Олле прижался лицом к холодному стеклу, бросил, не обернувшись:

— Почти любую зрительную комбинацию, созданную природой, мы воспринимаем как прекрасное. Море, нагромождение скал или белый гусь на зеленой траве… Твои посылки, Нури, не выдержат проверки опытом.

Спор изрядно надоел Олле. За окном было куда интереснее. Площадь хоть и пустая, но над клумбой висит и вспыхивает синими огнями туманный шар — капельки, взвешенные в электростатическом поле, — первое земное творение Нури. Он говорил тогда, что шаровые фонтаны вызывают приятные ассоциации. Но для Марса они непригодны — колоссальный расход воды на испарение… Непривычная площадь, без выходного колодца, всегда обсаженного соснами. И не двухэтажные коттеджи окаймляют ее, а многооконные высотные здания с крышами из фиолетовых фотопанелей. Нури говорил тогда, что многоэтажность функционально оправдана. А что он говорит сейчас?

— …Дай мне хорошего художника, и мы сумеем столь гармонично вписать машину в природу, что даже ты не поймешь, где начинается природа и где кончается автомат.

Ну конечно, Нури мало, что после него в марсианских пустынях остались разноцветные и чересчур самостоятельные киберы, которых он десятками выпускал на волю. Его, видите ли, угнетала бедность марсианской фауны, он дополнял ее. И шумно ликовал, когда новички-стажеры принимали эти прыгающие, похожие на сказочных чертей, покрытые чешуей фотоэлементов автоматы за живых обитателей Марса.

Сейчас он, наверное, ищет повод учинить нечто подобное на Земле.

Олле, как и Нури, вырос на Марсе, в небольшом поселке одной из десятка постоянно действующих станций освоения. Землю он знал по книгам, фильмам да рассказам родителей. Тем более досадно третий месяц торчать в этом городке, отбывая обязательный карантин. Хорошо хоть, дед набрался мужества, прервал свои бесконечные исследования и прилетел с ними, а то можно бы помереть от безделья. Нури легче: кибернетику везде дело найдется, хотя бы подвешивать фонтаны. Олле хмыкнул, вспомнив, с каким уважением прислушивались к мнению Нури те, кто на Марсе отвечал за работу автоматов. С ними, двумя мальчишками, занимались на Марсе специалисты мирового класса, пионеры первых экспедиций…

— Вряд ли у тебя впишется. — Олле проследил, как маленький виброход пересек площадь, пробежал по короткому проспекту и скрылся в белесых песках, окружающих город: почти марсианский вид. — Твой кибер только дополнит пейзаж, но он останется сам по себе. Без той внутренней, или, на твоем языке, обратной, связи с природой, которая отличает стрекозу от вертолета. Изыми его — и ничто не изменится.

— Я не о том, — экспансивный Нури забегал по комнате. — Я говорю не о том, уживется ли природа с машиной, — это отдельный вопрос. Я утверждаю, что твои ощущения не изменятся, встретишь ли ты в лесу кибер-волка или волка настоящего. Тебе будет одинаково не по себе.

— В лесу, — прислушиваясь к звучанию слова, протянул Олле. — Хорошо бы. В лесу.

Сатон, полулежа в кресле, молча следил за спором. Сейчас он неожиданно рассмеялся. Нури замер на повороте:

— Не понял…

— Прости, Нури. Я представил: Олле и волк. Сюжет. — Сатон оглядел двухметровую фигуру Олле, бугры мышц на спине и плечах. — Ваш спор не из тех, которые рождают истину. Послушайте лучше новости, там есть для вас неожиданность.

Сатон щелкнул тумблером информатора. Чуть приглушенный голос произнес: «Совет Земли за исследование групповых психических реакций присудил руководителю Третьей Марсианской научной станции освоения доктору Сатону высшую премию — право выбора желания…»

— Ну? — Сатон выключил звукозапись.

Олле кинулся к нему, обнял:

— Я рад за тебя, дед. Очень рад!

— Поздравляю вас, мастер. — Нури почтительно склонился. — У вас есть неисполненное желание?

— О, Нури! — с укоризной произнес Сатон. — И не одно. Я, например, желаю быстрее привыкнуть к земной тяжести. В мои годы переносить удвоенный вес не так легко, а утяжелителями, как ты знаешь, я на Марсе не пользовался. К сожалению, это вне компетенции Совета — ускорить акклиматизацию. И знаете… вы мне подсказали одну идею. Любопытный психологический опыт. Но сперва нужно, — Сатон привстал, взгляд его на мгновение стал тяжелым, — о вашем споре забыть. Забыть!

Несколько секунд длилось молчание, потом Олле пожал плечами:

— Какой спор, дед? Мы обсуждаем твою премию.

— Премию? — Сатон удобно уселся в кресле. — Надеюсь, вы мне доставите удовольствие разделить премию на троих.

Пневмокар повис возле домика, встроенного в глухой дощатый забор. Зоолог, качнув машину, вышел первым и долго разглядывал старую липу на обочине шоссе. Потом вытащил из дупла заржавленный ключ, открыл скрипучий замок.

— Входите. Это охотничья избушка. Такие описаны в старинных книгах. Читали?

— Мы все читали, — ответил Нури. — Мы только и делали, что читали.

Он нетерпеливо шагнул внутрь, но не успел пригнуться и больно стукнулся лбом о притолоку.

— Э, зачем торопишься, — сказал Сатон, входя следом. — Древние ощущения требуют неспешных движений.

В помещение протиснулся Олле. Он белозубо улыбался.

— Вот это и есть Зона?

— Она самая, — сказал Зоолог. — В вашем распоряжении целые сутки. Сутки тишины и леса.

Надо отметить, что Совет не без удивления узнал о выборе Сатона. Особенно смущали некоторые специальные пункты программы. Проще было бы организовать для лауреата традиционную экскурсию на Луну или, как иногда бывало, дать на несколько месяцев право неограниченного рабочего дня. Но ничего не поделаешь, желание лауреата — закон. Пришлось подыскать подходящий кусочек природы и провести кое-какую подготовку…

Через закопченное стекло небольшого окна проникало ровно столько света, чтобы можно было разглядеть кирпичную печь с чугунной плитой, охапку поленьев, брошенную на щелястый пол, две широких скамьи и деревянный неровный стол между ними.

— Очень похоже, — сказал Олле. — Я примерно так это и представлял себе.

— Здесь все настоящее. — Зоолог вытащил из чулана сверток. — Переоденьтесь, не идти же вам на охоту в лавроновых шортах. Раскопали для вас в музеях так называемые кирзовые сапоги и эти, как их, портянки. И куртки из натурального хлопка, которые в этнографических музеях стегаными телогрейками именуют. Согласно программе.

Он оглядел потерявшие стройность фигуры охотников, ухмыльнулся:

— Ну вот, все в порядке. Нет, не сюда.

Зоолог открыл вторую дверь, и они вышли в Зону.

— Минутку. Захватите собак. — Зоолог протяжно свистнул. Из пристройки с лаем выскочили три пса. — Запомните клички. Этот красный сеттер — Бобик, легавая — Трезор, а беспородная — Шарик. Не правда ли, какие звучные старинные имена?

Но охотники уже не слышали Зоолога. Перед ними расстилался зеленый луг. Близкий лес качал верхушками сосен, и странная, наполненная звоном тишина царила вокруг.

Они пошли прямиком по колени во влажной траве. Разноцветные кузнечики разