под пулями?

— Я, парень, всяких повидал на своем веку, — старшина словно прочитал мысли вора. — Ничему уже не удивляюсь. Я тебе вот что скажу… Отойдем-ка!

Заметив, что к их разговору начинают прислушиваться топчущиеся возле волокуш добровольцы из взвода, старшина отвел Леонида ближе к обочине.

— Если уж попал, — старшина огладил рыжие усы, не отрывая глаз от зрачков Жоха, — то гордыню-то смири. Вот у вас свои законы. Скажем я, тьфу-тьфу, попал к вам и начинаю…

— Понты кидать, — подсказал Жох.

— Вот, — кивнул старшина. — И что получится?

Но он так и не узнал, что получится. Он увидел саперов, которые от моста возвращались обратно в колонну.

— Ладно, отложим беседы, парень. Сейчас поедем. Пошли к саням…

…Первый танк вполз на мост, до того проверенный на заминированность. Вполз осторожно, словно прощупывая гусеницами крепость перекрытия и опор. Но танки не представляли угрозы крепости переправы над рекой. Финны работают добротно, на совесть, мост, как свои хутора, делают в расчете на века, на несколько поколений.

Первый «БТ» всей массой, всеми двенадцатью тоннами уже давил на дощатый, покрытый снегом настил. Уже подбирался к середине реки, занимая почти всю проезжую ширину моста, до перил из струганных брусьев с одной и другой стороны оставалось по полсажени. Взревели моторы второго танка, и он по следу первого вкатился на мост. А за ним, не желая отставать, двинулся бронеавтомобиль.

Окуталась облаками выхлопов, вздрогнула, зарычала и затарахтела вереница машин, люди под хриплые команды запрыгивали в кабины и кузова. Гусеница снова поползла. Заглохла, отказывалась заводиться предпоследняя машина. Шофер, скинув с себя сверху все кроме исподней рубахи, вращал стартер иступлено, безостановочно. Рядом что-то кричал, выбрасывая изо рта клубы пара, старший лейтенант, рука его лежала на кобуре. Солдаты, перекуривающие у передних колес и наблюдающие, предлагали шоферу подменить его, но тот, не обращая ни на кого внимания, крутил и крутил ручку стартера.

Первый «БТ» с надписью на башне «Щорс» добрался до того берега. Его гусеницы, усиленные перед отправкой самодельными болтовыми шипами, вгрызлись в снег, лежащий уже не на мостовых досках, а на земле. Второй танк резво догонял первый, и сейчас подъезжал к середине моста.

Капитан и комиссар, размявшие ноги на снегу и на морозе, не без удовольствия вернулись в кабину, где можно было отогреться.

— Такую стужу в бане хорошо пережидать, — комиссар яростно высморкался, тщательно вытерся и спрятал платок за обшлаг шинели. — А потом перебежать до избы, да к столу с пузырем, щами и румяной бабой. Да, капитан?

Их шофер оторвал взгляд от грязно-снежной колеи, от маячащего впереди заднего борта автомашины и с одобрением посмотрел на комиссара — было видно, что ему хочется внести от себя в нарисованную мужицкую идиллию какой-то личностный мазок. Может быть, добавить к бане, бабе и водке купание в проруби и гармонь.

— Да, — сказал капитан Шепелев, растирая прихваченные морозом щеки, — в бане лучше, чем в сугробе. Товарищ комиссар, можно еще раз взглянуть на карту?

— Конечно, пожалуйста, — комиссар передвинул планшет с бедра на колени, щелкнул застежкой. Но открыть не успел…

Те, кто сидел спиной, те, кто был под брезентовым пологом или за бортом бронированных саней, те, кто смотрел не прямо, а вбок, на заснеженный сосновый ряд, на сугробы, перечерченные звериными следами, — все они вдруг услышали, как строй звуков, к которым привыкли за этот день, погас, был подавлен громовым раскатом, вызвавшим в мыслях образ шара. Шара, вздувшегося где-то впереди и разросшегося вмиг во все пределы, поглощая в себя всю звуковую мелочь. Оборвались, будто разрубленные ножом, смех, разговоры, движения. Головы поворачивались туда, откуда накатила звуковая волна. Те, кто не мог ничего увидеть, закрытые глухим брезентовым пологом, все равно повскакивали с сидений. Шоферы ударили по тормозам, заставляя людей в кузовах валиться друг на друга, падать на пол.

Из-под моста в разные стороны брызнули бревна и камни. Мост и технику на нем подбросило и потащило вниз. К реке. И повело вбок. Уши заложило грохотом.

Заряд был заложен в «быки» еще при возведении моста. Заряд скрывали толстенные сосновые бревна, «растущие» из каменных устоев, увязанные в «клетки» металлическими обручами и проволокой. Сердечником этих «клеток» служил динамит. Обнаружить его было невозможно, возможно было только знать, что он там есть. И тому, кто знал, требовалось лишь подсоединиться и крутануть ручку электрогенератора. После чего оставалась сущая малость: дождаться, пока пропущенный проводами ток «оживит» детонаторы и уставший от бездействия динамит совершит то, в чем и состояло его предназначение — взорваться.

Мост подпирали две пары «быков». Их широкие навершия принимали на себя пролетные строения в местах, где стыковались секции. Динамит смел верхний слой фундаментов, разбрасывая их камни и цементное крошево по снежной перине, покрывающей лед. Динамит разорвал «клетки», разодрал в клочья проволоку и обручи. Разрубленные взрывом бревна «быков» разлетались городошными битами, крутясь. Некоторые сосновые стволы выбило целиком, они летели едва ли не величественно. Какие-то из них падали в снег плашмя, какие-то втыкались торцами и потом степенно заваливались на бок.

Лишенный опор центральный пролет моста — под добавочным гнетом тяжелой техники — провалился. Эта, самая длинная секция, падая, накренилась, и находившийся на ней танк еще в полете пробил деревянные перила и первым обрушился на речной лед. Взметнулись стены из черной воды и белого льда со снегом.

Черный пролом в реке походил на гнилое дупло на белой эмали зуба. В нем шевелились танковые гусеницы, медленно уходящие под воду. На другом краю черного дупла над поверхностью еще находилась пулеметная башня бронеавтомобиля. Прыщ люка на ней задергался, крышка отвалилась в сторону, и из отверстия стал выталкивать себя человек с залитым кровью лицом. Он уже по пояс выбрался наружу, когда бронеавтомобиль стремительно потащило, будто чем-то зацепили его снизу и дернули. Над водой взметнулась рука, потом на ее месте забурлили пузыри, одни только пузыри…

Танк с надписью на башне «Щорс» впивался траками в берег, вытаскивал себя на ровную твердую почву. Его задняя часть находилась на остатке моста, который упирался в береговой откос двумя балками. Впрочем, из двух балок одна уже не держала. Взрывной волной ее разломало, как сгнивший посередине карандаш. Каждый проворот гусениц сворачивал последнюю балку на сторону. Ее кованые десятидюймовые гвозди, скрипя, выходили из углублений.

Наконец останки моста на этом берегу съехали в сторону и уже ничего не держали и не подпирали, повиснув на кончиках гвоздей. Но БТ с надписью «Щорс» успел. Выкарабкался, цепляясь, как «кошками», самодельными болтами, наваренными на гусеничные траки перед отправкой, и утвердился на той стороне реки. Отъехав по дороге на расстояние в два своих корпуса, танк начал разворачиваться. Он разворачивался, а на той стороне реки лес ожил стрельбой…

Капитан среагировал мгновенно: надавил на ручку и ударил в дверцу ногой, распахивая ее, и вывалился наружу с криком:

— Прыгайте! За колеса!

Это случилось после того, как одна из первых пуль, хлынувших на колонну, пробила боковое стекло, просвистела через кабину, никого не задев, и застряла в деревянной обшивке кабины над противоположным окошком.

Хрустнул снег под сапогами капитана. Шепелев, не теряя ни мгновения, упал на дорогу и перекатился под машину. С другой стороны спрыгнул шофер и тоже заполз под брюхо грузовика.

— Комиссара убило, — прокричал водила, укрывшись за колесом, загреб в ладонь грязного дорожного снега и растер его по лицу.

Комиссар получил пулю в грудь, когда, отцепив планшет, зацепившийся за головку винта в сиденье, перебросил ноги к выходу. Комиссар остался в кабине, скатившись на грязный от снега с сапог коврик на полу кабины.

— Звиздец нам! Всем звиздец! Перебьют, как крыс! — истошно заорал шофер.

— Закрой харкало! Пристрелю! — рявкнул капитан. Потом достал ТТ из кобуры и сунул за пазуху, чтобы не дать пистолетному металлу превратиться в лед.

Шофер, как просили, закрыл харкало — или подействовал вид оружия, или он все-таки вспомнил, что перед ним капитан госбезопасности.

«Но этот крикун прав, — подумал Шепелев, — нас прихватили крепко. С обеих сторон. И перебить нас ничего не стоит. Мы как на ладони, деться некуда. Кратчайшее расстояние до леса у въезда на мост — где-то около сорока шагов, но поди сделай эти шаги по сугробам метровой глубины под огнем снайперов. Умнее застрелиться».

По колонне лупили, насчитал капитан, по два пулемета с одной и другой стороны леса. Очереди шли в основном верхом. По кабинам, по кузовам, по колесам, по прыгающим вниз людям. Хлопали и одиночные выстрелы.

А ведь белофиннов-то всего ничего, от силы полусотня, прикинул капитан. А несколько сотен человек прячутся от них и могут только огрызаться, надеясь на шальное попадание. Но что он, скажем, сделает сейчас своим ТТ!

В колесо, за которым укрылся капитан, вошла первая пуля. Зашипел вырвавшийся из камеры воздух. И под это шипение вдруг ударили минометы. Опять с двух сторон. Первая мины легли далеко от машин. Но стрельбу явно корректировали. И мины стали ложиться ближе и ближе к колонне.

А вот это уже действительно звиздец. Теперь у нас с шофером полное совпадение в терминологии. Капитан стянул ушанку и вытер ее подкладкой лицо. Пять автоцистерн с горючим… А танки, единственно на что можно было уповать, рухнули вместе с мостом.

Первое минное попадание пришлось в грузовик, находившийся перед машиной, в которой ехал капитан Шепелев. Мина угодила в кузов, из-за борта которого, проделав в брезенте штыками и ножами отверстия, вели огонь красноармейцы. В кузове в зеленых плоских ящиках, на которых еще полчаса назад сидели бойцы, везли на фронт боеприпасы. Патроны и гранаты.

Всего одно лишь минное попадание разнесло в щепы борта, в клочья брезент и погубило сразу больше двадцати человек…

Командиром 76 танкового батальона капитан Рязанцев стал пятнадцать минут назад. После того, как застрелился комбат майор Игнатьев. Вчера застрелился батальонный комиссар. Позавчера послали себе пули в висок оказавшиеся вместе с батальоном в окружении начальники бригадного комсостава: полковой комиссар Нетонюк и начальник особого отдела Дробышев. Их тела легли к телам других погибших в общую могилу. Могилу красноармейцы рыли ночь напролет, сменяя друг друга. Промерзлую землю сначала отогревали, поливая разложенные на ней дрова бензином из канистры, потом долбали ломами и ковыряли лопатами.

Капитан Рязанцев в отличие от них не торопился выносить самому себе приговор. Пусть вынесут другие, когда и если они все-таки пробьются к своим. Да, он, как и те, кто застрелился, понимал, что его обвинят в трусости и предательстве и расстреляют. Наверное, правильно. Командир, который позволяет врагу отрезать свое подразделение от других частей бригады, позволяет врагу окружить вверенный ему батальон, не может не считаться трусом и предателем. Кто же он еще? Ты загубил то, что тебе доверила страна. А тебе доверили людей и боевую технику, над созданием которой трудились тысячи рабочих по всему Союзу. Твое неумение и нерешительность в нужный момент — это и есть трусость и предательство.

И не может послужить оправданием то, что при постановке задачи не сообщены были сведения о расположении финских войск, то, что бригаду в тылу врага неразумно было дробить и разбрасывать по большой территории. Если ты действительно командир, а не выскочка или слизняк, ты не допустишь гибели своего подразделения, как бы ни складывались обстоятельства. И капитан Рязанцев не собирается успокаивать и оправдывать себя тем, что не он командовал батальоном, когда они попали в финскую ловушку и оказались запертыми со всех сторон в этой деревушке из четырех домов. Весь комсостав батальона в ответе за судьбу своего батальона.

Так думал капитан Рязанцев, который пятнадцать минут назад стал комбатом. А десять минут назад принял нелегкое решение и приказал собрать комсостав батальона, чтобы довести его до подчиненных.

В доме, оставленном финскими кулаками (или как они у них зовутся, Рязанцев точно не знал, но дом-то добротный, кулацкий, и хозяйство при нем не бедняцкое и даже не середняцкое), было тепло. Финн-кулак приготовился к зиме, забив под завязку дровяной сарай сосновыми поленьями. Хоть что-то в их положении могло радовать: красноармейцы, вваливаясь в эту и другие три дома с сорокаградусного мороза, могли отогреться. И другая смена выходила в караулы нормально отдохнувшей, чтобы засесть в засадах и окопах, вырытых вокруг деревушки. Вот еды от кулака, собаки, не перепало: то ли с собой вывез до последней крошки, то ли финские войска выскоблили все кулацкие закрома. А жаль. Еды у них было в обрез, приходилось строго нормировать и экономить, новую взять неоткуда.

Комсостав батальона рассаживался за столом, за которым не так уж и давно восседал финн-хозяин со своей семьей, может быть, с батраками, и наворачивал за обе щеки наваристые щи и жаркое. «Мысли о жратве — гнать», — приказал себе Рязанцев. И заставил себя думать только о той задаче, которую он поставит перед младшими командирами. Новый комбат ждал, когда соберутся все, сидя над разложенной картой и обхватив затылок руками. Иногда он поднимал голову и оглядывал молчаливых и уставших командиров. Они садились на лавки. Те, кто пришел с мороза, не снимали полушубки и шинели, только стаскивали буденовки, танковые шлемы, рукавицы и трехпалые перчатки, укладывая рядом с собой на скамьи — может быть, уже через минуту предстоит возвращаться на боевые позиции. Комната заполнялась кашлем, запахами овчины, гари, мазута, бензина и табака. У младшего комвзвода Лехи Мельникова перевязана голова — дурацкий рикошет от танковой брони. У старшего лейтенанта Иловану висит на перевязи прострелянная рука. Раненых тоже прибавляется каждый день. В другом доме, в самой большой из его комнат устроен их полевой лазарет. Скоро его придется расширять и на вторую комнату. Йод, бинты, спирт еще есть. Пока еще есть.

За стенами время от времени раздавались винтовочные хлопки. За ними следовали ответные выстрелы, иногда трещала очередь, и все вновь смолкало. Такая у них сейчас идет война. В светлое время финны носу не кажут из леса, но оттуда работают их снайперы. Неуловимо перемещаясь в белых масхалатах за деревьями, зарываясь в снег, они выцеливают красноармейцев, производят выстрел и уходят, чтобы вновь подползти. Редко, но получалось истребить снайпера, обнаружившего себя выстрелом. В основном, случайно, шальной пулей. Особо лес свинцом не прошьешь — патроны настрого приказано экономить, боеприпасов никто не подвезет. А как темнеет, финны пробуют подползать к окопам и забрасывать их гранатами. Иногда им удается добросить гранаты до танков и других машин. Однажды финны отважились на ночной штурм, но были отбиты и больше подобных попыток не предпринимали, отдав предпочтение излюбленной партизанской тактике.

Комнату освещала керосинка несмотря на то, что на дворе еще не стемнело. Но пришлось заколотить все окна досками. Нельзя подносить финским снайперам таких подарков как возможность стрелять в окна.

Наконец пришли последние, кого ждал Рязанцев — отделенный командир Якуба и помкомвзвода Петрунин. Новый комбат опустил руки с затылка на карту:

— Товарищи командиры! — Рязанцев дождался, чтобы все глаза были подняты на него. — Я как командир батальона принимаю решение прорываться из окружения. Подготовку начинаем немедленно. Прорыв осуществляем двумя группами. Первая — танковая. Колесные машины бросаем. Танковая группа отвлечет внимание и даст возможность уйти второй группе. Вторая пойдет на лыжах, с санями. Прошу внимания на карту…

Комбат взял в руку карандаш, подвинул карту ближе к середине стола, но показать ничего не успел.

— Да ты что, капитан! Что несешь! В своем уме, спрашиваю! — вскочил со своего места уполномоченный особого отдела Полевой. — Товарищи! — он уткнул разведенные пальцы обеих рук в березовую столешницу, навис над столом. — Вы же знаете, вчера пришла радиограмма от товарища Штерна[7]. «Держитесь, помощь идет»! Ты, капитан, отказываешься исполнять приказ?!

— Когда она придет? Откуда она придет? — Рязанцев стиснул кулаки, в одном из которых оказался зажат карандаш. Говоря, он постукивал кулаками о стол. — Дорога Лавоярви-Лемети перерезана, дорога Уома-Кяснясоляя перерезана. Тридцать четвертая «элтэбээр»[8] в кольце. Сто семьдесят девятый «эмэсбэ»[9] вот уже неделю безуспешно пробивается к ним, несет потери и сам может быть окружен. Раньше чем через две недели помощи не будет. Эх, кабы знать, что две недели! А то и месяц! Что тогда останется от батальона?

— Товарищи! — уполномоченный особого отдела Полевой выпрямился, завел большие пальцы под ремень, с силой провел под ним, оправляя гимнастерку. Медленно обвел взглядом комсостав, его губы дрожали. — Налицо пораженчество и паникерство. Я уверен, причиной тому элементарная трусость капитана Рязанцева. Он хочет спасти свою шкуру ценой нарушения приказа, любой ценой. Мы — советские люди, мы не можем бежать от врага…

— Садитесь! — перебил Полевого комбат. — Выскажете особое мнение в штабе, когда каждому из нас дадут оценку, а сейчас будете подчиняться.

— Я запрещаю выход из окружения! — громко и размеренно сказал особист.

Рязанцев врезал обоими кулаками по столу.

— Я командир батальона и мои распоряжения выполнять!

— А я здесь поставлен партией и народом, чтобы не допустить предательства, — уполномоченный особого отдела опустил руку к кобуре, расстегнул ее. — Чтобы заставлять исполнять приказы командования, — Полевой вызволил из кобуры наган, направил его на Рязанцева. — Пресекать измену.

— Отвечать перед партией и народом за судьбу батальона буду я, командир батальона, — капитан смотрел в направленное на него подрагивающее дуло. — А ты, Полевой, будешь мне подчиняться. Опусти оружие и сядь на место!

— Именем Союза Советских Социалистических Республик, пользуясь вверенными мне особыми полномочиями, — рука особиста перестала дрожать. Командиры взводов и отделений превратились в камень и перестали дышать. Неизвестно, что творилось в голове каждого их них, на чьей стороне они были. Вмешиваться они не имели права и не вмешивались.

— За трусость и предательство я приговариваю капитана Рязанцева к расстрелу.

— Не делай глупости, Полевой, — устало проговорил Рязанцев.

Выстрел оглушил собравшихся в комнате, окутал пороховым дымом. Уполномоченный особого отдела Полевой быстро обошел стол, на ходу возвращая наган в кобуру, приподнял навалившегося грудью на столешницу расстрелянного им комбата, вытащил карту, на которую уже начала натекать кровь.

— Командование батальоном как старший по званию я беру на себя, — сказал Полевой, бросив карту на другой край стола. — Заместителем назначаю старшего лейтенанта Иловану. Товарищ Якуба, распорядитесь, чтобы капитана перенесли… Хотя, может, и не должен он лежать рядом с теми, кто не дрогнул, не испугался врага, а до последней капли исполнял свой долг бойца и советского человека. Но особую могилу ему рыть много чести, а бросать, как собаку, в снег — это все-таки не по-человечески…

Капитан услышал, как заговорила пушка, когда полз под брюхом грузовика к заднему борту. Танковая! Значит, уцелел один. Это здорово. Но он мог уцелеть, только если добрался до того берега. Значит, бьет оттуда. Минометы, минометы надо накрывать, должны сообразить.

За задними колесами лежали и вели винтовочный огонь выпрыгнувшие из кузова люди. И продолжали спрыгивать. Шепелев увидел среди них Тимофея и Омари. Капитан выскочил из-под грузовика, уцепился за задний борт, подтянулся и нырнул под брезентовый полог. Он сразу наткнулся на сержанта Когана. Лева рвал зубами упаковку бинта, стоя на коленях перед стонущим человеком. Раненый, уже снявший даже гимнастерку, пытался сам стянуть свитер, рукав которого пропитался кровью.

— Ящики с консервами! — закричал капитан тем, кто находился в кузове. — Выбрасывайте вниз, ставьте по обе стороны и ложитесь за них!

Капитан знал, что в грузовике не было ящиков с оружием, там были продукты.

— Товарищ! — Шепелев ухватил за рукав шинели заместителя политрука. — В какой машине огнемет?

Об огнемете, что везли на позиции, капитан слышал от погибшего комиссара. Тот с юношеским восхищением говорил об огнеметных танках, самом страшном оружии для вражеских дотов, с их помощью мы должны сломить противника.[10]

Только вот жаль их мало, еще бы надо. И сказал, что везет колонна один фугасный огнемет на подмогу нашей армии. Но недостаточно этого, ох, недостаточно, просто мало. Больше нужно, нужно собрать по всей стране, мобилизовать промышленность на их выпуск. Капитан вполуха слушал его восторги и пожелания, думал о своем, а нет, чтобы спросить, в каком грузовике едет огнемет.

— Не знаю, — замотал головой замполитрука. — Не знаю.

Политработник плохо слушающимися руками прилаживал к «Маузеру» деревянную кобуру-приклад.

— Я знаю! — крикнул раненый, которому сержант Коган помогал стягивать свитер, и застонал, закатив глаза от боли. Но справился и договорил: — В Анохинский грузили… Второй после топливных машин…

Пулеметная очередь прошла по кузову, доски вздрагивали и трещали, в брезенте добавились новые отверстия. Капитана сбил с ног повалившийся на него замполитрука, так и не сумевший прикрепить к «Маузеру» приклад. Выбравшись из-под упавшего, Шепелев наклонился над ним и увидел, что помочь ничем нельзя. Из простреленного виска замполитрука толчками выплескивалась кровь и расползалась по грязной наледи досок черной лужицей, над которой поднимался пар. «Если смерти, то мгновенной…» Это правда. Сейчас так лучше. Даже, если все быстро закончится, спасти все равно удастся только легкораненых. А как скажите сделать так, чтобы закончилось быстро?

Капитан быстро расстегнул ремень и полушубок, бросил его на лавку, идущую вдоль борта кузова, остался в стеганой ватной фуфайке. Ремень, кобуру и в ней ТТ он с собой брать не собирался. Пистолетом сейчас много не навоюешь. Потом он распустил на шапке уши и связал их внизу. Мина ударила где-то перед кабиной грузовика, встряхнув машину ударной волной. Ее осколки приняла на себя кабина, лишь некоторые долетели до кузова, разорвав брезент наверху. Артиллерийские снаряды рвались далеко в лесу. Значит, танк нащупывает минометы. Правильно.

Капитан помог скинуть вниз один из дощатых ящиков с консервами и спрыгнул следом. Какое никакое, а можно из них соорудить полевое укрытие, затолкав под грузовик. Сверху закрывает машина, спереди ящик, сзади поставить такой же. Продукты, конечно, попортятся…

Шепелев пробежал расстояние между машинами со спринтерской скоростью и прыгнул под кабину. Передохнул за колесами пару-тройку секунд и пополз, огибая бойцов, ведущих стрельбу из-под грузовика, огибая трупы. Кругом разрывалось, трещало, стучало, свистело и просвистывало, хлопало, лязгало, падало, вскрикивало, вопило и материлось. Через эту симфонию капитан полз, бежал и снова полз. Ему требовалось преодолеть больше половины длины колонны. Если раньше не подстрелят…

Кабины были изрешечены пулями, водители убиты. Засевшие в лесу стрелки никого не подпускали к тракторам, сразу переводя огонь на тех, кто пытался все-таки добраться до них и попробовать отвести машины до безопасного участка. Пули щелкали и по бронелистам двух волокуш, прицепленных к одному из тракторов. Оружие добровольцам должны были выдать в прифронтовой зоне. Только старшина оказался при винтовке, единственный на две волокуши с бойцами. Когда колонну атаковали, он вытащил ее из плащ-палаток, наваленных на днище саней.

— Расступись, — старшина протиснулся к борту, передернул винтовочный затвор. Когда затрещала длинная пулеметная очередь, старшина приподнялся над бортом, повел стволом, выстрелил и мгновенно нырнул обратно под защиту брони.

— Попал? — спросил Жох.

— Дайте мне, старшина, — вдруг пополз по плащ-палаткам и через ноги тот, кто во время стоянки, бегал вокруг саней. — Я — ворошиловский стрелок. Я занимался. Из ста выбивал девяносто восемь. С двухсот шагов, а тут меньше. Дайте!

Доброволец ухватился за цевье винтовки.

— Держи, — уступил старшина, — только прячься сразу, как пальнешь. Понял?

— Ага, — парень сбросил рукавицы, снял «буденовку» и взял оружие. Под прикрытием бортов приложил приклад к плечу, задрал ствол вверх и посмотрел на небо сквозь прицел. Затем опустил винтовку на колени и принялся вслушиваться в трескотню выстрелов, поворачивая голову. Потом вновь приставил приклад к плечу, положил палец на спусковой крючок, держа ствол опущенным к днищу. И вдруг поднялся в санях в полный рост.

— Ложись! — заорал старшина, встал на колени, протянул руку к поясному ремню стрелка, чтобы втащить его обратно.

Но ворошиловец выстрелил раньше. Раньше, чем старшина успел схватить за ремень. И раньше, чем пулеметная очередь прошла над бортом и одна из пулеметных пуль угодила стрелку в горло. Он упал на руки Жоху. Парень изогнулся и застонал.

— Ты слышишь меня? — закричал ему в ухо Леонид. — Ты попал, понял?! Замочил гада, попал!

Парень умер, Жоху показалось, что перед последними судорогами тот улыбнулся. А пулемет, действительно, замолчал. Он заговорил чуть позже, кто-то другой из тех, кто ползал по лесу, добрался до него и продолжил стрельбу. Это случилось тогда, когда начался минометный обстрел. А до этого в бронесанях Жох заставил всех слушать себя:

— Да что тут просто так сидеть в консервной банке! Как скотине! Вникай сюда! Не вагон же пуль у этих фраеров с собой…

Когда капитан нырнул под первую из пяти автоцистерн, ни одна из них не горела. Везет, что еще скажешь. Шепелев полз под машиной, под которой не было прячущихся бойцов и сильно воняло бензином, полз со всей возможной быстротой. Минометы, по крайней мере, с одной стороны леса целенаправленно подбирались к топливным емкостям. Мины ложились близко, осколки звякали по толстым, круглобоким топливным резервуарам. Вопрос времени. Приходилось лишь удивляться, как цистерны еще не взлетели на воздух. Вот, увидел капитан, на землю из простреленного или пробитого банка течет светлая бензиновая струйка. Еще проползти под двумя машинами. Пули уже не так беспокоили как эти струйки от дремлющих над его головой тысяч литров горючей жидкости, способных сжечь телесную оболочку в звании капитана за какие-то смешные по сравнению с прожитыми им тридцатью тремя годами мгновения.

Последняя автоцистерна. Пройдено, проделано на брюхе полпути. До задних колес десять раз оторвать локти от дорожного снега, десять раз выбросить вперед согнутую в колене ногу, десять раз оттолкнуться ребрами подошв.

Разбитая колонна

То, что услышал капитан за спиной, не походило на звуки, к которым он уже стал привыкать. Какой там разрыв мины или даже снаряда. Оглушительный хлопок, словно лопнул воздушный шар размером с дирижабль. Не успел! От попавшей ли мины или всего лишь от пули, выбившей искру о стенку цистерны, вспыхнули бензиновые пары, и мощь, заключенная в тесные топливные емкости, разорвав их в клочья, вырвалась наружу. Одна из задних цистерн. Сейчас наступит очередь остальных, тоже пробитых (скорее всего, бронебойными пулями). Оставалось, что называется, спичку поднести. Веселую цепную вакханалию подхватит и та гигантская бочка с жидкой смертью, что находится у него над головой.

Шепелев выкатился из-под днища автоцистерны. Краем глаза ухватил разрастающиеся в его сторону черные клубы, из которых выглядывали пионерскими галстуками красные языки. Оттолкнувшись двумя ногами, «ласточкой» капитан нырнул, как в воду, в сугробы. Ухнув в холодную, забившую глаза белизну, почувствовал, как над головой пронеслась волна невероятного жара. Виляя телом и по-кротовьи работая руками, капитан зарывался в снег как можно глубже…

3

…Горящие автоцистерны, под которыми таял дорожный снег и ручьями стекал на обочину, поделили колонну надвое. Из одной половины в другую перебраться было невозможно. Тогда придется огибать огонь и жар по сугробам, подставляясь под пулеметный, автоматный и винтовочный огонь финнов. За подожженными автоцистернами во второй, задней, части колонны находились три грузовика, трактора и волокуши. Над бронесанями вырастали головы и силуэты по пояс бойцов в белых масхалатах. Пули, вылетавшие из лесных сугробов, проходили сквозь головы, заставляя их вздрагивать, пробивали грудь. Иногда целые очереди прошивали белые маскировочные балахоны. Над бронелистом волокуш через равные паузы появлялось винтовочное дуло и звучал одиночный винтовочный выстрел.

— Мой уже никуда не годится, — сказал Жох, рассматривая выданный вчера на складе вместе с остальным обмундированием масхалат, верхняя часть которого сейчас была плотно набита тряпками. Сквозные пулевые отверстия разодрали грудь и спину чучела в лохмотья.

— Ну, ты и ловчила, парень, — сказал старшина, достававший из подсумка патрона и заряжавший винтовку.

— Ты, прав, старшина, жох я. Натурально, — согласился вор, расправляя кукле плечи. — Сколько свинца мы на себя оттянули, а, старшина?

— Хилая радость, парень, — старшина снарядил пятизарядный магазин, заслал патрон в патронник.

— Хоть такая, старшина.

Недалеко от санного борта разорвалась мина, подняв тучу из снега и дорожной земли. По бронелисту застучали осколки, волокушу встряхнуло, старшину, стоявшего на колени, бросило на Жоха. Но больше всего пострадали куклы, которых выставили в этот момент над санным бортом. Одной из них голову снесло начисто.

— Сиди и жди, ат тебя так, прилетит в санки, не прилетит, — толчком в спину возвращая старшину в прежне положение, проворчал Жох.

— Так это и есть война, парень. Попадет — не попадет…

…Черные клубы бесновались над дорогой. Пламя жадно пожирало кислород карельского леса и сыто рыгало черными клубами во все стороны. Под прикрытием дымовой завесы капитан пробирался по придорожным сугробам. Выдергивал ноги, выбрасывал их вперед, утопал, падал, зарывался в снег головой, когда его накрывало удушливое облако, полз в снегу, что твоя землеройка. Выбирался из сугроба и снова уходил в него с головой, когда обдавало выхлопом жара. Но капитан продвигался. Выбравшись на дорогу, добежал до машины, прыгнул под нее и продолжил свой путь.

Наконец он добрался до нужного грузовика. Дорожная земля перед его кабиной была изрыта воронками. Оказавшись за передним колесом, Шепелев увидел, что живых под грузовиком не осталось. Еще вели стрельбу из кузова. Очередное попадание из леса пришлось по центру бокового борта, капитан услышал, как трещат его доски. Попадание гранатное. Финны, суки, лупили еще и из гранатометов…

А сержант Лев Коган в этот момент отбросил «Маузер» с присоединенным — доделал Лева начатое замполитруком — деревянным прикладом, из которого сержант вел огонь по лесу. Вел огонь под прикрытием заднего борта. Лева отбросил «Маузер», когда мина выбросила снежный фонтан из-под этого самого заднего борта, разметала доски ящиков и консервные банки. Лева тогда прыгнул вниз и попал точно в центр небольшой минной воронки. Он поднялся на колени и закричал. Закричал, когда увидел, во что превратились два его друга, Тимофей и Омари.

— Ложись, твою мать! — навалился на него откуда-то капитан Хромов, валя на землю. — Зашибет!..

— …Ломай! Быстрее, быстрее! — торопил капитан двух оставшихся в живых бойцов из тех, что ехали в этой машине. Капитан тоже открывал защелки, откидывал крышки, заколоченные ящики разламывал ударом винтовочного приклада, брался за следующий. В открытом ящике капитан нашел новенький «ручник» Дегтярева.

— Почему у вас в машине пулемет, а вы с винтовкой?! — Шепелев понял, что он изливает сейчас на солдат свою нервозность: а вдруг огнемета здесь не окажется? Если лейтенант перепутал машины или обманулся комиссар, тогда его, капитана, бег под обстрелом — напрасная трата времени.

— Мы не знали, — оправдывался красноармеец в шинели и буденовке. — Нам не говорили.

Патронные и гранатные, легко узнаваемые по толщине ящики просто отставляли в стороны. В трафаретные надписи не вникали. Если не имеешь с этим дела каждый день, то не сразу вспомнишь, что означают буквенные сокращения и цифры.

— Осторожно, — Шепелев, ухватившись за шинельное сукно, оттащил бойца от огромной дыры в брезентовом пологе. — Под снайпера подставляешься.

— Товарищ капитан! — радостно позвал другой боец. — Кажется, нашел.

Из оберегающих от глаз и влаги досок, из фиксирующих реек и стружки выглядывала серебристая округлость бака, похожего на водогрей «Титан». Но в безобидном с виду баке дремала не вода, а горючая помесь керосина с мазутом.

— Ставим на попа! — скомандовал капитан, запуская руки в ящик. К нему присоединились еще две пары рук.

— Осторожно, беремся только за бока, не хватайтесь ни за какие штуки! Поднимаем!

Подняли. Резервуар с красной надписью на боковой выпуклости «ОФ-120» напоминал бак самогонного аппарата, к которому еще не присоединили змеевик. От горлового отверстия отходила длинная труба огнетушительного типа в виде неширокого раструба. Капитан окрестил ее для себя наконечником и сразу отвел наконечник от бака, направив горизонтально. Вверх-вниз водить струей можно, значит, перемещением одного наконечника, а вправо-влево — крутя вместе с трубой и бак. Понятно.

Принцип действия комиссар давеча пояснил, хотя капитан его об этом и не спрашивал. Значит так. Струя горючей смеси выбрасывается из резервуаров при помощи газов от сгорания порохового заряда. Огнемет однозарядный, то есть струя пошла и, нравится тебе-не нравится, передумал-не передумал, а жги, пока все до конца не спалишь. Комиссар пообещал, что длина выброса сто-сто двадцать метров. То, что нужно. Теперь его врубить бы.

Так, с батареями и проводами понятно — выбрасываемая смесь загорается от накаляющейся на выходе металлической нити. Накалить ее, вдавив черную кнопку, можно хоть сейчас. Но рано.

Капитан скомандовал:

— Толкаем ящик к прорехе!

На лицах бойцов читалось уважение к хитрому баку и надежда, что это сверхоружие выручит. Хорошо бы так…

Они вытолкали ящик к дыре в брезенте.

— Увеличивай! — скомандовал капитан и рванул брезент с одного края, увеличивая дыру и сектор ведения огня.

— Садись за борт! — И сам сел. Раньше времени высовываться нечего.

— Снимайте рукавицы, — приказал он ближайшему бойцу.

Как накаляется наконечник неведомо, может, и не повредит лишняя защита. Приготовив рукавицы, капитан протянул руку к горловине бака, вытащил страхующий шплинт. А теперь, если он правильно понял, эта штуковина приводится в действие, как обыкновенная граната. Выдернуть кольцо, отвести рукоять и начинает гореть запал. Не забыть дать накал на металлическую нить — может быть, просто полить врага вонючей жидкостью не так уж и плохо, должно подорвать боевой дух, но капитан хотел большего. Ну, поехали.

Капитан встал в полный рост, обхватил наконечник, поднял его повыше. «Ну, давай же, работай! Так ведь и пристрелят, как пацана».

Наконечник чуть не вырвало из рук. Тогда б сгорели они вместе с грузовиком, а не враги. Но Шепелев удержал. А раструб рыгнул черно-красной мешаниной.

Скрученная из черного дыма и огня струя пронеслась над белой поляной и ворвалась в лес. Принявшие удар огня деревья испуганно вздрогнули, сбрасывая с себя снежный пух, вспыхнули ветви, затрещала хвоя. Огненные капли оседали на ветках и вместе с каплями растопленного снега сползали вниз, отрывались и летели в сугробы, чтобы прожечь себе путь до земли. Капитан опустил наконечник. Послушанный его воле огненный рукав нырнул к стволу. Смесь шипела, плавя снег на деревьях и земле.

Метров восемьдесят открытого пространства, что пролегли между дорогой и лесом, огнеметная струя преодолела без труда, показывая, что это не есть ее предел. Ее предел скоро выяснится.

Капитан повел наконечником в сторону. Жидкий огонь послушно сдвинулся, облизывая стволы там, где они уходили в снег, сбивая снежные наносы, оставляя полыхающие на коре и на снегу мазутно-керосиновые пятна.

Сначала показалось, будто часть пламени отделилось от черно-красной скрутки, и зажило само по себе, понеслось в лес, размахивая огненными руками. Потом стало ясно — горит человек. Вот он упал, стал кататься, потом зарылся в снег и снова выпрыгнул из него. Пламя сбить не удавалось. Запоздало осознав, что его может спасти, человек принялся срывать с себя пожираемую огнем одежду.

Но капитан давно не смотрел в ту сторону. Он увел огненную руку дальше, ощупывал ее кистью укрытия за стволами и в снегу. Еще один финн, пытавшийся, видимо, отползти вглубь леса, не выдержал надвигающегося шипения и треска, вскочил. Огненный выплеск дотронулся до низа его штанов, зажигая на них полукружья. Финн панически метнулся в сторону, упал, поднялся, молотя руками по штанам. И снова упал, но уже от вошедшей в тело винтовочной пули. Огнеметную атаку поддержали огнем из стрелкового оружия бойцы, лежавшие за колесами машин и прятавшиеся за бортами кузовов.

Наконечник дрожал в руках капитана, сотрясал их давлением, под которым резервуар выплевывал закаченную в него смесь.

А потом финская засада с этой стороны леса пришла в движение по всей ширине. По засаде, как искра по бикфордову шнуру, побежала паника. Никто не хотел гореть заживо. И мало кто хладнокровно уползал, большинство вскакивали и неслись, раскрывая себя и подставляясь под винтовочный и пулеметный огонь. Спасались, уже не думая, достанет до них струя пламени или нет, хватит на них запасов горючей смеси или не хватит. Бежали, а их догоняли пули.

С одной стороны финская засада была отброшена и частично уничтожена.

Станет ли дожидаться вторая сторона засадных тисков, когда их позиция подвергнется огненному поливу? Капитан надеялся, что не станет. Ведь не могут они знать, что нет второго огнемета в колонне.

А огненно-черная рука укоротилась вдвое и продолжала укорачиваться, словно усыхая, бесполезно поливала сейчас снег между лесом и колонной. Жидкость закончилась. Однозарядный огнемет отхаркнул остатки смеси на обочину дороги и затих.

Капитан свесил наконечник на ту сторону борта и прислонился к борту по эту сторону, устало опустившись на пол. Руки дрожали от запястий до плеч. Пальцы скрючило судорогой. Не пошевелить. В кузове припахивало керосином.

Руки отходили, а капитану только оставалось ждать и слушать.

Сначала замолкли минометы. Их могли переносить на другое место, могли подвозить боезаряды или их запас мог закончиться, но вот перестали бить два пулемета. Потом замолчали все пулеметы и реже стали автоматные и винтовочные выстрелы. Наконец лес затих. Стало ясно — финны отошли.

Главнокомандующий финской армией Карл Густав Эмиль Маннергейм прибыл в Виипури[11] в прекрасном настроении и в сопровождении офицеров штаба.

Можно сказать, прекрасное настроение и подвигло его совершить эту скорее не инспекционную, а разгрузочную для души поездку. И, конечно, полезную для дела поездку. Не стоит забывать, что лицезрение главнокомандующего должно поднять боевой дух его солдат. Хотя в чем в чем, а в боевом духе своих солдат он не сомневался. Они сражаются на своей земле, они сражаются за свою землю, они слишком не хотят жить под коммунистами.

Офицеры штаба, чуткие к настроению начальства, вели себя сегодня раскованно, не делали задумчивых, напряженных лиц. Они позволяли себе громче обычного переговариваться и даже шутили. Правда, одного шутника Маннергейму пришлось осечь. Некий майор из адъютантов сострил насчет того, что русские иваны должны платить финнам деньги за то, что те учат их воевать. Шутка предназначалась другому адъютанту, но маршал услышал. Слова принес к нему порыв ветра. Но, разумеется, услышанное не испортило настроение Маннергейму. Он же не какая-нибудь кисейная барышня, чтобы его настроение зависело от порыва ветра с чьими-то словами. А такие умонастроения надо рубить, как камыши шашкой. И Маннергейм, подойдя широким, не знающим сомнений шагом и нависнув над шутником, которого одинаково превышал в росте и звании, отчетливо, раздельно, не повышая голоса произнес:

— Я, как вы должно быть знаете, молодой человек (услышав, что маршал обратился к нему как к гражданскому, майор побледнел), был генерал-лейтенантом русской армии. И я горжусь этим. Я учился воевать у русского солдата. У Ивана, как вы его изволили назвать. Если вы думаете, что тогдашние воевали тогда хорошо, а нынешние разучились, то вы ошибаетесь. В вас вселяют восторги наши победы, я понимаю. Но у русских такая национальная черта — они учатся через собственные мучения. К сожалению, очень быстро учатся. И дай вам бог на себе не испытать, как умеют воевать Иваны.

Выслушав отповедь, майор поднял взгляд с финского льва в круглом венке на шинельных пуговицах маршала на лицо маршала.

— Прошу меня простить, господин главнокомандующий, но я разговаривал не с вами.

— Ха, — барон Маннергейм обвел взглядом всех, кто прислушивался к их разговору, а прислушивались все. Вернул взгляд на дерзкого адъютанта. — Приношу свои извинения, майор.

Раздался всеобщий выдох. А Маннергейм, слегка улыбаясь, шел уже дальше вдоль линии окопов третьей линии укреплений. Третий, последний, тыловой рубеж «линии Маннергейма» начинался здесь, перед Виипури, и тянулся на северо-восток до озера Вуокса. Русскими не преодолен пока и первый рубеж. Полученные сегодня известия позволили маршалу, который до начала войны честно заявлял в правительстве, что его армия не продержится дольше двух недель, надеяться на самый лучший исход. На то, что в ближайшее время можно будет возобновить переговоры с Москвой и заключить мир на выгодных для Финляндии условиях, уступив всего лишь остров вместо полуострова Ханко. Зато так и не уступить первый рубеж обороны. А здесь, под Виипури, ничто так и не нарушит этой тишины.

Маннергейм остановился. Внизу, курчавыми волосами на теле альбиноса тянулись ряды колючей проволоки, выходя из леса и скрываясь в лесу. Снежную целостность нарушали также противотанковые рвы, надолбы, борозды траншей и видимые только отсюда, сверху, трапециевидные входы в доты и дзоты. А сколько всего не видно с этой прекрасной точки обзора! Подземные ходы, соединяющие огневые сооружения, двести подземных казематов. Не доступно глазу, не могущему проникнуть под покрывало из гранита и земли, устройство дотов и дзотов, а некоторые из них — просто чудо инженерной мысли. Чего только стоят, скажем, многоэтажные доты с пушечными и пулеметными амбразурами, закрывающимися бронеколпаками. А в этом месте под Виипури сама природа помогала защитникам города. Как, допустим, танки и люди смогут преодолеть тот скалистый, едва не прямоугольный обрыв под огнем артиллерии и пулеметов? Это невозможно.

Маршал развернулся и сбежал вниз по естественной лестнице из валунов, покрытой естественной же ковровой дорожкой из снега. За ним устремились офицеры штаба. Мимо отдавшего честь часового Маннергейм прошел в дот, служивший также и полевым штабом. В нем сейчас прихода маршала ждало командование третьей и пятой дивизий, обороняющих Виипури.

Через пять минут главнокомандующий открыл совещание. (Маннергейм единственный из всех присутствующих обходился без знаков различия на мундире. Зачем они ему, когда его и так знает в лицо вся Финляндия). Начать маршал решил с того, чтобы поделиться частью своего хорошего настроения. Вернее, частью того, что сделало это настроение. Прекрасные известия пришли из Франции. Генерал Гамелен через несколько дней представит премьер-министру Даладье записку о высадке морского десанта под видом добровольцев в районе Петсамо[12], захвате города и дальнейшем его использовании как перевалочной базы англо-французских сил.

И уже известно, что Даладье одобрит план и его реализация — дело самого ближайшего будущего.

Маршал Маннергейм

Вот та часть, которой собирался поделиться с офицерами главнокомандующий. К сожалению, он мог поделиться частью, а не целым. Еще одни приятные известия, поступившие сегодня утром, носили строго конфиденциальный характер и не подлежали разглашению. Сообщил их маршалу начальник финской разведки полковник Меландер, сведения пришли по его разведканалам. Но в их достоверности сомневаться не приходилось. Так вот, англичане и французы готовят бомбежки с воздуха советских нефтепромыслов с одновременным введением союзнического флота в Черное море и вторжением экспедиционного корпуса на Кавказ. Чем думают подтолкнуть Германию к вступлению в войну с Россией, а переговоры с Гитлером о совместных действиях против Сталина, которого боятся больше Адольфа, они начнут сразу после первых бомбежек нефтепромыслов. И тогда Сталину сразу станет не до Финляндии. Англичане с французами, просмаковал Маннергейм приятную мысль, собираются поторопиться, пока Сталин занят войной с Суоми, поглощен ею, она оттягивает его ресурсы.

Если бы маршалу сказали бы, что люди, которые нарушат англо-французские планы, находятся сейчас в колонне, остановленной взрывом моста на одной из лесных дорог, соединяющих русский тыл с передовой, стоят возле горящих автоцистерн, он бы только рассмеялся и с его прекрасным настроением ничего бы не случилось…

2

Лейтенант Перепелкин оказался старшим из оставшегося в живых комсостава пехотного батальона, направлявшегося на передовую. С ним сейчас и говорил капитан Шепелев. Они сидели на ящиках с консервами на обочине дороги неподалеку от одного из уцелевших грузовиков.

— Это уже хорошо, что все трактора целы. Цистерны спихнете на обочину. Туда же разбитые грузовики. Груз из них распределите по оставшимся машинам.

Капитан взглянул на догорающие автоцистерны, которые скоро превратятся в обугленные скелеты. Мимо них бойцы пронесли раненого, зажимавшего живот руками в вязаных перчатках. Перчатки были насквозь мокрые от крови.

— Дальше, товарищ лейтенант. Вы поедете старшим колонны.

Капитан прервался, потому что к ним бежал младший комвзвода, отправленный Шепелевым с поручением.

— Товарищ капитан, тот грузовик, в котором лыжи, сгорел, — молодого командира трясло, кадык ходил вверх-вниз, он тяжело проглотил слюну и продолжил. — Но я нашел другие. Они, наверное, не поместились, — он опять замолчал, тяжело вздохнув. — Тридцать пар. Сломанных много… Пули, осколки. Пар двадцать можно…

— Извините… — вдруг крикнул младший комвзвода, отбежал шага на два и его вырвало.

Капитан и лейтенант переглянулись. Понятно, что война вблизи оказалась не такой, какой казалась юноше на учебных занятиях. Оторванные ноги, вывалившиеся кишки, агония, крики, от которых закладывает уши — и это только по дороге на передовую.

— Танк доедет один, я решил, — сказал Шепелев лейтенанту. — Без лыж никто не пойдет. Все вернутся назад.

— Всего-то осталось…

— А вы пройдите, лейтенант! Зажмут вот также на дороге и куда денешься! Идти можно только лесом и только на лыжах. Хорошо, сколько-то лыж нашлось. Мне хватит.

— Идите, помогайте грузиться, — это капитан сказал оправившемуся от приступа рвоты и утирающему рукавицей рот младшему комвзвода.

— Вы продолжите путь? — с обреченностью спросил лейтенант, уже зная ответ. Блеснула в глазах Перепелкина надежда, когда услышал, что лыж почти не осталось, но вот она пропала. Теперь именно ему придется докладывать о гибели колонны. Именно ему придется привести в тыл искалеченные машины, а также погибших, раненых и уцелевших людей, а также недоставленные боеприпасы и провиант.

— У меня свой приказ, — капитан встал с ящика. — Я обязан его выполнять. Я понимаю вас, лейтенант. Сейчас напишу рапорт о случившемся, думаю, это вам поможет. Идите, товарищ лейтенант, командуйте.

Капитан поманил Жоха, которому велел дожидаться поодаль. Вор поднялся с корточек, подошел.

— Решил? — спросил капитан.

Они пошли по дороге, направились к тому грузовику, на котором ехал капитан и его отряд.

— Отомстить хочешь? — вопросом ответил Леня-Жох.

— Я хочу их уничтожить. Потому что это возможно. Лыжи оставляют следы. Еще — потому что завтра будет следующая колонна на этой или другой дороге. Тем более я уверен, у них тут где-то лежбище и серьезное. Надо попробовать до него добраться.

— Много нас пойдет?

— Ты торгуешься?

— Не угадал. Я к тому, что мужика дельного присмотрел. А за себя если говорить… то куда мне деваться теперь, капитан!

— Тогда вот что, — капитан остановился. Они только прошли грузовик с развороченными миной капотом и кабиной, с которого два красноармейца снимали уцелевшее колесо, чтобы поставить его на одну из тех машин, что готовились к выезду.

— Тогда, Леонид, тебе придется забыть обо мне все, кроме того, что я капитан Шепелев, командир отряда. И в отряде не будет другого закона, кроме беспрекословного подчинения мне. Не будет никаких поблажек и никакой пощады.

— То есть ты в законе, а я на шестых ролях, — вор показал в улыбке золотые и железные зубы.

— Натурально так.

— Злобно, но годится.

— Тогда иди, зови своего дельного мужика.

Капитан Хромов и сержант Лев Коган дожидались командира возле грузового автомобиля, привезшего на погибель Тимофея Рогова и Омари Гвазава. Шепелев сообщил им о своих намерениях и предложил подумать. Они не совещались, каждый размышлял в одиночку.

— Слушаю вас, — подошел к ним командир.

— Я с вами, — сказал сержант Коган, поправив круглые очки, на которые он заменил перед выездом свое всегдашнее пенсне.

— Лева, вы понимаете, что если вы не выдержите, то никто вас на себе не потащит? Вы останетесь в лесу, на морозе, один.

— Да, понимаю.

— А я не понимаю, — вступил в разговор капитан Хромов. — У нас есть приказ. Мы должны прибыть в указанное место, а не гоняться по лесу за диверсантами.

— Приказ мы выполним, лишь сделаем небольшой крюк. Мы на войне для того, чтобы уничтожать врага, который уничтожает нас, не согласны, Хромов? Кроме нас этого врага сейчас уничтожить некому. Впрочем, вы вправе решать сами, с кем вам идти или ехать. Можете перебраться на ту сторону реки и попроситься в танк.

— Чтоб прослыть трусом? Хромов трусом не был. Ладно…

— Только без одолжений, — поморщился Шепелев.

— Хм, — усмехнулся и нагнул голову Хромов. — Ты удачливый, капитан. Понадеюсь на это.

— Привел, товарищ капитан, — раздалось за спиной Шепелева. Он оглянулся. Рядом с Жохом стоял пожилой мужчина с «пилой» в петлицах[13].

— Старшина Зотов, — четко отрапортовал пришедший, приложив руку к буденовке. — Даю добровольное согласие.

— Отлично, — кивнул Шепелев. Внимательно всмотрелся в старшину. — Вы только сегодня оказались на финской?

— Нет. На финской войне с первых дней. Определен доставлять с призывного пункта и обучать добровольцев.

— Разведчиком доводилось?

— Доводилось, но не на финской.

— Сможете взять на себя подготовку снаряжения?

— Да. Но тут по всем пунктам поработать придется. Скажем, вы-то толково одеты, хотя еще поглядеть треба, что у вас в сапогах намотано, а вот он, скажем, — старшина мотнул головой в сторону Жоха, — бестолково. Да и я негодно, от шинели лучше бы избавиться. В таком деле одежка крайне важна. Потом еще важно лишнего не брать. Но если чего забудешь, взять потом будет неоткуда. С оружием, опять же, продумать надо. А если в лесу заночевать придется, то и это следует учесть.

Капитан посмотрел на солнце.

— У нас от силы час, товарищ старшина. Готовьте снаряжение, вы — старший. Снаряжение на десять человек. Капитан Хромов и сержант Коган — со старшиной, поможете ему. Вы, красноармеец… как вас забыл…

— Запрудовский, — подсказал Жох паспортное погоняло.

— Вы займетесь лыжами. Видели младшего комвзвода? Вот у него узнаете, где их взять. Я найду еще пятерых добровольцев…

Ярви еще помнил те времена, когда он ездил в Петербург на русские святки катать на санях горожан, весело проводящих эти праздничные зимние дни. Почему-то русские считали, что непременно нужно прокатиться в святки на чухонском извозчике: в деревянном возке с резной спинкой, с расстеленными в нем тулупами, который тащила маленькая, крепкая чухонская лошадка с лентами в гриве. Поверье у них такое было или игра — Ярви не пытался выяснить ни тогда, ни после. В Петербурге собиралось в те дни много извозчиков-чухонцев. Они хорошо зарабатывали на праздниках. Очень хорошо. Ярви не смог бы сказать, что больше привлекало его в святочных катаниях — деньги или дети. Ему не меньше, чем подсчитывать ежедневную выручку, нравилось катать детей. Он любил детские восторги, их просьбы «погладить лошадку», их счастливые лица с красными «яблоками» на щеках. Для того чтобы дети выбирали именно его лошадку, он повесил на хомут колокольчики, а возок расписал цветными зверями, невообразимыми зверями, которые приходили ему в голову, когда он водил кистью по бортам им же самим сколоченных саней. Это были счастливые времена.

Потом мир сошел с ума. Ярви понял это, когда зимой восемнадцатого года увидел, что люди делают с людьми. Когда он увидел трупы русских солдат и трупы финнов, положенные на обочину дороги, чтобы наводить ужас. Когда увидел отрезанные головы, насажанные на колья, с вырезанными на лбу звездами. Когда стали вырезать целые русские семьи, проживавшие с ним по соседству.[15]

Ярви знал, что в мире не первый год идет война, но когда увидел, что она пришла в Суоми, тогда ему стало ясно — мир неизлечимо заболел. Слишком он оказался перегружен людьми, вдобавок они не расселялись по земле равномерно, а скапливались в одних и тех же местах. Мир стал напоминать челн, в котором набралось больше пассажиров, чем он может перевезти, вдобавок они сгрудились кучей у одного борта, лаются за место и толкают друг друга. Челн раскачивается, черпает воду бортами и вот-вот должен перевернуться.

Тогда Ярви взял жену и дочь и перебрался из города в лес. Они зажили отшельниками на хуторе, от которого до ближайшего поселения людей было больше полусотни километров. Он строил, пахал, сажал, ухаживал за скотиной, огородом и садом. Он брал честную дань с леса: охотился, собирал ягоды и грибы. Он ловил рыбу в небольшом озере, формой похожем на блюдце, а чистотой на младенческую слезу. Дни текли, как облака по тихому небу. Ярви опять был счастлив.

Потом дочь выросла и ушла к людям. В городе Кякисальми она нашла себе мужа и поселилась в его доме, с его семьей. Жена Ярви была у них на свадьбе, а Ярви остался на хуторе, кто-то же должен был следить за хозяйством. Свадьба дочери — единственный раз, когда Ярви хотел покинуть хутор, но не получилось. Жена — да, она иногда ездила на их лошади в ближайшее поселение кое-что продать и кое-что купить.

Они с женой продолжали жить в лесу уже вдвоем. Иногда, обычно раз в год на рождество, дочь навещала их. Вскоре Ярви узнал, что у его дочери никогда не будет детей, а, значит, ему никогда не увидеть внуков. Не сразу, но Ярви примирился с этим.

Потом у Ярви умерла жена. Он похоронил ее над озером, там, где камни высоко подняли землю, а сосны встали плотной стеной, оберегая от ветров. Ярви навещал жену каждый день и разговаривал с ней подолгу, как никогда не разговаривал, когда она была жива. Ярви давно уже не был счастлив, он просто жил.

Потом дочь стала приезжать к нему чаще и задерживаться на хуторе на недели, а то и месяцы. Он ни о чем не спрашивал ее, она ни о чем не говорила. Но ему и так было понятно, что его дочери плохо живется с мужем. А однажды дочь, приехав из города, сказала, что остается жить на хуторе. Ярви вытащил изо рта короткую трубку и кивнул:

— Хорошо.

Ярви продолжал охотиться, ловить рыбу, ухаживать за огородом, садом и скотиной. Теперь ему в этом помогала выросшая дочь.

Однажды зимним днем он рубил перед домом дрова и сначала услышал гул, а потом увидел самолеты. Их было много. Они летели со стороны города, в который он когда-то ездил на святки катать детей в санях. Они летели со стороны государства, которое когда-то было их общим государством. С тех пор самолеты появлялись каждый день. А скоро они с дочерью стали слышать, как бьет артиллерия. И ночью, и днем. Отдельные выстрелы, залпы и целые канонады. Пушки стреляли на финской территории, а некоторые из них — так и всего в нескольких километрах от хутора. Звуки пальбы доносились с той стороны, где по рассказам дочери, финские солдаты возводили какие-то укрепления.

Война, понял Ярви. А он надеялся, что умрет раньше, чем в Финляндию придет новое кровопролитие. Может быть, ему повезет и он умрет раньше, чем война доберется до их хутора?

Но война добралась до их хутора очень скоро. Однажды ранним утром Ярви, собравшись проверить петли, которые он ставил на зайцев, услышал в лесу голоса и решил дом не покидать. Он ходил от окна к окну и вот увидел, как на поляну перед домом по проложенной им лыжне стали выкатываться один за другим люди в белых одеждах и при оружии.

Они не спросили разрешения войти, они вошли. Ярви не стал их пересчитывать, но их было около тридцати. Дом, привыкший к тишине, наполнился их голосами, финской и шведской речью. Через сени стало не пройти от наваленных там лыж, и в них сильно запахло смолой, которой были пропитаны полозья. По всем комнатам заскрипели половицы под ногами, обутыми в пьексы[16], приклады застучали о пол, звякало оружейное железо. Гости стаскивали белые куртки и штаны, вешали на печь и раскладывали возле нее на просушку. Туда же добавились, превращая печь в невиданного зверя (вроде тех, что Ярви рисовал когда-то на санях) перчатки, варежки, шарфы, лыжные шапки, подшлемники, ушанки и форменные кепи. К печным камням гости прислоняли пьексы, оставаясь в носках.

Ярви, который подумал, что к нему пришли солдаты, засомневался, увидев под снятыми белыми куртками и штанами самую разнообразную, пеструю одежду. Кто-то был в меховых куртках, кто-то в полушубках, крытых сукном и нагольных, кто-то только в свитерах, а кто-то и в военных куртках мышино-серого цвета, сидевших мешковато. То же самое и со штанами: и суконные форменные бриджи, и ватные штаны, и лыжные спортивного покроя, и не пойми какие. У многих из этих людей над левым локтем был пришит бело-синий щит с большой буквой «S», увенчанной, как короной, тремя еловыми ветвями[17].

Бойцы Шюцкора

Вооруженные гости изумились, обнаружив на хуторе его обитателей.

— Почему вас не эвакуировали? — спрашивали у Ярви. А он пожимал плечами. Что тут говорить, кто о них вспомнит, кому они нужны? Ярви ни тогда, ни после того, как гости ушли, не спросил у дочери, почему же ее муж не приехал забрать ее. Наверное, муж подумал, что их эвакуируют власти, решил Ярви.

Гостей пришлось кормить. Ярви зарезал несколько кур, пока дочь варила уху из пойманной вчера рыбы.

За столом гости рассказали Ярви, что происходит в мире и в Финляндии, о том, когда началась война и кто в ней побеждает.

— Коммунисты слабы, — говорил курносый блондин в свитере с оленями. — Мы не пустим их в Суоми. Они уткнулись в линию Маннергейма и дальше им не пройти. Ты слышал о Маннергейме, старик? Это наш главнокомандующий. Великий человек. Он научил нас, как разбить коммунистов. Знаешь, как мы их бьем и разобьем? Они топчутся у линии Манергейма, а мы, такие отряды, как наш, заходим им в тыл и во фланг, наносим кинжальный удар в бок, — рассказчик поднял руки и с силой одной ладонью чиркнул по другой. — И тут же отходим, чтобы выскочить в другом месте. Они не могут нас преследовать, коммунисты не умеют ходить на лыжах. Еще мы разрезаем их войска на мотти[18] и неторопливо отстреливаем, как уток из камышей. Мы не даем им подвозить снаряды и еду. Мы держим под нашими прицелами дороги. Я предлагаю выпить за нашего маршала! За нашего великого полководца!

Второй раз появилась над столом фляга в суконном чехле. У Ярви в доме не хватило посуды на всех нежданных гостей, и спирт, разбавляя его водой, они пили по очереди, пуская по кругу флягу и один стакан. Дочь Ярви, накрыв стол, ушла в дальнюю комнату и оттуда не выходила.

— Ты здесь сидишь, как филин в дупле, и не знаешь, сколько великих побед одержала наша маленькая Суоми, — выпив и закусив тыквенной кашей с сушеными грибами, продолжил говорить блондин в «оленьем» свитере. — Мы уничтожаем коммунистов целыми дивизиями. Полковник Талвела начал сражение у Толвоярви и за два дня отогнал коммунистов к Аиттойоки, захватывая танки, машины и оружие, заставляя их солдат разбегаться по лесам и там замерзать. У нас теперь есть танковые батальоны из русских танков. О, ты же не слышал, старик, о победе у Суомуссалми[19]! Мы захватили полсотни танков и еще больше орудий. В лесах вокруг Суомуссалми ты на каждом шагу будешь натыкаться на замерзшего насмерть русского.

Довольно скоро Ярви понял, кто у них старший. Лет тридцати, высоченный, под два метра, курчавый здоровяк в военной куртке с темно-зелеными петлицами в золотистой рамке, в центре которой размещалась небольшая розочка. У тех же, кто тоже сидел в военных куртках, петлицы были пустые. Но чина старшего Ярви так и не узнал, потому что другие обращались к нему по прозвищу — Лось[20]. Лось много ел, улыбался, общался жестами и не проронил за столом ни слова. Шведы, а их в нагрянувшем на хутор отряде, была ровно половина, сидели вместе и переговаривались между собой на шведском.

Зато курносый блондин в свитере с оленями говорил охотно, больше всех.

— А недалеко от тебя тобой, тоже на хуторе… как его… там четыре дома…

— Я знаю, — сказал Ярви, выпуская дым из короткой трубки. Он знал по рассказам жены, она ездила туда за табаком, солью, мукой, тканями и другими товарами, а отвозила на обмен шкуры и мясо.

— Там сейчас в нашем кольце их крупная танковая мотти. Вопрос дней, старик. Танки будут наши, их машины, их пулеметы будут наши. Мы тоже участвовали в окружении этой мотти, старик. Давай, выпей с нами, старик, за победу финского оружия!

Ярви выпил. Он не стал объяснять этим молодым людям, что оружие победу принести не может. У оружия два ствола, оно убивает и того, кто стреляет. Победой может считаться только излечение от всеобщего кровавого безумия, от которого Ярви так и не смог надежно спрятаться.

Переночевав, наутро они ушли. Они сказали, что могут прийти еще. И действительно пришли. Этим же вечером. Худшим вечером в жизни Ярви…

2

Первое, на что они наткнулись за деревьями, из-под которых их час назад обстреливали, вернее, расстреливали, был труп финского солдата. Его оружие, включая ножи и лыжи, забрали с собой отступившие. Рядом с убитым валялись лыжные палки. Капитан велел группе рассредоточиться и искать лыжню, протянувшуюся за отошедшими финнами. Снег за деревьями был в углублениях, в следах, оставленных переползавшими с места на место вражескими бойцами. Лыжные колеи уходили вглубь леса, описывали петли, вновь возвращались к рубежу, откуда велся огонь.

— Вот это мы возьмем, — старшина наклонился над мертвецом, разрезал ножом ремни его рюкзака, снял рюкзак со спины и быстро стянул с заплечного брезентового мешка белый маскировочный чехол. — Такого у нас нет. Закоченел, а то бы всю маскировку снять не помешало. Грамотная вещь.

— Да ты что говоришь, Зотов! Вражьи вещи хвалишь! — вернулся к нему уже отъехавший было Хромов.

— Правду говорю, товарищ капитан. В наших балахонах ноги могут запутаться, особенно когда по снегу поползешь, да под огнем. А у них куртки отдельно, штаны отдельно, удобно.

— Правду по-разному можно говорить, — капитан госбезопасности значительно посмотрел на старшину.

Второй труп нашел Жох. Склонился над ним.

— А ведь добили, фраерка, — вслух проговорил вор. Вряд ли по-другому можно было объяснить перерезанное горло. А из других повреждений Леонид нашел лишь простреленную ногу. — Сурово обращаются.

Жох расстегнул белую куртку на убитом, запустил руку во внутренний карман и вытащил оттуда медный портсигар, на крышке которого был изображен лев с короной на голове и мечом в лапе, попирающий кривой восточный меч.[21]

Раскрыл. Резинки прижимали к изнанке крышек еще достаточно финских папирос. Жох сунул трофей в карман.

— Грабишь? Мародерствуешь? — опершись на палки, на Леонида смотрел один из тех, кого отобрал Шепелев, доброволец, как и Жох. Смотрел сквозь прорезь вязанного подшлемника, закрывающего все лицо кроме глаз. Такие подшлемники старшина раздобыл для каждого, но Леонид свой пока не надел.

— Ты базар фильтруй, фраер. И научись отличать жопу от пальца.

— Не пугай. Таких, как ты, я никогда не боялся и всегда ненавидел, — доброволец в подшлемнике повернулся и оттолкнулся палками.

Были где-то и другие трупы, но на них никто наткнуться не успел. Раздался свист. Это звал к себе Попов. Рядовой Попов был одним из тех пятерых, кого отыскал Шепелев среди бойцов и добровольцев. Красноармеец, когда капитан спросил, кто знаком с охотничьим делом, вышел из строя, подошел к капитану и почему-то снял «буденовку».

— Из Дедовичей мы, — сказал он. — Охотимся.

Попов был воплощением кряжистости. Идеально квадратный торс на мощных ногах. К этому добавлялись большая голова и нос картошкой. Теперь «буденовки» на его голове не было, как и на головах других бойцов отряда Шепелева, — старшина у всех поменял их на ушанки.

Первым к Попову, стоявшему одним коленом на лыже, подкатил капитан Шепелев.

— Лыжня, — Попов опустил «трехпалку» в борозду на снегу. — Отсюда шли, — он плавно поднял руку, словно скользя ею по лыжне. — Наклон палок.

— Точно? — спросил Шепелев.

— Так видно ж, — пожал плечами Попов.

И они пошли по лыжной тропе, оставленной отступавшими финнами.

Но прежде чем они отправились, капитан собрал вокруг себя свой отряд и довел порядок движения, кто за кем. Потом Шепелев назвал красноармейца Ильинского.

— Я, — откликнулся тот, в ком Жох признал упрекавшего его в мародерстве добровольца.

— Товарищ Ильинский — лыжник, — сказал командир. — Объясните нам, как правильно ступать на лыжах, чтобы держать темп и меньше уставать. Уложитесь в пять минут.

— Есть.

Ильинский вышел на лыжню, подвигал лыжами, словно пробуя скольжение.

— Товарищи, самое важное — это дыхание. Думайте о дыхании. Если будете сбиваться, заставляйте себя снова задышать правильно. Делайте так. Отталкивайтесь палками попеременно, скользите по лыжне и медленно считайте про себя до четырех — это вдох. На выдохе отталкивайтесь палками одновременно, выдох растягивайте на четыре одновременных отталкивания.

«Смешно слушать человека, говорящего сквозь подшлемник. Он похож на чревовещателя», — подумал Лева. Хотя для него, наверное, важнее, чем для других, было бежать сейчас посторонних мыслей и вслушиваться в объяснения их лыжного инструктора. Он это понимал, как понимал и то, что слушай-не слушай, а ему придется туго. Он физически не крепок и не вынослив. Но Лева верил в верил в то, что сможет заставить себя через «не могу». Как когда-то он учил языки. Уже не было никаких сил, желания никакого уже не было давно, глаза слипались, голова отказывалась работать, а он заставлял ее работать и добивался своего. Или, может быть, зря он ставит знак равенства между усилиями умственными и физическими? А, теперь поздно гадать, напрасно-не напрасно, теперь уже только идти на этих деревянных приспособлениях, при этом правильно дыша.

— Палками пользоваться обязательно, — говорил лыжник Ильинский, — не тащите их за собой, ноги быстро устанут. Показываю.

Ильинский несколько раз проехал по лыжне туда-обратно. Все казалось простым и выполнимым.

Вот после этого отряд Шепелева двинулся в лес. Капитан шел вторым, сразу за красноармейцем Поповым. Тот — охотник, кому как не ему осматривать впередилежащий путь. Третьим, сразу за собой, капитан поставил сержанта Когана. Слабому да еще идти среди замыкающих — это морально тяжело, а только на Левину волю и приходится рассчитывать, из этого исходил командир, да еще из того, что подстегивать Леву будет вид командирской спины перед собой. Четвертым шел лыжник Ильинский, вот его-то впереди ставить было никак нельзя, волей-неволей будет задавать отряду спортивный темп и все быстро выдохнутся. За Ильинским растянулись по лыжне остальные шестеро, замыкал движение старшина Зотов. Замыкающий не менее важен для отряда, чем возглавляющий движение. На нем тылы. На нем те, кто может сойти с лыжни, и ему тогда им помогать, подгонять их, заставлять.

Старшина тащил за собой на веревке санки, небольшой деревянный короб на полозьях из лыж. Санки по типу детских по итогам и опыту первого месяца войны стали в больших количествах сколачивать в тылу и переправлять на фронт. Везла такие и разгромленная колонна. Старшина решил, что одни санки им понадобятся. В конце концов, санки — не человек, можно бросить без жалости, если начнут мешать. Сейчас в коробе лежала «эрпэшка»[22], а сверху Зотовом была приспособлена запасная пара лыж.

Отряд уходит на задание

Глупая, но оттого не менее страшная беда может случиться, если кто-то сломает лыжу, а запасной не окажется. Тогда человека придется оставить в лесу и выберется ли он из него один на единственной лыже? Если просто порвется крепление, тогда еще можно что-то придумать, как-то подлатать, если будет возможность тратить на это время. Палка — тоже ерунда. Старшина знал, что многие финны вообще обходятся без лыжных палок. У них даже ход специальный отработан, который они называют оленьим. Отработан, понятное дело, не на войне, финны ж эти все с детства на лыжах приучены. Пользуясь тем, что руки свободны, финны на бегу могут вести стрельбу. Скажем, отступая, берут свои пистолеты-пулеметы под мышку, поливают из них за спину и знай себе бегут. О финнах, об их повадках и приемах старшина, в отличие от других бойцов отряда, кое-что знал. Об этом он сказал командиру, когда отряд собирался на дороге неподалеку от готовящейся к выходу колонны.

— Я, как доставлю на передовую обормотов вроде этого, — старшина отыскал взглядом Жоха и показал на него, — иду к разведчикам. Брать у них солдатский навык. В виде чего пехота видит противника? В виде касок над окопами, в виде убитых или пленных. А разведчики сталкиваются с противником нос к носу, следят за ним, изучают и перенимают…

Кроме «ручника» в санках и табельных ТТ в кобурах Шепелева, Когана и Хромова из стрелкового оружия в отряде были только трехлинейки. Старшина не нашел в колонне пистолетов-пулеметов Дегтярева и очень по этому поводу сокрушался. «Ведь обещали ж вернуть».[23]

От автоматов Федорова и самозарядки Токарева старшина отказался, опасаясь, что могут подвести. А трехлинейки — оружие надежное, знакомое, испытанное многими поколениями и войнами, наше, можно сказать, родное оружие. Винтовки старшина посоветовал повесить по-охотничьи, на шею. Оружие, висящее согласно правилам устава за спиной, мешало сгибаться при беге и быстро скользить.

Лыжи скользили хорошо. Так, по крайней мере, казалось, капитану Шепелеву, знакомому с лыжной ходьбой, мягко будет сказано, поверхностно. Но лыжи не проскальзывали назад, не скребли по снегу, как по наждаку — вроде бы нормально. Еще хорошо то, что они шли не по снежной целине, а по проторенным колеям. Если верить Попову, то финны-то как раз прокладывали себе путь по нетронутым сугробам. На этом участке они должны были выигрывать у финнов в скорости. Но капитан предполагал, что преимущество сохранится на их стороне недолго. Так и вышло. Скоро новая лыжня влилась в старую, то есть в ту, которую оставили финны, направляясь к дороге. Колеи соединились на вершине береговой кручи, откуда открывался вид на излучину реки. Свой поворот река делала среди крутых каменистых обрывов, поросших елями и соснами. На покрывающем лед снегу не было заметно иных следов, кроме звериных. Значит ли это, что финны и дальше не собираются пересекать реку? Если не собираются, то они идут не в направлении собственного тыла. Тем самым его догадка пока находит косвенное подтверждение.

В предполье, в котором они сейчас находятся, не действуют крупные воинские соединения финнов. Действуют небольшие отряды, которые иногда ради выполнения определенных задач сливаются в одном месте, действуют сообща, потом снова разбегаются. Что и было при нападении на колонну. Один отряд зашел с одной стороны, второй отряд с другой, после каждый должен был отойти в свою сторону. И встает вопрос, куда они отходят? Наверное, туда, где могут пополнить запас мин, патронов, еды, наконец. Где же бьет живительный источник? Но уж точно, не бегают они после каждого нападения на наши части в расположение своих войск или того лучше в тыл. Выходит, где-то имеется схрон. Или он был заранее подготовлен на случай войны, или боеприпасы и продовольствие сбросили, а, может быть, продолжают сбрасывать финские самолеты, но где-то же их складывают. Вот этот бы схрон надо найти. А они должны к нему привести. Скорее всего, там, где склад, там у них и оборудована какая-нибудь землянка. Не все же ночи они проводят на снегу.

В том, что финны способны вполне сносно устроиться на ночевку в лесу, капитана уверил старшина. Старшина подтвердил, что в этом нет ничего невозможного и страшного. Он берется организовать, если что, такую ночевку, «будет тепло и уютно, просыпаться не захочите».

Сейчас-то сорок минусовых градусов не чувствовались. Благодаря движению. Благодаря овчинным полушубкам, под которые были поддеты стеганые фуфайки, благодаря вязаным подшлемникам, согревающим лицо.

И вообще прогулочка — пока тихо, светит солнце и нет еще усталости — проходит в удовольствие. Работай себе палками, переставляй ноги, дыши глубже чистым сосновым зимним воздухом да глазей по сторонам. Лес вокруг точь-в-точь такой, каким его изображают на новогодних открытках. Только веселых зверушек не хватает.

И у них такого удовольствия в запасе на три часа, если раньше не наткнутся на финнов. А потом стемнеет…

Попов впереди остановился, поднял руку.

— В чем дело? — негромко спросил капитан, сойдя с лыжни и по снегу приблизившись к красноармейцу.

— Стояли, перевязывали, кровь, — Попов острым наконечником палки показал на снег. Капитан ничего не увидел. А бывший охотник протянул палку к кустам, что окружали лыжную тропу, что-то, подцепив, снял с ветки и притянул к себе. Шепелев вгляделся и понял, что это бинт со следами крови.

— Легкое ранение, — сказал Попов.

— Да, наверное, — согласился капитан, — а повязка намокла, остановились перемотать. Раз так… Перекур, — он оглянулся, — Две минуты.

Шепелев посмотрел на часы, потом на Леву.

— Живы, сержант?

— А? Да, жив, — Лева упер палки в снег и сел на них.

Капитан взглянул поверх него на подъезжающий отряд. Пока ничего идут, легко…

Ярви не ждал нападения, не мог ждать. Его застали врасплох, и он ничего не сумел сделать…

Его вчерашние гости вернулись затемно. Вернулись радостно возбужденные. Они обсуждали то, о чем не могли говорить во время пути, обсуждали подробности нападения на коммунистов. Как смог понять Ярви, этот отряд, которым командовал человек по прозвищу Лось, напал на русскую колонну, подкараулив ее на дороге и взорвав мост через реку. Вот она война, подумал Ярви, мост строили не один месяц, тратя силы и стараясь, выкладывая камень к камню, досочка к досочке, а меньше чем за минуту его не стало. Так же и с людьми. Человека рожали, оберегали, отдавали ему все из души и из кошелька, может быть, катали на моих санях, учили его, а не стало человека с одного выстрела. Не стало коммуниста или финна, или шведа.

Но шведам повезло почему-то больше. Вчера вечером или сегодня рано утром Ярви не пересчитывал гостей, но приблизительно их было около тридцати. Сегодня же он подсчитал, потому что это стало проще сделать. Шестнадцать. И девять из них — шведы. Воюют они лучше или, наоборот, прячутся, когда финны ведут бой? Ярви не стал искать отгадку. Ему безразличны были подробности войны, как безразличен он оставался к оружию, которое заполнило дом. Он не задал ни одного вопроса, а как называется то или иное изделие из железа? То, что убивает, не вызывало в нем интереса.

А гости продолжали свое возбужденное обсуждение. Они говорили о сотнях погибших коммунистов, об упавшем в реку танке и жалели, что взорвали мост с опозданием и не уничтожили второй танк. Они говорили, что отряду какого-то Ангела не повезло, а ведь могло бы не повезти им.

У одного из шведов была прострелена кисть. Его рану тут же принялись обрабатывать и перевязывать. Молодого курносого блондина, который так любил поговорить, среди вернувшихся не было.

— Накрывай на стол, старик, — к Ярви подошел двухметровый командир в сером мундире с зелеными петлицами.

— Еды мало, а зиму жить, — сказал хозяин хутора.

Командир по прозвищу Лось навис над Ярви.

— Ты должен был эвакуироваться. Ты не выполнил приказа правительства. Значит, ты должен нести наказание. Хотя бы жратвой. Так что шевелись!

Ярви не понравилось, как разговаривает с ним молокосос, которому если и перевалило за тридцать, то совсем немного. А Ярви прожил на свете уже шестьдесят один год, у него дочь старше, чем этот молокосос, его дочери уже скоро будет сорок. Но Ярви ничего не стал говорить, он покачал головой и пошел резать кур.

За столом сегодня было свободнее. Но больше, чем вчера, вливалось сегодня в стаканы спирта.

— Надо помянуть павших товарищей, — сказал Лось и после этого появилась первая фляга в суконном чехле. Потом еще и еще.

Ярви не стал ждать, сколько будет этих фляг. Отобедав и из вежливости выпив за павших товарищей, он встал, чтобы уйти.

— А где твоя дочь, старик? — ухватил его за рукав Лось.

— Ей нездоровится, — ответил Ярви.

Его дочь не вышла из своей комнаты, услышав голоса вчерашних гостей. Она была здорова, когда отправлялась в свою комнату, а раз не вышла, значит, так считает нужным, Ярви сам сделает всю работу.

Ярви отошел от стола и перебрался в угол этой же комнаты, отгороженный ширмой. Он снова засел за ту работу, от которой его оторвали эти гости, которых не прогонишь. Он сел на лавку, взял в одну руку пууко, в другую — заготовку и продолжил вырезать деревянные игрушечные сани.

Со стороны стола доносились голоса, становящиеся все пьянее. Говорили и по-фински, и по-шведски, и на плохом финском. Иногда Ярви отрывался от работы и вслушивался, но ему быстро надоедало. Перебивая друг друга, вспоминали свои попадания и промахи, переходили к обсуждению войны на всех фронтах, хвалили Маннергейма, говорили о планах на завтра (завтра они собирались где-то пополнить запасы и где-то устроить коммунистам веселую ночь), потом пошли анекдоты и песни. Ярви качал головой и возвращался к санкам.

Потом Ярви услышал, как их командир распоряжается, чтобы закрыли ставни и заперли дверь. Никаких часовых они выставлять не собирались. Как сказал их командир по прозвищу Лось, они проснутся, если кто-то будет к ним приближаться. Ярви не понял, почему они обязательно должны проснуться. Может быть, они верят в предчувствия или уже настолько пьяны, что начинают городить чушь. А они сильно напились и шатались по дому, налетая на стены.

Ширму отдернули, и Ярви увидел Лося.

— О, какая вещь, — двухметровый командир протянул руку и вынул из ладоней старика его поделку, в которой уже можно было угадать сани. — Развлекаешься? Правильно. Ты можешь продавать их, старик.

Лось вернул хозяину деревянную игрушку. Ярви хотел сказать, что это не на продажу, но тут…

О том, что гигант в серой куртке нараспашку с короткого размаха всадил свой кулак гиревика ему в затылок, Ярви понял уже потом. Уже после того, как пришел в сознание…

Выплыв из темноты, это напоминало подъем со дна к поверхности озера, Ярви сначала понял, что не может открыть глаза. Он пытался это сделать, но голова разрывалась всполохами боли, а в глазницы словно сыпали угли из печи. Рот распирала тряпка, вонявшая маслом. Он попытался вытолкать ее языком, но не получилось. Языком — потому что руки и ноги оказались связанными. Лодыжки и запястья были перетянуты ремнями (наверное, они взяли вожжи, висевшие у двери, подумал Ярви) и вдобавок связаны между собой за спиной. Наконец удалось ненадолго распахнуть веки и увидеть, что лежит он за своей ширмой, там, где застал его удар.

Но самое страшное было впереди. Самое страшное пришло, когда Ярви услышал крик. Кричала его дочь. Хрипло, дико, зверино, надсаживаясь, срываясь в вой. Это не она, не ее голос, не может быть, — пытался убедить себя Ярви. Но других женщин в доме не было.

Он понял, что происходит. Ярви заметался в своих ремнях, силясь их разорвать. Но где там.

Нож! Нож. Который он оставил на лавке. Ярви удалось встать на колени. Он раскрыл глаза и сквозь хлынувшие слезы, моргая, чтобы сбить их, увидел, что скамья пуста.

Ярви упал боком на пол. Слезы текли уже не от рези в глазах. Господи, взмолился Ярви, сделай так, чтобы я снова потерял сознание, чтобы я не слышал этих криков, если все равно я ничего не могу сделать. Но господь не сделал для Ярви ничего…

Первую предназначавшуюся им гранату они обнаружили, когда солнце еще не село. Правда, это стоило сломанной лыжи и нескольких ушибов.

Лыжня, по-змеиному пресмыкаясь, повторяла рельеф местности. Путь проходил в основном по равнине, лишь изредка приходилось преодолевать невысокие подъемы и спуски. Эти вздутия на земной поверхности не дотягивали до звания гор и холмов. Так, горушки, холмики. Реку они так и не пересекли, и делалось очевидным, что и не пересекут, путь уверенно забирал в сторону от замерзшего водного потока.

На одном из спусков (это был овраг с пологими откосами, поросший мелким ельником) едущий впереди Шепелева красноармеец Попов, уже набравший на наклоне скорость, вдруг затормозил «утюгом», сведя концы лыж, сел назад, разбросал палки в стороны и зарыл руки в снег. Капитан, чтоб не врезаться в него, свернул в ельник и упал на мелкую колючую поросль, сбивая с нее снег и окутывая себя белой пудрой. Выбравшись оттуда, Шепелев увидел, что Лева лежит поперек лыжни, на том месте, с которого свернул с трассы капитан и одна лыжа у него сломана. Удачнее всех вывернулся лыжник Ильинский. Заметив, что происходит внизу, он начал медленно притормаживать, а перед упавшим сержантом Коганом не без изящества развернулся, как это делают горнолыжники. Зато досталось Жоху. Он тоже оказался в сугробе и при этом болезненно ударился локтем о собственную же винтовку. Хорошо хоть пятеро не успели столкнуть себя с верха оврага.

Происшествие, которое, будь происходящее загородной зимней прогулкой, могло вызвать смех и подначки, вызвало ругань и вопросы, а потом молчание и затаенную тревогу. Потом, это когда Попов, расстегнув ремешки креплений на своих лыжах, шагнул с них в снег и сразу до бедер утонул в сугробе. С трудом выдергивая ноги из снежной трясины, затем высоко задирая их, чтобы сделать шаг, он направился в сторону от лыжни. При этом он внимательно водил взглядом по сугробам.

— Что там? — капитан стоял возле брошенных Поповым лыж, отряхивая себя.

— Проволока, — ответил бывший охотник с таким безразличием, будто ожидал найти в этом овраге именно проволоку.

— Граната, — сказал он секунду спустя, когда наклонился к самому снегу и всмотрелся во что-то под кривобокой елью с пышными «шапками» на хвое.

— А почему ж не видно чужих следов? — рядом с капитаном стоял уже лыжник Ильинский. — Когда привязывали, они же сходили с лыжни.

— Припорошили, — расслышав, дал пояснение бывший охотник. — Веточкой замели. А все равно заметно.

— С лап снег посбивали, — с осуждением добавил Попов. — Ладно, крюка дадим, обойдем эту ловушку. Идите за мной…

После этого с горок спускались уже по-другому. Не скользили лихо, зажав палки под мышками, а поперечным шагом «лесенка», медленно переступая по снегу, добирались до ровного места. Если раньше спуски приносили хоть и короткий, но отдых, то теперь строго наоборот — дополнительную трудность.

Другие гранаты Попов обнаружил позже, когда они продолжали движение по ночному лесу.

Когда совсем стемнело и еще не взошла луна, они сделали свою самую длительную остановку. К концу которой окончательно промерзли.

— А ты, старшина, балакал, что дрыхнуть в лесу будем лучше, чем с бабой в койке? — Жох толкнул старшину в бок. Леонид курил папиросы одну за другой, утверждая, что дым согревает изнутри. Курил он ленинградский «Север», финские папиросы ему не понравились, кислят, он их припас на черный день.

— Будешь, будешь, парень, — успокаивал старшина Зотов. — Знаешь, как это делается? Находишь, где снегу побольше, например, в ложбине. Вырываешь пещеру, застилаешь ее лапником, лапником же укрываешься, милое дело. Костер можно даже сообразить в пещерке, во как!

— Чует мое сердце, что придется соображать твой костер, так его семнадцать, — зло сплюнул Жох.

Вынужденный перерыв заморозил всех, но принес отдых ногам. А они уже гудели не хуже проводов. Когда они до этого вынужденно или по приказу командира «Перекур, две минуты» останавливались, Лева валился боком на снег. Ровно через две минуты, капитан командовал подъем. Лева знал, что если сержант Коган не поднимется, то его на себе не потащат и даже не будут, собравшись вокруг, уговаривать найти в себе силы. Он просто и буднично останется на снегу посреди карельского леса. Но никто не знал, чего стоило сержанту Когану каждый раз все-таки подниматься.

Потом они снова вышли на лыжню. Луна была ущербной, но, главное, что была. При ее свете, погрузившем лес в декорации рождественских историй о нечистой силе, они заскользил по снежным колеям. Хотя они, пожалуй, не скользили уже, а переставляли лыжи шагом. Из опасения перед новыми сюрпризами. А раз встретился один, ждут и другие.

Попов уверил, что фонарик включать «лишне будет», он и так разберет, что надо. Бывший охотник держался сейчас метрах в тридцати впереди остальных. Чтобы, если уж выйдет недогляд, погиб бы всего один из отряда. Он сам предложил такой порядок движения, а командир согласился, что это разумно. И сам Попов настоял, чтобы впереди шел именно он.

В том, что Попов во тьме видит, как кошак, капитан убедился. Убеждало уже то, что Попов был все еще жив. Убеждало то, что он обнаружил проволоки, натянутые поперек лыжной тропы и готовые привести в действие ручные гранаты.

Без Попова им пришлось бы туго. «Впору бы упрекать себя, — подумал капитан, — что ж это я пустился в авантюру, не имея к ней никакой подготовки. Но я, в общем-то, никогда не надеялся только на собственные силы». Его, капитана Шепелева, сила, наверное, и заключается в том, чтобы умело подобрать людей, подчинять их своей волей, заставлять их отдавать поставленной задаче весь свой физический, умственный и душевный боезапас. И не могло не быть в его отряде Попова. Ну, звали бы его разве по-другому, но нашел бы капитан охотника, рыболова, таежника, северянина… что-нибудь еще. Заполнил бы позицию. А вы говорите «авантюра».

Капитан вспомнил, как незадолго перед новогодними праздниками присутствовал он на собрании партактива города в Смольном. Не в качестве охраны мероприятия, а в качестве приглашенного. Докладчики говорили о разном и о финской войне тоже, которую с трибун, как и в газетах, называли «военным конфликтом». Один из комиссаров, прибывших с фронта, просил их, «коммунистов тыла», не формировать отряды добровольцев из одних лишь спортсменов. И объяснил почему. Гибнут быстро. Потому что боевой подготовки им не хватает, а самоуверенности через край. «Взять лыжников наших. Быстро бегают, быстрее белофиннов, прыгают на лыжах, ползают с лыжами по деревьям, но безрассудны и неосторожны, и это приводит к неоправданным потерям. Или стрелки-ворошиловцы. Поразит метким выстрелом белофинна, но не меняет позиции, не умеет укрываться и его быстро находит пуля или граната врага».

«Да, прав Сталин, — подытожил капитан, — кадры решают все».

Мысль капитана под скрип снега под лыжами перешла на новогодние праздники. Нельзя сказать, что сороковой год в Ленинграде встретили весело. Из магазинов исчезли многие продукты, выстраивались длинные очереди, вновь появились карточки[24].

И лично для него, капитана Шепелева, праздничная ночь не стала праздником. Он напросился на дежурство в управлении, осчастливил подменой лейтенанта Омари Гвазава, чтобы не сидеть дома в одиночестве. Из скрасивших ночь моментов можно припомнить разве распитую с Хромовым водку в Хромовском кабинете. Как встретишь, так и проживешь. И что теперь прикажете ждать от сорокового года: скуки, пьянства или непременного присутствия рядом капитана Хромова. Сейчас-то он тут, за спиной, скрипит лыжами шестым по счету.

Тянулась за ними следом ущербная луна, петляла лыжня, огибая густые заросли, скопления деревьев и кустов. Зимний лес казался вымершим. Ни звука ниоткуда. Разве доносились отзвуки выстрелов, но очень далеких.

Мороз, видимо, усилился и прихватывал лицо через вязаный подшлемник. Мерзли пальцы с наружной стороны, там, где на них натягивалась кожа перчаток, утепленных собачьим мехом. (В том, что на руках, старшина милостиво допустил вольницу. Не возражал ни против однопалых рукавиц, под которыми находились вязаные перчатки, ни против «трехпалок», ни против капитанов Хромова и Шепелева черных кожаных пятипалых перчаток на собачьем меху).

Приходилось растираться. Старшина наказывал строго. Для того чтобы вколотить в их головы всю важность своих слов, густо сдабривал речь отборным, затейливым матом. До того ни слова не употребил, а тут разошелся. Да еще как разошелся, чтобы отложилось в умах и печенках то, что он скажет. А сказал… приказал он при первых признаках обморожения тереть прихваченную морозом кожу изо всех сил. Растирать рукавицами, голыми руками, снегом, вязаным подшлемником. Тереть с тем усердием, с каким обхаживаешь бабу. Тереть до боли, пока кожа не запылает огнем. Обморозиться для нас, сказал он, однохерственно, что словить финскую пулю. А то еще хуже, мучений больше будет.

И капитан водил, беспощадно надавливая, подшлемником по лицу, поочередно высвобождал руки из петель лыжных палок и отогревал за пазухой. В общем, занятий хватало. А тут еще смотри вперед и под ноги…

Так они добрались до хутора. А почувствовали его издали. Попов дождался, когда его догонит командир, и прошептал:

— Дымком тянет.

Командир удивился, как могло принести дым, ведь почти безветренно, лишь изредка застой воздуха нарушают слабые порывы западного ветра. И порывами не назовешь, разве дуновениями. Видимо, хватило одного дуновения, донесшего дым до этого места, где дым рассеялся, но не настолько, чтобы охотник не смог его учуять. Тогда командир подумал, что финны все-таки остановились на ночевку в лесу, развели костер.

Его бойцы и до этого на походе не разговаривали и старались передвигаться как можно тише. Говорили во время перекуров и то вполголоса. Теперь необходимость в звуковой маскировке возрастала десятикратно, капитан шепотом передал по цепочке назад, чтобы — ни звяка, ни хруста, ни кашля.

Последнюю гранату Попов обнаружил как раз неподалеку от выхода из леса на огромную поляну, да нет, на целое поле, окружающее хутор.

А на карте хутор не отмечен. Карта у капитана была с собой, карта комиссара, с которым Шепелев ехал вместе в кабине грузовика. По ней ближайшее поселение отсюда в тридцати километрах на северо-запад. Плохо, однако, поработала военная разведка накануне войны.

Вид жилья подействовал на всех так, как не подействовали бы сейчас двести граммов водки с горячими щами. Люди ожили, их спины распрямились, в движении их темных силуэтов почувствовалась готовность штурмовать хутор с неистовостью викингов, лишь бы овладеть стенами, крышей, деревянными полами и, конечно, печью.

Капитан тоже ощутил прилив сил. Еще и оттого, что все прояснилось. Вот они финны, их логово, там же, конечно, склад их оружия и боеприпасов. Они дошли.

Бойцы подходят к хутору

Света не видно, как, собственно говоря, и должно быть. Главный вопрос — выставлен ли часовой, один ли он. Скверно, что между лесом и хутором широкое открытое пространство. Из-за него луна из союзника превращается во врага.

Шепелев и старшина Зотов, сливаясь белыми масхалатами, натянутыми поверх полушубков, с сугробами, рассматривали темное одноэтажное строение. Дом и прилегающие к нему постройки окружала изгородь, словно черной полосой на белом ватмане прочертившая на снегу прямоугольник. Часовой или часовые, если и был выставлены, ничем себя не выдавали.

— Ничего, — прошептал капитан и передал Зотову бинокль. Старшина смотрел долго, но с тем же успехом, что и командир.

— Нельзя всем, — старшина наконец оторвал окуляры от глаз. — Один сперва должен. Я пойду.

Капитан кивнул. Да, если где-то притаился часовой, то группой выходить на открытое место нельзя, заметит. Бежать на лыжах вообще нельзя ни в коем случае, надо ползти. Снять часового — и тогда можно нормальным ходом подобраться к дому остальным. Скорее всего, старшина для выполнения задачи подходит лучше других.

Остальные восемь бойцов отряда расположились поодаль, в ложбинке, сидели кто на корточках, кто на лыжных палках. Лева высвободил ноги из креплений и лег спиной на лыжи.

Шепелев и Зотов вернулись к ним. Все собрались вокруг командира, придвинулись как можно ближе. Капитан объяснил ситуацию и к чему им надлежит готовиться.

— Кто из вас может ползать по-пластунски с лыжами и оружием? — горячо зашептал лыжник Ильинский. — Я умею. Разрешите мне? Я тренировался.

— А часового снять? — спросил старшина.

— Сниму, силы хватит.

— Да тут не в силе дело.

— Пойдет Ильинский, — принял решение командир. — Мигнете два раза фонариком от дома, когда будет можно. Не спешить. Не рискуйте, дождитесь, когда часовой сам приблизится к вам. Перемещайтесь не спеша, главное, незаметно. Мы прождем, сколько потребуется.

Командир замолчал, посмотрел на старшину Зотова.

— Значит так, — начал Зотов. — Доставай из мешка бинт. Обмотаешь им винтовку, снимешь подшлемник и обмотаешь лицо. Вещмешок оставляешь здесь. Лыжи возьмешь у товарища капитана Хромова, они у него почти белого цвета. Держи мой нож, это финский, им лучше будет. Дай сюда твою голову, покажу, как снимать.

Старшина одной рукой подхватил Ильинского под подбородок, вздернул его вверх, ладонью другой руки быстро чиркнул по шее.

— Впечатляет, — потер шею Ильинский.

— Ну, кажись, все. Если что пойдет не так, зарывайся в снег, держи дверь под прицелом, пока мы не подоспеем. Ну, с богом, парень…

Дождались. Довольно быстро. Два раза моргнул фонарик. Хромов, лежавший рядом с Шепелевым, хлопнул капитана по рукаву.

— Вижу, вижу, — прошептал Шепелев. — Вперед. Прежним порядком. Очень быстро.

«Ощущеньице неслабое, — думал Жох, с ненужной силой втыкая палки в снег и невольно пригибаясь ниже. — Одного проснувшегося автоматчика, вышедшего поссать на крыльцо, будет достаточно, чтобы положить нашу шайку веселыми очередями». Одно дело сгинуть в славной потасовке, а совсем другое лечь простреленной мишенью, которая может еще немножко побегает перед этим по чистому полю, крича «атас и шухер!» Дом, казавшийся из-за деревьев таким близким, приближался невыносимо медленно. Наконец, когда они прижались к его стенам, Жох облегченно выдохнул. Получилось чересчур громко, и вор увидел перед своим носом кулак старшины.

«Никого» — показал крестообразным скрещиванием рук лыжник Ильинский, поджидавший отряд прямо на ступеньках крыльца. И опять же жестами дал понять, что дверь заперта.

Но то, что внутри есть люди и эти люди пришли сегодня вечером — в том сомнений у капитана Шепелева не было. Тем более Попов, которого капитан подозвал к себе, это подтвердил движением губ, сложившихся в слово «тут». То, что окна закрыты ставнями, они увидели, когда огибали дом, подбираясь к крыльцу. Значит, финны не выставили часового, положившись на сюрпризы в виде проволоки с гранатами, но в доме засели надежно, как в крепости. Ничего не остается, как устроить им засаду на улице. Ночь кантоваться придется на воздухе. Или в одном из хуторских сараев. Где-то кудахчут куры, вот можно к ним, там потеплее, чем в сугробах. Выходит, остались, не ушли в тыл хуторяне, надумали, значит, партизанить. Черт, хорошо они собаки не держат, вот можно было попасть. Да кто ж знал, что еще кого-то не убрали из полосы обеспечения. По донесениям, с которыми доводилось знакомиться капитану Шепелеву, финны эвакуировали жителей предполья, а те эвакуировали свои хозяйства еще в середине ноября, когда только забрезжила угроза войны.

Значит так, куда-нибудь в сарай, часика два отдохнуть, погреться, а с приближением рассвета занять позицию напротив крыльца, зарывшись в сугробах. Когда-то же они выйдут из дому.

Капитан пальцем показал на старшину и поманил к себе. Вместе с Зотовым к капитану подобрался Жох и стукнул себя в грудь, потом показал на дверь, потом прошептал:

— Да чтоб я какую-то крестьянскую хату не взломал.

Жох прочухал ситуацию — командир собирается выжидать до утра. А торчать где-то, но не в теплом доме, не катило совсем. К тому времени можно отморозить не только желание схватиться с врагом.

Командир посмотрел на Жоха, потом на дверь, задумался.

— Сможешь тихо? — спросил одними губами Шепелев.

Вор сделал жест и помог гримасой — «ну, обижаешь, капитан!» Капитан мотнул головой в сторону двери, действуй, мол, фартовый.

Леонид по прозвищу Жох первым делом снял лыжи, оставил их у крыльца. По деревянным, очищенным от снега ступеням поднимался сторожко, держась за перила. Не дай бог заскрипят под валенками. Оказавшись на крыльце, Жох скинул масхалат и полушубок, бросил их на перила, оставшись в фуфайке. Снял с правой руки «трехпалку» и надавил пальцем на дверь. Давил он осторожно, усиливая нажим постепенно, пока не почувствовал, что дверь дальше не поддается. Несильно потолкал ее туда-обратно, во что-то вслушиваясь. Потом оглянулся, поискал взглядом капитана, убедился, что тот на него смотрит, и изобразил руками колку дров. Потом Жох изобразил, как ему показалось, довольно удачно деревянный чурбан, который нужен ему, чтобы дотянуться до верха дверного проема. Удачно или неудачно, но капитан его понял.

Посланный Шепелевым лыжник Ильинский скоро прикатил по снегу плаху, на которой хозяин колол дрова. Ее установили, бережно опустив, на крыльце перед дверью. Леонид достал из кармана выкидуху, с которой никогда не расставался дольше, чем на ночь.

Дверь была очень старой, сделанной из гладко струганных досок. Зазор между дверью и косяком закрывала набитая снаружи длинная, протянувшаяся сверху донизу, и широкая рейка. На ней Жох стал выискивать гвозди, которыми ее прибивали к краю дверного проема. Он нашел все втопленные шляпки и отметил их расположение, сделав напротив них по краю рейки надрезы.

После чего Жох стал делать то, что больше всего со стороны напоминало пробег пальцев баяниста по клавишам инструмента. Его рука с поблескивающим в ладони лезвием ножа летала по рейке снизу вверх и сверху вниз, для чего Леониду приходилось без конца сходить с деревянной плахи и снова вставать на нее. Подцепляя рейку лезвием то с одной стороны, то с другой, он отжимал ее от косяка. Леонид проделывал это в сумасшедшем темпе, завораживая тех, кто следил за ним снизу. И умудрялся не оступаться и отжимать рейку без скрипа.

Глядя с первой ступени крыльца на эдакие чудеса ловкости, старшина кряхтел и покачивал головой. А еще поеживался — стоять без движения на таком морозе неприятно и чревато.

А Жох не мерз. Он был слишком увлечен, чтобы мерзнуть. Наконец гвозди покинули углубления, и отсоединенная рейка оказалась в руке Леонида. Но отодрать тонкую деревянную доску, закрывавшую зазор между косяком и дверью, было еще полдела. Перегнувшись через перила, Жох воткнул ненужную рейку в снег и вернулся к дверному проему. Плаху отодвинул в сторону — тоже уже не нужна.

Леня резко повернулся к двери боком и предостерегающе вскинул руку. Потому что внутри дома впервые послышалось какое-то шевеление. Шарканье и стук. Хлопнула дверь, совсем близко. В сенях, за дверью, к которой почти прислонился ухом Леонид, раздались шаги. Потом раздался грохот, что-то пробубнили, а после зажурчала струя, ударявшая в стенки металлической емкости, наверное, ведра. Потом снова стукнула дверь, удаляющиеся шаги затихли в доме.

После чего Жох продолжил борьбу с крестьянской дверью. Борьба проходила на узком участке. В зазоре между дверью и косяком в том мест, где лезвие ножа нащупало щеколду. Щеколда на крестьянской двери могла быть двух видов: или заходящая в открытые скобы сверху или, что хуже, задвигаемая в цельные скобы сбоку. У хуторянина стояла та, что хуже отодвигается ножом снаружи. Но отодвигается. И Леонид заводил лезвие выкидухи в щель, нажимал сверху на металлическую полосу и проталкивал ее миллиметр за миллиметром. Спасибо хуторянину — не забывал смазывать свой запорный механизм.

Снизу смотрели на него со злостью «ну, сколько можно возиться» (злость возрастала, когда боец-доброволец бросал работу и грел руки под фуфайкой — «да давай быстрее, потом согреешься»), но и с надеждой — «все-таки бросил бы он, наверное, ковыряться, каб дело было совсем дохлое».

Прикинув, что полоса дошла до края скобы, Жох щелкнул пальцами — готовьтесь, ясны соколы!

Что там было готовиться. Все сидели на нижних ступеньках с оружием наизготовку. Оставалось разве перед тем, как ворваться в дом, снять полушубки и скинуть рукавицы и перчатки, без которых вести стрельбу и действовать ножом или штыком как ножом гораздо удобней. И когда после повторного щелчка пальцами дверь пошла внутрь, открывая вход в дом, отряд уже взбегал по ступеням. Проскальзывая мимо Жоха в дом, старшина вложил ему в руки его винтовку. Леонид просочился в дом последним. А сержант Лев Коган согласно приказу остался на крыльце…

В ресторане «Бранденбург», расположенном на Принц-Альбрехтштрассе, играл клавесин. Свечи плавились и трещали. Тонко звенели бокалы, постукивали о тарелки вилки и ножи. Гибкие официанты разгоняли табачный дым по залу. Дамские драгоценности в желтом свечном свете все до единой можно было принять за фамильные ценности. Дамы улыбались, стреляли глазками над поднятыми бокалами и наматывали на палец цепочки и ожерелья. За некоторыми столами обсуждали сделки, и смело можно было утверждать, что проговариваемые суммы кишат нулями. Дорогое место.

Шелленберг не спешил приступать к той части разговора, ради которой они сегодня встретились и не в служебном кабинете. Сначала надо насладиться кухней и отличным мозельским вином урожая, что символично, тридцать третьего года.

Дитриху Заммеру в отличие от Шелленберга редко приходилось бывать в заведениях такого класса. И оттого чувствовал себя не вполне комфортно. Он бы с удовольствием переместился в какую-нибудь пивную, где не приходится думать о локтях на столе. Через квартал отсюда, кстати, имеется прекрасный подвальчик.

Они знали друг друга еще с университета. Вместе в тридцать третьем вступили в партию национал-социалистов и одновременно в СС. Бег нога в ногу продолжался недолго, Вальтер довольно скоро вырвался в забеге вперед. И как рядовой бегун не обижается на обогнавшего его чемпиона, так и Дитрих отнесся с пониманием к увеличивавшейся между ними дистанции. Да, Вальтер талантливее и — что важно и в спорте, и в жизни — удачливее. И еще честолюбивее, гораздо честолюбивее Дитриха. Дитрих Заммер даже в спорте не рвался в победители и не испытывал зависти к тем, кто кланялся с пьедестала, придерживая рукой медаль на цветной ленте.

Но Шелленберг не забыл университетского приятеля. Наоборот, стал подтягивать к себе, давать поручения, с помощью которых Дитрих смог бы продвинуться по служебной лестнице. Например, в апреле тридцать восьмого Шелленберг сопровождал Гитлера во время его поездки в Рим. Вальтер включил в охрану фюрера, а, значит, в число особо доверенных и проверенных лиц, и Дитриха Заммера.

Цель этого патронажа стала ясна довольно скоро. Шелленбергу были нужны свои, верные люди, которые готовы выполнить любое его поручение, в том числе и сугубо личное, не имеющее ничего общего с интересами рейха. Впрочем, каждый из влиятельных в рейхе лиц старался завести собственную гвардию. Дитрих ничего не имел против и готов был не вникать в конечные цели заданий, что давал ему Вальтер. Одно из которых ему предстояло получить сегодня.

Наконец Вальтер насытился, отодвинул тарелку, оборвал пустую болтовню и приступил к главному.

Главное заняло минут пятнадцать. Пятнадцать минут монолога Шелленберга, не перебиваемого вопросами и удивленными восклицаниями. Да и нельзя сказать, что Дитрих был ошарашен, поражен или удивлен. Он знал, что идеи Вальтера всегда содержат в себе сумасшедшинку. Некоторые граничат с безумием. (Или так только кажется немецкому мышлению, привыкшему к уставам и уложениям, режиму и порядку во всем).

А в этой сумасшедшинке, надо думать, и сидит удача, которая Вальтеру пока не изменяет.

Вальтер замолчал, взял со стола бокал на длинной, витой ножке, откинулся на спинку стула из темного дерева. Он показывал, что ждет вопросов.

— Рейхсфюрер и Кальтербруннер не будут поставлены в известность? — Дитрих и так это понял, но ему нужно было услышать объяснение Вальтера.

— Мой дорогой Дитрих, я вам искренне завидую, — Шелленберг сжал верх бокала ладонями и слегка встряхнул, заставив янтарную жидкость закружиться по хрустальным стенкам. — Вы так далеки от закулисных интриг, живете простой и ясной жизнью. Увы, я себе уже не могу позволить подобную роскошь. Вам, Дитрих, кажется, что на таком верху должны царить единомыслие и сплоченность, но, поверьте мне, это совсем не так. Да, да, как ни горько, но и в высших кругах рейха каждый норовит подставить подножку другому и выскочить вперед. Приди я к кому-нибудь из упомянутых вами лиц и изложи свой план, мне сначала заметили бы, что я занимаюсь не своим делом. И это правда, мне нечего было бы возразить. Потом мне указали бы на то, сколько текущих дел требуют моей полной отдачи, и предложили бы не распыляться, а на десерт подбросили бы еще парочку заданий, чтобы не оставалось времени на досужее фантазирование. Разве что отметили бы мое рвение как таковое скупой похвалой. А на следующий день, все хорошо обдумав, ну, скажем, рейхсфюрер пришел бы к Гитлеру и изложил бы мой план как свой. Может, мое имя и проскочило бы в скобках как человека, наведшего рейхсфюрера на идею, но в скобках бы и осталось. И непосредственным исполнителем акции стал бы кто-то другой, но не вы, мой дорогой Дитрих.

Шелленберг вернул бокал на стол, сцепил руки в замок, положил их на темно-зеленую скатерть.

— Я бы мог обратиться напрямую к Гитлеру, обойдя непосредственных начальников. И фюрер, я уверен, мой план бы утвердил, но я бы нажил себе влиятельных врагов. Поэтому не остается ничего другого, как действовать самому, а потом прийти с победой, вынуть из мешка и бросить под ноги фюреру кровоточащую голову врага. Известно — победителей не судят. А если триумфаторами нам с вами, Дитрих, стать не удастся, то просто никто ничего не узнает.

Дитрих напрягся, зачем-то дотронулся до губ свободным краем салфетки, другой край которой был заткнут за воротник рубашки. Он догадывался, о чем сейчас пойдет речь.

— Вы же знаете, что я не расстаюсь с цианистым калием, — Вальтер повернул в сторону Заммера перстень с бардовым карбункулом. — И вы знаете, что я воспользуюсь им, не раздумывая. В вас я тоже не сомневаюсь, Дитрих. Если операция окажется на грани провала, вы не будете колебаться. Потому что вы прекрасно понимаете, что быстрая смерть предпочтительнее мучительной. Но среди людей, что вы отберете себе в команду, могут попасться и такие, что дрогнут в последний момент. Я нисколько не умоляю вашей проницательности, но, согласитесь, во всех нельзя быть уверенным. Как говорит, наш дорогой Мюллер, каждая свинья хрюкает по-своему. Поэтому, Дитрих, я полагаюсь на вас. Я знаю, вы не допустите, чтобы немецкие солдаты попали в русский плен.

— А… предметы? Их уничтожать в случае провала?

— Это зависит, Дитрих, от фазы операции, на которой случится провал. Сейчас мы последовательно рассмотрим с вами каждую из фаз…

Шелленберг вновь потянулся к бокалу.

А Дитрих провел взглядом по ресторану. Тепло, музыку и женщин в открытых платьях придется поменять на снега и чудовищный мороз. Еще не поздно. Ведь можно и отказаться, Вальтер не сможет ему приказать. Остаться. И тогда не придется расставаться с берлинским теплом, с уютными подвальчиками и ресторанчиками. Правда, в этом случае навсегда потеряешь такого покровителя как начальник контрразведки гестапо и будешь уныло тащить служебную лямку на одном и том же посту долгие, долгие годы. Но не это главное, не это страшно. Дитрих знал, что откажись он, потом никогда не сможет посмотреться в зеркало, которое для него всегда будет отражать не настоящего арийца и воина, а обыкновенного труса…

…Потом Ярви стал впадать в забытье. Руки и ноги затекли, плечи ныли, в голову словно вворачивали шурупы. Но иногда ему как-то удавалось забыться. Тогда со всех сторон обступал кошмар. Черные тени воронами метались над могилой, хлопали крылья, их крики мучили слух, пахло свежевырытой землей. Он приходил в себя и вспоминал крики насилуемой дочери. Ярви плакал и молился. Теперь молить оставалось об одном — чтобы не убили дочь. Его пускай. Он не хочет жить. Он не сможет жить. Но как, но что он может сделать, чтобы ее не убили? Мучители, которых он впустил в свой дом и кормил, успокоились и уснули. В комнате, невидимая за печью догорала свеча. Остальные свечи потушили. В комнате пахло перегаром и мокрой одеждой.

Если бы Ярви был чуть помоложе, он бы смог как-то развязаться. Но ему много лет и сил не осталось… На Ярви снова накатило забытье.

Он очнулся, потому что тряслась земля. Услышал, как упала и со звоном разбилась посуду. Стукнула лавка. Ярви открыл глаза. И в этот момент весь дом взорвался непонятными звуками. Грохнул выстрел.

Они обнаружили себя, задев в сенях приставленные к стене лыжи, которые с доминошным грохотом повалились на пол. Таиться не было смысла. Врываясь из холодных сеней в натопленный дом, они не крались по нему, а бежали.

Когда у крыльца, дрожа и растирая щеки и руки, общаясь не то что шепотом, а каким-то комариным писком, они обговаривали действия, никто не мог сказать, как спланированы финские дома. Прикидывали, исходя из общих соображений и из того, «как у нас делается». Дом невелик, в нем от силы комнаты три, да пара каких-нибудь чуланов, где вряд ли устроятся на ночлег. На холодный чердак уж точно никто не полезет, его посмотрим, когда внизу все будет закончено. Они видели, где расположены окна с двух сторон дома. Это давало примерное представление, что слева от крыльца находится хотя бы одно жилое помещение. Что там с двух других сторон строения решили не выяснять, лишний раз не шуршать лыжами перед стенами и под окнами.

А комнат оказалось две: одна огромная, другая небольшая. Если б это знать заранее, то не получилось бы так, что в маленькое помещение влетело четверо бойцов. Правда, если бы их было меньше, то женщина, наверное, погибла бы. Никто не стал бы разбирать, чей темный силуэт лежит на подстилке, брошенной на пол. Просто всадили бы штык, чтобы не получить в ответ пулю из выхваченного из-за пояса пистолета. Но женщине повезло. На нее наткнулось и навалилось сразу двое. И один, им был лыжник Ильинский, вовремя то ли шумно выдохнул, то ли шепотом вскрикнул «стой». Он не увидел женщину, потому что ни черта вообще было не видно. Ильинский почувствовал под рукой женскую грудь.

Потом, когда все закончилось, старшина, разбирая действия, сказал, что Ильинскому повезло. Будь на ее месте не хуторянка, а женщина-боец из Шюцкора, а таких там тоже хватает, не пришлось бы больше Ильинскому бегать лыжные кроссы. И тем, кто был в комнате с Ильинским, повезло, потому что его «доброта» не привела ни к чьей гибели.

Из еще двоих бойков, очутившихся в той комнате и обшаривающих ее в темноте, о кровать ударился Хромов.

— Кто тут? — раздалось с нее сонное ворчание.

Наугад Хромов всадил винтовочный штык, как нож в арбуз, в центр кровати. Штык вошел во что-то мягкое, а потом его вырвало из руки капитана Хромова. Вырвало вместе с судорожным движением темной массы на кровати. Хромов отпрянул, вскинул винтовку, которую держал до этого в левой руке и выстрелил раз, потом, передернув затвор, еще раз в различаемую им уже фигуру, пытающуюся подняться с кровати. Вспышки выхватили грузного человека в свитере, пули отбросили его на разноцветное лоскутное одеяло.

Эти выстрелы навредить тем красноармейцем, кто оказался в маленькой комнате, уже не могли, потому что кроме убитого в ней никого из финнов не было.

Потом в комнате вспыхнула зажигалка в руке бойца по фамилии Иванов, при ее свете можно было разглядеть комнатенку от стены до стены.

— Здесь все, — это сказал Ильинский. — Уходим.

Но они уже не успевали на помощь в комнату, в которой ночевало пятнадцать шюцкоровцев. Потому что там уже все закончилось…

Не успели в ту, огромную, комнату Шепелев и Попов. Если бы знать, что планировка дома состоит чуть ли не целиком из одной комнаты и именно в ней заночевали без одного все финны, да еще сразу обнаружить эту комнату в кромешной темноте, в которой они очутились за порогом сеней, то не получилось бы так глупо, как получилось.

За порогом сеней они растекались по дому в разные стороны, на ощупь отыскивая двери. Капитан Шепелев и Попов попали в ту часть дома, где нащупали несколько дверей. Но не одна из них не вела в жилые помещения. А в нежилых помещениях финны этой ночью не спали. Шепелев попал на кухню. Когда раздалась автоматная очередь, он был там. А Попов последовательно обнаружил за двумя дверьми два чулана и в них никто на ночь не устроился. Когда застрекотало автоматическое оружие, он бросился на звук в коридор к проему, который легко теперь было найти, потому что из него падал свет. Но тоже не успел ничем помочь.

В огромную комнату с пятнадцатью спящими в ней шюцкоровцамаи зашли старшина Зотов, Жох и боец по фамилии Крамаренко.

В комнате догорала свеча. Она стояла на столе, расплавленный воск стекал по простенькому деревянному подсвечнику на столовые доски. Ее жалкий свет окрашивал желтым большой стол, печь с развешанной одеждой, людей, лежащих возле печи на полу, на широкой кровати, везде.

Зотов, зашедший в помещение первым, поднял руку с зажатым в ней финским ножом, чтобы тот, кто был за ним, ничего не предпринимал. Старшина слышал, что за его спиной дышат человека два-три, а сюда надо было звать всех. Или одного Попова, у которого был их ручной пулемет, который они везли через весь лес на санках, мучаясь с ними на спусках. Им представлялось, что в доме полезнее будут ножи, а вон как вышло. Старшина внимательно оглядывался. Прогрохотавшие в сенях лыжи, казалось, никого не разбудили, крепко спят. Но казалось так не долго.

— Тревога! — закричал кто-то, приподнимаясь среди тел, распростертых на полу.

— За печь! — проорал Зотов, но сам метнулся в другую сторону, отбрасывая винтовку и нож.

Оружие финнов, конечно, не всё, но какое-то было сложено в углу справа от входа. Его сразу заметил старшина, к нему он и бросился. Выхватил из груды пистолеты-пулеметы «Суоми», снял один с предохранителя. Эти толковые машинки ему показывали разведчики, нахваливали и рекомендовали обзаводиться. Сейчас старшина, наконец, обзавелся. Сразу двумя. Второй повесил на плечо.

Первую очередь он направил в того, кто поднял тревогу и уже успел вскочить на ноги. Потом веером пустил девятимиллиметровые пули от печи до стены. Безостановочно стреляя, он медленно шел вперед. Жок и Крамаренко выполнили его приказ, ушли с линии огня, укрывшись за печью.

Старшина отбросил первый опустевший «Суоми», снял с плеча второй и сразу срезал очередью финна, вставшего на колено и вскинувшего руку с пистолетом.

В того, кто был за печью, врезался Крамаренко и успел выставить руку с ножевидным штыком от СТВ. Широкое лезвие утонуло в животе почти двухметрового финна с подходящими росту плечами.

«Молоток», — подумал Жох, обегая бойца. Подбежал к ширме и сорвал ее. Занес приклад.

Человек на полу был противоестественно скрючен. И то ли потому, что не раз видел подобные позы, то ли глаз, схватив картину, сразу правильно оценил ее, но Леня вовремя сдержал удар. А сдержав, уже разглядел ремни на запястьях. Пленник?!

Жох обернулся на вопль «Помогите!» и увидел, как двухметровый финн отрывает от себя руку с ножевидным штыком от СВТ, и разворачивает острием к Крамаренко.

Плечо Леонида уже почувствовало приклад, ствол успокаивался в руке, мушка входила в прорезь и искала внушительную фигуру в распахнутой военной куртке. Но раньше, чем палец вора нажал на спусковой крючок, финн всадил штык в живот Крамаренко. Пуля, выпущенная Леней, уже не могла спасти Крамаренко. Тем более Жох промахнулся. Его выстрел выбил осколки из кладки печи. Вор передернул затвор. Финн отбросил от себя убитого красноармейца, повернулся к человеку с винтовкой и сделал к нему шаг. На этом шаге его встретила вторая пуля, выпущенная Жохом. Финн покачнулся, остановился, а потом снова пошел под торопливое лязганье затвора. Под его распахнутой курткой пропитывалась кровью серая исподняя рубаха.

— Да подохни ж ты! — Жох послал пулю выстрелом от живота. Целиться уже не требовалось, человек с каждым шагом заслонял собой комнатное пространство. Вор перезарядил, выстрелил, перезарядил. Финн обхватил руками винтовочный ствол, когда из него вырвалась последняя пуля винтовочного магазина… И только тогда пальцы гиганта разжались. Он упал на спину, страшно, как люди никогда не падают, сотрясся половицы затылком.

— Фу, если у них все такие…

Жох еще не знал, что на этом с финским отрядом Шюцкора под командованием прапорщика по прозвищу Лось было покончено. Также вор не знал, что для их маленького отряда все еще только начинается…

Советский агитплакат времен Советско-финской войны

Леву позвал вышедший к нему на крыльцо боец по фамилии Иванов и сказал, что все кончено. Сначала они с ним занесли в дом лыжи, вещмешки, полушубки, масхалаты, санки, брошенные у входа. Потом боец привел сержанта Когана в комнату, где было очень тепло и было много трупов. Где Леву повело. Горячая и клейкая волна затопила мозг. Он обошел печь, которую видел уже расплывающейся, словно она была сделана из парафина и ее подогревали на горелке. Коган еще умудрился разглядеть высокого добровольца с блатными замашками, который разрезал веревки на ногах какого-то человека. Лева прислонился к печи и сполз по ней вниз. Его ноги коснулись головы невероятно большого человека, распростертого на полу.

Какое-то время Лева еще плавал на поверхности сна, где-то вдали вспыхивали и гасли, как огни в ночи, чьи-то фразы и слова:

— …Вот свеча, еще свечка, огарок.

— …Проверяй, проверяй…

— …конечно. Тебе хочется спать вместе с мертвецами?

— Глядите, вот еще одна. Тоже спиртягой разит…

— Если переводить на водку, то по бутылке на рыло, не меньше…

— …Отставить!

— …Есть отставить…

— Левка отрубился… Поднять, старшина?

— Не трогай ты его, пусть дрыхнет, обойдемся…

— Да тут чухня полный беспредел творила…

— Свою же снасильничали…

— Товарищ капитан, а что делать с…

Огни удалялись и гасли. Лева понесся вниз, сквозь темно-зеленую толщу, переходящую в беспросветно-черный гущу…

Сержант Коган проснулся отнюдь не самостоятельно. Его растолкали.

— Подъем, товарищ сержант, сегодня не суббота, — хохотнув над своей шуткой, капитан Хромов еще раз для верности потряс Когана за плечо.

Лева разлепил веки и увидел ровные, одинаковой ширины доски бурого цвета с почти неразличимыми щелями между ними. Он приподнялся, прошуршав рукавом фуфайки по стене. Снял очки и протер стекла платком.

Потом восстанавливал в памяти вчерашний день и ночь. Спросонья они проявились не сразу, а постепенно, как снимки на опущенной в ванночку с химикатами фотобумаге. Лева вспомнил все, вплоть до того, что он уснул рядом с огромным человеком, лежавшим на спине раскинув руки. Наверное, он уснул рядом с трупом. Никого и ничего на том месте сейчас не было.

Леве еще предстояло узнать, что этого гиганта вместе с другими, погибшими в ночной схватке, вынесли пока на двор и положили за одним из хуторских сараев. А сегодня им предстоит похоронить их по-зимнему, вырыв могилу в снегу. Леве предстояло узнать многое. О том, что не все финны были убиты. Трое, получив ранения, остались живы. А один так и вовсе сдался целехоньким. Вовремя успел сначала укрыться за перевернутым стулом, а потом поднять руки. Раненых перевязали. Одному из них бинты и йод вряд ли могли помочь. У него была перебита кость, и пуля, судя по всему, тоже застряла в ней. Раненый невыносимо кричал. Леве предстояло узнать, что он не проснулся от этих криков. Выяснится, что не разбудили его и выстрелы.

Леве расскажут, что на появившуюся в комнате женщину пристально не смотрели, отводили взгляды, наверное, потому же, почему в присутствии больного избегают разговоров о болезни. Она молча и бесцельно ходила по комнате. Она перемещалась, передвигалась, кружила и вдруг появилась перед пленными, сжимая в руке пистолет. Финский. Похожий на парабеллум*. Все обернулись на щелчок предохранителя и на раздавшиеся вслед за этим крики на финском и шведском. Восемь выстрелов прогрохотали один за другим, их продолжили пустые щелчки, и наконец брошенное железо стукнуло о пол. После этого женщина ушла из комнаты.

Леве еще предстояло это узнать, а пока он поднялся с пола, потянулся, обошел печь. За столом и рядом с ним находился почти весь отряд. Отсутствовал лыжник Ильинский, но и он вошел в дверь комнаты с охапкой дров. Отсутствовал и боец Иванов, его Лева встретит чуть позже в карауле возле дома. Под подковырки вроде «солдат спит служба идет», «а твой завтрак съели» Лева отправился искать туалет и умывальник.

Перед командиром на столе лежали две карты: наша и финская, найденная в кармане военной куртки двухметрового громилы. Капитан сравнил их еще ночью при свечке. И различий нашел немало. Главное состояло не в указанных и не указанных хуторах, ручьях, высотах, просеках, а в маленькой чернильной точке на одной и ее отсутствию на другой. Утром командир, поднявшийся раньше других с овчинного полушубка, расстеленного на полу и служившего ему постелью, вернулся к картам. Тогда к нему и подсел хозяин.

— Спасибо, — выговорил старик-финн.

— Вы говорите по-русски? — спросил капитан.

— Не харош, — старик угостился из протянутого ему русским командиром портсигара.

Сорок лет назад Ярви, конечно, знал больше русских слов — что выучил во время поездок в Петербург. Но это было так давно. И как ни напрягал он стариковскую память, припомнил от силы два десятка, с помощью которых никак не смог бы объяснить то, что хотел. А хотел Ярви отблагодарить русских за спасение жизни его дочери. Как отблагодарить? Как спасли они жизнь финской женщины, так дать шанс на спасение жизней русских мужчин. Ярви не забыл, о чем говорили ему эти выродки финского народа во время первого прихода — об окруженной и уничтожаемой в хорошо знакомом ему поселке русской танковой мотти. Ярви помнит, эти говорили «разгром — вопрос дней».

Ярви начал с того, что подвинул к себе карту, долго вникал в нее, изучал, а потом показал русскому командиру, населенный пункт в тридцати километрах от его хутора.

— Котллиярво, — сказал он. — Плох. Вы. — Ярви показал на русского командира. Потом так и изъяснялся. Русское слово, жест, карта, рисунки в блокноте командира.

Да, чего не достает их отряду, так это переводчика с финского. Но капитан в конце концов понял, о чем пытается сообщить ему старик-хуторянин. Другое дело, он не знал верить или не верить. Может быть, трагедия, ворвавшаяся этой ночью в его дом, подавило чувство ненависти к русским захватчикам, кем он не может нас не считать. А, может, он думает, что мы такие же, как и вломившиеся к нему шюцкоровцы (капитан узнал по знакам отличия принадлежность к хорошо известной ему организации), и ждать от нас можно того же. Поэтому хочет отправить нас подальше, а то и нарядить нас в ловушку. Впрочем, стоит приглядеться к этому старику, попытаться угадать, что у него на уме. И спросить всех, а первых Зотова и Хромова. Если кто-то и мог слышать об этом населенном пункте, то в первую очередь кто-то из них. А потом уже будем думать. Сейчас же на повестке чернильная точка на карте.

Точка занимала квадратный миллиметр среди нанесенного на прочную бумагу зеленым цветом лесного массива. Вдали от дорог и просек, поблизости от безымянного ручья и небольшого болотца, в десяти с половиной километрах от хутора. Место, где нужно ждать самолет? Если верить финской карте, а она топографическая, крупномасштабная, то отмеченное место не открытое, не для встречи самолета. Значит, схрон? Вот это и следует прояснить.

Приказ по отряду капитан объявил после завтрака, на котором отсутствовал только сержант Коган. Его решили не трогать, пусть отсыпается. «Попов, Ильинский, сказал капитан, идете со мной на лыжную прогулку. Остальные — здесь. Время на посту — два часа. Сержант Коган отстоит штрафную смену. Старший — капитан Хромов. Привести себя и оружие в порядок — обязательно. Не возбраняется помочь хозяевам по хозяйству. И отдыхайте».

Ну а потом проснулся сержант Коган.

Шюцкоровский схрон они нашли на удивление легко. Двигались согласно карте и по лыжне, на которую вышли и которая тянулась в нужном направлении. Эта лыжня в результате и привела к тайнику. Как верно подметил товарищ Попов, «снег со вчерашнего не шел, все следы на местах».

— Не думал, что зимой так легко дается выслеживание, — сказал капитан Шепелев, приподнимая край выкрашенного в белое брезента.

— Это до снега, — отозвался Попов, не отрывая взгляд от снегиря, устроившегося на березовой ветке.

Под брезентом, который для более надежной маскировки был еще присыпан снегом, обнаружились ящики. Ящики, скорее всего, припрятали еще до войны. Может быть, завезли накануне войны, в те дни, когда из полосы обеспечения отводились жители, а финские войска активно готовились к боевым действия на подступах к линии Маннергейма, готовились действовать как раз маленькими диверсионными отрядами. Уж больно тщательно было выбрано место для тайного склада: ложбина, поверху и внутри густо поросшая березой и орешником, один ее край нависает, образуя нечто вроде пещерки. В пещерке и были складированы ящики. Если б не карта и лыжня, то пройдешь мимо и не обратишь внимания.

— Да тут полк обеспечить можно, товарищ капитан!

— Надолго заготовки делали.

Шепелев и Ильинский вскрыли очередной ящик. В нем под промасленной бумагой и стружками безмятежно лежали мины.

— Давайте посмотрим, что вот в этом. Какой-то он нестандартный. Давайте составим ящики рядом. Товарищ Попов!

Попов тем временем был занят другим. Оторвав кусок бумаги из ящика, он достал из кармана галету, раскрошил ее на бумагу и положил под березу, на которой сидел снегирь.

— Товарищ Попов! — еще раз позвал капитан. — Помогайте!

— Белка тут побывала недавно, — подошел Попов и показал на ствол дерева, возле которого составляли расскладированные ящики, потом вздохнул и взялся помогать.

Подцепив ножами и отодрав доски нестандартного ящика, выбросив оттуда стружку, они обнаружили, что ящик деревянными рейками поделен на секции. Увидели они, что содержится в секциях.

— Что это, товарищ капитан? — Ильинский посмотрел на командира.

— Я, кажется, догадываюсь. Но для пущей верности, — Шепелев уже вынул из кармана карандаш и блокнот, — перепишу. Текст на них немецкий, а у нас есть человек, читающий по-немецки.

А Попов, чему-то улыбаясь, наблюдал, как снегирь подбирается к его галете…

4

— Экспроприируем?

— Зачем? Отвезет, вернее, подвезет, поедет назад на своей лошаденке. Вернемся своим ходом.

Капитан Шепелев и Леня-Жох по очереди, разминаясь, кололи дрова возле дровяного сарая.

— Старшину б полезно взять.

— Согласен, — капитан бросил поленья в кучу и воткнул топор в плаху, уступая право на следующую чурку Жоху, — но тридцать километров обратно — многовато для него.

— А тебе не многовато, утром пробежка, ночью вылазка?

— Такова ноша командирская, — Шепелев сразу накинул полушубок, чтоб не выходил из тела молодецкий разогрев.

Хоп! Жох с одного удара расколол чурку.

— Своих вызволять дело святое, но если чухни там нагнано до беса?

— А это мы и выясним.

— Баба эта хуторская, дочь старика, молотком держится, — Жох кивнул за спину командира.

Шепелев оглянулся. От дома к курятнику шла дочь хозяина с деревянной кадкой в руке. При ходьбе раскачивалась выпущенная на полушубок длинная коса.

— Держится, вроде бы ничего не случилось, все в порядке, — к сказанному Жох неожиданно добавил. — Первая финская женщина, какую встретил в жизни. Пяйви зовут.

Пяйви могла еще нравиться в свои сорок или около того лет. Высокая, светловолосая, со спокойными чертами лица и плавными жестами и движениями.

— Ты коли, коли. Или давай сюда топор, я замерзать начинаю, — поторопил капитан заглядевшегося Жоха…

О женщине по имени Пяйви заговорили и за ужином. И этот разговор чуть не закончился бедой.

Ужинали финской тушенкой и макаронами — и то, и другое было изъято из стратегических лесных припасов шюцкоровцев. Печь раскочегарили настолько, что почти все разделись до рубах. На развешанной на печи одежде должны были изжариться самые стойкие вши, если они до этого не замерзли, а до этого вообще были.

Как прежде делали финны, красноармейцы, разувшись и раздевшись, стали вешать одежду на печь и прислонять к ее кладке обувь. На место пьексов встали теперь валенки и единственные на отряд сапоги. Сапоги капитана Шепелева. Зотов их вчера разрешил капитану оставить. Только спросил, что под ними. Узнав, что две пары шерстяных носков, посоветовал добавить портянки, а если после этого сапоги не налезут, то лучше поменять их на валенки. Но налезли. Старшина еще и похвалил капитана за правильный выбор. Хотя заслуги Шепелева в том не было ровно никакой. Что выдала ему интендантская служба, то он и напялил. Ему достались яловые сапоги на резиновой подметке и с резиновым передом. А Хромову, получавшему обмундирование на том же складе, выданы были фетровые сапоги-бурки, их старшина забраковал. И обул его, как и остальных, в валенки-катанки.

— Мразь эти финны. Нелюди. Своих же не щадят, — произнес капитан Хромов. Произнес не вдруг, а после того, как в комнату зашла, взяла что-то свое из комода и вновь вышла дочь хозяина Пяйви.

— Люди как люди. Такие ж, как все. Есть правильные, а есть говно, — сказал Жох.

— Что?! — брошенная ложка звякнула о край стеклянной хозяйской тарелки. — Врага защищаешь?! Сбрендил, красноармеец Запрудовский! (Жох усмехнулся, показав золотые и железные зубы, услышав «погоняло» из липового паспорта) Ржешь! Мне, капитану госбезопасности в лицо ржешь, дрянь! Оборзел в лесу! Гаденыш! Встать!

Жох побелел и стал медленно подниматься, сжимая кулаки.

— Если ты еще раз гавкнешь на меня, козел (Хромов вскочил, его рука нырнула к кобуре), я…

— Отставить! Оба! Сесть! — от удара командирских кулаков сотряслась посуда на столе. — Сесть приказываю и молчать! Обоих расстреляю! Красноармеец — на улицу, на смену часовому, два часа на посту вне очереди. Чтоб дурь на морозе вымерзла! Немедленно. Капитан, потом смените его. Тоже два часа.

— Меня? — воскликнул Хромов.

— Молчать! Я командир. Может, вам, Хромов, показать приказ, если вы забыли, кто назначен командиром особого отряда? Моим приказам будут подчиняться все. Еще одна попытка устроить свару в отряде, виновных расстреляю. На этом закончили.

Жох перешагнул лавку, вставая из-за стола, и направился к двери. Интересно, подумал вор, как капитан будет его расстреливать, с каким выражением лица? Но доводить капитана до необходимости выбирать между командирским долгом и дружбой… не стоит.

Хромов сел и продолжил есть, громко стуча ложкой о тарелку. Остальные бойцы отряда казались поглощенными своей тушенкой с макаронами. Шепелев встал.

— Через полчаса всем быть за этим столом…

… — Мерзнешь? — капитан подошел к Жоху, вышагивающему с притопами через шаг вокруг дома по утрамбованной со вчерашней ночи дорожке. — Я полагал, ты умнее. А ты — дурень дурнем.

— Гнида твой Хромов — сплюнул Жох, не боясь обветрить губы.

— Да нет, он просто нормальный капитан госбезопасности. А я, наверное, не нормальный, потому что за твои слова в адрес старшего по званию, я должен был бы тебя расстрелять на месте, по законам военного времени.

— Слушай, капитан, а тебе не жалко финнов? — выдал Жох то, что жгло его мысли.

— Которых мы прикончили, нет, — капитан достал папиросу и прикурил от папиросы Жоха, — хотя не случись война, продолжали бы они работать какими-нибудь лесорубами или счетоводами и были бы замечательными парнями, которые вечера проводят с женами, а кружку пива сверх нормы позволяют себе строго по воскресеньям. А война развязывает узлы на твоих потаенных мыслишках и страстишках. Оружие в руках замутняет разум. «Война все спишет» — нашептывает в ухо бес. Вспомни нашу Гражданскую. Бывшие мирные люди с обеих сторон кромсали друг друга в кровавые лоскутья. А сколько банд вроде этой шастало тогда по лесам, которые вроде за белых или вроде бы за красных, но жили люди только в свое удовольствие. А удовольствие было простое — убивать, насиловать, грабить. Надеялись, война все спишет. Кое-что, кстати, списала. А, черт, потухла…

Потухла капитанская папироса, перестал светиться ее уголек в окружающей темноте зимнего вечера. Шепелев полез в карман за бензиновой зажигалкой.

— А ведь парни защищают свою страну…

— Да, и защищают здорово. Мы — солдаты, Леня. Нас послали, чтобы мы убивали и умирали, не рассуждая. А мы с тобой рассуждаем. И рассуждаем не о том. А о чем должны? О том, как выжить. Значит, о том, что умереть должен кто-то другой, с другой стороны. Сволочная логика войны. Мне и тебе придется ей подчиниться.

Капитан взял секунду передышки.

— Ты говоришь, финнов жалко? Но война, на которой гибнем и они, и мы, закончится только тогда, когда финны ее проиграют. Пока этого не случится, на финские доты и дзоты будут посылать новые и новые полки, будут гибнуть новые сотни и тысячи советских и финских солдат. Все закончится только тогда, когда финны будут разбиты. Тогда для всех наступит мир. Какой он будет, не важно, но война закончится. Усекаешь? Если мы сможем что-то сделать, чтобы приблизить конец войны, мы обязаны это сделать. В первую очередь, мы должны не отвлекать часового на посту болтовней. Так что несите службу, боец Запрудовский!

— Сам ты Запрудовский, — незлобно огрызнулся Жох…

Советский агитплакат времен Советско-финской войны

Вернувшись в дом, где его ждал за столом весь маленький отряд, исключая часового, командир сказал:

— Значит, так. Сейчас я и красноармеец Попов отправляемся в разведку. Старик-хуторянин сообщил мне, что в тридцати, вернее, в двадцати восьми километрах отсюда попала в окружение наша танковая часть. Сведения мы обязаны проверить. Показания старика косвенно подтверждают лишь звуки стрельбы, которые мы слышали вчера ночью в лесу. Но проверить, еще раз говорю, мы обязаны. На двадцать километров нас подвезет на лошади хуторянин, дальше мы пойдем на лыжах, своим ходом вернемся обратно. Предположительно завтра утром или днем. Старшим в мое отсутствие остается капитан Хромов. Если мы не вернемся через два дня, отправляйтесь к нашей передовой. Карту оставляю, компас у вас есть, выйдете. Вопросы?

От 76 танкового батальона в живых оставалось девятнадцать человек. Они еще как-то держали оборону. Давно уже осколком ручной гранаты убило уполномоченного особого отдела Полевого. Во время ночного боя, когда отбивали очередную вылазку финнов, снайперская пуля нашла старшего лейтенанта Иловану. Умер от гангрены младший комвзвода Мельников. Сейчас батальоном командовал отделенный командир Якуба.

Никто из девятнадцати уже не верил, что к ним пробьются свои. Наверняка, свои уже внесли 76 батальон в список переставших существовать подразделений, а его бойцов — в списки погибших. На них уже готовы, а, может, уже и отосланы похоронки. Они и сам не считали себя живыми. Они просто не сдавались.

Их рация, по которой они просили прислать помощь, сгорела вместе с домом еще тогда, когда батальон насчитывал пятьдесят человек. В одной из ночных вылазок белофиннам удалось оттеснить их с позиций на одном из флангов и забросать крайний дом бутылками с зажигательной смесью. Атаку отбили, заставили врагов отползти в свой лес, но бой унес жизни десяти красноармейцев, пятнадцать было ранено.

Они перестали считать дни, проведенные среди четырех домов, окруженные лесом и атакующими из него финнами. Все девятнадцать мучились от куриной слепоты. Наверное, она началась от голода. Жрать уже давно было нечего. Из-за этой проклятой куриной слепоты они подпускали финнов ночью вплотную. Стрелять приходилось на вспышки или на звук.

Финны действовали просто, не рискуя. Днем они обычно не лезли. Работали снайперами из леса. А каждую ночь предпринимали попытку покончить с батальоном. Подползали, забрасывали гранатами и пробовали отвоевать хоть какую-то часть деревни. Короткие стычки проходил среди мертвых, засыпанных снегом, обгоревших танков и машин, окружавших дома и стоявших между домами. Истратив гранаты и встретив сопротивление, финны, недолго думая, отступали. Они, люди обстоятельные, неторопливые, не спешили. Зачем сегодня схлестываться в смертельной рукопашной схватке, когда завтра у русских начнутся голодные обмороки, закончатся последние патроны, еще один раненый умрет, еще кто-то обморозится. Надо набраться терпения.

Финская пропагандистская листовка

Но в то, что русские могут сдаться, финны не верили. Потому что сами с начала войны делали все, чтобы отбить у русских охоту сдаваться. Правда, не ради этого, а чтобы запугать, лишить твердости духа бойцов Красной Армии финны уродовали трупы тех русских, кто попадал им в руки и кого они убивали. Действительно, леденили, наводили ужас обезображенные тела убитых, которые обычно подвешивали за ноги к веткам деревьев: с отрезанными ушами, носами, половыми органами, без рук или обезглавленные. Но красноармейцы усвоили и то, что пленных финны в живых не оставляют…

2

Капитан Шепелев и красноармеец Попов вернулись в десять тридцать утра. На их лицах можно было прочитать разве что смертельную усталость. Сначала были сняты масхалаты (уже финские, старшина позаимствовал у шюцкоровцев их белые куртки и штаны, сделанные из более прочной ткани, чем наши балахоны, и, в отличие от наших, надежно защищающие от ветра). Туда же на печь отправились полушубки, ушанки и перчатки. Потом командир тяжело опустился на стул в торце стола. Вокруг командира собрались бойцы его отряда. Подошел хозяин хутора с короткой трубкой в зубах, присел на край длинной лавки у стола.

— Что там? — выразил общее нетерпение капитан Хромов.

Командир тер руками слипающиеся глаза.

— Там наши, — Шепелев опустил ладони на стол. — Пойдем на выручку. Подробности операции вечером. А сейчас вот что. Мы с красноармейцем Поповым заслуженно спим. Отсюда следует приказ: песни не горланить, ногами не топать, под окнами не скрестись. Если раньше не встанем, трубите нам подъем в девятнадцать ноль-ноль. А вы будете работать. Работы вам и старику-хуторянину предстоит непочатый край. Слушайте, кто что делает…

…Шепелев проснулся в шесть вечера без посторонней помощи. Он спал в большой комнате, за ширмой, на расстеленном на полу полушубке.

Голова от дневного сна была тяжелой, мутной. «Надо бы набраться храбрости, раздеться да в снег».

Сзади хлопнула дверь.

— На ногах? — Хромов от двери прошел к печи. Снял с ее полки чайник. — Чайком согрейся, капитан. Слушай, мы старику одной вражеской, то есть его родной тушенки на полжизни оставляем. Сходи, полюбуйся, сколько на кухне ящиков с пищевым довольствием. Там хозяйка не может пробраться к печи, ну, на которой готовит. Да он нас за такие подарки не то что отвезти должен, а это… до расположения довезти.

Рот Шепелева растянул затяжной зевок.

— Во, кстати! — воскликнул Хромов, наливая чай в кружку, входившую в солдатскую походную выкладку. — Чтоб ты быстрее очухался. Мы там баньку хозяйскую затопили.

— То-то гляжу, ты такой румяный. Со всем остальным управились? — Командир подошел к окну. И первое что увидел — стоявших возле курятника Жоха и дочь хозяина. Вор что-то говорил, жестикулировал, тыкал пальцем себя в грудь, принимал затейливые позы, короче, старался, а женщина хохотала, прикрывая рот углом шерстяного платка.

«Значит, пока я ношусь, как олень, по лесам и холоду, они тут курортничают. Банька, фронтовой флирт. Ну отрядец!» — подумал Шепелев, борясь с зевотою.

— А как же! В полном ажуре, — звучал сзади бодрый доклад Хромова, сопровождаемый прихлебами из кружки. — Съездили, привезли, сколотили, приготовили. Ждем сигнал выступать.

— Будет вам сигнал.

— Сколько их там, капитан? Белофиннов этих?

— Сколько? Около роты, — Шепелев, заразившись примером Хромова, направился к чайнику, оставленному на столе. — Финны очень расчетливы. Нет смысла держать там больше роты, чтобы добить окруженное подразделение, они и не держат. Вот пусть их расчетливость их и погубит.

— Рота! Ты говоришь так спокойно, как будто нас столько же!

— Нас достаточно…

Странная процессия покинула во мраке этого январского вечера хутор, не отмеченный на советских военных картах. Впереди лошадь тянула сани, груженные ящиками. Ею правил старик, единственный из всех у кого не было никакого оружия.

Финская пропагандистская листовка

Перед выездом с хутора командир отряда подошел к хозяину хутора, у которого прежде не без труда выпытал фамилию.

— Если наши, — капитан ткнул в себя пальцами придут, — отдашь.

И протянул листок старику. Старик посмотрел на русский текст, который прочитать не мог, кивнул. На блокнотном листе Шепелев написал: «Эти люди, Ярви и его дочь, находятся в сфере особых интересов НКВД. Вреда не причинять, имущество не трогать. Капитан госбезопасности Шепелев. Ленинградское УНКВД». И подпись.

Позади повозки растянулась вереница лыжников. Каждый из них тащил за собой санки. Недостающие санки сработали за день, пустив на полозья оставшиеся от шюцкоровцев лыжи, а корпуса смастерили из досок, разломав на них ящики из шюцкоровского схрона. Гвозди тоже подарили бесценные ящики. Бесценные, потому что и содержимое повозки и санок было из тех же ящиков. У каждого лыжника свешивалась на грудь винтовка, а на спине висел или пистолет-пулемет «Суоми», или ручной пулемет. Пулеметы, кроме одного «Дегтярева», были финские «Лахти-Салоранта», которые днем изучали под руководством старшины.

Отдыхали часто. Главным было не достигнуть места как можно раньше, а вообще его достигнуть. И при этом не выдохнуться, потому что ночью силы ой как понадобятся. Вот застуденеть этой ночью не получится, горячей выйдет ночка до самого утра. Одно то, что повозка сбросит груз в трех километрах, ближе рискованно, от места их утреней дислокации и дальше перетаскивать придется на себе, затребует немало силенок. Но перетащить еще не все, еще надо будет и растаскивать. И что-то из сил должно остаться к рассвету, ко времени икс, когда они начнут свою одновременно продуманную и бесшабашную, но совершенно негуманную операцию.

До рассвета еще далеко. А пока скрипели полозья саней, сопела лошадка, да тяжело дышали, старающиеся поспеть за ней люди…

Светало. Сумраку оставалось рассосаться только в лесу. Солнце загоралось лампой в холодном карцере — светит, но не греет. Судя по рассветному небу, тех, кто выживет, ждал и сегодня ясный день. Под утро окрестности затихли. Даже прекратились отдельные винтовочные хлопки. Наверное, с обеих сторон устали от ночного боя.

Зато третьей стороне помогли разрывы гранат и перестрелка. Под этой шумовой завесой они не особенно беспокоились, что какой-нибудь неосторожный звук, например, треск порвавшейся санной веревки, а уж тем более скрип полозьев достигнут чужих ушей и вызовут переполох у занятого вылазкой противника. Имелся и еще повод не беспокоиться — их перемещения совершались вдали от локального ТВД[25] и от финских постов.

Собственно постов охранения как постоянных постов у финнов не было. Они использовали передвижные посты. Это — основное, что должны были выяснить вчера в разведке Шепелев и Попов, и они выяснили. Финны с присущей им серьезностью не оставляли без внимания подступы к деревне и окружающему ее лесу по всему периметру. По проложенной лыжне, опоясывающей маленький театрик военных действий, пробегали часовые, иногда останавливаясь и всматриваясь, вслушиваясь. И бежали дальше по военно-спортивной трассе свой бесконечный караульный забег, чтобы, как эстафету, передать пост следующему лыжнику. И следующий отправлялся на круг. Не хлопают ушами, похвалил их вчера капитан Шепелев, не только дороги держат. И тогда он понял, что использовать надо как раз их национально-серьезное отношение ко всему тому, чем им приходится заниматься. Серьезный человек, увидев, что в него летит снаряд, не станет креститься, молиться, чтоб пронесло, или полагаться на авось, авось недолет или мимо. Он попытается спастись. Вот и хорошо.

Рассвело. Теперь осталось дождаться, когда следующий часовой, широко размахивая руками с лыжными палками или без них, пронесется по трассе, на отрезок которой направлен сейчас бинокль Шепелева.

— А вот и он, — прошептал капитан. — Пошел на круг. Выждем чуть.

Лежавший рядом в вырытой в снегу норе завозился старшина и так же тихо, как командир, произнес:

— Трех минут хватит. У него тоже бинокля, небось, имеется. Еще разглядит наши кружева на снегу.

— Пускай разглядывает. Все равно уже поздно. Хорошо, что ветер не изменился. Как говорят моряки, ветер попутный. Ладно, начинаем.

Они выскользнули из снежного укрытия и перебрались к саням.

Капитан второй день поражался, как быстро он освоился с лыжами. Вот сейчас он вполне спокойно обходится без палок, даже ловко получается. Может быть, его давние предки были охотниками и ходили за зверем на кожаных снегоступах?

Сначала они со старшиной вытолкнули на вершину холма, на котором прятались, первые санки, потом вторые. Санки получились тяжелые. Упарились, толкая их вверх вдвоем.

Теперь почти все было готово к началу операции, которую, если давать кодовое наименование, можно назвать «Бумеранг». Осталось последнее «почти».

Капитан сдвинул брезентовую сумку, расстегнул, достал из нее противогаз. Насухо носовым платком протер изнанку и особенно стекла. Натянул на лицо резиновую маску, расправил. Потом заткнул резиновой пробкой входное отверстие для воздуха на фильтрующей коробке. И начал задыхаться, что было хорошо. Значит, нигде не пропускает. Капитан вернул себе фильтруемый воздух. Теперь долго предстоит вдыхать аромат резины.

По принадлежности противогазы были финские, по месту изготовления — немецкие, как и баллоны с хлорпикрином. Противогазы тоже раскопали в одном из ящиков шюцкоровского схрона. Шюцкоровцы их с собой не носили, не верили, что могут попасть под русскую газовую атаку. В свою очередь отмел возможность наткнуться на финскую газовую атаку капитан Шепелев, согласившись с предложением старшины исключить из походного комплекта сумки с противогазами, предельно облегчая этот самый комплект. Ошибочность, поспешность своего решения капитан осознал во время осмотра шюцкоровского схрона, где в одном из ящиков обнаружились баллоны с хлорпикрином.

Капитан обошел сани, на которых были сложены и привязаны к ним окрашенные в стальной цвет баллоны. Капитан начал откручивать баллонные вентили. Откручивал до упора. Один баллон, другой, третий. Тем же самым был занят старшина у других саней. Вырывавшийся наружу газ на морозе превращался в похожее на туман образование.

Ядовитое облако заволакивало все вокруг, накрыло людей. Капитану представилось, что стало бы с ними, глотни они этого облака: жжение в гортани, в легких разгорается пожар, удушье, корчи, белая пена на губах и подбородке, руки трут горло, потом пытаются ногтями разорвать его, в надежде впустить в тело воздух, потом смерть…

С вентилями покончено. Капитан посмотрел направо. Старшина тоже закончил и уже шел к нему, не торопясь, втыкая для устойчивости лыжи ребрами в снег, боясь заскользить по склону. Оказавшись возле саночного борта по другую сторону от капитана, Зотов нагнулся, расстегивая ремешки креплений. Капитан уже избавился от своих лыж. На лыжах на склоне действовать было бы неудобно, того и гляди сам поедешь вниз. Они взялись за саночный задок, столкнули санки с места. Пришлось сделать вместе с ними по склону несколько шагов, глубоко всаживая ноги в сугробы, прежде чем дощатый возок заскользил самостоятельно. Не отслеживая его спуск, они поспешили обратно. Добравшись до оставленных лыж, они засунули ноги в петли мягких креплений и перебрались ко второй партии баллонов.

На этом возке баллонов было поменьше, и они управились с ним быстрее. Отправив вторые санки вниз, они позволили себе несколько секунд простоять по колено в снегу на склоне высотки, в полукилометре от которой располагался лагерь финнов, и посмотреть, как съезжают их возки. Первый возок застрял на середине холма. Продавив верхушки мелкой поросли, он уткнулся в ствол ели средней высоты и замер. Второму удалось проскочить метров на пятнадцать ниже, где он подпрыгнул, перевернулся и ушел боком в снег. Не слишком выдающимся получился спуск их саней, но и этого вполне достаточно. Остальное доделает, и довольно быстро, ветер. Ну, не ветер, конечно, ветерок, но дующий в правильном направлении.

Капитан повернулся и, утопая по пояс в глубоком снегу, пошел назад, к лыжам. Чтобы посмотреть, что там делает старшина, приходилось поворачивать голову. Сквозь круглые стекла можно было смотреть только перед собой. Стекла у самого основания все-таки запотели, образовав узкие мутные серпы. «Если даже у финнов и окажутся противогазы, — подумал капитан, — они их натянут поспешно, не протерев, и придется им воевать почти вслепую».

Всеобщее легкомыслие по поводу газовых атак позволяло надеяться, что у бойцов вражеской роты, взявшей в осаду наше подразделение, сумки с противогазами на боку вообще отсутствуют. А вот в снаряжение наших танкистов противогаз входить обязан. В окружение попал не полупартизанский отряд, не разведчики, а войсковое подразделение. Да, под рукой у наших ребят противогазов может не оказаться, но тогда должны быть в танках, машинах, окопах. Добегут, успеют. Во-первых, должны сообразить, что это означает, разглядев выползающий из леса туман, по естественным причинам невозможный холодным зимним утром. Во-вторых, почувствовав запах, похожий на тот, что издают гниющие фрукты, ощутив, как рот наполняется приторной сладостью и колет в глазах так, будто в них попали реснички, кто-то обязательно поднимет тревогу: «Газовая атака!» И, в-третьих, насколько он, капитан Шепелев, правильно помнит то, о чем говорил на обязательных для всех вплоть до начальника НКВД Ленинграда занятиях по гражданской обороне, отравляющие вещества на сильном морозе становятся малотоксичными. И даже финнов, на чей лагерь ядовитое, понукаемое ветром облако уже наползает, газ умертвить не должен. Скорее всего, дело обойдется обильным слезотечением, затрудненным дыханием, рвотными спазмами. Но этого окажется вполне достаточно. А когда газ доберется до деревни, в которой держат оборону наши ребята, он должен растерять не только концентрацию, но и поражающие свойства.

Капитан закрепил на ногах лыжи. Прошагал на них к нарезанному еловому лапнику, на котором ждал своего часа финский ручной пулемет. Прежде чем нагнуться к пулемету, Шепелев повернул голову в холодящей лицо резиновой маске. Старшина уже катил по им же проложенной лыжне к своей позиции. Минуты через две он доберется до места, еще через две будет полностью готов к началу операции. Впрочем, операция уже началась — газ скользил на салазках ветра по лесу, огибая заснеженные деревья, растекался по округе. Капитан наклонился, положил руку на пулеметное железо. «Прости меня, Женевская или какая-то там конвенция, запретившая применение на войне отравляющих веществ[26]. Прости за то, что использую газы, которые предназначались нам».

Резина маски, как вата в ушах, заглушала звуки. Вряд ли удастся расслышать крики с финской стороны. Притом что и ветер в другую сторону. Да и не требуется дожидаться этих криков.

Капитан не стал откреплять от кожуха ствола двуногую сошку. Снежный бруствер снимал необходимость приподнимать ствол. Шепелев упер деревянный приклад пулемета в плечо, смягченное толстым шерстяным бельем, гимнастеркой, фуфайкой, полушубком и белой финской маскировочной курткой (выйди он в таком виде к врагу, в финской маскировке и с их «ручником» наперевес — сразу ведь не пристрелят, только после того, как поговорят). Шепелев положил ладонь в перчатке на пистолетную рукоятку управления огнем. Сдвинул предохранитель. Поместил палец на спусковой крючок. Потом вспомнил, что в отличие от пулемета Дегтярева на финском «Лахти» имеется переключатель режима огня. Огонь одиночными ему совсем не нужен. Капитан положил пулемет на бок (все-таки чужое оружие есть чужое, на ощупь его не знаешь), отыскал «переводчик», установил его в переднее положение. Теперь готово все. Готовы должны быть и остальные бойцы, кому его первая очередь послужит сигналом.

Капитан вдавил спусковой крючок. Запрыгал, застучал в плечо упор приклада. Пламегаситель украсился дрожащим, оранжевым, демаскирующим пулеметчика венчиком. Пулемет в ушах, заткнутых резиной, стрекотал громкой швейной машинкой. Капитан не вглядывался стеклянным противогазным глазом в секторный прицел, заводя в него мушку и совмещая с целью. И цели-то не было видно, цель лишь предполагалась. Капитан глядел даже не на ствол, а на деревья внизу под холмом. Поводя пулеметом, он рассылал пули веером. Короткая очередь поверх верхушек, длинная в кроны, в хвою, опять короткая под стволы. Под пулями вздрагивали лапы, сбрасывая с себя снег, летели на землю сломанные ветви. Пулям не суждено было пролететь заложенные в них три километра. Скорее всего, на расстоянии от двухсот до восьмисот метров они просто утонут в сугробе или вонзятся в древесный ствол.

Удобное оружие сочинили финны, подумал капитан. Так вот захватил подсумок или вещмешок красноармейца, высыпал из них патроны и пополнил боезапас. Удобное для обеих сторон. Захватил ранец или рюкзак финна и все то же самое. Взаимообмен[27].

Быстро расстреляв два двадцатипатронных магазина, капитан вставил новый и отложил пулемет. Вытащил из заранее развязанного и положенного рядом вещмешка ракетницу.

Стих пулеметный треск, забивавший прочие звуки. Слух некоторое время отходил, отдыхал от него, отказываясь воспринимать что-либо еще. Впрочем, капитан и так уже видел в своем секторе обстрела поднимающиеся там и сям снеговые облака. Их происхождение он мог с легкостью объяснить всем желающим. Минные разрывы. Заработал гладкоствольный миномет итальянского производства, подбрасывающий в воздух немецкие осколочные мины, заряжаемый русским старшиной Зотовым. Тот самый миномет, из которого расстреливали нашу колонну, остановленную подрывом моста. Операция «Бумеранг». «Я возвращаю ваш портрет».

Пулемет Лахти-Салоранта

Ракетница была уже заряжена. Капитан поднял ее над головой и надавил на спусковой крючок. Сигнальный пистолет дернулся в руке, когда из толстого ствола с сильной отдачей и шипением вышибло так называемую звездку с воспламенительным составом. Звездка должна превратиться в звезду уже на подъеме и яркой, видимой и за семь километров вспышкой добраться до своего звездного девяностометрового пика. Какого цвета выйдет рукотворная комета? Верхний пыж сигнального патрона был окрашен в красный цвет. По здравому разумению, и гореть должно красным. Впрочем, полюбоваться на звезды в утреннем небе капитан еще успеет. Пока же Шепелев, опустив голову с нахлобученной на резину с хоботом ушанкой («вот уж идиотский вид, хорошо, начальство меня не видит»), быстро перезаряжал ракетницу: нажал на стопор, «переломил» ствол, вставил в него следующий сигнальный патрон. Для разнообразия и большего впечатления капитан подобрал для второго выстрела патрон с зеленой окантовкой. И послал второй сигнал, предназначенный, как и первый, исключительно финнам. Взгляд на небо. Первая, красная звезда, тускнея, скатывалась вниз, вторая еще взбиралась по воздушной горке, разгораясь изумрудным огнем.

А теперь начинается самое интересное, сообщил сам себе Шепелев. Он сунул ракетницу за поясной ремень, стянул горловину вещмешка, забросил — «тяжелый, гад» — на спину и под прикрытием холма понесся, широко размахивая пустыми руками, на новую позицию. Он слышал разрывы, слышал их и слева и справа, с ними перекликались пулеметные трели. Отлично, отлично. Капитан спустился к основанию холма, просочился сквозь стайку осин и опустился на снег на краю небольшой полянки. Еще раз взглянул на небо. Там полыхала желтая звезда. Ответ с другой стороны леса. Ответ товарища Ильинского. У него была вторая ракетница. Обе перекочевали в арсенал их отряда из шюцкоровских запасов. Одну нашли на хуторе в трофейном ранце, другую извлекли из лесных ящиков. И обе предстояло употребить не по прямому назначению.

Пока в небе догорала над минно-гранатными разрывами, сотрясающими лес, еще одна недолговечная звезда, не могущая не вселить тревогу (ведь что это такое как не сигнал одного подразделения другому, мол, мы начинаем наступление боевыми порядками по всему фронту, начинайте одновременно с нами, или что-либо еще в том же духе, чем грознее предположение — тем лучше), капитан вытащил из вещмешка пятикилограммовый ящик с отбитым на нем белой краской трафаретом «16 Stuck Eihandgranaten 39»[28].

Отстегнул защелку, откинул крышку. В 16 гнездах-клетках покоились 16 обещанных трафаретом гранат, в специальном отделении ящика лежали шестнадцать трубок, и поверх них — латунная гильза. Что это за хреновины такие, доходили общим отрядным умом. Этим же умом, вертя, крутя, пробуя приладить и споря, обнаружили связь между ящиком, сигнальным 26-милиметровым пистолетом системы Вальтер и отъемным прикладом. Оказалось, хитрую штуку выдумала немчура и продала, а, может, подарила финнам. Но вот испытать приспособление не могли. Оглашать лесную тишину в окрестностях хутора старика Ярви выглядело, по меньшей мере, неосторожным. Испытывать предстояло командиру и в условиях боя.

«Не хорошо получится, — думал командир, присоединив приклад и вложив в пистолетный ствол латунную гильзу с двумя отверстиями в центре, — если это хозяйство рванет в руке. Не хотелось бы». Под такие мысли он ввинтил трубку в гранату, выдернул из трубки шплинт, мешающий вставить трубку в ствол. Ввел трубку в ствол. Граната продолжило дульный срез яйцевидным наростом. Командир поднял собранное устройство, приставил приклад к плечу. Ну, бог не выдаст, свинья не съест…

2

Жох тащил на себе килограммов тридцать: за ремнем, в карманах, в вещмешке, в подсумках. Но груз становился все легче и легче. Через каждые десять-двадцать метров. После того, как Жох останавливался, втыкал в снег лыжную палку, освобождая правую руку, вытаскивал из-за пояса финскую гранату, вынимал фарфоровое кольцо из гнезда деревянной рукоятки, брал это кольцо с прикрепленным к нему вытяжным шнуром в левую руку и резким движением правой выдергивал шнур. Швырнув гранату не глядя, лишь бы подальше от себя и поближе к финнам, бросался на снег, стараясь вдобавок укрыться и за деревом, дожидался разрыва, вскакивал и бежал дальше. Закончив с финскими, он перешел на немецкие гранаты.

Вооружение финнов — и то, что обнаружено было у них при себе, и найдено в лесном схроне — представляло собой полный некоммунистический интернационал. Представлена была вся Европа. Особенное пестроцветье наблюдалось на гранатном фронте: германские М-24 и М-39, итальянские SRGM и OTO, польские Z-23, родные советские РГД-33 и финские, слизанные с немецких. Финны готовились к войне, не столько наращивая свои военно-промышленные мощности, сколько закупая оружие — кто что продаст. Плюс советские новейшие Ф-1, но они уж из собственных запасов, очень было бы обидно обнаружить их у финнов. В результате Жох сам себе напомнил сейчас чемодан иностранного туриста, которые приезжали в страну Советов в годы нэпа, с кучей наклеек из разных стран. Интересные чемоданы, кстати, были, потрошить их — одно удовольствие, давно забытое, правда, последние годы иностранцами не баловали.

Осколки пролетали и над головой вора. С шумом падал с потревоженных ветвей снег. Стена из гранатных взрывов вырастала параллельно курсу, которого придерживался Жох. Какие-то гранаты не взрывались. Только наши Ф-1 безотказно срабатывали при любом падении. Следовал взрыв или нет, Леонид поднимался и бежал на лыжах дальше.

Имелась у бега и цель. Вот она за кустами. Жох вломился в кусты, лег — «ух, отдохну». Глубоко втянул в себя воздух носом. Нет, пока газ не донесло до его владений. Может, и вообще обойдется и не придется напяливать резиновый душильник. Подтянул к себе «ручник» Дегтярева и насадил дисковый магазин.

Черт знает что творилось в лесу. Газовая атака, пулеметный обстрел, минометы, гранаты, ракетницы — кто усомнится, что ведется подготовка к пехотной атаке. Нельзя ни в коем случае усомниться. Бежать надо отсюда, товарищи финны, драпать, мать вашу так. И Жох засадил в лесную чащу первую очередь.

3

Лыжник Ильинский стянул резиновую маску. Ничего страшного — щекочет в глазах, першит в горле. Не происходит с ним ничего из того, о чем рассказывал инструктор Осоавиахима, стуча тупым концом карандаша по картинам, прикрепленным к коричневой школьной доске, изображающим воздействие ОВ. Ильинский закашлялся. Это тоже терпимо. Можно было, наверное, и не надевать защиту. Поторопился он. И вот… Все из-за противогаза. Из-за запотевших стекол, через которые он почти ничего не видел. Да, да он забыл протереть, сам виноват. А ведь мог, оказывается, снять намордник. Или действие рассеивающегося газа ослабло совсем недавно? Теперь все равно. Ильинский опустил голову. Три рваные черные дыры появились на белой куртке: две на груди, третья чуть ниже. Он почувствовал, как под всеми фуфайками, гимнастерками и бельем течет по телу теплая жидкость. И это не пот… Его поймали очередью, подобравшись чуть ли не вплотную.

Ильинский дотянулся до подсумка с гранатами, подтащил к себе и перевернулся на спину. Положил подсумок на живот, стянул правую перчатку и отбросил в сторону. Запустил в подсумок руку, нащупал «лимонку». Достал, выдернул чеку. Прижимая спусковой рычаг, вернул руку с гранатой в брезентовое вместилище. Дождется он или нет? Или раньше ладонь сама разожмется. «Не о том надо думать, Ильинский. Вспомни лучше, как выиграл первенство города на «пятнашке». Ведь обошел самого Гуревича».

Голоса? Значит, их несколько. Великолепно. «А ведь умирать не страшно, — попытался он убедить самого себя. — Я думал, будет совсем невмоготу». Рядом затрещало. Две очереди вспарывали тело красноармейца.

Умирающему, разжавшему пальцы на гранате Ильинскому стало смешно. Ну зачем же так стараться, он и сам… Вместе с вами полетим или покатимся… Продержаться бы еще чуть… Давай же, давай, хочу услышать. Взрывайся же ты! Наконец все поглотил оглушительный разрыв…

…Леву определили находиться диаметрально противоположно лагерю финнов, вдали от деревни и прилегающей к ней вплотную местности, у дороги, связывающей поселение с внешним миром. Врученное ему оружие на поверку оказалось даже мощнее, чем прикидывали, сопоставляя с ему подобными нашим.

Старшина, объясняя, как пользоваться, употреблял специальные слова как «мортирка», «чашечка», «шейка». Что есть «чашечка» и «шейка» сержант госбезопасности Коган не усвоил. Лева даже позабыл, относится ли слово «мортирка» ко всему тому приспособлению, что он надел на дульную часть ствола немецкого карабина и укрепил его, завернув зажим, или только к утолщению, в которое вставляется граната. Главное, он понимает, как работает фашистский гранатомет. Что ж тут не понять. Вставляешь гранату в нарезной ствол насадки. Заряжаешь карабин холостым патроном. И палишь.

Первый выстрел Леву ошарашил. Граната улетела метров на двести. Лева следил за ее полетом из-за деревьев, обрамляющих дорогу. Наблюдал, как она взвилась над верхушками и ухнула в неизвестном, невидимом ему месте, подняв снежный столб.

Финский автомат «Суоми»

Самое смешное, что об этом гранатомете Лева ничего не читал. Это он-то, в чью обязанность входило знакомиться с открытыми и закрытыми иностранными источниками, и в первую очередь с источниками германскими. В первую, потому что Германия, а, значит, и армия вермахта интересовали советских чекистов прежде всего. И что из этого следует? Что его нет на вооружении немецкой армии. Нет, карабин-то есть. А вот упоминания о насадке, позволяющей метать 30-милиметровые гранаты, что-то не припомнит. Получается, раньше гранатомет появился в Финляндии? Немцы испытывают его таким образом? И по результатам испытаний думают решить, принимать его на вооружение вермахта или нет?[29]

Лева не вовремя задумался о делах безопасности, которые в лесу большого значения не имели. Задумался, стоя без дела там, откуда стрелял. А командир говорил, сделал выстрел — сразу перемещайся.

Лева вскинул карабин на плечо, взял палки. Болели плечи и спина. Так как они вкалывали вечер и ночь, не вкалывают и грузчики в порту. Как еще хватает сил? Сам от себя не ожидал. Обидно, правда, что всю эту неимоверную тяжесть они волокли всего лишь для нескольких минут беспорядочного и неприцельного обстрела леса. Как сказал командир, стрелять быстро, боеприпасов не жалея, охватить взрывами как можно большую территорию. Кстати, пора еще раз пальнуть из дальнобойного карабина. Лева снял его с плеча.

Почему-то подумалось, что хорошо здесь должно быть летом. Белых грибов, наверное, много, брусники. А потом подумалось о другом. Найденные ими в лесу запасы, почти несомненно, довоенные. Значит, гитлеровцы готовились к несвоей войне. И если фашисты надумали испытывать гранатомет чужими руками в полевых условиях чужой войны, то кто может поклясться, что им не пришло в голову испытать что-то похуже! Для этих зверей, нелюдей, упырей не существует никаких моральных ограничений. Лева люто ненавидел фашистов!

А потом о дерево, возле которого, вновь задумавшись, остановился Лева, чиркнуло. Крошки древесной коры, отбитые выстрелом, полетели на снег. Сержант госбезопасности Коган нырнул под защиту дерева и опустился на снег, горкой охватывающий корень. Ая-яй, какая неудача! Лева ощутил, как по телу бегут мурашки страха. На него вышел финский снайпер. Коган поспешно заряжал гранатомет. Зарядил, выглянул за дерево, ничего не увидел и быстро убрал голову. Поди увидь, когда снайпер в масхалате, в лесах опытный, сейчас обойдет как-нибудь и…

И вдруг неожиданно для себя Лева набрал в легкие воздуха, пока еще не зараженного газом, и прокричал:

— Рашен золдатен, сдавайтесь!..

4

Устройство работало, и испытавший его командир остался жив. Но гранаты улетали недалеко. Метров на сорок. На столько же можно швырнуть и рукой. Правда, в чистом поле. В лесу так далеко метнуть не всегда получится. Угодишь в дерево. Но сигнальный «Вальтер» из поднятого кверху ствола, выстреливая, поднимал гранату над верхушками сосен, и она, описав дугу, ныряла в снежную чащу.

Шепелев пожалел, что ящик был всего один и в нем было всего шестнадцать штук. Расстреляв пятнадцать гранат, одну оставив, командир помчался обратно к пулемету. Лесные угодья продолжали сотрясать минометные разрывы. Мин они приволокли немало. Мины выплевываются минометом далеко и шарахают будь здоров. А «будь здоров» им сейчас важнее попаданий.

Огибая деревья, взбегая на пригорки и соскальзывая с них, капитан не вертел головой, не смотрел по сторонам. Чтобы всерьез надеяться рассмотреть через противогазные стекляшки чье-либо присутствие за деревьями и сугробами, надо надолго замирать и вглядываться, вглядываться. Лучше, положившись на газовый туман, до сих пор держащийся в лесу, и на минометно-гранатную обработку территории, занять мысли чем-нибудь другим, отвлекающим, и бежать быстрее. Капитан занял мысли рассуждением о том, что немцы, похоже, основательно взялись за разработки индивидуальных средств ближнего боя. Фактики указывают в эту сторону. У нас же упор делается на бронетехнику, авиацию, артиллерию. Вооружением же солдата же не слишком забивают умные головы. А если подумать, то перспективное направление — создание индивидуального гранатомета, стреляющего минами большой разрывной или бронебойной силы. Заградительный огонь из подобного оружия, которым вооружена пехота в окопах, способен остановить даже танковую атаку. Капитан взобрался на холм, где на лапнике лежал пулемет «Лахти» и выключил сторонние, случайные мысли[30].

Подхватив никем не украденный «ручник», покидав в вещмешок коробки магазинов, капитан заскользил по тропе старшины.

5

А в это время получил пулю в голову и мгновенно умер красноармеец Чекунов. Умер, не зная, нашли ли врага осколки его гранат, разыскал ли врага сплав свинца с сурьмой, которым щедро полил из его рук окрестности финский ручной пулемет. Он также не узнал, что пуля, нашедшая его, была шальная, случайная, дура. Она вышла с последней очередью из ствола пистолета-пулемета «Суоми». Ее выпустил, сползая по стволу сосны и что-то бормоча на саамском языке, приземистый лопарь. Глаза его, по которым прошелся иприт, углями выжигали глазницы под опущенными веками. В бедре и плече сидели минные осколки. Он брел на лыжах вслепую, с трудом дыша выжженными легкими. Рот выплевывал пену, и она замерзала на губах и на подбородке. Он брел, не понимая куда идет, в тщетной надежде выбраться из проклятого места. Брел, а вокруг грохотали взрывы и вжикали пули. Пуля швырнула его на ствол, и он узнал, как уходит из тела жизнь — как вода из мешка оленьей кожи. Он успел поднять оружие и выпустить последнюю очередь. Наугад, лишь для того, чтобы не забирать с собой в тот мир патроны. Одна из пуль разыскала красноармейца Чекунова.

6

Старшина вложил в ствол новую мину, пригнулся, закрывая уши ладонями и приоткрывая рот. Вздрогнул опорный круг, в который упирался задранный под шестьдесят градусов толстый и гладкий внутри ствол. Визжа стабилизаторами, боеприпас, состоявший из двадцати одного компонента, которые добывались, изготовлялись, выплавлялись, перевозились, вытачивались, собирались в целое и хранились, отправился искать место, где окончит путь.

Боец Иванов, находившийся рядом со старшиной и прикрывавший работу его миномета, расстрелял последний магазин и отбросил оставшийся без боеприпасов «Лахти». Взял в руку с вещмешка пистолет-пулемет «Суоми», закинул мешок на спину. И стал ждать, когда командир отберет себе часть гранат с особой начинкой, таких же, какие у Иванова уже были рассованы по карманам и лежали в подсумке. Вчера вечером среди прочих дел они рвали смешные бумажные банки, освобождая от них маленькие цилиндрики с надписями не по-русски. Впрочем, сержант-еврей в круглых очках, сказал, что читает не только по-немецки, а еще и по-английски. Не, гранаты, выяснилось, американские. Значит, он и по-американски может! Умный, зараза! Командир управился, посмотрел на Иванова, махнул ему рукой, потом хлопнул старшину по спине. «Пора».

Миномет и нерасстрелянные боеприпасы к нему оставили на позиции. Спустились в высотки. Шли по снежной целине до тех пор, пока не выбрались на лыжню, проложенную финскими лыжниками-часовыми, на ту, что должна выводить в лагерь врага. По лыжне продолжали двигаться небыстро. Темп задавал идущий первым, по-фински без лыжных палок командир. Шепелев перебрасывал с одного плеча на другое одиннадцатикилограммовый пулемет, иногда брал его в обе руки. Когда из-за деревьев показался лагерь финнов (приставленные к стволу лыжи, чурбан на снегу перед кострищем), капитан взял оружие наперевес, положил палец на спусковой крючок, готовый к моментальной стрельбе.

Газовый туман рассеялся, вроде бы его выдуло из леса, но ни командир, ни бойцы противогазов пока не сняли. Так в уродливых резиновых масках с гофрированными хоботами и выскочили в финское расположение, поворачиваясь сами и поводя стволами в разные стороны.

Финны жили в палатках. Одна была разворочена прямым минным попаданием, превращена в лоскутья, разлетевшиеся по лагерю. Другая была изрешечена осколками. Мест на пятнадцать палатка. Сколько в них помещалось на самом деле, а также насколько финны неукоснительно соблюдали жесткий график ночевок, караула, отдыхающих и воюющих смен, — это меньше всего интересовало людей в противогазах. Впрочем, один из них решился и стянул резиновый намордник. Старшина Зотов. Он ощутил в воздухе присутствие инородной примеси, так, наверное, должно пахнуть в кабинете химии, хорошо проветренном после показательных опытов. Засвербело в горле, как бывает при ангине, которая вылечена, но еще нет-нет, да и напомнит о себе. Да чуть пощипывает глаза.

— Можно! — крикнул старшина.

Можно так можно. Командир и боец Иванов избавились от противогазов. Дышать стало легче, задышать захотелось полной грудью, но полной грудью побаивались. Глазами, которым вернулся полноценный обзор, они еще раз, внимательно оглядели лагерь.

Еще дымящееся кострище, таганок, котелок над остывающими углями, заготовленные дрова, брошенный рядом топор. Меховая куртка, валяющаяся, как медвежья шкура, у входа в палатку. Рюкзаки, оружие, зеркало, пристроенное к дереву, горсть патронов на утоптанной площадке лагеря, — остатки незатейливого солдатского быта. И — капитан быстро подсчитал — одиннадцать убитых. Никаких противогазов — все указывало на то, что у финнов их просто не было.

Расчет оправдался, иприт застал финнов врасплох и неподготовленными к химической атаке. Вон сколько брошенного оружия и одежды. Видно, вдели ноги в лыжи, сдерживая дыхание, прикрывая рот и глаза какой-нибудь тканью. В панике, кто в чем и с чем на руках оказался, спасались бегством, боясь, что сейчас начнутся предсмертные спазмы. Но эти одиннадцать погибли не от удушающего воздействия, или не только от него одного — на одежде следы осколочных попаданий. У двоих, повалившихся друг на друга чуть поодаль, на лыжне, ведущей куда-то в лес, темнеют на белой ткани черные пулевые входы. Прорвалась сюда чья-то очередь. Моя, скорее всего, подумал Шепелев, я бил с самой высокой точки.

— Там еще, — рукой показал Иванов.

Еще один уходил в лес по сугробам без лыж. Углубления в снегу через равные промежутки указывают его путь. Уйти удалось недалеко. Что его настигло сказать невозможно. Отсюда — мешают кусты — видно только руку, окоченевшую поднятой вверх, по которой сполз синий свитер.

Где остальные? Раз не входили в их снаряжение противогазы, должны были бежать сломя голову, у кого куда получится. Значит, расползлись по лесам и пока не сползлись, не пришли в себя по отдельности, надо действовать.

Капитан выстрелил из ракетницы, зажег в воздухе еще один сигнальный огонь. На сей раз для своих. Сигнал должен быть понят как «мы выходим на простор, прикрывайте».

7

Финн ему что-то кричал. Наконец-то, после нескольких Левиных обращений на немецком, враг решился выдать свое присутствие голосом. Враг находился по ту сторону дороги. Надежно слившись с белизной земли.

— Кука олет? Олетко саксалайнен? Кука хюёккаси мейдян килппуун?[31] — донеслось до Левы.

Сержант Коган содержания обращения, естественно, не понял, но счел невежливым промолчать:

— Ich bin der deutsch Soldat, ich erfüle eine Sonderaufgabe. Wer sind Sie? Sie Sind Russe? Sie Sind Finne?[32]

Лева знал, что произношение у него никакое, но почему-то сейчас это его не особенно расстраивало.

— Мисся йоуккоси он? — ответили ему. — Митя тапахтуу?[33]

Беседовать так можно было до бесконечности. А что делать, спросил Лева сам себя. Выстрелить гранатой? Так промахнусь, конечно. Говорили Леве «пулемет забудь в укромном месте, придешь к нему, отстреляв гранаты, а вот винтовку возьми с собой». Но он не взял. Слишком устал он за ночь от переноски тяжестей. Теперь из оружия при сержанте госбезопасности имелся карабин с гранатометной насадкой, гранат полный вещмешок и запас холостых патронов. Боевых патронов к карабину им вчера обнаружить не удалось. Видимо, прежние хозяева и не собирались употреблять его для стрельбы патронами. Еще у Левы на ремне под курткой висел финский нож в кожаных ножнах, снятый с одного из убитых шюцкоровцев. У всего отряда имелись теперь такие ножи.

— Хей, олекто юксин?![34] — прилетело с той стороны дороги.

Лева понял только «эй» и — видимо, от сильного волнения — ответил сложной, но крайне миролюбивой, репликой из немецкого разговорника для советских туристов, по непонятной причине намертво засевшей в голове:

— Ich interesiere mich für die Arbaitstagdauer in Ihrem Land![35]

«Эх, была не была! Нельзя так дальше сидеть в снегу, ничего не делать, своим не помогать. А наши там, может быть, гибнут, им нужна подмога. Я же сержант госбезопасности, а не трусливый новобранец».

Маскировка на нем финская, белый капюшон куртки закрывает советскую ушанку с эмалевой пятиконечной звездой. Рукавицы в кармане, на руках вязаные перчатки, принадлежность которых к какой-либо стране, посчитал Лева, определить невозможно. Лыжи на нем наши, но без опознавательных надписей и советской символики, выдать не должны. А вот валенки, торчащие из-под белых штанов? Впрочем, финн вряд ли может знать, во что обуты немцы. Вот, например, он, Лева, не знает. Или могли же фашистам выдать нашу обувь, посчитав ее самой надежной для зимы? Вещмешок следует снять и втопить в снег у дерева. Мешок до последнего шва наш, родной, опознаваемый без труда как русский, у немцев такого быть не может. Кажется, все.

Поглубже натянув капюшон на ушанку, Лева вышел из-за дерева, выбрался на дорогу и поднял над головой карабин с гранатометной насадкой. Пошел дальше.

Очень и очень страшно. Хочется метнуться назад под защиту дерева. Плохо идут ноги, не слушаются. Ай-яй, какую глупость он сочинил. Сейчас хлопнет в лесу напротив и в груди застрянет маленький свинцовый кусочек. И какая же будет боль.

Лева добрался-таки до середины дороги и положил на нее карабин-гранатомет. Руки вверх, как тянуло, он не поднял. Еще неверно поймут. Он не сдается, он предлагает немецко-финскую дружбу. Он опустил руки по швам.

— Freudschaft, Hitler, Mannerheim[36].

Он стоял неподвижный, но живой. Никто не стрелял. Но никто и не спешил навстречу. Чего ж ты боишься, разозлился Лева. Перед тобой невысокий, не богатырской ширины немец, еще и в очках.

Какой же я шлимазл, вдруг запоздало спохватился Лева. Надо было по-английски заговорить! Англичане же собирались посылать в Финляндию войска, он бы и подумал, что уже прислали…

Зашевелился сугроб возле дороги. Поднялся. В белых руках белое оружие. Очертаниями оружие более всего походило на их «Суоми». Почему белое? Ах да, Ильинскому же тоже обматывали винтовку бинтом. Лева видел, что его держат под прицелом. Но, странно, страх уходил. Наверное, оттого, что финн тоже показал себя. И даже тоже выбирается на дорогу. Осторожно выбирается, чтобы не пропустить ни малейшего движения незнакомца. А Лева уже дольше не мог терпеть. Щеки промерзли насквозь и взвывали тупой болью омертвения. Пуля так пуля. Сержант Коган поднес руки в вязаных рукавицах к лицу и принялся тереть шерстью о кожу. Вместе со щеками пришли в движение, заскакали, задеваемые пальцами, на переносице очки. И наконец слетели на дорогу. Когда Коган поднял их, то увидел, что финн уже находится прямо перед ним.

— Guten Tag, Kamerad! — приветствовал финна сержант госбезопасности, отрывая руки от лица. — Das Dokument. Lese mal.[37]

Лева медленно достал из кармана маскировочной кутрки предусмотрительно переложенную в нее за деревом инструкцию по эксплуатации баллонов с ипритом. Ту, что он вчера переводил командиру. Она была отпечатана на добротной, плотной бумаге, а ее заглавный лист украшал имперский орел со свастикой в кружочке. Рисунков, изображающих баллоны — хоть в чем-то фашисты молодцы — инструкция не содержала, все объяснялось на словах. Орел и свастика должны внушить доверие.

Дальнейшие свои действия Лева, сидя за деревом, представлял так: дождаться, когда финн повернется спиной, выхватить нож из-под куртки и всадить в спину. Подло, конечно, в романах и кинематографе благородные герои так не поступают, но война есть война.

Финн взял протянутый документ, вгляделся в него, потом перевел взгляд на Леву, словно сверял его личность. Трудно было понять, какие эмоций отражаются на лице врага, потому что и лица видно не было. Его скрывал вязаный подшлемник, обмотанный марлей, открыты только глаза.

— Ich bin aus Gestapo[38], — счел нужным уточнить сержант госбезопасности.

Что ж он молчит, забеспокоился Лева, о чем задумался. Не должен же он думать о том, что у немца из фашистской Германии не может быть еврейский тип лица, откуда простому финну могут быть известны такие тонкости?

Финн вернул Леве инструкцию по эксплуатации баллонов и сказал, указав на себя пальцем:

— Миня олен Айно Лейнонен. Олен теялля юксин, олен вартия, миня ен тиедя, митя тапахтуу…[39]

8

Палец входил в широкое кольцо, рвал его в сторону от изделия, хотя достаточно было просто потянуть. Вытащенный, как заноза, предохранительный шплинт уже не удерживал спусковой рычаг запала. Рычаг удерживали пальцы, прижимая к корпусу изделия. Пальцы вместе с рукой описывали в воздухе полукруг, взмывали вверх и разжимались.

Выпущенное на волю изделие американского производства, обозначающееся как М-16, медленно поворачивалось в полете над снежным полем. А в корпусе цилиндра зарождалась, развивалась и стремительно неслась к концу короткая внутренняя жизнь: боевая пружина запала провернула на оси ударник, произошел накол и воспламенился верхний капсюль и замедлитель. Граната как раз проходила верхнюю точку своего полета, сравнявшись с высотой домов, к которым продвигались люди, бросившие ее. Замедлителю хватило двух секунд, чтобы прогореть, и воспламенилась шашка. Ее горение плавило крышку, отделяющую шашку от дымового состава. До кончины изделия оставалось совсем немного. Американская придумка сближалась со снежным покровом, давно не освежавшимся снегопадами, и потому он был не пушисто бел, а покрыт ямами, ямками, следами от лыж, ног, тел, черными крапинками копоти, кусками окровавленных тряпок и стреляными гильзами. Не было на этом поле только звериных следов. Звери давно обходили это место, с тех пор как люди начали на нем свою охоту друг на друга.

Ручная дымовая американская М-16 упала в карельский снег, выдавив в нем лунку. Вспыхнул дымовой состав, пошла возгонка красителей, от корпуса цилиндра отлетели под давлением изнутри восемнадцать полосок клейкой ленты, и из восемнадцати дырочек повалил дым. Дымовой гриб вырастал из лунки, оплавляя и расширяя ее, превращался в облако фиолетового цвета. Фиолетовые клубы добавились к красным, желтым, бело-серым и оранжевым клубам, образовавшим стены полевого коридора, по которому продвигалось трое лыжников.

— Цирк какой-то, парк культуры и отдыха, — ворчал старшина, вырывая на бегу очередное кольцо гранаты, на корпусе которой было выведено «blue smoke».

Старшина бежал первым. Потому что именно у него в дуло винтовки, висящей по-уставному и по-походному через плечо, была вставлена ветка, а на ней развивался прямоугольный отрез красной материи. Вернее, бардовой. На флажок пошла найденная в сарае старого хуторянина замызганная тряпка, которую пришлось отстирывать. И благодаря ему или благодаря тому, что всего трое лыжников, в открытую, по прямой бежавших к окруженной деревне, не должны казаться врагами, но свои в своих не стреляли. Да и дымовая завеса из затейливых цветовых сочетаний, скрывавшая лыжников от выстрелов из леса, но не от выстрелов из деревни, говорит о том же — не спешите в нас стрелять.

— Свои! Ребята! Советские! — не останавливаясь, закричал старшина Зотов, когда до стоящего боком, мертвого, присыпанного снегом танка, оставалось шагов тридцать. — К вам!

Трое лыжников обогнули вросшую в снег машину. Из окопа, вырытого сразу за танком, поднялся человек в противогазе.

9

Лева шел по лыжне первым, ничего не мог сделать и старательно искал выход. Пропустить финна вперед? Он непременно заподозрит неладное и спину свою не подставит. Незаметно вытащить нож? А как его вытащишь незаметно, когда надо палку из одной руки переложить в другую, запустить руку под куртку. А потом потребуется развернуться вместе с лыжами и сойтись. А как сойдешься на этих лыжах! Огреть прикладом карабина? И снова — незаметно удар не подготовишь. Надо стянуть оружие с плеча, размахнуться. И сблизиться опять же. И недостаточно в нем, Леве, силы, чтобы одним ударом решить вопрос. Может, выстрелить гранатой? А самому отпрыгнуть за деревья? Лева размышлял над вариантами и шел по лыжне первым.

Разрывы и стрельба в лесу прекратились. Газа тоже не чувствовалось. Газ донесло до того места на дороге, где они с этим человеком без лица долго кричали и размахивали руками, но в разреженном состоянии. Он вызвал лишь кашель и слабую резь в глазах. Лева принялся с жаром объяснять, главным образом, с помощью жестов, что их немецкий отряд посчитал, что в лесу одни русские, вот и перестарались, дескать. Лева показывал противогаз, водил пальцем под словом «Detschland». А потом финн поверил, согласился и пошел за Левой к их, то есть немецкому, отряду.

А если они напорются на его, финна, товарищей, подумалось Леве сейчас, на лесной лыжне? Ответом на его невысказанный вопрос стал крик на чистом русском языке:

— Лева, это ты, что ли?

Оба — и сержант Коган, и финский стрелок — оглянулись на крик.

— А это что за хмырь с тобой? — Сверху, оттолкнувшись палками, к ним заскользил по склону капитан Хромов.

Хромов узнал Леву по фигуре и по карабину с набалдашником, по манере передвигаться на лыжах, на которую успел насмотреться за последние дни. С узнаванием в условиях снежной войны дело обстояло непросто. Все в одинаковой маскировке без знаков отличия, да еще и оружие одинаковое. Но Леву-то трудно было как раз не опознать, даже со спины.

Сержант Коган увидел Хромова. И увидел, как поднимается ствол «Суоми» в руках финского стрелка. Лева прыжком развернул лыжи, толкнулся палками, выдернул их тут же из снега, вскидывая, и остриями лыжных палок, похожими на копейные острия, ударил в обмотанный белой марлей пистолет-пулемет. Отклоненная очередь прошла над плечом затормозившего разворотом капитана Хромова и ушла вбок, отряхивая с еловых и сосновых ветвей снежные шапки. Левины лыжи наехали на лыжи финна, а Левины руки, с которых свисали продетые в кожаные петли палки, в кожух «Суоми». В кожух, обмотанный марлей, в которой были проделаны продольные отверстия. Финн, зарычав под подшлемником, рванул пистолет-пулемет в сторону, пытаясь освободить его от чужих рук, и это ему удалось.

Когда ствол выскользнул из перчаток, Лева (не продумывая свои действия, ни о чем не думая вообще, неизвестно по каким причинам так поступая, каким рефлексам подчиняясь) обхватил финна за пояс, словно собирался провести бросок через бедро по правилам французской борьбы, и увлек противника за собой вниз по снежному склону. Увлек под очередь из «Суоми», под очередь, вспоровшую сначала небеса, потом продырявившую хвою и стволы и захлебнувшуюся в снегу.

Хромов, не пытаясь пока состыковывать события в логический ряд, понесся вниз к слившимся в клубок и утонувшим в сугробе телам. Разбрасывая лыжи, как коньки на льду, в разные стороны, Хромов вытянул кисти из петель, отбросил палки, рванул — полетели пуговицы — маскировочную куртку и выдернул из-под нее финский нож. Возле барахтающихся в снегу людей капитан госбезопасности упал на колени, сгреб ладонью белую ткань чьей-то куртки и занес финку. Но чья спина сейчас наверху он не понял — головы борющихся ушли под снег. Хромов перевел взгляд на ноги. И увидел задравшуюся штанину, обнажившую валенок. Эту ногу обвивала другая, оканчивавшаяся лыжным ботинком. Здесь сомневаться не приходилось. Хромов всадил лезвие в голень человека в ботинках.

Вой — и из поднятой боровшимися пурги поднимается, протягивая руку к ране, человек в закрывающем лицо подшлемнике. Хромов, выдернув нож, снова всаживает его, уже в бедро. И снова вытаскивает. И убирает в ножны.

— Лева, выбирайся оттуда! Живее! — Хромов скинул винтовку, передернул затвор.

Сержант Коган просто откатывается по снегу на метр в сторону и лежит на спине, носы его лыж торчат из сугробов. А финн, управившись с первым шоком, услышав лязг затвора и увидев винтовку, шарит в снегу в поисках «Суоми».

— Не надо, товарищ капитан! — кричит Лева, — В плен… — он пытается опереться и подняться, не получается. — В плен возьмем. Зачем?!

— Война, товарищ сержант, — говорит Хромов и вдавливает спусковой крючок…

10

Выведенные из окружения, исхудавшие, обросшие, обмороженные красноармейцы сидели кто на поленьях, заготовленных для костра, кто на тряпках, брошенных на землю, кто прямо на снегу. В их лицах счастье боролось с неверием. В лицах девятнадцати выживших, девятнадцати из трехсот сорока семи бойцов 76 танкового батальона. Пятнадцать вышли сами, четверых вынесли. Над деревьями, если взглянуть в сторону пройденного поля, можно было заметить цветные клочья второй дымовой завесы, под прикрытием которой выходили из деревни.

Старшина ломал шоколад, обходил по кругу бывший лагерь финнов и раздавал танкистам, приговаривая:

— Потом все будет, скоро будет. Пока нельзя много. Потерпите.

Трупы финнов отнесли за ближайшие кусты.

— Товарищ Иванов! Товарищ Якуба! — позвал командир. Капитан Шепелев бросил на снег просмотренную карту. Она, найденная в вещах убитого финна, одетого в полярную куртку, ничем не отличалась от той финской карты, что была уже у Шепелева. Сестра-близнец. А вот блокнот, обнаруженный у того же человека в полярной куртке, очень капитана заинтересовал. Как и еще один предмет.

Иванов стоял уже перед Шепелевым, подходил и отделенный командир Якуба, старший по званию среди оставшихся в живых бойцов батальона.

— Товарищ Иванов, — сказал капитан, — вы отведете батальон на хутор той же дорогой, как шли сюда. Останетесь с батальоном. Товарищ Якуба, пробудите на хуторе, сколько потребуется, чтобы восстановить силы. Потом выходите к нашим. Вам бы, конечно, сейчас нужнее в тыл, но до линии фронта гораздо ближе. Решение, куда идти, оставляю за вами. Вот держите, финская карта. Пользуйтесь ею, она точнее. Товарищ Иванов, вы знаете, где лежат санки с баллонами. Возьмите кого-нибудь из батальона и привезите их сюда. Пригодятся для раненых. Товарищ Якуба, готовьте бойцов к походу. У меня все.

— Есть, — одновременно ответили красноармеец и отделенный командир. Но по-разному. В голосе Иванова слышалось огорчение. Его отделяют от отряда. И ничего не поделаешь. Просить, уговаривать бессмысленно. Кругом, и марш выполнять приказ. Обидно, что выбор пал на него. Почему?

— Ты погляди, капитан, — подошел Хромов, держа ладони сложенными горстью, — В палатке нашел. Истреблять буду гадов нещадно. Никакого снисхождения.

В его ладонях, на черной перчаточной коже переплетались лучи эмалевых красноармейских звезд, снятых с ушанок и буденовок.

— Для отчетности собирали, сволочи, — Хромов высыпал звезды на снег.

— Что-то ребята не возвращаются, — поделился своим волнением Шепелев. — Должны бы уж…

11

Попов и Жох уже были в финском лагере. Выходивших из окружения именно они встретили на окраине леса. В лагере Попов отдал командиру винтовочную гильзу со сплющенными краями дульца. Чья фамилия, имя, отчество, год и место рождения указаны в листке, вложенном в нее, узнавать, извлекая листок, не потребовалось.

— Ильинский, — сказал красноармеец Попов. — Взорвал себя и двух финнов. Я его в снегу закопал. Там прямо.

Попов помолчал, а потом продолжил, вздохнув и отвернув большую голову:

— Двадцать их. Которые на меня вышли. Тыркались, как слепые котята. Это по причине газа. Жалко их было. Знаю, что меня не пожалели бы, а вот…

Он опять вздохнул и потер пятерней картофельный нос.

— Товарищ Попов, надо сходить на позицию Чекунова. Если что, похороните там же. По-зимнему.

12

Вместе с Поповым командир послал Жоха. И не то чтобы они очень задерживались, и выстрелов никаких и ниоткуда слышно не было, но, видимо, причина его преждевременного волнения — общая тревога, которую испытывал капитан. Сколько финнов осталось после боя, где они, не попытаются ли организовать засаду? Чтобы избежать нежелательной встречи, надо было как можно быстрее выбираться отсюда.

— Посмотрите, Хромов, — капитан вытащил из кармана предмет, изъятый у того же человека в полярной куртке, который, надо полагать, и командовал финской отрядом. — Что это, по-вашему, может быть?

Хромов взял в руки то, что более всего походило на ключ. С длинным и толстым стержнем, начинающимся кольцом и оканчивающимся замысловатого рисунка зубцами, которые торчали на обе стороны. Сразу представлялся воображению и замок, что был бы под стать такому ключу — амбарный, с могучей дужкой, сохраненный заботливым отношением со времен шведских баронов, правившими этой страной, пока царь Петр не присоединил Финляндию к России, отсоединив от Швеции.

— Ключ, чего еще, — повертев и осмотрев со всех сторон, Хромов вернул предмет командиру. — По-моему, ты выбрал не очень удачное место, чтобы ломать голову над ерундой.

— Мы — сотрудники госбезопасности, не правда ли? Значит, обязаны ломать голову над тем, что обнаруживаем у врага.

Хромов кивнул, улыбнувшись, мол, на это возразить нечего.

— Вот скажи, — Шепелев постучал пальцем по металлу ключа, — что он собирался открывать этим ключом в лесу? Но, заметь, таскал его на цепочке, боясь потерять.

— Что-нибудь фамильное. Вроде талисмана.

— Допустим. Тогда, — капитан провел пальцем по зубцам, — как объяснить свежие царапины с обеих сторон, как не тем, что им что-то отпирали.

Капитан Хромов пожал плечами.

— Ну, какой-нибудь очередной склад в лесу. Думаешь найти?

— Зацепок никаких. Карта чистая, без пометок. А человека, от которого мы могли что-то узнать, хотя бы с помощью жестов и рисунков, ты расстрелял.

— Это был враг, Шепелев, — лицо Хромова вмиг посуровело, заиграли желваки. — И он сопротивлялся.

— Кстати, по поводу этого человека, — спокойно продолжал капитан. — Тебя не смутило, что он как-то легко поддался на детскую уловку Левы?

— Ты думаешь, Лева соврал и… — Хромов, прежде чем продолжить, повернул голову в ту сторону, где старшина Зотов и сержант Коган сейчас набивали трофейными 9-милиметровыми патронами магазины и диски пистолетов-пулеметов «Суоми».

— Да нет, — поморщился капитан. — При чем тут Лева, он молодец как раз. Я говорю о том, кто купился на Левкину игру. Если отбросить тот вариант, что ему попался не самый глупый, не самый доверчивый финн, что остается? Что поверить в Левкину лабуду, он мог только в одном случае — если в этих местах действительно действуют немцы в составе «шюцкоровских» отрядов. Или даже отдельная германская группа. И финн об этом знал. Его предупреждали об этом, или он сталкивался здесь с немцами уже во время войны. Поэтому не особенно удивился и быстро поверил. И еще немецкое оружие в большом количестве. В том числе и такое, о каком мы до этого не слышали. Я понимаю, что оно могло попасть сюда как угодно, но что если попало самым простым способом — из рук в руки.

— По-моему, ты сочиняешь, капитан, — Хромов хлопнул командира по плечу. — И потом… Ты хочешь ползать по лесам в поисках немцев вместо того, чтобы наконец выполнить приказ, — он ткнул Шепелеву в область сердца, она же область нагрудного кармана гимнастерки, — прибыть в расположение и распоряжение.

— Я вам объясню, товарищ капитан, что вы и без меня должны понимать, — Шепелев отстранил руку Хромова от груди и перешел на командирский тон, показывая тем, что последующие фамильярности будут пресекаться. — Думать надо на каждом шагу и над каждым шагом. Смотреть по сторонам и думать. Все вместе. Чтобы не совершать необязательных, поспешных и легкомысленных поступков. И чтобы не пропустить того, что мы просто не имеем права пропустить. На любую, как вы говорили, ерунду надо обращать внимание. Тогда не прошляпим и что-то серьезное.

Шепелев уже расхотел говорить с Хромовым о найденных в блокноте странных рисунках. Не получится беседы. Хромов надулся на командирские интонации (с которыми я, может, переборщил, подумал Шепелев) и толкового обсуждения не выйдет. Потом как-нибудь.

— Я вовсе не собираюсь ползать по лесам в поисках, мы пойдем по прямой в расположение и распоряжение, но…

— Эй! — послышался сильный голос. — Эй, это мы, мы! — кричал еще не видимый за деревьями Жох.

Жох и Попов принесли еще одну гильзу со сплющенным дульцем. С фамилией «Чекунов» на листке внутри нее. Третья латунная гильза упала во внутренний карман командирской гимнастерки, тихонько звякнув о корпуса двух предыдущих…

— Ох, как мне это надоело! Кукушку из меня сделать хотите, да?

— Не ворчи, парень, надо так надо. Что поделаешь, если ты самый ловкий, понимаешь.

— Не льсти, старшина, не девка, чай.

Жоха подсадили, он уцепился за нижнюю ветку, подтянулся, упираясь ногами в ствол, получил сверху порцию снежного дождя и взял первый рубеж могучей, вековой сосны. Стоя на первой, толщиной с ногу человека, ветви, отряхнул себя, удерживаясь одной рукой за верхнюю ветку, и продолжил восхождение.

— А и нету их, выдумки это все насчет «кукушек», — сказал старшина, следя за уверенно карабкающимся к верхушке бойцом.

— Ты про финских снайперов говоришь? — уточнил капитан Хромов, пользуясь остановкой и закуривая.

— О них. Выдумки.

— Так значит наши газеты врут? — спросил Хромов, внимательно сквозь дым наблюдая за старшиной.

Старшина не учуял в вопросе какого-то подвоха, спокойно разъяснил насчет газет:

— Не то чтобы совсем врут, а введены в заблуждение. Да если даже просто хорошенько покумекать и то станет ясно, что не будут сидеть снайперы на деревьях, — Зотов оторвал взгляд от Жоха, повернулся к Хромову и к стоящим вокруг остальным бойцам отряда. — Во-первых, холодно. Куда как лучше в снежной норе, не продувает, снег тебе вроде одеяла. Во-вторых, бабахнешь ты разок с дерева и тем, значит, выдаешь себя, надо уходить. А пока уходишь, то есть сползаешь в ста фуфайках с сучка на сучок, тебя запросто могут двести раз подстрелить. В-третьих, любое пустяковое попадание, даже царапина и ты спелой грушей падаешь с дерева, ломая себе все что получится, оружие летит в сугроб.

Заговорив о падениях с дерева, старшина оглянулся на сосну. Но с Жохом пока обстояло благополучно. Он подбирался к середине великанской сосны. Удостоверившись, что все проходит путем, старшина достал портсигар.

— Так я не услышал ответ, наши газеты, по-твоему, врут, сознательно вводя в заблуждение? — повторил Хромов уже тоном стальной требовательности.

Старшина извлек папиросу, хлопнул крышкой портсигара, покачал головой, дескать, ну, что тебе неймется. Потом снова заговорил:

— Что я не знаю, можно подумать, откуда пошла эта сказка! Знаю, конечно. Разведчики рассказывали. От них, кстати, и пошло. А было так, — в голосе старшины зазвучали былинные интонации, и папиросу он разминал неторопливо, будто гусли настраивал. — Еще в начале войны приехал на передовую спецкор газеты «На страже Родины», их там много всяких перебывало. Ну, и давай пытать разведчиков, чего и как. Те честно отвечают, так, мол, и так, но чувствуют, огорчен военкор, чего-то другого ему хочется, поразукрасистей. Ну, и один балагур разыграл его. Выдумал с ходу тут же о «кукушках». Дескать, сидят, подлые, в лесу, проходу от них нет. Потом товарищам он объяснил, как ему в голову пришли эти птахи. Военкор ему воробья напомнил, маленький, прыгает вокруг и чирикает без умолку. Ну, воробьем же снайпера не назовешь. Короче, корреспонденту понравилось. Написал о «кукушках», да так живо у него получилось, что в других газетах подхватили. Вот и понеслось.

Командир увидел по изменениям в лице, что Хромов заводится и, зная его въедливость, которой края может не быть, разговор пресек:

— Так, тихо. Хватит байки травить. Он забрался, вспугнете еще.

Все подняли головы. До верхушки Жох, разумеется, не долез, но подобрался к ней. Обвив ствол ногами и обхватив рукой, он поднял к глазам бинокль, висевший на груди.

Осмотром местности или — как считал кое-кто в отряде, но молчал — ерундой, они занимались вот уже сутки. Позади остались десятки километров по снежной целине. Позади остались обеды, завтраки и ужины, разогревавшиеся на сухом спирте (его нашли в финской палатке) и мало отличающиеся друг от друга. Тушенка, шоколад, галеты. Позади — ночевка в пещере, вырытой в глубоком снегу. Ночевка в хвое снизу и сверху, ночевка, оказавшаяся действительно возможной и не такой уж страшной несмотря на по-прежнему зверский мороз, норовивший вползти в узкий пещерный лаз. Позади — десятки квадратных километров, осмотренных в бинокль командира с высоток, а также вот, как Жох сейчас, с деревьев. Пока безрезультатно.

Командир передумал идти к своим по прямой. Взял и передумал. И обрадовал отряд известием, что их путь удлиняется на сутки-полутора, ну и в километрах тоже ничего получится. Приказал, возражений и обсуждений не принимая, и они пошли. Свое решение он, правда, объяснил. Дескать, у него имеются обоснованные подозрения, что где-то поблизости скрыт еще один финский склад вооружений и боеприпасов. Вот его и надо попробовать обнаружить. Впрочем, командир мог и вообще ничего не объяснять — приказал и баста, выполняйте.

О том, что командир ищет мифических немцев, знал один Хромов. Никаких преимуществ это знание не давало. Да и немцев никаких нет, был уверен Хромов, одно только командирское самодурство.

Их маршрут командир проложил по самым высоким местам, благо на карте все высотки были отмечены. Сверху оглядывали снега и леса, искали присутствие в этом краю человека. Пока впустую. Похоже, они забрались в места, где даже финские партизаны не появлялись. А собственно, что делать финским партизанам там, где нет войск противника?

Сверху послышался свист. Потом Жох что-то прокричал.

— Кажется, видит чего-то, — старшина бросил на снег недокуренную папиросу. — Не разберу слов.

А вор уже спускался с верхотуры.

— Не спешил бы, а то убьется, как твоя «кукушка», — сказал капитан Шепелев, вставая рядом со старшиной.

Но Жох спешил в меру и не убился.

— Есть улов, — верхолаз спрыгнул, много не добравшись до нижних ветвей, и ушел в сугроб по самые «эти самые».

Его вытащили оттуда всем отрядом.

— Я оттуда орал «земля», — усмехаясь, Жох показал на сосну.

— Докладывайте! — Хромова разозлило наглое поведение рядового.

— Докладываю, — Жох сел на корточки, прислонившись к стволу. — Мною засечено озеро. Километров пять отсюда, а то и семь.

Финский снайпер

Командир уже развернул карту и, найдя на снегу хвоинку, водил ею по рисунку местности.

— Докладываю, что на льду разглядел следы от лыж, тянущиеся метров на сто от берега. По ним же топали и обратно, если, конечно, не взлетели на воздух. Но это не все. Там на озере, где они закончили ледовый поход, наделаны лунки. Причем в большом количестве.

— Лунки? — переспросил Шепелев.

— Они. Оптика хорошая, обмануть не должна. Лунки, лунки. В которых рыбу ловят.

— Так это что, рыбаки?! — у Хромова получилось очень громко, смотрел он при этом исключительно на командира. — У белофиннов плохо с продовольствием и они ловят рыбу?!

— Скорее, это еще одни забытые хуторяне, как тот старичок, — вместо командира позволил себе ответить старшина. — Много лунок, говоришь?

— Много. Но в одном месте. Значит, как это выглядит сверху. Кусок льда где-то метр на метр, очищенный от снега, и во льду проделано отверстие. И таких квадратов десятка два на том пятачке, по которому топтались эти фраера.

— Могли бы подсчитать точно, красноармеец. Вас посылали не развлекаться, а выполнять задание. Значит, — отсчитав, Хромов отвернулся от отрядного верхолаза и обращался сейчас к командиру, — что получается? Не хуторяне. Зачем им столько лунок? И тогда что? Тогда, получается, белофинны отрядом выходили добывать рыбу. Выходили наверняка ночью.

— Проще зверя завалить. Лосей тут много ходит. Сколько ихних, лосиных, лежанок находили, — сказал Попов, стоявший поодаль от разговаривающих.

— А, может, это наши рыбу ловили? Разведчики, у которых закончилась еда, — высказал еще одно предположение Хромов.

Командир принялся складывать карту.

— Если это окажутся рыбаки, я буду крайне, невиданно удивлен, а вам разрешу три минуты смеяться надо мной, над своим командиром. А думаю я, что рыба тут ни при чем. Что такое озеро, кроме льда и рыбы? Ровная площадка. Удобная посадочная площадка для самолетов. Тогда легко объяснить происхождение лунок. В них уже заложены или будут заложены осветительные шашки, которыми в надлежащее время обозначат место посадки.

«Шепелев свихнулся на своих немцах и не успокоится пока вконец нас с ними не замудохает», — подумал Хромов. Он давно знал капитана Шепелева и его особинку — предполагать худшее из возможного и упрямо держаться за худшее, пока его версия окончательно не завалится. Ну да, иногда выгорает. Но когда-то он должен оказаться в дураках со своим меднолобым упрямством.

— Допускаю, что это может быть наш самолет. Но сильно в этом сомневаюсь, — продолжал командир. — Поэтому приказ по отряду будет такой. Выдвигаемся к озеру, занимаем позицию и ведем наблюдение. Но действуем очень и очень аккуратно. Я думаю, за окрестностями следят и внимательно. Товарищ Попов, вы говорили, к вечеру повалит снег?

То, что сейчас сыпалось сверху, язык не поворачивался назвать снегом. Какие-то редкие, жалкие крохи, по крупинке сбрасываемые с туч. Но небо заволокло, а температура градусов на пять повысилась, что делало снегопад вполне вероятным.

— К этому идет, — отозвался Попов.

— Тогда сегодня нам, вполне допускаю, не придется дождаться самолета. Но ждать мы будем…

2

Предсказывавшийся Поповым снегопад все не начинался. Правда, выпадение крупы усилилось — там, где раньше ложилась одна снеговая крошка, теперь пристраивались две. Отряд капитана Шепелева укрывался от мороза в очередной своей норе.

— Одичаем, век воли не видать, — буркнул Жох.

— Кто неволит, сиди на улице, — ответил ему старшина в темноте, более плотной, чем наружная, вечерняя. А сегодняшний вечер пришел пасмурным, безлунным. В лесу так вообще не было видно ни зги, а в норе и того меньше. Темень мрачными пальцами лепила под себя и настроение людей, жмущихся друг к другу.

— Пойду полюбуюсь, — расталкивая бойцов, стал пробираться к выходу из норы командир.

Любование занимало в этот вечер минут пять: две выбраться наверх из впадины, в которой они сейчас зимовали, на озерный берег, бросить взгляд окрест, убедиться, что мрак не нарушаем ничем, вслушаться в лесное беззвучие и вернуться назад.

3

К берегу они решились выйти лишь с наступлением темноты, а до этого сложным обходным зигзагом подбирались к озеру — так, что следи кто за лесом, не смог бы обнаружить их самих и следов от их лыж.

— Не прилетит, облачность большая, — угрюмо выговорил старшина, когда командир закрепил на сапогах крепления и заскрипел снегом, взбираясь по склону. Хромов не стал произносить вслух, что вертелось на языке. А там не вертелось в адрес командира и его самолетов, садящихся посреди леса, ничего приятного.

А вот сержант Коган верил в командира. Потому что товарищ капитан не тот человек, чтобы попусту гонять их по лесам. А еще Лева удивлялся сам себе, тому, как быстро он освоился со стужей. В городе он мерз, протоптавшись чуть дольше следуемого на остановке, а сейчас греется разве в этих снежных норах и ничего. Ни кашля, ни температуры. Да и не один он, и другие, он видит, стали меньше зябко ежиться или дрожать, меньше растирать щеки и уши, греть руки за пазухой. Значит, человек и сам не подозревает, к чему он только не может привыкнуть? Или дело в том, что мороз несколько спал? Или… И Левины мысли всецело переключились на отношение между человеком и морозом.

Каково было бы удивление Хромова, если бы он узнал, что капитан Шепелев думает сейчас не о том, ошибся он или нет, а о том, что делать, когда самолет сядет на лед. Если самолет будет производить высадку, размышлял командир, то атаковать немедленно нет никакой необходимости, а если он заявится, чтобы забрать кого-то отсюда, то тогда надо давать бой. До утоптанной площадки на льду, замеченной Жохом, от них сейчас метров пятьсот. Но самолет же прокатится дальше и должен еще больше приблизиться к их позиции. Метров на двести можно рассчитывать. А это уже очень даже неплохая дистанция. У них есть гранатомет, пулемет. Есть бронебойные пули, нет, правда, трассирующих. Командир подбирался к пригорку, с которого открывался вид на озеро. Красивый вид, должно быть. В дневное время. А сейчас, если его и украсит что, так это будут зажженные сигнальные шашки…

— Летит, чтоб мне пропасть, — не уверенно прошептал старшина, а потом вдруг умудрился закричать шепотом. — Взаправду летит, братцы! — и шумно завозился, устремившись наружу.

Другие бойцы, из которых никто ничего не слышал, взбаламученные старшиной, тоже задвигались, и на выходе из тесной норы образовался затор.

Командир услышал гул чуть позже старшины. Но гораздо раньше прочих увидел вспыхнувший вдали ало-желтый цветок. Один, потом сразу еще два. Пламя костров мгновенно взметнулось высоко и широко разбросало огненные щупальца. Видимо, в заранее сложенные дрова не жалея плеснули бензина и продолжали подливать. Костры образовывали вершины треугольника, со сторонами в полсотни метров. Иногда на фоне пламени появлялись фигуры. Черные силуэты неизвестных.

Но ведь горели не сигнальные шашки, а костры, и не на льду, а на берегу. И это обстоятельство озадачило капитана Шепелева. Что же в таком случае означают лунки, для чего они? Первое, на скорую руку объяснение — передумали сажать на лед, решили сажать на берег. Но на берегу площадка короткая и бугристая…

До капитана донесся лыжный скрип и пыхтенье. Как они, черти, догадались, что у нас наконец настали перемены? И вот именно в этот момент капитан услышал самолет.

Шесть человек залегли на снегу за пригорком, готовя к бою оружие.

— Извини, капитан, не верил, не верил, — зашептал рядом с Шепелевым Хромов. — Может, наш летает?

— Разберемся, — отговорился Шепелев.

— Какое наш! — услышал Хромовское предположение и старшина, залегший справа от командира. — Оттоль примчался, с финского краю.

Гул ревущей в небесах машины делался все громче.

— Ты мне скажи, Хромов, зачем они лунок понаделали?

— А вдруг, правда, рыбу ловили?

А рев стремительно надвигался на них, хотелось вжаться в землю, утопить лицо в снегу. Самолет пролетел над головами, унесся, заходя на новый круг.

— Не, садиться он все равно на озеро должен, — повторил мысли командира старшина. — Берег тут не приспособлен.

Но очень скоро выяснилось, что машина вовсе не собирается садиться.

Несколько минут лежавшие над озером люди молчали. Потом молчание было нарушено:

— Улетел?

— Да не может быть!

— Смотрите! Вверх смотрите!

— Сброс…

Да, это был сброс. Белый парашютный купол на сиренево-черном небе глаза нашарили без труда и следили за его сближением с землей. Он опускался быстро. Слишком быстро, если на его стропах висит человек. И тот сгусток тьмы, который можно рассмотреть под куполом, явно превосходит человеческие очертания. С самолета выкинули груз.

— Попал, собака, — Хромов отметил возгласом приземление груза в треугольник.

И тут впервые они услышали голоса. Вернее, отголоски, перелетевшие через озеро. Разобрать, на каком языке перекрикиваются неизвестные, было невозможно.

— Ну, что делаем, командир? — спросил Хромов.

4

Через час повалил напророченный Поповым снег. Густыми хлопьями, словно вытряхивали из гигантской пачки геркулес. Сыпало от души. Там наверху, похоже, назревал, набухал снежный чирей, и вот его наконец-то прорвало. Если и до того — спасибо завернутой в тучи ночке — ни шиша не было видно, то теперь и самого себя найдешь только на ощупь.

А за прошедший час, еще до снега, выяснилось-таки предназначение чертовых лунок на озере. И легче от того знания Шепелеву и бойцам его отряда не стало.

Неизвестные взорвали озеро. Подорвали заложенную в лунки и взрывчатку, и на поверхности водоема образовалась прорубь, размеров ровно таких, какими их прорубают на Неве любители зимнего плавания. Почему-то сейчас никто уж больше в тайном рыболовстве неизвестных не подозревал. Но что происходит на их глазах этой ночью в безлюдных карельских местах, вдали от боев и поселений, для чего неизвестным понадобилось ломать лед, что сбросил самолет — ответов не находилось.

Потом повалил снег, и командир повел отряд, как легендарный Щорс в известной песне, по берегу. Шли не просто медленно, а со скоростью улитки. Одно ничего — деревья береговой кромки служили путевыми указателями. За ними открывался озерный простор, и они держались этой ощущаемой границы, что должна подвести их к месту, где происходит не пойми что.

Старшина наказал обязательно касаться носками лыж концов лыж впереди идущих, пусть наезжать, пусть мешать двигаться. Но это заменит веревку, которой при такой погоде неплохо бы связываться, чтобы не растерять друг друга.

Двигаясь за крайними береговыми деревьями, они пытались что-нибудь высмотреть за снежной завесой, которая работала лучше американской дымовой, разноцветной. Костры погасли, в них пропала надобность. Но зажглись — снег позволил разглядеть их мерцание — огни фонарей. Они выдавали месторасположение незнакомцев, о чем они, впрочем, не догадывались. Как красноармейцы, в свою очередь, не догадывались, с кем имеют дело.

Они остановились на краю поляны, на которой недавно горели ориентировочные костры и где сейчас передвигались огни фонарей. Огни продвигались к озеру, но тоже отчего-то медленно. Удалось расслышать повторяющиеся звяки. А потом неизвестные громко обменялись фразами.

И, стоя за крайними деревьями активно используемой поляны, красноармейцы наконец поняли, кто перед ними. Даже без помощи Левы. Слишком узнаваемый язык.

«Или этот Шепелев очень умный, — подумал Хромов, — или он когда-то купил на базаре мешок с удачей». Мифические немцы действительно ползали по карельским лесам и сейчас находились прямо перед ними. «А может, так немецкие буржуи бесятся от жиру? Снуют по свету в поисках пикантных удовольствий. И все уже перепробовали кроме ловли рыбы в условиях войны», — эти предположения Хромов, конечно, удержал в себе. «И что же решит командир?»

Командир думал. И было над чем. Снежная завеса позволяла подобраться близко, очень близко. И открыть огонь. Смешно надеяться на то, что дружным залпом они уничтожат разом всех врагов. А дальше останется вести беспорядочную стрельбу в никуда, и их враг (сколько людей противостоит им неизвестно, даже хотя бы приблизительно) сможет точно также подобраться вплотную за этими непроницаемыми хлопьями. Противостояние перерастет в глупейшее и бессмысленное ползание до рассвета. И еще. Что сбросили с самолета? Что могут продырявить их выстрелы? А если емкость с отравляющим веществом? Одним из тех, над которыми гитлеровцы активно работают в секретных лабораториях. Или с биологическим оружием, слухи о котором тоже доходили. Или иное оружие, допустим, обладающее большой взрывной мощностью. Да, разумеется, оно должно быть в надежном корпусе. Но… Но опасность остается.

Неужели немцы надумали использовать советско-финскую войну как полигон для испытания своих новейших смертоносных разработок? Проверить в боевых условиях за чужой счет их поражающее воздействие? (Предположим, установить, как ведет себя их новое и особо ядовитое ОВ при низких температурах). А что их могло удержать, мы для них люди низшей расы, то есть те же подопытные собаки? Потом как хорошо: произойди что-нибудь — мы подумаем на финнов, финны на нас, а немцы совсем ни при чем.

Так, а прорубь? Тогда причем здесь прорубь? Уж не для того ли, чтобы заложить на советской территории вблизи города с огромнейшим населением и большим числом оборонных предприятий всесоюзного значения мину замедленного действия? Заложить, а активировать ее можно будет в любой момент, когда им вздумается, когда пожелается. Скажем, накануне войны. Но что же тогда это должно быть за оружие? Уж не то ли самое, невиданной разрушительной силы, о котором шепчутся, в которое не верят, потому что боятся поверить, что немцы могут создать его быстрее, чем мы. Оружие, основанное на разложении атома.

А, может быть, все гораздо проще. Немцы, да, готовятся к будущей войне с нами, разумеется, сразу по ее началу планируют развернуть широкую диверсионную деятельность, а сейчас закладывают контейнер, в котором будут дожидаться своего часа запасы взрывчатки, оружия и диверсионного оборудования… Или…

Или они пробили лед не для того, чтобы что-то сбросить в озеро, а для того, чтобы что-то из него достать. А самолет сбросил им оборудование для водолазных и подъемных работ. Немцы не сомневаются, что скоро эта территория отойдет Советскому Союзу. И если они могли не беспокоиться, когда нечто пребывало на финской земле, то теперь встревожились. Что же это может быть за нечто в лесном озере, в глухом краю? А уж не самолет ли, когда-то потерпевший аварию и рухнувший в водоем? На борту которого находилось еще одно нечто, которое никак, по мнению немцев, не должно оказаться в руках Советов.

Командир уже принял решение не атаковать сейчас и, вынужденный бездействовать, размышлял, строил версии, пытался что-то разглядеть за густыми хлопьями, продолжающими бурно валить и валить…

А потом все его выводы полетели к черту. Это случилось, когда снег умерил прыть и стали видны не только мутные круги фонарей, а и то, что вырывали их лучи у ночной мглы. Сани, большие, высокие, собранные из алюминиевых трубок. Немцы толкали их сзади и с боков. Один фонарь покачивался на передке саней, другой сзади. Иногда фонари зажигались в руках у ночных работничков, когда они останавливались и отдыхали, а поступали они так довольно часто. Но самым удивительным было то, что перевозилось ими на санях. В таком виде груз, который немцы пытались доставить на лед, с неба им опуститься точно не мог. Или контейнер развалился при посадке, или сани оказались уже необходимого, или что-то еще заставило их освободить содержимое от тары.

Командир услышал шепотки своих бойцов:

— Что это за дребедень?

— Дерьмо какое-то…

— Металлолом, — Шепелев разобрал голос Хромова.

— Может, это пионеры? — голос Жоха.

«Действительно, дерьмо и металлолом», — в уме согласился Шепелев. Света фонарей хватало, чтобы если не разглядеть в подробностях, то хотя бы распознать предмет. Предметы. Куски железа. Обломки самолета, его останки. Изуродованный, измятый фюзеляж. Решетчатая омертвелость скелета кабины. Удалось разглядеть покореженную лопасть винта, торчащую из груды этого лома. Поперек саней было положено крыло, вернее, то, что от него осталось. Фонарный свет падал на металлические листы, скрученные, как древние свитки, и давал возможность увидеть пробоины в корпусе. Металлолом, иначе не назовешь.

— Может, разбился тот самолет, что летал над нами? — это прошептал Лева.

— Тот улетел целехоньким, — отозвался старшина.

Здесь их человек восемь-десять, тем временем подсчитал командир, не больше. Сейчас немцы отдыхали, ходили вокруг саней, о чем-то переговаривались, кто-то курил. Ха! Похоже, они не отдыхают вовсе, они застряли. Элементарно увязли своими санками, рассчитанными на неглубокий снежный покров, в жутких наносах и навалах этой карельской зимы. Сани и шли у них до этого медленно, потому что поставлены на очень узкие полозья, которые продавливают под тяжестью груза сугробы, зарываясь в них по самое основание повозки. Верно, они себе представляли нашу зиму не такой, на какую напоролись.

Но зачем нужны в проруби (а куда же еще они толкают сани?) обломки самолета? Бессмыслица, несуразица, галиматья какая-то, свинячья петрушка. Однако ж это как-то должно объясняться!

И, кстати, дорога им эта гора бестолкового металла. Поэтому, надо думать, и решили не рисковать, лучше сказать, решили перестраховаться, и не сбрасывать груз прямо на лед, чтобы тот не проломился и груз, то есть эта рухлядь, не ушел под воду вместе с тарой и парашютом. Что-то похожее на отгадку происходящего зашевелилось на окраинах мыслей капитана Шепелева. Но мыслям, чтоб вспыхнуть фейерверком озарения, не хватало фактического материала.

— …Пока снегу нет, — командир услышал над ухом шепот Хромова, — жахнем дружно и им каюк.

Капитан помотал головой. Это «жахнем» пройдет только в том случае, если немцы, как по заказу, соберутся на лицевой к нам стороне саней, желательно при этом не будут слишком подвижны, дадут в себя прицелиться. По-другому сразу всех положить не получится. А открываешь огонь, немцы гасят фонари, все во мраке, начинается игра вслепую, где один оставшийся в живых проворный и меткий немец может перестрелять весь отряд. Когда густой снегопад перестал, близко к ним уже не подберешься. И самое разумное сейчас — выжидать. Лучше всего будет, если фашисты провозятся с санями на берегу до рассвета. Или бросят их и отправятся спать до утра. Но если же они торопятся и продолжат пыхтеть над санями, проталкивая их по миллиметру в минуту, и дотолкают их до льда, тогда мы и нападем. Заняв позицию на береговом возвышении, мы получим преимущество. Мы можем покончить с ними, забросав их сверху гранатами. Решено, с берега мы их и атакуем. Но дать им сбросить свой металлолом в озеро нельзя. Нельзя — потому что они очень уж этого желают, значит, неспроста желают. Надо захватить их богатство и поглядеть на него вблизи.

Они — те, кто прятался за деревьями на краю прибрежной поляны — без приказа пригнулись и прижались к стволам. Потому что от саней отделилась фигура и, неторопливо, несколько неуклюже переступая на лыжах по снегу, почти не помогая себе палками, направилась в их сторону. Им сначала показалось — прямо на них. И лишь когда человек в белом облачении с черными полосами поясного и оружейного ремней приблизился к лесу, они убедились, что он забирает от них вправо. Капитану удалось рассмотреть (тот высоко поднимал ноги), что немецкие лыжи толще и короче наших и финских, и еще то, что за поясной ремень у одинокого лыжника заткнут топор. Ах, вот в чем дело! Немцы сообразили, что сдохнешь, толкая сани только руками, и не помешает вага или ваги. А это, значит, у нас лесоруб, его послали срубить подходящее деревце.

Догадка командира подтвердилась спустя минут пять, когда рядом, в каких-то двадцати метрах от них, топор застучал по древесине и задрожало, затрясло ветвями подрубаемое дерево.

Скрип лыж за спиной. К командиру подобрался старшина. Жестами (чирк пальцем по горлу, сложенные пальцы ладони бьют в грудь, потом указывают в сторону саней, палец стучит по запястью), движением губ под рыжими усами, покрытыми ледяной коркой, молчаливо складывающим слово «лазутчик», — все этим Зотов сказал: «Давай добро, командир. И быстрее. Такой шанс может не представиться больше. Понимаешь, о чем я?» Да. Шепелев понимал. Тихо снять лесоруба. Это может получиться только у старшины. Потом под видом возвращающегося с вагой немца один из нас должен пойти к саням. Один из нас… Старшине придется идти, если он снимает лесоруба, тут других вариантов нет. Кому-то еще пробираться по лесу менять старшину, забирать вагу и топор, — этим шебуршанием можно вызвать подозрение у немцев, лишиться козыря внезапности, тогда все насмарку. А к немцам удастся подойти вплотную, наверняка. Подмену смогут заметить, лишь когда окажешься среди них. Но они не успевают, оружие не в руках и на предохранителях, а старшина начинает первым, заранее приготовившись. Элемент внезапности. А их всего восемь-десять и минус один к тому времени. Правда, если у старшины не получится бесшумно убрать лесоруба?.. Тогда принимаем бой.

Командир кивнул — действуй, старшина. Зотов быстро избавился от вещмешка. Рядом с мешком на снег лег трофейный «Суоми». Проделал он это, ничем не звякнув, не лязгнув, не хрустнув.

То, как старшина действовал дальше, заставило командира на непродолжительное время отрешиться от забот и волнений и наслаждаться созерцанием искусства звукомаскировки движения. Стучит топор, трясется подрубаемое деревце, задевая соседние — Зотов проскрипит по снегу полозьями. Смолкнет там — он застыл ледяной скульптурой. Там продолжили рубку — Зотов опять оживает.

Старшина растворился в темноте, слившись с лесными тенями. Им осталось только ждать. Стук топора участился. Потом послышался звучный хруст доламываемого ствола, падающее дерево подняло и веточный треск.

Самое удобное время нападать, когда немец-лесоруб нагнется над поверженным растением или когда начнет обрубать сучки.

Какие-либо звуки оборвались. «Ну?! — командир ощущал, как натягиваются внутри него нервные пружины, взводятся нервные курки, срываются чеки гранат. — Давай, старшина, знак! Не мне тебя учить!»

В лесу застоялось молчание. Шепелев запрещал себе думать, что у Зотова может не получиться. А если… Они это услышат. Тогда немедленно открывать огонь…

Кряхтение. С той стороны, откуда прилетали звуки рубки дерева, донеслось кряхтение. И в ответ на него за левым плечом командира хмыкнул Жох. Кому еще хмыкать как не вору, который всю дорогу подтрунивал над любовью старшины смачно покряхтеть по любому случаю, а не только в сортире или на тяжелой работе, но даже, скажем, садясь на стул или поднимаясь со стула. Чтоб уж не осталось никаких сомнений, Зотов самокритично подал знак именно кряхтением.

Потом вновь застучал топор, затрещали, захрустели отсекаемые сучки. Старшина доделывал за немца его работу, появляться перед «товарищами» без ваги негоже.

«"Суоми" Зотов оставил, — размышлял командир, — что у немца за бандура висела на спине, разглядеть не удалось. Но глупо думать, что старшина с нею не управится. Еще у него на боку под курткой имеется подсумок с гранатами. Сдается мне, старшина на гранаты и рассчитывает. И правильно это. Ну, плюс нож и топор. И восемь-десять немцев (минус один, лесоруб), которых на этой войне быть не должно».

Стук прекратился. Шепелев наклонил к себе голову Хромова, нашептал на ухо то, что следует передать по цепи: как и когда вступать их отряду.

Шуршащий звук, к которому капитан привык за последние, проведенные на лыжах дни, предварил появление старшины на поляне. Шепелев всматривался в темноту, выискивая белый передвигающийся силуэт. И он появился. Толстый конец довольно длинной ваги лежал на плече старшины, а тонкий волочился по снегу. Старшина старался идти так же, как шел тот, в чьей роли он выступает: без ловкости в движениях, высоко поднимая ноги (в немецкие лыжи переоделся, разглядел капитан) и шагая на лыжах, а не скользя. Еще Зотов горбился, словно его клонит к земле своим весом срубленное и избавленное от сучков дерево. Капитан догадался, — старшина делает так, чтобы казаться ниже, он имел возможность сравнить свой рост с ростом лесоруба. А немцы своего знают, могут заметить явную фальшивку на подходе. Тени у саней оживленно задвигались. Прибывает долгожданный рычаг, с которым, как они надеялись, дело пойдет быстрее.

Капитан услышал за плечом звяканье ремня, шорох одежды. Поглядел — Жох поднял винтовку, прицелился в кого-то. Рано, рука устанет. Старшина прошел еще только половину пути. Или уже половину.

5

Зотов был спокоен. Потому что знал, что он будет делать и как. Потому что знал, как поступит, если не заладится по плану. Он не засуетится, не запаникует. За плечами Империалистическая, Гражданская и Халхин-Гол. Сколько раз перед собой видел лицо врага, с которым сходились лоб в лоб, и одному предстояло помереть, а другому выдернуть штык и бежать дальше.

Зотов не боялся. За мирное время, от Гражданской до нынешних дней, поставлены на ноги дети, появились уже внуки. Если его старуха овдовеет, есть кому о ней позаботиться. Да и она мужа потеряет не по молодости, не в тридцать, не в сорок даже, когда бабе одной остаться, как мужику ногу потерять. А в первую и вторую свои войны Зотову тоже было легко — никого тогда у него не было кроме двух братьев и сестры.

К чужой смерти Зотов привык, может, поэтому и к своей относился без боязни, без тряски поджилок. «Ах, горе меня не будет!» Все в яму ляжем. Вот если бы хоть один кто-то на белом свете жить бессмертно оставался, тогда бы худо дело, от зависти измучаешься, почему он, а не я. А так… Если Там нет ничего — так и жить, получается, незачем было, раз все равно ничегошеньки не вспомнить. А если попадем куда — тогда совсем порядок, погуляем еще. И, выходит, раньше или позже мы Туда переедем — не так уж и важно.

Да, в первом бою, когда впервые довелось увидеть, как умирают на войне, во что превращает людей летящий металл, ясное дело, поплохело. Даже обморок от потрясения случился, привели в чувство санитары, а потом плюх надавали как симулянту. Да, на войне умирают не так красиво, как в гражданской постели, а результат-то, в сущности, один и тот же.

Санки эти с железным барахлом уже рядом — ему на лыжах раз сорок переступить. Видны задок и боковина. Сбоку торчат четверо, на задок присевши двое, остальные, получается, закрыты от него. Рассадка подходящая, бывало поплоше. Вот подобраться следует совсем близко. Тут ему повезло еще в том, что у лесоруба лицо закрывал темный подшлемник. Значит, можно не бояться луча фонаря, направленного в лицо. Там, в лесу, бросив в снег топор (зачем лишнее таскать), он стянул с германца его намордник. И теперь приходилось жалеть, что свой подшлемник оставил в вещмешке — фашистская шерсть сильно провоняла чесноком и сладким одеколоном. Лучше бы уж табаком, но Ганс или Фриц берег здоровье. И чесноком, небось, обожрался, чтобы простуду не схватить. Не схватит уже.

А вот с оружьицем не подвезло. Справнее было, кабы это оказался пистолет-пулемет. Ну, а попался карабин, такой же, как у Левки, на который гранатомет накручивается. Да ладно, проживем. Удача в гранатах, а не в карабине.

Вот, кстати, и пора. Сажени три до задка саней. Две.

Старшина развернул корпус налево, одновременно сбрасывая вагу с плеча на подставленные руки. Орясина ударяется в локтевые сгибы и скатывается по предплечьям к кистям, обхватывается большими пальцами там, где торчат выросты обрубленных сучков. И резким поворотом корпуса старшина запускает орясину под ноги четверым германцам, стоящим у боковины саней. Со стороны это выглядело так: уставший лесоруб, раздосадованный тем, что его отрядили на грязную работу, когда другие лоботрясничали, изливает свое недовольство в демонстративном швырянии дубины.

Раздается «Dummkopf», «Was machst du?». Недовольными голосами.

Кабы они знали, что еще свалилось им под ноги! Две русские безотказные “лимонки”, осколочные Ф-1, которые он тащил от самого леса с выдернутыми чеками, прижимая ладонями рычаги запалов. И теперь запал начал гореть.

И пошла работа на раз-два-три-четыре[40].

На раз — оттолкнуться палками, еще сильнее оттолкнуться палками, лыжи скользят к тем двум германцам, что прислонились к задку саней, а один-то вообще продолжает сидеть на краю, свободном от металла. Те еще ничего не понимают, но настороженно подбираются. Старшина сбрасывает с плеча карабин.

На два — лыжи вскальзывают между немцами. Карабинным прикладом в движении — снизу в челюсть первому врагу. Из-под подшлемника вырываются хруст и вскрик, голову противника отбрасывает назад. Разворот всем корпусом и в полуприседе подсечь ноги второму, который хватается за пистолет-пулемет, свисающий с шеи, пытается повернуть его и вставить палец в спусковую скобу.

На три — карабинное ложе подсекает колени, враг падает и сверху добавочный удар в голову дульным срезом ствола.

На четыре — он бросает себя на сани, ударяется о железо, опирается задом о плоскость саней, прижимается к железу, поджимает ноги. Одновременно — выстрел сверху в того противника, кто на снегу поворачивается на спину и поднимает оружие.

Выстрел на полсекунды опередил гранатный разрыв. Вздрогнули сани, их приподняло с того бока, на который пришлась ударная волна, сбросило сверху железные листы, некоторые подкинуло и зашвырнуло в сугробы. Вокруг взметнулись снежные гейзеры. Осколки выбили из самолетного лома короткую немузыкальную дробь. Глаза старшины упали на тело человека с раздробленной челюстью, вздрогнувшее от попадания чугунных ошметков гранаты.

Рефлексы старшины знали, когда надо отрывать тело от железа. В какой момент надо было опускать лыжи на снег, огибать сани, взбрасывая карабин. С той стороны саней, что в момент разрыва оказалась под защитой железа, со снега, в оседающей, поднятой взрывом метели поднимались две фигуры. С такого расстояния Зотов промахнуться не мог. Сейчас все решает опережение. Но выигрыш во времени по-прежнему держался, старшина не давал ему растаять. Когда Зотов остановил лыжи, замер, прижимая приклад к плечу и направляя карабин на цель, немцы только вырвали лица из снега и только начинали постигать происходящее. А уже прогрохотал выстрел, и одного из двух отбросило назад в снег. Второй попытался вскочить и укрыться за задком саней, пока лязгал затвор карабина. Пуля подловила его, когда он, рискованно, отчаянно подставив спину, уже добежал до спасительного железа и готов был повернуть за него.

Зотов, перезаряжая на ходу оружие, мчался к заднему санному борту, завернул за него и напоролся на пистолетный выстрел в живот. Взмах чьей-то руки отбросил карабинный ствол в сторону и выстрел из него ушел в ночь. Вторая пуля впилась в живот Зотова. Но старшина, чьи лыжи успели проскользить вперед, ухватил врага одной рукой за белое масхалатное плечо, другой обжал подбородок и вбил голову немца в темное железное нагромождение саней. Немец жал и жал спусковой крючок, выплевывая пулю за пулей в живот неизвестного ему противника. А старшина вколачивал и вколачивал голову неприятеля в самолетную груду, выбивая ею полый металлический грохот. И вспоминалась Зотову в эти мгновения, похожие на опустошаемый пулеметный диск, штыковая резня под Псковом, когда вонзившийся в него широкий немецкий штык скользнул по портсигару в кармане и всего лишь разодрал кожу…

Последнее, что увидел старшина — из-за спины обмякающего немца вылетел красноармеец Попов с ручным пулеметом наперевес. Вот и ладненько, подумал старшина…

Дитрих пришел в себя. Открывая глаза, он не знал, что увидит, потому что еще ничего не вспомнил. Он мог обнаружить над головой и давно требующий побелки потолок комнаты, что он снимал у ворчливой фрау Краузе на Фридрихштрассе, и лепные амурчики, целящиеся из потолочных углов в него и в прелестную белокурую Клару… Meine kleine Jungfrau… Но его взгляд наткнулся на зеленую палаточную ткань. И в гудящей голове лопнула над памятью скорлупа, давая дорогу водопаду картин. О боже, mein Gott!!!

Руки? Руки, разумеется, связаны. А потом над ним склонилось чье-то размытое лицо. Дитрих попробовал подняться, но получил сильный удар в грудь, отбросивший его на жесткую подстилку.

— Лежать, фашистский выродок! — услышал он окрик на незнакомом языке. И язык был не финский. Его надзиратели заговорили между собой, потом засмеялись. Продолжили разговор. То, что Дитрих услышал, позволило ему опознать язык. Русский. Конец. Провал. А предметы? Ящик? Да, да, все в руках русских. Но они могли его не найти, могли ограничиться осмотром ржавого железа, пожать плечами и отойти, довольные тем, что им в руки попал немецкий офицер. А откуда им знать, что их пленник — немецкий офицер? Не могут они и этого знать. Сколько же прошло времени? И о чем интересно, они сейчас говорят? Какая боль в голове!..

Не помешало бы Дитриху Заммеру узнать и то, чем занимались и о чем говорили русские в течение двух часов, прошедших для Дитриха в беспамятстве. Он бы очень удивился и выяснил бы для себя много нового и интересного.

Разбирать и осматривать груз на санях начали, светя себе немецкими фонарями, сразу же и там же. В сугробы вокруг саней летели обломки самолета: исковерканные, перекрученные, изъеденные ржой от долгого лежания под открытым небом, негодные ни на что кроме сдачи в утиль. Не участвовали в досмотре груза Жох и Попов — они копали листами самолетного железа для старшины зимнюю могилу. Они старались вырыть поглубже. Мерзлую землю не проковырять, но хотя бы докопаться до этой земли.

— Товарищ капитан, — позвал Лева, — посмотрите! Ящик.

Под словно изжеванными останками двигателя сержант обнаружил металлический ящичек, закрытый на небольшой замок.

— Пока его в сторону, ничего не делаем, смотрим дальше, — распорядился командир.

Дальше ничего любопытного не встретилось. Тогда, оставив железо в снегу, они погрузили на очищенные сани ящик и связанного, бесчувственного пленника. Толкать почти лишенные тяжести сани было не тяжело. Освещая себе путь фонарями, они держались немецких лыжных и санных следов, не до конца заметенных пронесшимся снегопадом.

Дошли быстро. Палатку немцы разбили вблизи большой прибрежной поляны, на соседней опушке. В палатке и около нее никого не обнаружили, как и предполагали. А, как убедились позже, никого и не могло быть. Девять спальных мешков, девять зубных щеток, девять рюкзаков сошлось с восемью убитыми немцами и одним взятым живьем.

Над замком принялся колдовать, конечно, Жох.

— Откроешь? — спросил его Шепелев.

— Об чем речь! По крайности дужки с корнем вырву. Но хочется сработать чисто. Хотя, признаюсь, и не напарывался на такую конструкцию, — ответил вор, разогревая промерзший, обледеневший замок пламенем зажигалки. На палаточный пол стекала веселыми весенними каплями влага.

— Если найдете проволоку или инструментарий, засылайте мне, — добавил Жох.

Остальные пока подвергали палатку обыску. Командир разглядывал вещи, изъятые у убитых немцев. Обычный набор. И среди них, как и в палатке, никаких жетонов, удостоверений, бумаг, могущих указать на принадлежность к стране и тем более ведомству. На то, что странный лесной отряд заброшен из Германии, указывал лишь язык да оружие. Но германского оружия и у финнов полно. Вещи, обертка продуктов и даже папиросы не маркированы. Люди из ниоткуда.

— Товарищи, — обратил на себя внимание Попов. — Термос, — он понюхал пар, поднимавшийся над открытым термосным горлом. — С кофе. Хотите?

— Хотим, Поп, — первым откликнулся Леня-Жох. — Пускай по кругу. Ты чего покрепче там пошукай. Победу вспрыснуть надо.

Шепелев заметил, что вор находится в приподнятом состоянии. Его стихия: разбор захваченного добра, предвкушение от вскрытия железного ящика.

— Товарищ Попов, — сказал командир, принимая от Левы найденную в одном из рюкзаков карту, — давайте, сообразите нам поесть.

— Немецкое готовить? — уточнил Попов. — У них еды тут полно.

— Как хотите.

Это уже становится смешно, подумал капитан, глядя на карту. Третья по счету из одного рассадника. Где их раздают? Значит ли это, что немцы сотрудничают с финнами и не со своей, а с их территории были заброшены сюда?

— Капитан! Ну-ка, погляди! — Хромов перебрался, переступив через бесчувственного пленника, к Шепелеву. Палатка была просторная и высокая, заставляла лишь чуть пригибать голову. — Что скажешь? Возьми.

— Ты не по адресу. Лева! — и командир бросил сержанту Когану таблетки в бумажной упаковке с напечатанным на ней мелким шрифтом словами. — Переведи, что там написано.

Лева перевел, не затрудняясь:

— Главное медицинское управление СС. Аспирин.

— Опа! — торжествующий возглас Хромов сопроводил славным толчком в плечо.

— Ну, молодец, молодец, — покачнувшись, похвалил капитан, — чего сказать. Только потише радуйся. А вот тот фашист, кто нарушил приказ, и прихватил с собой из дома пилюли, вот он — не молодец. Выдал команду с головой. Выходит, мы эсэсовцев разгромили, очень любопытно.

— Ты понимаешь, капитан, с чем мы вернемся?! — голос Хромова вибрировал от ликования. — Это ж докажет, что немцы нарушают мирный договор. Подло вмешиваются. Не добровольцы, не частники, а на уровне СС. Значит, с соизволения гитлеровской верхушки. Да самого товарища Берия должно заинтересовать! А фашист у нас разговорится, распоется чижиком. Здесь у меня уже заговорит. Обещаю, что заговорит. Не таких ломали.

Хромов расстегнул фуфайку. Он уже снял с себя белую маскировку и скинул полушубок, — внутри немецкого жилища было тепло. Такие палатки, как эта, называют арктическими, ее стенки и пол не продуваемы и утеплены пухом. Жаль будет, подумал командир, оставлять здесь столь ценную вещь.

— Эй, товарищи командиры! Готово! Фуфло, дешевка, старухам на сундуки такие вешать, — объявил Жох, выдергивая из дужек сдавшийся замок.

— Крышку не трогай! — приказал капитан.

— Да не тупой, — вор кинул замок в угол палатки. — К херувимам пока рановато.

Крышку открыли с предосторожностями: поместили ящик в лесную яму, связали большую веревку из обрывков, привязали к ее концу крючок, разогнув карабин оружейного ремня, продели крючок в дужку на крышке ящика. Дернули веревку и вжались в снег. Но ничего не произошло, если не считать того, что крышка отошла от корпуса.

В ящике, по всем измерениям раза два превышающим обувную коробку, лежали летный шлем, летные очки со стеклами миндалевидной формы, четыре белых кашне и круглая коробка от ваксы с запаянным стыком крышек. Пришлось срезать пайку, чтобы открыть коробку. И увидеть ваксу.

— Я вот что думаю, — сказал на это Жох с нарочитой серьезностью, глядя на капитанов. — В Германии же есть сумасшедшие? Вот немцы и избавились от своих дуриков, закинув сюда, чтоб не кормить. И придумали им занятия, чтоб не скучали.

— Берите это барахло и пошли в палатку, — распорядился командир.

— Приказание выполнено, товарищ командир. Готово, — встретил их в палатке Попов, протянув толстый короткий палец в направлении вскрытых банок и бутербродов, хороводом окруживших на чьем-то спальнике термос.

— Вот это кстати, — потер рука об руку Хромов.

К подсевшему к бутербродам отряду не присоединился лишь командир. Он занялся коробкой с ваксой. Покрутил, повертел, потом достал нож, запустил лезвие между стенкой коробки и ваксой, подцепил бумагу, служившую прослойкой. Извлек бумагу с лепешкой ваксы на ней, положил на один из немецких рюкзаков. Отложил нож, запустил пальцы в должную стать пустой коробку и вынул из нее многократно сложенный лист. Развернул — и оказалось, что листов тончайшей, как папиросной, только прочнее, бумаги два. И оба исписаны. Причем по-русски. Шепелев поднес их к висящей на крючке под палаточным потолком лампе.

— Что там? — с набитым ртом прокричал Хромов.

Шепелев махнул рукой — «сиди». Но тот сидеть не стал. Подскочил.

— Откопал что-то? Документ? — Он попытался заглянуть через плечо.

— Слушайте, Хромов, — командир терял терпение. — Я и сам не могу разобраться, а тут еще вы. Потом, потом…

Пожав плечами, Хромов не без охоты вернулся к столу, забивать голод, который во всем зверстве проявил себя именно сейчас, когда пахнуло колбасными, сырными и прочими ароматами.

— Жировали, прусаки, — Жох приговаривал уже третий подряд ломоть с мармеладом. — Колбасу копченую рубали. Щедро Гитлер им отвалил из фашистского общака. Видали, клифт на нашем зека. В такой куртке на льдине зимовать можно. Жаль, старшина до этих кофеев не дожил.

— Не подавись, — добродушно и сыто предостерег Хромов, отхлебнув из термосной чашки. — Надо поглядеть, может, диверсант очухался?

— Очухается — сам скажет.

— Спит, — посмотрел Попов.

О командире как-то забыли. И вспомнили только, когда он вдруг резко поднялся, всколыхнув палаточное убежище и вышел, почти выскочил наружу, прихватив фонарик. Сидящие за ночным обедом недоуменно переглянулись: чего это, дескать, с ним?

Потом те, кто выбирался из палатки по разным надобностям, видели включающийся-выключающийся фонарик, бродящий по краю леса, и огонек папиросы.

Минут через сорок командир вернулся. Взгляды сошлись на его лице.

— Ну! — не выдержал Хромов. — Что случилось? Что ты нашел?

Шепелев молча сел на один из немецких рюкзаков. Достал из кармана зажигалку. Открыл крышку, закрыл.

Хромов подошел к нему.

— Пойдем поговорим, капитан, — метнул он глазами на выход из палатки.

Шепелев Хромова понял: тот думает, что командир не хочет делиться добытыми сведениями при подчиненных.

— Садитесь, капитан, — щелкнула, захлопнувшись, крышка бензиновой зажигалки, — и слушайте.

Шепелев сделал выбор, но не был уверен, что поступает правильно. Что точно — он поступит неразумно. Существовал еще и пик неразумия, на который капитан взбираться не собирался — это доставить бумаги в НКВД. Разумно было бы, с точки зрения здравомыслящего человека, уничтожить два листа тонкой бумаги, будто их и не существовало, сказать, что они содержали полную чушь (допустим, любовное письмо или правила применения ваксы), и не говорить больше ничего. Немец, если его придется куда-нибудь доставить, о бумагах ничего сообщить не должен. Немца с содержанием ящика, конечно, не знакомили. Ему приказали лишь доставить порученный груз в указанное место.

Все шито-крыто, никто никогда не узнает.

Перед капитаном сейчас находились те, с кем за последние дни породнила смерть, идущая по пятам и ждущая впереди. С кем вместе предстоит идти на почти верную смерть. И это заставляло капитана рассказать им все. Интуитивное понимание, что именно так надо поступить, несмотря на все протесты здравого смысла.

— Вы должны знать, — произнес капитан, — что старшина Зотов погиб не из-за груды ржавого железа. Такой смертью можно гордиться, он спас другие жизни, многие жизни. Взгляните, — капитан достал из бокового кармана маскировочной куртки два тонких, зашуршавших в пальцах листа. — Бумажки. Клочки, которые помещаются в кулаке, которые боятся воды и сгорят за секунду. И этим можно угробить столько людей, что не снилось ни одной бомбе. А урон стране можно нанести такой, какого не добьется ни один диверсант, взорви он хоть Генеральный штаб. Хромов, вы помните дело Тухачевского?

— Ну, — растерялся Хромов, — да. А что?

— Вы помните, на чем основывалось обвинение, предъявленное Тухачевскому, Уборевичу, Якиру, Корку и другим? Я имею в виду не приговор, где просто перечислены статьи Уголовного кодекса и не стенограмму судебного процесса. Я имею в виду полное следственное дело, с которым вас и меня знакомили на секретном совещании у комиссара второго ранга в начале тридцать восьмого года. Вспомнили?

— Ну, вспомнил, — Хромов в задумчивости теребил коротко стриженые волосы. — Я ничего не понимаю! Причем тут Тухачевский?

— Сейчас поймете! Припоминайте в подробностях следственное дело. Сразу забудьте о чистосердечных признаниях и о показаниях обвиняемых, данных друг на друга. Вспомните только те документы, с которых и началось следствие. Документы, переданные нашей разведке Бенешем[41].

Переписка Тухачевского с германским генералитетом, записи тайно подслушанных телефонных разговоров генералов вермахта, донесения секретных сотрудников гестапо, следивших за своим Генеральным штабом, вступившим в заговор с нашим Генеральным штабом. Особое внимание обращаю на личные письма Тухачевского, где он называет имена своих сторонников.[42]

— Нам же просто перечислили документы. Кто бы нам показал такие бумаги! — воскликнул Хромов, подумав, что поддается на очередную заумь командира. Спору нет, немцев он вычислил блестяще, но вот от этой победы его и понесло на сивом мерине в страну головокружений.

— Да, перечислили. И зачитали выдержки из письма маршала, как было сказано, в которых он с головой выдает себя, признается в преступных замыслах. Я и хотел, чтобы вы вспомнили это перечисление и эти короткие выдержки.

Лева с тревогой наблюдал за командиром — таким он его еще не видел. Командира покинуло его обычное спокойствие, в нем набирала силу, как самолет высоту, взвинченность. Лева понял, что это злость, пока еще не явная за ширмой ровного голоса.

— А вы помните, что с двадцать восьмого по тридцать первый годы Тухачевский занимал пост командующего войсками Ленинградского военного округа? — не дожидаясь ответа, продолжил Шепелев. — Теперь суммирую. Будущий изменник родины вынашивал планы военного переворота с целью свержения советского правительства и захвата власти еще с конца двадцатых — начала тридцатых годов. В то время он часто бывал в Германии в рамках нашего тогдашнего активного сотрудничества с рейхсвером. В Германии он вступил в сговор с немецкими военачальниками и некоторыми из влиятельных лиц рейха, которые обещали германскую поддержку его планам свержения советского правительства. И потом вел с ними тайную переписку. Начиная с этого времени, Тухачевский набирал себе сторонников из числа наших военных, то есть из тех людей, кого он знал и на кого мог положиться. Его приспешники оказались вместе с ним на скамье подсудимых и были вместе с ним расстреляны сразу по оглашению приговора. Но все ли? Но те ли?

«Что за пургу гонит наш бугор? — недоумевал Жох. — Тухача приплел, которого два года как шлепнули. Да еще в кипеш приходит, того и гляди волыну выхватит и шмалять начнет. Снежная болезнь? Нет чтоб радоваться. Колбасников завалили, одного повязали, можно дырку под орден сверлить».

— Переписку со своими германскими сторонниками он не прекращал и тогда, когда занимал пост командующего Ленинградским военным округом. Как осуществлялась эта переписка? Никто не знает и никогда не узнавал. Теперь я перехожу к самому главному.

Попов давно перестал слушать. Пускай командиры думают. А он проведет их потом по следам. Да, следов хватает, стало быть, зверья здесь много, богатые края. Эх, сейчас медведя самое время брать. Петька-тракторист, небось, уже добыл себе. А он не скоро с этой службой вернется в Дедовичи. Галка, небось, не дождется. Может, предложить командиру лося взять? При мясе бы отряд был. А сохатого он в полдня им найдет, делов-то. И с рыбой в тутошних краях должно быть хорошо…

— Скоро этот край станет советской территорией, нашей землей. И в один прекрасный день наш пограничник, лесник, грибник, спортсмен-лыжник или охотник обнаружит в озере, что в двух шагах от нас, странный предмет. Кому именно повезет обнаружить, как это случится, разглядит этот некто самолет под водой или наткнется, купаясь, — не скажу. Или, может быть, попадет кому надо на глаза бумажка из захваченных финских архивах с упоминанием, что в таком-то озере лежит престранный предмет. Или, что вероятнее всего, потому что проще всего, один из взятых в плен финнов проговорится на допросе об обломках, похожих на самолетные, в озере таком-то. Короче говоря, так или иначе нам станет известно о таинственном предмете на озерном дне. Разумеется, обломки извлекут. И, еще более того «разумеется», они попадут к нам в НКВД. Где будут по кусочкам разобраны, рассмотрены. Все. Больше ничего германской разведке делать не надо. Все, что требуется, сделаем мы сами. Сами раскроем секрет коробки с ваксой. Сами определим, что самолет потерпел аварию в тридцать первом году. Даже, я уверен, где-то в чем-то запрятан месяц и день аварии. Сами расшифруем, что означают эти записи, — капитан потряс листами тонкой бумаги, что сжимал в руке. — Сами установим, что они предназначались Тухачевскому. Решим, что их собирались сбросить в пограничном районе, а оттуда хожеными тропами переправить через границу и отдать маршалу-предателю, но вот не долетели. Думаете, я многое понял из того, что прочел? Мало, совсем мало. Но я помню материалы следственного дела, поэтому догадался, кому адресовано послание. Запомнил кодовое имя, которым якобы наградили Тухачевского якобы его немецкие друзья — «Снегирь». А так в этих бумажках, — командир положил листы на колени, разгладил их и продолжал, говоря, поглаживать их ладонью, — ни одной фамилии не названо. Только клички. Мы сами должны догадаться, кто под ними скрывается. Для упрощения задачи тут подкинуты некоторые детальки. Например, «передайте Тарантулу, вы должны с ним увидеться на маневрах» и так далее. И мы догадаемся, сопоставив даты и заглотив все намеки, что под незнакомой кличкой, не из тех, под которыми проходили в переписке расстрелянные соратники «Снегиря», скрывается Жуков. Правда, это единственная фамилия, которую я расшифровал. Но мы в кабинетах раскодировали бы всех, непременно. И потом добавили бы к ним еще десяток-другой для верности. Я…

— Стой! — вскрикнул Хромов. В последние минуты он слушал, встав на колени и упершись кулаком о стенку палатки. Его взгляд перескакивал с командира на бумаги и подолгу застревал на том и на другом. Во рту его пересохло, говорить стало трудно. — Ты… хочешь сказать, что Тухачевского оклеветало СС, а мы поверили? Что нам всучили на него дезинформацию?

— Не знаю, Хромов, не знаю! — капитан уже не скрывал своего состояния, не пытался держаться невозмутимо. — У меня тоже все в башке набекрень! Но этот самолет — провокация! Как еще ты можешь объяснить всю эсэсовскую возню в районе боев?! Проруби, обломки, письмо. Или самолет — провокация, задуманная как продолжение той провокации, как часть той провокации. Часть, которая, дескать, отыскалась только благодаря войне. Благодаря тому, что мы заняли наконец эти территории. Или материалы по Тухачевскому подлинные. А немцы подкидывают нам приписочку к ним. Дескать, не все заговорщики тогда были выловлены. Было еще и второе звено, помельче, потому, дескать, и ушло сквозь ячейки от возмездия. В тридцать седьмом немцы получили от нас подарок. Получили, что мы своими руками убрали своих полководцев, тех, кого немцы боялись больше других. Но за два года взошла новая поросль, не менее талантливая, они ее должны бояться не меньше. А фашисты готовятся к войне…

Хромов вскочил, ударился головой о мягкий палаточный свод, пригнулся, снова сел.

— А если ты ошибаешься, капитан? Если вот, — Хромов вытянул указательный палец, — вот то, что на коленях у тебя, настоящее. Если СС не нашло способа передать по-другому. Ведь просто вручи — мы не поверим, сразу будет понятно, что дезу суют, хотят оклеветать наших командиров. И пришлось правду вручать по-кривому…

— Вот! — наверное, револьверный выстрел в палатке прозвучал бы для бойцов отряда тише командирского «вот». — Вот так и будет! Я этого ждал! Вот так и решат! А вдруг правда? А проверим-ка! А потом — а на всякий случай посадим или для верности расстреляем!

— Что?!! — загрохотал Хромов, опять вскакивая, но на этот раз заранее пригнувшись.

— Сесть! Сесть, твою мать!

Хромов подчинился, почти рухнул обратно, потому что никогда не слышал, чтобы Шепелев так дико орал.

— Мне плевать, правда это или неправда. Собирался Тухачевский, Якир и на третьих ролях Жуков устраивать переворот или не собирались. Хоть сто переворотов. Быльем уже поросли эти перевороты. Но не дам делать того, чего хочет от нас немец! Чего он ждет, пускаю слюну. Своими руками гробить комсостав! Хватит работать на немца. Я здесь командир и я не дам!

Чиркнула бензиновая зажигалка, взметнувшийся огонек поднесли к бумажному кончику, он вцепился в кончик, и жадно, словно проголодавшись, пламя понеслось по чернильным строчкам на тонкой бумаге.

— Да ты… — миг Хромов очумело пялился на подожженные документы, потом вновь вскочил и бросил руку к кобуре, висевшей на опоясывающем фуфайку ремне. — Не позволю!

Хромов успел только расстегнуть кобуру и показать рифленую рукоять ТТ со звездой в центре, когда его ноги оторвались от пола и он начал заваливаться на спину. А Жох, не удовлетворившись подсечкой, по-обезьяньи запрыгнул на Хромова и вбил кулак в фуфаечный живот. Двинул бы и еще, но остановил командирский рык:

— Отставить!

— Да его, гниду легавую, к стенке надо! — повернулся Жох, продолжая оседлывать Хромовский живот. — На командира руку поднял!

— Отставить, — еще раз произнес командир, откидывая палаточную полу и выбрасывая наружу догорающую бумагу. — Сойди с него, сядь в угол и затихни, понял?

— Есть, — проворчал Жох.

— Хромов!

Второй из капитанов, морщась от боли, приподнялся.

— Хромов! — еще раз обратился командир.

— Ну?

— Отвечать по уставу.

— Я.

— Капитан Хромов, когда вы будете прежде думать, а потом действовать? Вот садитесь и думайте. И очень прошу вас, не хватайтесь без повода за пистолет. Помните, что у вас не наган, у вас ТТ[43]. Все, разговор окончен.

В палатке сделалось тихо, как в лесу после урагана. Выветривались сквозь щель (командир не застегнул на нижнюю пуговицу полу палатки) дымок и отзвуки отгрохотавшего разговора. Сержант Коган и красноармеец Попов, перепуганные ссорой капитанов, старались не смотреть в сторону одного и другого, боялись лишний раз пошевелиться, чтобы не дай бог не вызвать новый взрыв эмоций. Жох добрался до той вещи, что обнаружили в палатке еще до вскрытия ящика и последовавших событий и отложили по его просьбе в сторону. Вор взял в руки колоду немецких игральных карт. Впрочем, может, и не немецкие вовсе. Свастики на «рубашке» не было, а короли обходились без гитлеровских усиков. Леня, хмыкая, разглядывал картинки. Все числовые карты сопровождали игривые зарисовки. Среди шестерок девчонки танцевали канкан, показывая кружевные панталоны («эх, сюда бы вас, крали!» — причмокивал Жох), среди девяток пили пиво толстобрюхие бюргеры («а эти козлы даже шнапса не прихватили, в поход, уроды, собрались!»), на семерках загорали на пляже. Леня-Жох посдавал сам себе, раскинул пасьянс, а потом уговорил перекинуться Леву и Попова. Те опасливо покосились на командира, но неожиданно услышали «давайте, давайте». И Жох не придумал ничего смешнее, как играть на животе бесчувственного пленника. Играли на порции копченой колбасы. Командир продолжил рассматривать найденные в палатке вещи и кое-что обнаружил. Хромов дулся, молчал, может быть, размышлял о чем-то и незаметно для себя уснул.

А потом очухался пленник.

Дитрих злорадствовал. Они хохочут, представляя, как будут пытать немецкого офицера, как приведут его в НКВД, как получат за него поощрения от начальства. Сейчас эти расово неполноценные перестанут ржать. Жаль, он не сможет насладиться их перекошенными лицами.

Сейчас они увидят, что немецкий офицер плевал на смерть. Увидят, как он умрет за империю. Дитрих провел языком по зубу, на котором была закреплена коронка с цианидом, подарок Вальтера Шелленберга.

— Вы не это ищите? — перед глазами ошарашенного Дитриха появилась ладонь, на которой лежала его коронка. — Мы тоже не лыком шиты. Переведите, Лева.

— Э-э, — Лева поправил очки, — это идиома, он не поймет буквального перевода.

— Тогда переведите следующее, — сказал командир.

Но с переводом пришлось подождать. Немец задергался, начал лягаться и сыпать потоком отрывистых слов, звучащих как палочный треск.

— Говорил, ноги вязать надо, — Жох сдергивал ремень, пока Попов ловил и прижимал к полу нижние конечности пленника. Наконец ноги связали.

— Ругается, товарищ капитан, — пояснил Лева.

— Может, кляп всунем, командир? — предложил Жох.

— Подождем. Должен угомониться.

Дитрих замолчал. Перед свиньями не мечут бисер, с людьми второго сорта не разговаривают, их не замечают, они не достойны даже немецких ругательств, они ниже их. Он не будет их замечать. Даже когда его начнут пытать, он не будет их замечать.

— Переведите, Лева, следующее. Он попал в лапы НКВД. Я — капитан госбезопасности Шепелев. А он кто будет?

В ответ немец разразился длинной тирадой. Лева покраснел.

— Он не хочет, чтобы рядом с ним сидел еврей.

— А-а, капризничает. Ничего потерпит.

— Еще пообещал, что больше ничего не скажет. А также он попросил, чтобы его расстреляли. Потому что иначе он сделает все, чтобы перегрызть нам горло.

— Ну, это мы поглядим! Не скажет! Видали мы и не таких понтовщиков, — Жох похлопал эсэсовца по шнурованным ботинкам на меху. — Командир, разреши я его ножичком пощекочу? А потом Хромыча разбудим, он тоже, я понимаю, кой-чего умеет.

— Лева, — командир не обратил внимания на предложение Жоха, — переведите следующее. Расстреливать мы его не будем, пусть не мечтает. И пытать не станем. А наоборот. Будем заботиться, оберегать, вкусно кормить, укутывать, не давать покончить с собой. Пообещай ему, что он поедет королем, нет, переведи, фюрером, на его же алюминиевых саночках. И доставим его живым и невредимым. А по прибытии мы сразу же устроим красивую киносъемку, где он выступит в заглавной роли. Красивый, сытый, улыбающийся, обнимаемый людьми в форме НКВД, накачанный под завязку химическими препаратами. Может, и обломочки к тому времени подвезем, снимемся на их фоне. А потом отошлем пленку в Германию. С пояснениями, что он очень нас обязал, сдавшись, когда понял бесполезность сопротивления. Помог, признавшись, что принадлежит к СС. И очень порадовал нас тем, что не стал убивать себя, разгрызая ампулу.

Дитрих до того, слушавший капитана безучастно, закрыв глаза, открыл их, когда ему перевели о его принадлежности к войскам СС. Услышав перевод последнего предложения, он прищурил глаза, чтобы разглядеть этого русского.

— Я готов согласиться с вами, — развивал свою мысль капитан, — если вы возразите, мол, наши фашисты не поверят вашим инсинуациям. Но они поверят своим глазам. А, стало быть, поверят тому, что вы не покончили с собой. Потому что нет ничего проще и быстрее, чем раскусить ампулу. Раз вы этого не сделали, вы действительно трус. И для вашей жены, детей, ваших родственников, друзей, товарищей по эсэсовскому оружию вы станете трусом и предателем, вас проклянут. Что скажете?

Лева не стал дословно переводить ответ эсэсовца. Просто сказал:

— Ругнулся.

Дитрих был в отчаянии. Прав этот русский: если в Германии узнают, что Дитрих Заммер попал в плен, его имя навсегда будет запятнано позором. Шелленберг, конечно, выкрутится: «Ничего не знаю, Заммер действовал по своей инициативе, приказа я не отдавал, где текст приказа, кто его писал, кто его заверял, кто его видел?» Заммер получится авантюристом, болваном и трусом. Но выхода Дитрих не видел. Ясно, что русский собирается ему предложить. Пусть Заммер прослывет трусом, но Заммер ничего и никого не выдаст, сотрудничать Заммер не будет, предателем Заммер не станет. Но откуда русскому известно об СС? Смелое предположение?

Капитан тем временем попросил Попова налить кофе, дать Леве и ему. Потому что неизвестно как там с разговором получится, но свой монолог капитан не закончил.

— Итак, вы хотели бы героически покончить с собой. Понимаю. Я вам предлагаю заключить договор. Условия его будут такие. Я не стану требовать от вас разглашать тайны рейха и вообще Германией никак интересоваться не стану. Плевать мне на вашу Германию. Меня интересует Финляндия. Вы отвечаете мне на вопросы, касающиеся только Финляндии, а я вам за это возвращаю вашу коронку с ядом. Я даже не буду вас спрашивать, как вас зовут и в каком вы звании. Ну, гут или не гут? Учтите, ответы на некоторые из вопросов мне известны, и если вы начнете врать, наш договор автоматически прекращает быть действительным. Что, согласны?

Лева закончил перевод. Установилось молчание.

Дитрих думал, хотя ноющая голова этому мешала. Русский хочет заманить его в ловушку. Начать издалека, заговорить о Финляндии, а потом по вопросику продвигаться дальше, к границам рейха. Русский не сомневается, что Дитрих к тому времени увязнет по уши в своем предательстве, воля его будет подавлена, он перестанет запираться. Психологически рассчитано точно. Но рассчитано на людей низшей расы. Тренированную волю настоящего арийца подавить невозможно. «Хорошо, предположим, я соглашаюсь на условия русского. Что мне финны? Я служу не Суоми. Я не давал клятву оберегать интересы Суоми. Тем более, почти на все вопросы русского мне придется искренне отвечать «не знаю». Предположим. Как мне заставить его соблюсти условия договора? Взять честное слово? Но славянам верить нельзя. Или рискнуть? Сыграть в эту русскую рулетку?»

— О, заговорил! — обрадовался заскучавший в тишине Жох. — Левка! Отдавай кофе Попу и переводи!

Лева так и сделал. Стал переводить:

— Вы даете мне слово офицера, что сдержите ваше обещание? — глядя на Шепелева, процедил пленник.

— Лева, переведите ему прежде всего, что в нашей стране нет офицеров, есть командиры.[44] Я даю ему слово командира.

— Тогда спрашивайте.

— Годится.

Командир запустил руку в карман фуфайки, достал из него два предмета.

— Вот полюбуйтесь, господин фашист. Ключ первый и ключ второй. Один найден в ваших вещах, — капитан ткнул немца в грудь как раз тем ключом, что обнаружили в финском лагере. — Представьте себе, я не спрашиваю, что за дверь он отпирает. Я это знаю. Меня интересует, где эта дверь находится, как ее найти?

Дитрих догадывался, что об этом будет спрошено, правда, не предполагал, что русский зайдет с другого краю. Он должен был спросить, как они сюда, на финскую землю, попали? Значит, ему действительно кое-что известно. Возможно, от обладателя первого ключа. И, очень может быть, русский не блефует, говоря, что задаст контрольные вопросы. Попробуем на первом этапе играть честно. А русский уже подсовывает ему карту.

— Развязывать хочешь? — забеспокоился Жох.

— Еще чего! — капитан положил карту рядом с головой пленника. — Спрашивайте, Лева, в каком квадрате. Потом, пускай, корректирует движение моего карандаша. Вправо-влево, вниз-вверх.

Наконец, после всех этих «rechts», «links», «hinauf», «hinunter», на карту была нанесена точка. Место определено.

— И ты веришь, что он не прогнал туфту? — почему-то шепотом обратился Жох к командиру.

— Уверен. Потом поймешь — почему. Лева, спрашивайте дальше. Следующий вопрос. На чем сделан этот рисунок?

И командир извлек из кармана блокнот, найденный в финском лагере. Показал немцу страничку, на которой было нарисовано дерево со странной верхушкой и ниже — едва ли не крупнее дерева — буква «S» в рамке геральдического щита.

— Он говорит, что не понял вопроса.

— Что ж тут не понять. На чем сделан: на дереве, на камне, на указательной дощечке. Дощечку можешь не переводить.

— Он сказал на дереве.

— Отлично. А дерево с голой верхушкой — ориентир, видный издали?

— Говорит, да.

— Отлично. И последний вопрос.

Капитан сделал паузу, чтобы посмотреть, какую реакцию вызовет словосочетание «последний вопрос». Как и ожидал — удивление.

— Какой пароль?

Эсэсовец ответил, не задумываясь, не колеблясь, быстро:

— Deutschland über alles…

— Германия превыше всего, — перевел Лева.

— Ах, вот оно что! Я говорил тебе, — капитан повернулся к Жоху, — что ты поймешь, почему он указал правильное место. Вот поэтому. Чтобы отомстить нам за свою неудачу, уничтожить нас, посадив на мины. На финские тайны ему начихать, ради благородной мести можно одну и выдать.

— Я ничего не понял, — признался Жох. — Я вообще не понимаю, о чем идет речь.

— Сейчас, сейчас, — успокоил командир. — Переводите, Лева. Вы, неуважаемый фашист, нарушили наш договор. Обманули меня. Дело в том, что пароль ваш я знаю. Ишь как выпучил глаза! Это не переводите. Да, да, знаю я ваш пароль. Объясняю как профессионал непрофессионалу. В ваших карманах я нахожу портсигар, набитый папиросами. Вы не курите: одежда ваша не пропахла табаком, зубы без налета и портсигар полон, хотя пускай одну папиросу, но вы должны были бы выкурить. Я спрашиваю себя, зачем ему эта вещь? Начинаю обследовать папиросу за папиросой. И нахожу в мундштуке одной из них бумажку. Наш переводчик не в силах ее перевести. И тут я понимаю, что это такое, почему вы сделали эту запись и таскаете бумажку с собой. Вы из своего германского высокомерия не пожелали заучивать фразу на финском языке, тяжелую, непроизносимую для вас фразу на языке варваров. Вы решили, что опасности для вас в том никакой. В лесу, в снегах, если кто нападет и одолеет, так неотесанные солдаты, что они могут обнаружить и понять? Да, даже если произойдет провал, кто найдет в мундштуке крохотную бумажку? Выкурят и выкинут. А если найдут, то кто догадается, к чему можно привязать фразу на финском, записанную по немецким правилам грамматики. Чтобы додуматься к чему-то привязать эту фразу, надо же столько еще всего знать! Совершенно невозможно! Так полагали вы, самонадеянный непрофессионал. Хотя… это не следует переводить… хотя когда я обнаружил у него во рту эту серьезную, ядовитую штуку, я подумал, что передо мной настоящий профессионал разведки. Но — увы! Ладно, заканчиваем. Снова переводите, Лева. Я прощаю его и оставляю договор в силе. Мне по-настоящему от него необходимо было узнать только место. Держи, — капитан отдал Жоху коронку с ампулой, — надень ему на зуб.

— Теперь-то, командир, — сказал вор, принимая от капитана коронку, — ты расскажешь нам, что это за ребусы?

Советский агитплакат

Голова разрывалась на части. Это мешало Дитриху сосредоточиться. Как могло так получиться, что этот славянин с непроизносимым именем обыгрывает его по всем пунктам? И еще издевательски прощает. Он, человек низшей расы, прощает его, арийца.

Зато, усмехнулся про себя Дитрих, ампула избавит его от головной боли. Пора уходить. Deutschland über alles…

Около часу пополудни с одного из лысых пригорков они увидели тянущийся впереди поперек движению на север высокий скалистый подъем.

— Это она и есть, — сказал командир. — Линия Маннергейма.

По очереди рассматривали в бинокль эту знаменитую укреппозицию, о которой до того наслушались всяких легенд. Бинокль легенды подтверждал. В скальных нагромождениях, выступающих темными пятнами сквозь сползающий вниз и сдуваемый ветрами снег, в несколько рядов, одна над другой чернели амбразуры. Черные дыры лишь издали невооруженным оптикой глазам могли показаться ласточкиными домами или нишами да пещерками — прихотью природы. Зрительные трубы, приближая, выдавали их правильную, искусственно созданную форму. От леса до середины скалы тянулись ряды колючей проволоки, между рядами, казалось, нет живого места. «Колючка» держалась на кольях и на врытых в землю рельсах.[45]

Стало понятно, почему в этом районе нет наших войск — слишком неприступная позиция. Танкам на кручу не забраться, да еще валуны торчат тут и там естественными надолбами. А пехота сверху будет вся как на ладони, знай выкашивай пулеметными очередями пристреленные сектора. Да и наверняка, некоторые из амбразур — артиллерийские, сверху будут говорить и пушки.

— Да. Намертво вкопались, суки.

Кроме Жоха, никто ничего не сказал. Пошли дальше.

Дерево с голой верхушкой они отыскали уже давно, на него и шли. Трудно его было не обнаружить — высокую сосну, вознесенную игрой ветров на холм и вымахавшую там парашютной вышкой, заплатившую дань ветрам за свое вознесение освобождением главы своей от хвои и веток. А где-то у подножия того холма держалось корнями за землю еще одно дерево с вырезанной на коре буквой «S».

Проволочные заграждения на линии Маннергейма

О том, куда они идут, что ищут, знали в отряде все. И после происшествий последних дней никто не пытался не то что вслух, а и в уме оспаривать выводы командира. Тем более ничего сверхнеобычного, так выразился капитан, в этих ходах не было. Их существование легко предугадывается. За годы строительства линии вынули сотни тысяч кубометров грунта и горной породы, чего ж не вынуть еще тысячу-другую кубов. Должны были финны прорыть ходы сообщения, берущие начало на укрепленной позиции и выводящие в возможное расположение войск противника, дающие возможность внезапной атаки в самое сердце врага и свободному уходу-приходу лазутчиков в тех районах, где не стоит неприятельская армия. Вот и прорыли. И не один, надо думать. Скорее всего, по всей ширине обороны на равном расстоянии друг от друга. Конечно, все ходы заминированы. И, думается, не просто заминированы, а устланы минами. В случае необходимости — одно движение рубильника и нет туннеля, есть завал и жертвы. Для того немец и назвал неверный пароль при верно указанном месте, чтобы отряд русских зашел в подземный коридор и там был бы похоронен. Вероятно, эти ходы сообщения в местах, занятых нашими войсками, уже уничтожены, а здесь место пока тихое, спешить незачем, можно пока и попользоваться туннельчиком. Взорвать всегда успеется.

И вот он последний ориентир. Дойдя до холма с приметным деревом, они облазали округу и нашли еще одну сосну с корой, испорченной финским ножом. Смола застыла по краям татуировки на древесной коже, состоящей из буквы «S» в рамке геральдического щита. Сугробы, пополненные вчерашним снегопадом, своей девственной нетронутостью никого из людей не радовали. Пришлось искать на ощупь, погружая в снег ножи и штыки, доставать их остриями земли. И нашли. Железо ударило о железо. Потом пришлось поработать руками, саперных лопаток у них с собой не было, не говоря уж о снеговых, дворницких, с широкой деревянной лопастью. Но сугроб над очищаемым пятачком не мог похвастаться чрезмерной глубиной, и снег впятером откидали быстро.

— Похоже на погреб, — сказал Хромов.

Действительно похоже. Крышка, с которой сейчас командир ласково смахивал перчаткой последний снег, представляла собой железный лист с ручкой для подъема и закрывала люк — ну чем не вход в погреб. Только вот такими толстыми крышками погреба не закрывают. И запирают их на висячие замки, а не на врезные. И замочную скважину так не оберегают. Замочная скважина была спрятана в кольцо, сделанное из отреза трубы шириной в папиросную пачку и приваренного к железному листу крышки, а срез трубы укрыт резиновым колпаком. Капитан вытащил один из двух одинаковых ключей, чей это, немцев или финнов, сейчас было не важно.

— Так ты что, надумал войти? — встревожено спросил Хромов, приседая рядом.

— Нет, конечно. План остается неизменным. Идем к нашим, докладываем. Разрешают — ведем сюда роту, полк, дивизию, что дадут. Но надо ж убедиться, что это — оно самое и есть. А не тайный погреб с картошкой.

— А я вот подумал, вдруг нас уже приметили? Они же тоже за местностью наблюдают.

— Да пусть! Тут вблизи-то не разберешь, свой или чужой. А это место ниоткуда не просматривается, так что, если видели пятерых неизвестных лыжников, то из-за них тревогу не поднимут. А мы даже наши вещмешки поменяли на немецкие рюкзаки. Мне кажется, что такие группы, как наша, тут время от времени шастают мимо по своим делам. Вот когда ротой заходить будем, не говоря о большем, тогда следует подумать о незаметном подходе. Ну, до этого дожить еще надо…

Капитан стянул резиновый колпак.

— Давайте все за бугор! — приказал командир. — Живо. Остаюсь я. Веревку смотрите не утащите.

Они повторяли старый трюк с веревкой, для чего ее и прихватили с собой. Взлетать на воздух раньше положенного никому не хотелось. Один конец командир привязал к ручке, другой через сук корявой ели, примостившейся рядом, сооружая что-то вроде блока. Потом вставил длинный с хитрыми зубцами ключ в скважину. Повернул. Провернулось легко, щелкнуло. Еще раз повернул, и еще раз щелкнуло. Дальше ключ не проворачивался. Теперь нужно тянуть за ручку.

Командир побежал к своим бойцам, укрывшимся, как велели, за бугром. Он разматывал за собой моток веревки. Оттуда потянули все вместе. И почувствовали, как подалась под натягом веревки крышки, пошла легко, поднялась. А взрыва, в который не верил, но которому бы ничуть не удивились, так и не последовало.

Бронеколпак с амбразурами для наблюдателя

Вернулись. Открывшийся вход усилил сходство этого места с погребом: мрачное квадратное углубление в земле, бетонные стены, лесенка по одной из них. Можно, если не заслонять головами дневной свет, различить бетонный пол метрах в двух от поверхности.

— А вот это моя вина, ребята, — командир оттолкнулся от края квадратной дыры и принялся расстегивать крепления лыж. — Этого я никак не ожидал, а должен был предположить. Кто бы мог подумать, что они так подстрахуются.

— В чем беда? — спросил Жох.

— Мы дали о себе знать, — капитан освободился от лыж, скинул с плеч рюкзак, стал его развязывать. — Посмотри за правой петлей этой сволочной крышки. Обыкновенные провода, простая коробочка, обыкновенный контакт, который мы разомкнули. И где-то там зажглась лампочка или загудел сигнал. Теперь, надо думать, если через какое-то вымеренное ими время, никто не подойдет, они сочтут объект раскрытым. Я так полагаю. И полагаю, что ход взорвут к чертовой матери.

Хромов уже заглядывал, куда прежде смотрел командир.

— Да, кажись, так оно и есть, — он встал с колен. — Что ты делаешь, капитан?

— Запалы вставляю, — пояснил очевидное командир. Он ввинчивал и вставлял запалы, рассовывал снаряженные гранаты по карманам куртки и полушубка. — Товарищ Попов, кладите пулемет рядом со мной, доставайте запасные магазины.

— Ты собрался туда идти?! — закричал Жох, хватая Шепелева за масхалатные плечи и встряхивая.

— Отставить! Очумели, боец!

— Капитан, — Хромов обошел командира, чтобы заглянуть ему в лицо, — не дело придумал, это безумие.

— Дурь! Да застрелись лучше здесь и не мучайся, — поддержал Жох.

— Товарищ капитан, напрасно вы, — вступил в общий хор и сержант Коган.

— Слушайте приказ, — командир закончил с гранатами, стянул тесемки рюкзака, забросил его себе на плечи и поднялся. — Отставить бабские вопли, закрыть за мной крышку и направиться в расположение наших войск. Хромов, держите карту и компас. Поясняю свои действия. Такого шанса сразу проникнуть в их логово больше не представится. Думаю, это единственный шанс на всю войну и мы на него попали. Ход этот мы иначе без пользы потеряем. Я обязан попытаться. Я попытаюсь захватить и удержать вход в этот туннель с той стороны, попробую не дать взорвать туннель до того, как вы приведете сюда людей. Судя по взрывам до наших частей километров пятнадцать. Часов за пять должны обернуться. Я буду на это надеяться. И последнее. Кто согласен идти со мной, сказать сразу. Себя не обманывать — надежды выбраться оттуда живыми никакой. Я закончил.

Командир взял со снега ручной пулемет «Лахти», протянул Попову свой «Суоми».

— Так чего меняться, — не взял оружие Попов, — с вами пойду.

Командир без слов вернул ему «ручник».

— Я тоже, — Лева стал поспешно расстегивать крепления лыж.

— Говоришь, один шанс на войну? Заметано, капитан. Повоюем напоследок, — присоединился к снимающим лыжи Жох.

— Хромов трусом не был и смерти не боялся, — и Хромов наклонился к лыжам.

— А вы, товарищ капитан, отправляетесь к нашим! — остановил его командир.

— Я?! — возмущенно воскликнул Хромов. — Я, по-твоему, самый бесполезный?!

— Вы, Хромов — капитан госбезопасности и вам быстрее поверят, чем сержанту или рядовому красноармейцу, быстрее вышлют помощь. Им могут и вовсе не поверить. Это приказ, Хромов, и не обсуждать. Да, капитан, так надо. Вот, возьмите приказ, по которому нас отправили на фронт. Он составлен на имя Тимошенко, это послужит лишним доводом. Все готовы?

Командир оглядел отряд, совсем уже небольшой отряд. Потом протянул руку капитану.

— Прощайте, Хромов. Постарайтесь быстрее обернуться и не забудьте закрыть за нами эту крышу.

— Удачи! — Хромов сжал кисть командира. — Ты везучий, у тебя получится. А я их приведу, я их бегом бежать заставлю.

Шепелев первым опустил ноги в бетонный колодец, нащупал металлические прутья лесенки.

— До свидания, товарищ капитан, — Лева отдал честь, а потом тоже протянул руку для пожатия.

— Вы, товарищ капитан, аккуратней идите, леса держитесь, на поляны не выходьте. Тут, у линии этой, снайперы могут прятаться, — Попов тоже пожал протянутую ему руку.

Попов помог спуститься Леве и полез за ним.

— Ну, пока, передавай от меня привет от меня Тимошенко, — Жох потряс руку капитана Хромова. — Желаю здравствовать, Хромыч. Хотя и дуболом, ты, конечно, порядочный.

— Если выживешь, Запрудовский, то за эти слова ответишь! — вспыхнул Хромов.

— Вот назло тебе героически погибну, — уже с перекладин лесенки отозвался Жох. — Кстати, от Запрудовского и слышу! Крышку закрывай!

— Как крышка гроба, — отреагировал Жох на металлический грохот сверху и опустившуюся темноту. Впрочем, сразу выяснилось, что темнота не полная. Впереди, метрах в пяти горела тусклая лампочка. А чуть позже обнаружилось, что лампочки светят по всему пути. Самое верное предположение, возникшее на этот счет — когда поступает сигнал, что открыта крышка, на туннель дается питание от дизелей, вырабатывающих электроток для дотов, дзотов, казематов, штабов «линии Маннергейма».

Они шли по узкому, два человека в ряд идти не смогут, туннелю. Зато бетонный ход позволял не сгибаться. О том, что они идут, считай, по минам, по полу из мин, старались не думать.

Туннель, сперва немного углубившийся, потом тянувшийся ровно, стал едва заметно забирать вверх. Командир передал сержанту Когану немецкую бумажку с паролем.

— Держи, Лева, произнесешь. Прибавь что-нибудь по-немецки, не помешает. Приготовьте ножи, товарищи. Попробуем обойтись сколько сможем без шума.

— Вот так всегда, капитан! — прорвало вдруг Жоха. — Страна нам чистит харю, окунает мордой в говно на каждом шагу, а мы помираем за эту страну. По доброй воле, заметь, идем и помираем!

— Помолчи, — сказал Шепелев, — голос разносится далеко. Всё, режим молчания.

Замолчали. Человеческих голосов коридор больше не слышал. Лишь хрустели крошки под подошвами. Позвякивало оружие и поскрипывали ремни. Скрипели сапоги командира. Шуршали валенки, трущиеся о маскировочные штанины.

Время, которое сейчас измерялось для них не в минутах и мгновениях, а в шагах до конца подземного коридора, следовало бы заполнить перелистыванием собственных жизней, подведением итогов. Но оказалось нелегко заставить себя вспоминать прожитое, мысль соскальзывала мылом по плиткам городской бани в какие-то мелкие, неподходящие моменту рассуждения. Лева заглядывал в бумажку, старался выучить пароль, но понимал, что не получится, потому что он очень длинный, трудно произносимый и не имеющий для него никакого смысла. Тогда Лева пытался проникнуть в смысл, сопоставляя звучание финских слов с известными ему словами других языков. Красноармейцу Попову лезли в голову строительные задачки: сколько бетону вбухано в коридор, чем пробивали туннель, на чем, интересно, вывозили грунт, что это был за грунт, как делали опалубку? Жох пытался представить прошедший в Луге сходняк, чего там трепали по его поводу, что порешили. А командиру удавалось одновременно думать об Ольге, об их странных, путанных, но приятных отношениях и просматривать варианты того, что с ними может быть и как из этого выбираться. Об Ольге думалось легко и охотно, варианты же просматривать было необходимо.

Дверь, преграждающая им путь, появилась для всех слишком рано и слишком внезапно. Хотя и знали, что вот-вот коридор оборвется неким тупиком и за этим тупиком их будет ждать смерть, чужая или своя, или та и другая.

Дверь, подсвечиваемая сверху лампочкой, была обита железом, а на высоте глаз в дверной толщине было проделано окошко и забрано решеткой из толстой проволоки, верно, для того, чтобы шутники не могли вбросить внутрь гранату. «Зато, — подумал Жох, — можно всунуть ствол и пальнуть в лобешник». А пальнуть было в кого. За решеткой двигалось желтое пятно чьего-то лица с беспокойными точками глаз.

Командир ощутил, как перестали внутри подрагивать пластины беспокойства и под кожей растекаются охлаждающие потоки бестревожия. Спасибо нервам, пока не подводят, в нужный момент включая динамо-машину, вырабатывающую невозмутимость и самообладание.

Командир заполнил своим лицом видимость с той стороны, бодро выкрикнул:

— Хайль!

И дал рукой знак Леве произносить пароль.

Сержант Коган, стараясь прикрыть волнение громкостью голоса, за командирской спиной оглушил коридор абракадаброй:

— Кулмян аурингон маан пеласгават ихмисет, йотка оват перяйсин лумесга я йотка он техтю граниитаста.[46]

«Если даже предположить, что сейчас на посту те же люди, что выпускали немцев, вряд ли они запомнили весь гитлеровский отряд в лицо, — капитан в двадцатый раз прокрутил в уме одно и то же рассуждение. — Это уже из области сверхчеловеческих возможностей. Зачем этим заниматься, когда есть надежно укрытое от случайностей место, ключ и надежный пароль».

Когда отзвучали слова пароля, командир расплылся в улыбке и поднес к решетчатому окошку ключ, которым отпирался погреб — это должно подлить в кашу масло доверия и подстегнуть мыслительный процесс сторожа. Что ему еще надо, чего ждет? Пароль, ключ, немецкая р ечь. Сам Маннергейм уже давно бы поверил и залязгал засовами…

Жох поправлял на плече ремень и поглаживал деревянный приклад «Суоми». Переводчик огня, он же и предохранитель, был сдвинут на стрельбу очередями.

Лева теребил в руках бумажку-подсказку, от которой можно уже избавляться. Или все же рано? Или еще раз придется зачитывать? А вдруг чьи-то ладони уже обхватили кусок резинового шланга, надетый на ручку рубильника, и тянут ее вниз, еще секунда и пол под ними вздыбится, в спины ударит взрывная волна, а сверху посыплются обломки, заваливая навечно. Лева прикоснулся к железу оружия, словно хотел подзарядиться от него холодным безразличием. Свой карабин сержант Коган оставил в немецкой палатке, позаимствовав у эсэсовцев взамен пистолет-пулемет со складывающимся металлическим прикладом.[47] В помещениях, да когда против тебя будет не один, а несколько человек, автоматическое оружие, конечно, полезнее карабина.

Лицо исчезло из зарешеченного окошка, в опустевшем проеме остался электрический свет и серо-зеленые пятна в глубине окошка. Внутри, на миг заслонив отверстие, кто-то куда-то прошел.

Хрястнуло. Будто влепили кувалдой по железу, которым обита дверь. Сначала она появилась тонкой полосой, а потом поползла вширь, — щель между дверью и косяком. В сырой погребной полумрак коридора протиснулся свет и запахи обжитого, солдатского помещения.

«Открывают лавочку!» Жох почувствовал такое облегчение, будто эта распахивается дверца в захваченный Выборг, где он закончит карьеру бойца-добровольца и осядет со всей серьезностью и займется привычными и любимыми делами.

Командир вступил внутрь. Теперь от его действий зависят действия других, от быстроты, с какой он будет соображать и от безошибочности решений. Шаг внутрь, глаза слепит свет, быстрее бы свыкнуться. Он замечает отступившую влево фигуру того, кто открывал дверь.

— Хайль! — Командир выбросил правую руку вверх.

Финн слева от него отдает честь и что-то коротко произносит в ответ, по тону и отбарабаненности — военное приветствие. Капитан слышит за спиной Левино «Гутен таг». Шепелев проводит взглядом на сто восемьдесят градусов. Помещение шесть на десять, налево еще одна дверь, ведущая, скорее всего, в другое помещение. Стол с телефоном, составленные в углу ящики (не иначе, комнату используют и как склад), станковый пулемет на полу, весь в смазке (небось, новенький, про запас), четыре человека с оружием. Судя по всему, унтер и трое солдат. Нормальный состав караульной смены. Оружие — у солдат «Суоми». Держат в руках. У унтера — торчит из расстегнутой кобуры пистолет «Лахти-35».

Шепелев устало улыбается, сбрасывает с плеча их финский «Суоми». (Именно сбросить, сразу, чтоб упало с лязгом и грохотом). Потом тяжело выдыхает и приседает. Пусть взгляды всех финнов в помещении сойдутся на нем, разыгрывающем усталого, вымотанного в конец перестрелками и погонями командира отряда. Пусть брошенное на пол оружие еще больше успокоит их.

Тянуть нельзя. Что-то насторожит, что-то заподозрят, потеряется эффект внезапности. Только сейчас. Они слегка расслабились после пароля, стволы смотрят вниз и нельзя им дать собраться вновь.

Доставать нож — позволять среагировать. Шепелев ловит краем глаза положение своих бойцов. Вошли все, расходятся в стороны. «А финн одного со мной роста и стоит очень удобно. Поехали!»

Капитан поднялся из приседа, чуть отклонил корпус, словно оглядываясь на своих ребят, и с этого размаха, сопровождая его криком «Давай!», нанес классический, незатейливый прямой в челюсть. Финн отлетел к стене, ударился спиной и затылком, глаза распахнулись в недоумении и обиде, но не закатились, как при нокдауне, чего ожидал капитан. Шепелев размахнулся еще раз. Ему надо добивать унтера, стоя спиной к остальным событиям. Шепелев выбросил кулак, метя в голову. И увидел, как унтер уходит от удара, но капитан уже не мог ничего изменить. Кулак и вложенный в него вес всего тела, — все ушло в бетон. Кисть разорвалась болью и онемением. Но вот терять сознание нельзя. Нельзя давать унтеру достать пистолет и выстрелить.

Шепелев левой рукой хватает унтера за куртку, выставляет ногу и рвет его вбок, стремясь завалить на пол. А финн неожиданно и нелогично не пытается выхватить пистолет, он удерживается на ногах и наносит ответный удар кулаком — метя в печень. Слои одежды смягчают его удар, но командир, понимая, что финна так просто не свалить, ныряет вниз спиной и тянет унтера на себя. Спина чувствует гостеприимство бетонного пола, а сверху наваливается пыхтящая масса, накрывая лицо. Командир пробует высвободиться, не получается. Унтер придавливает его коленом, поднимает руки, сложенные в замок и бьет сверху по голове. Шепелеву удается чуть отклониться, «замок» чиркает по скуле. Командир видит летящую к расстегнутой кобуре широкую ладонь, еще успевает заметить на ней вытатуированного оленя, приподнимается и перехватывает кисть финна за запястье ушибленной рукой, а здоровой хватается за ремень и дергает противника на себя. «Долго это будет продолжаться! — в мозг выплескивается злость, как смесь из фугасного огнемета. — Где бойцы?! Что у них происходит?!» Командир слышит какие-то вскрики, грохот и звон. «Пока не стреляют. Обошлось бы без стрельбы…» А у него с унтером завязывается борьба в партере за пистолетную рукоять. Они катаются по полу, отрывая руки друг друга от кобуры. И вдруг что-то блестящее быстро проносится наверху, и хватка финна слабеет.

— Не быть тебе боксером, командир, — слышит Шепелев голос Жоха. Унтера оттаскивают от Шепелева, командир поднимает голову и первое, что видит — любимую выкидуху вора, которую тот вытирает о штаны. Кровь размазывается по белой маскировочной ткани.

— И борец из тебя хреновый, — добавляет Жох. — Ты лучше просто командуй. А Попа к медали представлять придется, командир, хоть он и Левку изувечил. Слушай, а есть такая медаль «За проявленную дурость, приведшую к победе»?..

Если бы не Попов, то выстрелы бы были. Правда, Жох, внимательно наблюдавший за командиром, понял его замысел, еще до того, как тот заорал «Давай!» и вмазал финну по хлебальнику. И боксерский прием капитана совпал с прыжком Жоха к солдату, около которого вор находился. Леня не стал мудрить, а положился на привычную его ладони выкидуху, которую прятал в рукаве. Пружина выбросила лезвие из корпуса ножа как раз перед тем, как острие вошло в глаз врага. Жох свободной рукой вырвал из рук солдата оружие — не дай бог, в агонии надавит на спусковой крючок — и уж потом вытащил окровавленную выкидуху. И едва успел отскочить в сторону, поскальзываясь и падая…

А Леня не успевал вырвать оружие у того солдата, который находился к нему ближе других. А хотел именно вырвать, не дать произвести выстрел, а потом уж как получится. Нож попробовать достать. Он метнулся к солдату, уже осознавая, что не успевает. Когда его остановил, отбрасывая в сторону и перегибая пополам от невыносимый боли, могучий удар в левый бок чем-то огромным и тяжелым.

Попов и сам не мог бы сказать, как такое ему пришло в голову. И устрашающе рычать он не собирался. И вообще ничего не приходило в голову. Само как-то так получилось, что он перехватил полутораметровый и десятикилограммовый «ручник» за конец ствола и, размахивая им как дубиной, побежал вперед. Почему-то из горла выхлестнуло рычание.

Попов не видел, как удлинились лица финских солдат, как, с запозданием преодолев телесный столбняк, пальцы вошли в спусковые скобы, как стали разворачиваться стволы. Попов не обратил внимания на то, что приклад пулемета «Лахти», описывая очередной круг, въехал сзади в левый бок сержанта Когана. Для Попова существовали в те мгновения лишь два темных вражеских силуэта. И он пришел в себя тогда, когда фигур в том месте, что косой рассекало только что его орудие, не стало. Попов увидел вражеских солдат на полу, Леву — тоже на полу. Попов оглянулся — как раз в тот момент, когда Жох перерезал горло финскому унтер-офицеру…

— Чего-чего! Ребро ты ему сломал, дуболом, — Жох сидел на корточках возле корчащегося на полу от боли сержанта Когана. Попов стоял рядом виновато потупясь.

— Некогда, ребята, — командир скинул маскировочную куртку и стягивал белые штаны, — быстро напяливаем на себя их форму.

Один из двух финнов, которым досталось от Попова, остался в живых при сломанной ключице. Второй лежал с проломленной головой.

— Добить? — спросил Жох, показав на раненного.

— Свяжи, — приказал командир. Вор быстро связал тому руки и вставил кляп из его же, финна, носового платка, а потом присел возле сержанта Когана.

Вслед за командиром стали сбрасывать с себя одежду остальные. Кроме Левы, который от приступа боли в боку потерял сознание…

2

Когда зазвонил телефон полевой связи, капитан натягивал высокие унтер-офицерские сапоги на свои портянки и на суженные внизу серые финские бриджи. А так все было тихо — грохот, крики и стоны никто через слои бетона не расслышал и вызнавать «что происходит?» не прибежал. Теперь же, с этим звонком, ситуация менялась.

— Быстрее переодевайтесь! — Командир в одном своем сапоге, в одном финском направился к телефону. — Лева! — Командир увидел, как пришедший в себя сержант, морщась, выбирается из маскировки. — Тебе — отставить переодеваться!

— Почему? — обиженно, по-детски вырвалось у Когана.

— Никаких «почему»! — зло выпалил командир. Он сел на стол, поставив ноги на стул, положил коробку полевого телефона на колени.

— Значит, они должны были доложить о приеме гостей, — бормотал командир, извлекая трубку из углубления коробки. — Отцы-командиры, значат, беспокоятся.

Капитан отвинтил крышку микрофона и бросил ее на пол. В наушнике слышались требовательные позывные на языке, растягивающем гласные звуки.

— Нам не нужны истребительные отряды. Пусть лучше приходят недотепы-связисты.

Шепелев встряхнул трубку, из нее выскочил микрофон и повис на двух разноцветных проводочках.

— Жох, иди сюда, — приказал капитан, безжалостно отрывая один проводочек.

— Жми на эту кнопку!

Вор, не задавая глупого вопроса «зачем», вдавил черную кнопку на панели, закрывающей внутренности телефона.

То, что стал делать командир, казалось детским розыгрышем. Кнопка, которую втопил Жох, давала ток от батарей на микрофон и позволяла не только слышать, но и говорить. Говорить капитан стал следующее:

— У, а, и, и…

И произносить другие звуки, преимущественно гласные, при этом касаясь и отрывая, касаясь и отрывая зачищенный кончик провода от микрофонной пайки. В наушнике, приставленном к неизвестному уху на другом конце «полевки» должны были слышать треск, прерывание связи и отдельные звуки. Как бывает, когда где-то коротит контакт.

Наконец командир окончательно отсоединил провод и бросил трубку на стол.

— Сейчас к нам пожалуют чинить телефон. Да отпусти ты кнопку! — Командир взял со стола забытое на нем кепи с полукруглым козырьком, надел. Кепи оказалось мало в отличие от брюк и куртки, те-то были великоваты. Но мышиного цвета куртку он надел поверх родной гимнастерки из серовато-сиреневого коверкота[48], а на финских бриджах переустановил зажимы на подтяжках.

— На, возьми, тебе как раз будет. — Шепелев отдал Жоху кепи, которое никак не натягивалось на черепушку. И прошел к двери, ведущий из этого в иные помещения финских катакомб. Приоткрыл — прямой коридор, через двадцать метров делающий плавный поворот направо. Закрыл, но оставил небольшую щелку.

— Значит так, — повернулся капитан к подчиненным. — Попов, берите пулемет. Жох, тащи сюда свой «Суоми» и захвати мой. Если их больше четырех, просто распахиваем дверь и кладем очередями. Обманка с формой, которой можно выиграть какое-то время, тут не поможет. Если четверо и меньше, попробуем обойтись без шума. Не должны же роту связистов прислать.

Леня отдал командиру его «Суоми». В оставленную щелку капитан держал взглядом поворот коридора.

Лева наконец сумел подняться с пола и поплелся к ящикам.

— Хочет взглянуть, что в них, — шепотом пояснил Жох.

— Тоже дело, — кивнул командир. — Тихо.

По коридору донеслось топанье сапог.

— Что-то громко, — процедил Шепелев.

— Эхо, отражение, — предположил вор.

И предположил неправильно. Из-за поворота, увидел капитан, вышли двое, потом еще пара, а потом и еще троица. То ли связь у них всегда работала безупречно до сегодняшнего дня, то ли не поверили финны в стечение исключительных обстоятельств — приход гостей извне (о чем из этого закутка, наверняка успели, гады, доложить начальству) и поломка связи. «Семеро — это многовато будет, — вздохнул про себя капитан. — Вот она, кажется, и наступает — пора умирать».

Капитан сделал знак приготовиться. Потом капитан взялся за дверную ручку. Топот нарастал, приближался. Капитан рванул дверь на себя, отскакивая в сторону вместе со створкой, правой рукой вскидывая пистолет-пулемет.

Гулко затараторил Поповский «Лахти», к нему с опозданием в один удар учащенного пульса подключился «Суоми» Жоха. Не имеющее мозгов и чувства верности оружие отрыгивало свинцом в тех, от кого пришло. Пули бились в стесненности коридора, рикошетя от стен. Бетонная пыльца отрывалась от заливки и пускалась в планирующий пляс, оседая на телах падающих друг на друга людей.

Командир не сделал ни одного выстрела, незачем было, два ствола быстро и без труда управились с работой. Потом Жох встал на пороге и прочертил зигзаги контрольной очередью по серым спинам. Он стрелял, пока не вышел магазин.

— Значит так, — в резкой тишине оборвавшегося боя прозвучал голос Шепелева. — Приказ такой. Коган остается здесь, на последнем рубеже. У станкового одна коробка с лентой есть. Может, Лева в ящиках еще отыщешь. Попов, сначала соберете оружие финнов, часть себе, часть Когану. Гранаты в рюкзаках. Лева быстро тащите сюда мой рюкзак. Попов, потом занимаете оборону на повороте. Мы с тобой, Леня, пойдем гулять по коридорам, оттаскивать их на себя, сколько сможем. Все, товарищи, пришло время умирать. Но лучше продержаться до прихода наших.

Из рюкзака капитан вытащил две немецкие гранаты с деревянной ручкой, Жоху досталось оттуда же две наши «лимонки».

— Ребята, если мы хоть на день сократим эту войну, мы сохраним тысячи жизней, мы погибнем не зря. Все, вперед, товарищ Жох!

Капитан и вор, в формах унтер-офицера и финского солдата, пробежали по телам, распростершимся в коридоре…

За поворотом их ждало продолжение коридора, метров через десять и слева и справа зияли проемы. А издалека навстречу Шепелеву и Жоху бежали люди.

— Эй! Эй! — закричал командир, предостерегающе размахивая руками.

— Эй! — подхватил Леня, налету словив, в чем задумка командира.

Финны, увидев своих, приостановились. Пять метров, три. Капитан прыгает в левый проем, Жох в правый, оба проема перекрывают двери. Капитан выдергивает вытяжной шнур немецкой гранаты и кидает под ноги набегающим финнам, Жох выдергивает чеку и бросает «лимонку». А потом капитан открывает железную дверь и вваливается внутрь помещения за дверью. Жох не успевает открыть дверь, потому что она открывается раньше сама, и вору приходится ударом ноги в живот показавшемуся на пороге человеку отбрасывать его внутрь, прыгать следом и захлопывать дверь.

Сначала рванула «лимонка», потом немецкая граната. А следом издали ударил пулемет Попова, прикрывшего бег своих товарищей. Расстреляв диск в поднятое взрывом серое бетонное облако, Попов оставил пулемет на повороте и быстро обежал расстрелянную первую семерку, собрал оружие и боеприпасы, подтащил это к своей позиции. Леве он уже не успевал отдать половину, но Лева, наверное, сам что-нибудь разыщет в ящиках, пошукав по помещению. Время у него есть — до тех пор, пока Попов будет держаться на своем рубеже.

Линия Маннергейма

Он оказался в дизельной. Капитан понял это по ровному, мощному гулу, по темным очертаниям стоящих в два ряда машин, отсутствию амбразур и людей. Впрочем, с людьми он поспешил. Ему навстречу вышел промасленный дизелист в черной спецовке, вытирающий руки грязной ветошью. И вытянулся по швам, узрев старшего по званию. Капитан, он же унтер, не стал играть в игрушки, поднял пистолет-пулемет и ударил очередью в грудь дизелиста. Потом проскочил между стеной и машиной. Есть ли другой выход отсюда? А если остановить машины и обесточить это подземелье? Нет, не годится, тогда Попову и Лева не смогут просматривать коридор, нельзя. Он пробежал и мимо следующей машины, добежал до противоположной стены. Есть выход! Еще одна дверь, люди за которой выстрелов слышать были не должны — стены, двери, гул дизелей. Это шанс…

2

Жох ударом ноги втолкнул человека обратно. Тот загромыхал по ступеням короткой железной лестницы. Прежде чем стрелять, вор с порога окинул помещение взглядом. Опа, как он попал! В ихнюю хату!

Справа, слева шли двухъярусные нары, на которых были разбросаны шинели, кое-где спали люди, кое-кто из них приподнимался со своих мест. Первую очередь Жох пустил себе под ноги, в того, кого столкнул с лестницы. Потом понесся по проходу.

— Привет, оборванцы! Не встречаете?!

Внутри линии Маннергейма

Жох поливал на бегу из «Суоми» в разные стороны, не прицеливаясь. Добежав до середины, он увидел в конце подземной казармы стойку для оружия, в ячейках которой находились винтовки и пистолеты-пулеметы — оружие тех, кто отдыхал перед заступлением на посты. К стойке полз на четвереньках по нарам некто в тельнике. Тельник страшно разозлил Леню.

— Ты с кого его снял, парашник?! — И Леня срезал его очередью.

Теперь главное — не подпустить к оружию. Жох закрутился на месте, поливая свинцом на все триста шестьдесят и над головой. Расстреляв магазин, быстро вставил новый и побежал дальше. Прыжок сверху он почувствовал. И бросил себя на нары, внутренне улыбнувшись («опять на кичу загремел»). Обрушившись спиной на доски, Жох послал очередь в того, кто спрыгнул со второго яруса, но промахнулся. Отсюда же Леня дал несколько очередей по нижнему ряду в мечущиеся силуэты, в тех, кто лежал, прижимаясь к доскам в желании переждать. И снова в проход, и снова к оружию, и снова смена магазина на бегу, и еще одного ловят его пули на пути к оставленному где положено, а не взятому в койку оружию. И вот она стойка.

— Ну, теперь вы все мои, наши северные соседи!

А северные соседи покидали казарму через ту дверь, из которой появился человек в их финской, солдатской форме, что-то кричащий по-русски. Они выскакивали в коридор, где попадали под очереди Поповского пулемета.

Жох набирал магазины от «Суоми», засовывал их за пояс. И безостановочно стрелял, большей частью наугад. Сейчас ему важнее всего паника в финских порядках. И уж чего-чего, а паники он добился. А потом Леня забросил сначала оружие, а потом, ухватившись за трубочные края, себя самого на второй ярус нар, по которому можно было бежать, не пригибаясь.

Он помчался по шинелям, матрасам, соломенным тюфякам, перескакивая через рюкзаки. Спасаясь от него выскакивали в проход и разбегались — одни в сторону знакомого коридора, другие — к двери в противоположном конце, неизвестно куда выводящей — а Жох посылал рои пуль вдогон, навстречу, наудачу. Потом прыжок вниз, на пол и оттуда, вставив полный магазин.

— Вот тут-то я вас и поймал, — надрывался вор. — Так я и знал! Кого обмануть надумали.

И снова — к стойке. Оружие надо менять на новое, такое же. Ствол его «Суоми» раскалился, никуда не годится. Хорошо, когда в твоем распоряжении столько новых стволов. Выбрасывай один — Жох отшвырнул отработанное оружие далеко на нары — хватай другой. И в неизвестную дверь, пристраиваясь за спинами тех, кто ушел от его очередей…

3

Это шанс, подумал капитан, надо напустить на себя безучастный вид и закинуть на плечо оружие. Я — унтер, зашедший поболтать. А то что незнакомый… Так познакомимся. Он открыл железную дверь (как он успел убедиться, типовую в этих катакомбах) и шагнул за порог. С металлической площадки, на которой он очутился, открылся вид на внутреннее убранство обыкновенного дота. Помещение квадратное, где-то пять на пять метров.

Амбразура, в которую выглядывает дуло станкового пулемета, капитану с его площадки даже видна снежная белизна подступов к укреппозиции. В амбразуру поглядывает и курит в нее солдат. Вдоль стен нагромождены ящики с пулеметными лентами, у противоположной амбразуре стены аккуратно сложены ящики, вероятно, тоже с боеприпасами. В полу люк, ведущий, должно быть, на нижний этаж, где расположен такой же дот. Имеется еще дверь сбоку, она, возможно, выводит наружу или в очередной коридор. И трое финнов, сидящих вокруг ящика и режущихся на нем в карты. Боевой расчет, надо понимать. А с дисциплинкой у них не очень.

Шепелев, громко хлопнул за собой дверью и, заставляя себя ступать медленно, спустился по лестнице. Солдаты нехотя поднялись, застегиваясь и надевая форменные кепи, но глядели на него с удивлением. Незнакомый унтер-офицер без головного убора, вызывал вопросы, которые они пока что не спешили задавать. Навстречу капитану выступил солдат, надо думать, старший смены, и что-то проговорил. Капитан со всей серьезностью кивнул и подманил пальцем человека от амбразуры. Тот неспешно подошел, даже не думая застегивать воротничок, встал рядом с остальными. Вот теперь полный порядок, решил капитан, скинул с плеча «Суоми» и расстрелял дежурную смену дота. Потом открыл люк, одновременно выдергивая из-за пояса гранату. Ну точно такой же дот. Рывок шнура и граната летит вниз. Взрыв снова открыл квадрат люка, капитан вновь его закрыл и, затолкав, оставил сверху ящик, на котором осталась недоигранная карточная партия. Подошел к амбразуре, снял с нее станковый пулемет. Знакомая вещь, американский, системы «Браунинг», ровесник нашей революции. Тащить сорокакилограммовый пулемет и коробку с лентой, заправленной в «Браунинг», было крайне не сподручно и просто тяжело. Но до двери, выводящей бог знает куда, капитан его доволок кое-как и распахнул эту дверь.

4

Жох очутился, ну натурально, в столовой. Длинные столы, расставленные миски, плошки с нарезанным хлебом. А рядом, конечно, кухня! Может, лишить врага довольствия? Жох с разбега вскочил на стол, опрокидывая графин с каким-то морсом (клюквенным, небось, любят же они по болотам шастать). И те из финнов, кто не успел юркнуть в одну из двух дверей, попали под очереди. На кухню, должно быть, вела та, что прямо. Ну да, в раскрытой двери блеснул стальной бок пищевого бака. А Леня понесся к другой двери, той, что слева. Раскрыл ногой, расчищая себе путь свинцовым дождем, пробежал коротким коридорчиком и выскочил на улицу. Дневной свет полоснул по глазам, Жох метнулся назад и укрылся за дверью. Давая глазам отдохнуть, вспомнил, что увидел. Открытое пространство, впереди, вдали макушки следующих дотов. Перед ними — надолбы, колючую проволоку и землю, изрытую траншеями. Паутину траншей. Надо удивлять врага нахальством и безумием! И не давать ему прийти в себя и сообразить, что и откуда. Жох выскочил на улицу, пробежал по спуску в ближайшую траншею, скрывшую его по грудь, и, пригибаясь, свернул, следуя ее изгибу.

5

— Так точно, господин полковник! Не брежу! Нападение русских! Противником захвачен и удерживается проход номер шестнадцать. Так точно, подрыв возможен только из караульного отсека. Не могу знать! Несколько групп предприняли вылазку… Никак нет, количество не установлено. Переодеты в нашу форму. Захвачена казарма седьмой роты. Есть отбить и доложить! — майор треснул трубкой о корпус полевой коробки.

— Отбить и доложить. Ты слышал, Ойво?

Прапорщик кивнул.

— Я тебе тоже могу сказать «отбить и доложить». Напридумывали подземелий, в баронов играют, а ты исправляй за них. — Потом майор почти заискивающе спросил у прапорщика: — Что делать, Ойво?

— Забрасывать гранатами.

— А если своих положим?

— Забрасывать гранатами, — твердо повторил Ойво.

6

Пришлось тащить пулемет с коробкой и дальше. Зачем он мне понадобился, уже ругал себя командир, надорвусь ведь так. Но он дотащился до трапециевидного выхода из дота, опустил кожух «Браунинга» на его порог. Двери, на которую можно закрыться изнутри и никого не пускать, дот не имел, потому что и не должен был иметь. Зато с порога открывался изумительный вид на вражеские траншеи и подходы к соседним дотам. Кто-то — там и там — перебегал, суетился. Сейчас очухаются от первого потрясения и начнут работать грамотно. И тогда продержишься недолго. А нужно ли держаться? В голове командира невидимый карандаш заходил по невидимой бумаге, намечая контуры планы, а руки надавили на гашетку, словно желая подстегнуть неторопливые мысли. Широкий, щедрый пулевой веер раскинулся окрест. Движение на флангах прекратилось, люди залегли, пулемет — это серьезно. Добавляя серьезности, капитан дал еще несколько очередей, проведя дулом «Браунинга» с одного края досягаемости до другого. Хватит, Шепелев оторвался от американской машинки. Теперь главное — успеть. И капитан бросился обратно в дот, оставленный им без пулемета…

…Попов знал уже, от чего он погибнет. От гранаты, выпущенной из гранатомета. Прицелиться снайперу он не даст, добросить руками не получится — так близко он не подпустит. Его возьмут из гранатомета. Уже пытаются. Но пока ему везет. Гранаты, не долетая, попадают в стены и рвутся в коридоре, а он успевает отпрянуть за изгиб поворота. Но какая-нибудь дура перелетит за спину и от нее уже не спасешься. Важно, чтоб попозже перелетела. Чтоб дали хотя бы расстрелять весь боезапас…

Внутри линии Маннергейма

…Оказавшись в траншее и свернув за один из ее поворотов, Жох опустился на снег, прислонясь спиной к земляной стенке. Сколько можно бегать, не мальчик, надо и отдыхать. Посчитал оставшиеся магазины. Четыре, не считая вставленного. Целый куш отхватил! Интересно, вот выбежит на него сейчас финн, примет за своего или нет? А чего не принять, ведь и кепка на нем форменная и клифт правильный. Накаркал, вот и гости ножками шуршат.

Жох поджидал гостей сидя, не велика честь. Гостей насчиталось одна штука. Гость вывернул из-за поворота, увидел Жоха, остановился, обежал взглядом.

«Ну, чего пялишься, иди!» — хотел, но не крикнул Леонид, не отрывая в свою очередь взгляда от финна. У них пошла играла в гляделки. Финн был невысокий, узкий и с поразительно длинными руками, в которых держал винтовку. «Наш винтарь, мосинский, — узнал Жох. — Ну, чего уставился-то, а?! Что тебе во мне не нравится? Одет не по моде?»

Он так проворно вскинул винтовку, что Леня прозевал. Хотя Лене всего надо было приподнять на коленях ствол и нажать на спусковой крючок, он должен был опережать финна. Но этот узкоплечий, наверное, пришел в солдаты из каких-нибудь охотников на кабанов. И сделал все очень быстро. Его винтовочный «ба-бах!» обошел трескотню пистолета-пулемета Жоха. Да, «Суоми» сделал свое дело, опустошив полмагазина — финн упал замертво на траншейное дно, но и винтовочный выстрел не пропал.

«А чего ж он не точно в глаз, если охотник?» — Леня схватился за плечо. Поторопился, что ли? Левая рука быстро отекала. «Ну, какой я теперь вояка, так вас всех семнадцать!» Жох выщелкнул полупустой и вставил полный магазин, дисковый. Кажется, этот патронов на семьдесят тянет? Годится. Передернул рукоятку заряжания, досылая патрон. «Пока не стал одноруким, придется поработать». Жох вскочил на ноги и побежал обратной дорогой.

7

Кажется, успел. И опять чуть не надорвался. Бегать с тяжестями, это вам знаете… Едва капитан вновь опустился возле пулемета, как снова дал веерную очередь. «Браунинг» пожирал тканевую ленту, освобождая ее от патронов, отхаркивался гильзами. Пулеметное соло Шепелев прервал, когда ухватил взглядом, как на снег метрах в пяти от входа плюхнулся похожий на бутылку предмет. Капитан откатился под защиту стены. В дот полетели выдранные взрывом клочья земли. «Подобрались за время моего отсутствия. Ну, теперь держись, закидают ойкнуть не успеешь». Но дожидаться наступления гранатного дождя, Шепелев не стал. Единственное, что он сделал напоследок — выдернул чеку последней из своих запасов гранаты, осколочной Ф-1.

8

Опа! Жох выскочил на всеобщее обозрение и помчался по краю первой от входов в доты (в дотный рай, можно сказать, потому что входов этих тянулось вдаль несчитано-немеряно). В него не стреляли. «К морде моей еще не привыкли, вот оно что. Не узнают, заразы, по походке. За финского кореша принимают, а это обидно». Вор пролетел мимо кухни, в которую не надумал заглядывать раньше, не надумал и сейчас, мимо двух братьев по форме, которые мчались ему навстречу и что-то прокричали. Но Жох не стал в них стрелять, не стал и переспрашивать, что они имели в виду. Не будем мелочиться. Ага, вот и еще одна сужающаяся кверху дыра в скалах. Жох свернул в нее, на ходу задевая кого-то, откидывая к стене и получая в спину порцию криков, но не пуль. «Ах, значит, похож я на вашего брата! Ну, сейчас я вас разочарую». Он с разбегу прыгнул ногой в какую-то дверь. Хорошо, она открывалась внутрь — иначе бы понт пропал даром. А так он красочно влетел в их очередную берлогу и сразу понял, что зашел по адресу. Столов несколько, карта на стене, телефонов не один и куча народу. И бросилось Жоху в глаза кепи того же покроя, что и на его макушке, но только не с суконными, а с меховыми отворотами, сейчас пристегнутыми, разумеется. Откровенный офицер.

Линия Маннергейма

Жох вышел в центр, открывая огонь и поворачиваясь вдоль своей оси. Как земля — против часовой. В ответ ударили одиночные и очереди. Пороховой дым заволок этот штаб или нечто, его напоминающее. Жоху стало легко и весело. Оказывается, когда не знаешь, где и когда помрешь — страшно и нервно. А когда наступает полная понятка, тебя отпускает и тебе хорошо. И глушится боль — видимо, понимая, что нечего больше зазря работать, отключается механика, заведующая болью. Иначе чего же он, получая свинец во все места, ничего, считай, не чувствует.

Пистолет-пулемет «Суоми» выдохся, Жох отбросил его. Сквозь пороховую завесу, он заметил, что ненавистное кепи на месте и движется. Жив, фраер! Ну, нет! Вытащить выкидуху у Лени времени никогда не отнимало, умеет и на бегу. Еще один кусок свинца толкнул в спину, другой впился в икру. А офицер в ненавистной шапке не выдержал и бросился наутек.

Нельзя дать ему уйти. Не уйдешь. И Жох прыгнул, в прыжке достал и всадил лезвие выкидухи в правое легкое. И тогда-то вор почувствовал всю тяжесть свинца, которым его нафаршировали.

Но Жох еще успел совершить последний в своей жизни поступок — доползти по полу, придавливаемый к нему новыми очередями и пистолетными выплесками, до офицерика и сбить с его чердака фраерскую шляпу.

9

— Вот он, господин майор. Недолго он удерживал пулеметную позицию. Посмотрите, он в унтер-офицерской куртке. Да это куртка Лехтонена! Узнаю. Еловые веточки в петлицах отогнуты по краям.

— Молодец, Ойво! Так и дальше — действовать гранатами, — похвалил прапорщика майор, поскорее перешагивая через русского, превращенного гранатными осколками в отбитое на доске мясо…

…И его очередь настала. Лева поправил на переносице очки, левое стекло которых треснуло при последнем падении. Не только ребро, но и стекло, свалившихся очков. Но не страшно, стекло левое, а прицельный глаз у него — правый. Попов умер сразу — граната разорвалась прямо перед ним, он ее, наверное, увидел так же близко, как я вижу свои руки на гашетке.

Вот чего у Левы в избытке — так это пулеметных лент. Несколько ящиков, стреляй не хочу. Но как уберечься от гранат. Как? А ведь не удержим мы проход, ошибся командир. Хромов еще никак не мог дойти до наших, а ведь это будет еще только полдела.

Не пора еще? Под «порой» Лева подразумевал единственный выстрел из сигнального пистолета, преобразованного в гранатомет, что он обнаружил в рюкзаке капитана. Очень полезное в коридорной борьбе оружие. Услышать бы, когда они подберутся к повороту и выстрелить. Это еще на какое-то время остудит их наступательный задор. Можно будет выгадать минуты, чтоб пожить…

10

Сколько же он прошел? Километров пять будет. Или все-таки меньше? По карте скоро ожидается болото, ну, болото-то он узнает под снегом, вот оно будет означать, что позади пролегли шесть с половиной кэмэ. Хромов на секунду остановился, как делал Попов, обыкновенно возглавлявший их лыжные процессии, и огляделся. Ничего, тишина лесная, покой, а в мирное время тут неделями плутать можно, небось, никого не встретив. Хромов пошел дальше, спустился в низинку, обогнул кустарник, через который не продерешься, высморкался, зажимая поочередно ладонями ноздри, сделал еще один лыжный шаг. Он не сразу понял, что произошло. Почему его бросило на снег, живот свело приступом язвы, которой у него никогда не было, а в лесу откатывается эхо, от грома, который не мог прозвучать зимой, зимой гроз не бывает…

На снегу к нему пришел ужас понимания. Белая маскуртка чернела дырой, которая не спешила выталкивать из себя кровь, нескоро еще все одежонки промокнут, их на нем, как на капусте листьев. «Подожди, Хромов! А вдруг это не белофинны? Ведь и в тебе через этот саван советского человека не больно разглядишь». Хромов поднатужился, набрал воздуху и закричал:

— Товарищи! Свой я! Свой! Капитан Хромов!

Если это белофинны, то терять-то все равно нечего, с дыркой в животе.

— Свой! Товарищи!

Он устал и замолчал, чтобы набраться сил и чтобы, расстегнув куртку и полушубок, вытащить из кобуры пистолет. Кажется, финны. Не попадать же им в руки.

— Эй там, слышь! — услышал Хромов. — Если ты свой, выходи с поднятыми руками!

— Как же я выйду, когда вы меня подстрелили!

Хромов осмотрелся, подполз к дереву и, опираясь о его шершавый ствол, поднял себя кое-как на ноги. Оттолкнулся от дерева, проехал чуть вперед, остановился, покачиваясь.

— Смотри, вот он я! Один! Не боишься? — Ноги не держали, ослабли, подкосились. Хромов упал и со снега крикнул:

— Иди скорее, помираю я!

Он устал и закрыл глаза. В боль в животе притупилась и стало как-то невесомо. Хромов лежал, кружился и слушал приближающиеся голоса:

— Вправду один… Помер… На всякий случай…

Много голосов было. Потом и они ушли… Хромов почувствовал, что еще не умер, когда его приподняли за плечи, подложили под голову что-то жесткое и ребристое. Он открыл глаза и увидел склоненные над ним головы. Услышал:

— Живой?

— Что ж вы, гады, своих валите? — На настоящую злобу не хватало сил.

— Ну, извини, обознались мы. Не разберешь тут, идешь оттуда…

И вдруг в Хромове распрямилась его последняя стальная пружина.

— Слушать сюда! Доставайте из правого кармана куртки карту! Из внутреннего полушубка доставать пакет, читать приказ! Я — капитан госбезопасности. Ясно?! Разверни карту, живо. Слушать сюда, не перебивать! Поднимайте меня выше и старшего ко мне. Должен успеть сказать, пока не подохну. Сколько вас?

— Взвод разведки. Я — комвзвода Негузов.

Хромов не различал перед собой ничего кроме белых пятен с черными овалами посередине.

— Что ж вы, суки, наделали! Дай сюда карту! Слушай комвзвода, это тебе приказ.

11

— Видите, господин майор, он сначала положил боевой расчет, пользуясь формой старшего по званию, а потом снял пулемет.

— Вижу, Ойво, вижу! Значит, пришел он через дизельную. Там, в дизельной, тоже может быть засада.

— Мы используем гранаты…

— Нет, Ойво. Откуда мы возьмем новые машины? Используем только стрелковое оружие.

— Есть, — нехотя согласился прапорщик.

12

Когда вслед за первым скрылось за дверью дизельной второе подразделение и в доте никого кроме трупов не осталось, поднялся «труп» с залитым кровью лицом… чужой кровью. «Труп» извлек из-под солдатской, худшего, чем на нем было до того, сукна куртки, с четырьмя пулевыми входами на ней, легшими наискосок, пистолет ТТ. И взбежал по той же металлической лестнице, по которой не так давно спускался в образе унтера.

Пошел не вдоль стены, а между тарахтящих машин. Хорошо тарахтят, подумал Шепелев, правильно делают, что тарахтят. Последние бойцы штурмового взвода, того, что якобы закидал пулеметчика гранатами, изувечив его до полнейшей неузнаваемости, как раз покидали дизельную.

Пулеметчик шел по их следам. А того, кто остался на пороге возле «Браунинга», уже мертвого разворотила Ф-1, оставленная капитаном возле головы мертвеца.

Из дверей дизельной просачивались один за другим в коридор солдаты. Шепелев подождал, укрываясь за краем дизеля, пока на пороге не останутся двое. И быстро пошел на их спины. Его шаги заглушало тарахтение, а его появления с этой стороны никто не ждал. Два выстрела в голову, пистолет в сторону (в голове искрой проносится глупость — «табельное оружие, спросят за него»), из рук падающего финна капитан выдергивает «Суоми», придерживая другой рукой мертвеца за ворот куртки, просовывает ствол «Суоми» под мышку убитого, — и так выходит в коридор.

Коридор позволял не выцеливать врага. Полтора метра между стенами — деться некуда ни пулям, ни людям. В левой руке капитана трясется тяжеленной мертвой куклой тело, которым он прикрывается. В правой руке мечется автомат. Впереди кричат и бегут. А бегут-то под Левин пулемет, отмечает капитан. Именно Левин, раз бьет с последнего рубежа. Предпоследний молчал, раз этот финский отряд вышел в коридор. Значит, Попов погиб. А что с Жохом?

Пистолет-пулемет в руках капитана вот-вот заглохнет, выдав последнюю очередь. И вдруг разрывается граната. На том повороте, где был рубеж Попова. Волна, промчавшись по коридору, валит командира на спину. А на последнем рубеже Лева с жалостью отложил сигнальный пистолет, приспособленный немцами для метания гранат. «Если бы оставались еще такие гранаты, разве я б так жил?» — подумал Лева.

Капитан не гадал, чья граната рванула. Отбросив в сторону труп и опустевший «Суоми», он вскочил и припустил по коридору. Безоружный и открытый со всех сторон. Если кого-то не уничтожили осколки… И если Лева не услышит.

— Это я! — Жалеть голос не следовало и командир не жалел. — Шепелев! Не стреляй, Лева!

Последние двадцать метров коридора. Оглядываться нечего — пуля так пуля. Нет, врешь, повоюем еще, очень долго не слезем с последнего рубежа. Воздух стал парафиновым, время ударило по тормозам — потому и до проема никак не добраться, никак не преодолеть финишную двадцатку. Лева, живой, блестя стеклами в металлической оправе, приподнимается на пороге, вырастает над пулеметным механизмом. Командир вскакивает на порог, еще шаг и он в укрытии на последнем рубеже.

13

— Вот он люк. Открыт. Все правильно.

Комвзвода отбросил крышку. Потом выпрямился и назвал пять фамилий.

— Вы, пятеро, остаетесь возле люка. Семенов, настраивай рацию. Если все так, как наговорил капитан, пришлю человека со словами, начнешь передачу. Остальные за мной!..

…Командир вскакивает на порог, еще шаг и он в укрытии на последнем рубеже. Лева зачем-то встает в полный рост и вдруг сильно толкает командира вбок на распахнутое дверное железо.

Пули, предназначавшиеся капитану, достаются сержанту. Он опускается на колени на пороге последнего рубежа. Капитан ныряет к пулемету, встает, держа его в руках, и над Левиной головой расстреливает весь воздух двадцатиметрового коридора со всем тем, что этим воздухом в нем дышало. И только после этого командир замечает, что и он ранен.

14

За обитой железом дверью с решетчатым окном на уровне глаз они услышали пулеметный треск.

— Если воюют, значит, не только белофинны, — сделал вывод комвзвода и распахнул дверь.

Человек в фиолетовой исподней рубахе не обернулся на их появление, не оторвался от пулемета, из которого поливал пулями в дверной проем.

Только спросил, не оборачиваясь:

— Свои?

— Разведка, — ответили ему.

— Тогда ладно, — и человек отвалился от пулемета. Правый рукав его теплой, с начесом нижней рубахи от локтя и ниже был насквозь пропитан кровью. Человек прислонился к стене и закрыл глаза: — Тогда я передохну.

— Ну, ну, куда ты, — подхватил один из разведчиков заваливающегося на пол неизвестного, в то время как освободившееся место за пулеметом занимал другой разведчик. А комвзвода Негузов отсылал бойца к выходу за остатками взвода и с приказом радисту.

Шепелев ничего не мог поделать, силы кончились. А не привиделись ли ему разведчики, не галлюцинации ли начались от слабости? Он заставил себя распахнуть глаза, попробовал приподняться.

— Да сиди ты, попрыгун! — сказали ему по-русски, вернули на место, надавив на плечи, и покрыли матюжком.

Шепелев успокоился. Правую руку его стали трогать, он услышал звук разрезаемой ножом ткани. Сквозь облака, в которые он проваливался без парашюта, капитан разобрал голоса, оставляемые им наверху:

— Да насквозь прошло… Крови только много потерял, ослаб…

Сталин бросил на стол донесение от Тимошенко, которое ему принесли десять минут назад. Бумаги, шлепнув, легли поверх большого желтого конверта с толстыми сургучными блямбами. Было над чем подумать, а думается лучше, когда медленно ходишь по кабинету, останавливаешься, снова идешь. Сталин поднялся, оставив коричневой коже кресла очертания своего тела. Очертания на глазах разглаживались, а кожа, согретая теплом его тела, быстро остывала. Вот наглядная иллюстрация недолговечности привязанностей. Минуту назад ты заодно и вместе, а не успеешь отойти — каждый сам по себе и за себя. Между людьми также. Надо это понимать. И никому не верить. Если ты не заслушиваешься, как соловей баснями, клятвами в вечной дружбе и любви, то не искажается для тебя картина мира, твой ум не замутнен и помогает тебе, а не вредит. Будь я глупее, поверь и доверься тогда Троцкому, где бы сейчас гнили мои кости?

Сталин вызволил трубку из подставки, напоминающей ему пинцеты, растущие из бронзового пьедестала, открыл коробку с табаком «Герцеговина Флор» от собственноручно раскрошенных папирос. Желтыми подушками пальцев стал неторопливо брать щепотку за щепоткой и неторопливо набивать трубку. Трубка вообще не любит торопливых.

Сталин обратил внимание, что шторы не плотно задернуты, сквозь щель просачивался желтый солнечный свет и белел в ней вырез засыпанного снегом кремлевского двора. Сталин поморщился. Надо подойти задернуть.

Он не любил свет, он мешает думать, не любил снег, его слепящую белизну.

Сталин в последнее время все чаще размышлял, ведя диалоги с людьми, которых не было рядом с ним. Его давило одиночество. Нет собеседников, с которыми можно быть откровенными, но собеседники нужны. И они ему стали в последнее время являться и довольно зримо. Нет, это не сумасшествие. Это тот крест одиночества, который приходится нести великим людям.

Уинстона Черчилля он увидел во фраке, с сигарой во рту и почему-то в пробковом шлеме на голове. Первый лорд Адмиралтейства сидел развалясь в кресле, которое несколько минут назад оставил Сталин.

— Здорово, старый лис, — приветствовал его Сталин.

Сталин не говорил вслух, он думал разговор. Вот если бы он был сумасшедшим, то тогда бы не мог себя контролировать. Значит, с его головой все в порядке.

Появился Ленин, такой, каким Сталин помнил его в первые годы их Советской власти: в костюме-тройке, энергичный, взвинченный, мерящий кабинет быстрым мелким шагом.

— Мне сообщили, — Сталин показал трубкой, которую набил, но пока не раскурил, на пакет с лежащими поверх бумагами, — в войне с Финляндией наступил перелом. Прорвана в ключевом пункте, который Тимошенко называет сектор Сумма, знаменитая линия Маннергейма. Войска белофиннов оставили первую линию, которая тянулась от моря до реки Вуоксы и отошли на вторую линию обороны. А она слабее первой. Потом… — Сталин замолчал, раскуривая трубку. Она задымилась, он продолжил: — Потом, прошу заметить, моральный дух тех, кто наступает, крепнет, а у тех, кто отступает, всегда слабеет. Так что скорое окончание войны предрешено.

Взяв трубку в левую руку, а правую засунув между пуговицами френча, Сталин подошел к окну, высвободил руку из френча, плотно задернул шторы. Повернулся лицом к кабинету.

— Тот факт, что их дело плохо, подкрепляют со своей стороны финны, которые предлагают возобновить переговоры на наших прежних, довоенных условиях. Может, возобновить? Может, оставить в покое эту крохотную страну оленей? Нет, конечно, не сейчас. Сейчас можно только начать переговоры. А когда мы отвоюем линию Маннергейма и займем Выборг. Может быть, на этом остановиться?

— А зачем ты тогда вообще все это затевал, усатый дьявол? Разве не для того, чтобы Финляндия стала твоей? Согнав финскую армию с линии Маннергейма, ты победишь эту армию. Суоми станет беззащитной, станет твоей. Тебе останется пройти по ней победным маршем, — вызванный его воображением Черчилль говорил по-русски, но с английским акцентом.

— Вот господин Черчилль думает, что товарищ Сталин мечтал о завоевании Финляндии, — вождь, усмехаясь в усы, повернулся к Ленину. — А что скажет по этому поводу Владимир Ильич.

Предыдущий вождь покинул стену, вдоль которой ходил, встал перед лордом, засунув большие пальцы в проймы жилета и иронически покачиваясь с пятки на носок.

— Господин Черчилль не знаком с сельским трудом. Он, верно, до сих пор полагает, что крестьяне собирают хлеб по зернышку. Ходят по полю с лукошком и отрывают зернышки от колосков, — Ленин по-птичьи повернул голову к Сталину и подмигнул. — А поле сначала выкашивают, высушивают и только потом обмолачивают. Когда мы выкосим поле под названием Германия плюс Англия и Франция, таких финляндий намолотится пропасть. Они будут сыпаться в закрома, только потряси пучок. Мы не воробьи и не гоняемся за зернышком. Вот так-то, батенька.

Ленин отошел к стене и продолжил энергично расхаживать там. Черчилль грузно заворочался в кресле, всколыхнулся фрак под напором складок живота. Лорд извлек откуда-то сигарный футляр, принялся отвинчивать крышку.

— Тогда — снова заговорил лорд, вытряхивая сигару из футляра, — все еще более запутывается. Тогда вы отказываетесь от возможности дойти без труда до Нарвика[49] и тем самым отрезать Гитлера от шведской железной руды. Отказываетесь перерезать вену, по которой течет в Германию важнейшее стратегическое сырье, то есть нанести бесноватому Адольфу славный хук в печень, послать его в нокдаун.

В кабинете вспыхнули и смешались два смеха: Ленина — рассыпающийся молоточком по наковальне, и Сталина — похожий на уханье филина. Лорд и дипломат, не считая нужным притворяться в этом кабинете, выпустил на лицо недоумение.

— Сэр Уинстон мыслит как типичный буржуа, — первым отсмеялся Владимир Ильич. — Хотя и принадлежит к высшей английской аристократии. Признаться, я считал вас, батенька, способным выйти за узкие рамки классовых представлений. Но я вижу перед собой сейчас, — Ленин вытянул руку в направлении первого лорда Адмиралтейства, — бур-жу-а. Да, да, напуганного выстрелами на соседней улице буржуа. Который думает об одном — как бы не пришли на мою тихую улицу и не помешали бы мне жить, как я привык.

Лорд пожал плечами и занялся сигарой. В его руке неведомым образом появился ножичек, которым он отрезал сигарный кончик.

— Товарищ Ленин хочет сказать, что мы не хотим сейчас перерезать вены Гитлеру, — Сталин погрузил свое лицо в клубы трубочного дыма, потом продолжил. — И не с руды бы мы начали, а с румынской нефти. А жаль, товарищ Черчилль, что вы с французами так и не напали на нас. Очень жаль.

— Напали? Мы? — лорд разыграл полнейшее непонимание.

— Совершенно верно, — вождь качнул рукой с дымящей трубкой. — Жаль, что вы не осуществили свои операции на Кавказе и Черном море. Вам напомнить, в чем состояла суть этих операций?

— Откуда такая осведомленность? — Лорд, забыв о том, что хотел закурить сигару, мял ее пальцами над фрачными брюками.

— Э-э! — по-грузински взмахнул рукой Отец народов. — Какая разница откуда! Да, жаль, что так быстро и внезапно прорвали эту линию Маннергейма. Продержись она месяц, и вы бы наконец осмелились открыть Восточный фронт.

— Три недели. Намечалось через три недели, — признался иллюзорный Черчилль. — Но я всегда высказывался против вооруженных конфликтов с СССР. Это все Чемберлен.

— Я знаю, — сказал Сталин. — А мы вас так ждали. Так рассчитывали на вас. Рассчитывали на вашу подлую агрессию.

— Зачем? — Черчилль даже привстал.

— Зачем? — Сталин сделал несколько шагов по пестрому узбекскому ковру, остановился возле шкафа с прозрачными дверцами, за которыми блестели золотым тиснением на багряных переплетах тома с его и ленинскими сочинениями. — Затем, чтобы мы защищали свою страну от вероломного вторжения. В глазах всего мира вы выглядели бы захватчиками. Мир, и в первую очередь Соединенные Штаты, вас осудил бы и не стал бы оказывать помощь. И когда бы наша Красная Армия, защищаясь, ступила на вашу территорию, мир сказал бы, что это правильно. В рамках отражения агрессии. И Германия пропустила бы наши войска к границе с Францией. Где мы бы взломали пресловутую «линию Мажино», как опытный медвежатник — колхозную кассу…

— Так вот почему именно Финляндия! — воскликнул первый лорд Адмиралтейства, пораженный догадкой. Сигара выпала из его руки, но он не обратил на это внимания. — Линию Мажино проектировал тот же инженер, кажется, бельгиец, что и линию Маннергейма. Вы хотите стать опытным медвежатником…

— Да, мистер Черчилль, — Сталин застучал трубкой о стеклянной край пепельницы, сделанной в виде перевернутого колокола. — Но даже не важно, какой инженер. Главное, мы получим армию, которая умеют преодолевать самые мощные и неприступные укрепления. Можно сказать, уже получили, потому что самая насыщенная и непреодолимая в мире укрепленная полоса обороны прорвана, дни ее сочтены. А впереди ее ждут новые линии и не только Мажино. В не очень далекой перспективе видятся еще немецкие укреппозиции на Рейне, которые тоже считаются неприступными. И многие другие.

— Но люди! Ведь столько людей полегло в снегах Финляндии! Тысячи ваших солдат! — Черчилль переводил взгляд с одного вождя на другого, с первого советского царя на второго.

— Я попробую нашему английскому оппоненту объяснить ситуацию на примере, — снова отошел от стены и вступил в разговор Ленин. — Господину Черчиллю, к счастью для него, не приходилось вникать в вопросы крысоловства. Знаете, как воспитывают крыс-убийц, которых потом отпускают на волю и они уничтожают себе подобных? Сильные, хитрые и безжалостные крысы получаются из обыкновенных крыс. Получаются просто. В яму сажают десяток и не кормят. От голода они начинают рвать друг друга на части и питаться друг другом. И в живых остается, разумеется, самая сильная и выносливая. Только в борьбе, а не в учебных классах и не на полигонных играх солдаты могут стать настоящими солдатами, которых не остановит никакая «линия». Те, кто останется в живых после Финской войны, будут стоить гораздо дороже тех, кто погиб. А свой солдатский опыт они передадут другим, новым солдатам, обучат их окопной науке.

Черчилль слушал заворожено. Глаза его были широко распахнуты, рот приоткрыт, ладони нервно ходили по подлокотникам.

— Не только солдаты научатся воевать, — Сталин подошел к столу, взял бумаги, лежавшие поверх распечатанного конверта, зашуршал листами. — Обогатилась наша военная наука. Вот товарищ Тимошенко, например, пишет, что найдена оптимальная тактика ведения такого рода военных действий. Вот, — Сталин поднес к глазам лист с ровными строчками и аккуратно выведенными буквами, — тут у него подробно расписывается правильное взаимодействие танков с пехотой, что является основой успешных действий в укрепленных районах. Или, пожалуйста, еще пример того, как обогатилось также наше артиллерийское искусство. Оказывается, можно выводить на прямую наводку тяжелые гаубицы калибром двести три и сто пятьдесят два миллиметров и без большой траты снарядов разрушать доты с расстояния, — вождь народов вгляделся, прищурив глаза, в строчки письма, — в четыреста метров. Или товарищ Тимошенко предлагает обучить наших пехотинцев новому захвату винтовки, позаимствованному у финнов. Э-э, где это? А! Левой рукой брать не за цевье, а у магазинной коробки. Силу удара не уменьшает, а в расстоянии выигрываешь, — Иосиф Виссарионович рассмеялся. — Расскажу Жукову, ему должно понравиться.[50]

А вот еще, пожалуйста, — Сталин провел пальцем по строчкам. — Война открыла нам настоящих героев. Мы и не подозревали, что у нас есть такие замечательные люди, использовали их не на тех местах, каких они заслуживают. А, как вы помните, кадры решают все. Тут вот Тимошенко информирует о каком-то капитане Шепелеве. Описывает подвиги. Прямо матрос Кошка какой-то. Если товарищ Тимошенко не обманывает товарища Сталина, то этот Шепелев очень может пригодиться лично товарищу Сталину. Назревает у меня как раз для такого человека одно задание.

Сталин посмотрел на призраков, созданных его воображением:

— Спите пока спокойно, товарищ Черчилль, раз струсили выступить против нас. Все-таки Англия с Францией — не какая-нибудь Финляндия. Напади на них и станешь врагом всего цивилизованного мира, он возьмет и объединит военную мощь против тебя. Но придет день и ваши линии Мажино-Шмажино и ваш хваленый британский флот, — надо всем этим взовьется красный флаг. А советские солдаты распишутся на вашем доме…

Что и было сделано в июле 1940 года. Идеи Геббельса об использовании телевещания в целях пропаганды путем навязывания обывателю запоминающихся телеобразов живут и здравствуют до сих пор по всем каналам. Любая реклама какого-нибудь стирального порошка — не что иное, как профанированная пропагандистская идея доктора Геббельса.

Город под Берлином

Самозарядная винтовка Токарева (СВТ), разработана в 1938 году.

Островерхий шлем-буденовка входил в зимнюю форму одежды РККА. Последний образец буденовки ввели в 1927 году, несколько изменив покрой «богатырки» обр. 1919 г. Именно Зимняя война показала непрактичность, неприспособленность к сильным холодам этого головного убора и его стали срочно заменять ушанками уже во время войны. А официально буденовку отменили приказом в июле1940 года.

Подбитый танк, с которого сняли крышку финны был танк СМК («Сергей Миронович Киров»), собранный на Кировском заводе в Ленинграде. Завод, поставлявший броню на сборку, не прислал вовремя крышку одного из люков. Не отправить машину на фронт в назначенный день было невозможно, и крышку изготовили на Кировском из того, что оказалось в тот момент под рукой. Из брони плохого качества. Заменить крышку на нормальную собирались прямо на передовой. Но не сумели — крышку из сырой брони уперли финские разведчики.

Песня, написанная в самом начале советско-финской войны. После окончания войны никогда и нигде не исполнялась, в песенные сборники не входила.

Г. М. Штерн — командующий 8-ой армией.

ЛТБР — легкая танковая бригада.

МСБ — мотострелковый батальон.

Танки ОТ-26, принимали активное участие в Финской войне.

Выборг.

Печенга.

«Пила» — четыре треугольника в петлицах.

Солдатская пословица, родившаяся на финской войне.

В январе восемнадцатого года финские социалисты предприняли попытку захватить власть и создать республику рабочих и крестьян по примеру России. Гарнизоны русских солдат, находившихся на территории Финляндии, встали на их сторону. Вспыхнула скоротечная, но кровопролитная гражданская война, в которой финско-русские «красные» потерпели поражение. Во время этой войны русские в Финляндии подвергались геноциду, который, впрочем, тут же прекратился, едва война закончилась.

Финские национальные лыжные сапоги с крючком на носке, чтобы нога не вылетала из крепления при движении на лыжах.

Нарукавный знак Шюцкора (оборонный союз, добровольное ополчение в Финляндии). Шюцкоровцев отличал повышенный антикоммунистический настрой и гораздо большая жестокость, чем у солдат регулярных частей финской армии. Иностранные добровольцы (в основном, это были шведы и норвежцы) зачислялись именно в Шюцкор.

Так финны называли окруженные группировки Красной Армии.

Под Суомуссалми была окружена и разгромлена 163-я дивизия. Одна из крупнейших побед финнов в Зимней войне. Правда, финские трофеи были несколько скромнее, чем сказали Ярви: 11 танков, 25 орудий, 150 автомашин.

Прапорщик егерского батальона.

Герб Финляндии.

Ручной пулемет Дегтярева.

Пистолеты-пулеметы Дегтярева незадолго до войны распоряжением Главного артиллерийского управления изъяли из войск и отправлены на склады. Только в январе сорокового было решено вернуть их на вооружение РККА.

В частности были введены талоны на водку.

Театр военных действий

Женевский протокол 1925 года. Международное соглашение о запрещении на войне удушливых, ядовитых или других подобных газов и бактериологических средств. СССР ратифицировал в 1928 году.

В финской армии для стрельбы из пулеметов LS-26 («Лахти-Салоранта» обр. 1926 года) применялись русские винтовочные патроны 7,62-мм. Эти же патроны применялись для стрельбы из ручного пулемета системы Дегтярева.

16 штук яйцеобразных ручных гранат образца 39

В этом же году 30-мм гранатомет, устанавливавшийся на карабин 98k, годный и для карабина 33/40 стал поставляться в войска вермахта.

А немцы продолжали свои разработки. То, чем пользовались капитан госбезопасности Шепелев и сержант госбезопасности Коган послужили прообразами, подступами к созданному в 1943 году конструкторами Лейпцигской фирмы «Назаг» гранатомету «Панцерфауст», больше известному как фаустпатрон, одному из самых грозных видов оружия третьего рейха.

Ты кто? Ты немец? Кто на нас напал? (финск.)

Я немецкий солдат, выполняю особое задание. Кто вы такой? Вы русский? Вы финн? (нем.)

Где твой отряд? Что происходит? (финск.)

Эй, ты один? (финск.)

Меня интересует продолжительность рабочего дня в вашей стране! (нем.)

Дружба, Гитлер, Маннергейм (нем.).

Добрый день, товарищ! Документ. Прочти (нем.).

Я из гестапо (нем.).

Я — Айно Лейнонен. Я здесь один, я часовой, я не понимаю, что происходит… (финск.)

Время горения воспламенительного запала Ф-1 — 3,2–4,2 секунды.

Эдуард Бенеш, в 1935-38 президент Чехословацкой республики, выступал за дружеские отношения с СССР. Германские спецслужбы использовали его «втемную», передав руками Бенеша органам НКВД фальшивку на маршала Тухачевского.

Эти документы не фигурируют в официальных следственных протоколах. Дальше НКВД они не должны были уходить согласно существовавшему порядку, запрещавшему органам НКВД предавать огласке агентурные сведения. Читателей, желающих ознакомиться с содержанием дезинформационных материалов, с тем, кому из гитлеровских подручных была доверена подготовка одной из самых удачных провокаций германских спецслужб, с тем, как готовилась и проводилась операция, можно порекомендовать обратиться к мемуарам В. Шелленберга, В. Хеттля, Э. Бенеша, к наиболее полным работам на эту тему немецкого историка И. Пфаффа.

Пистолет системы Токарева обр. 1933 года («ТТ» — неофициальное название, сокращение от Тула, Токарев) не имеет предохранителя как специальной детали. Функцию предохранителя выполняет глубокий вырез на курке, который с шепталом и разобщителем запирает затвор и курок, что не обеспечивает безопасность. Другими словами, выхватил, вдавил спусковой крючок поглубже — и следует выстрел.

Слово «офицер» в те годы считалось контрреволюционным.

На «линии Маннергейма» по всей глубине ее было накручено-наверчено столько колючей проволоки, что и по сей день ее запасы никак не могут иссякнуть даже вблизи дачных и садоводческих массивов, где дачники «колючкой» опутывают все что можно.

Страну холодного солнца спасут ее люди, вышедшие из снега и сделанные из гранита.

МР-38, разработан в 1938 году фирмой «Эрфуртер Машиненфабрик». В 1940 году незначительно модернизирован, получил обозначение МР-40 и приобрел вид, хорошо знакомый всем по фильмам про фашистов.

Этот цвет гимнастерки являлся родным для начальствующего комсостава НКВД. Армейские гимнастерки и гимнастерки внутренних войск НКВД были защитного цвета (хаки).

Порт в Норвегии, откуда морем в Германию доставлялась железная руда.

Очень понравилось. Уже после смерти Сталина, Жуков будучи в Индии удивлял тамошних военных этими «русскими» приемами штыкового боя.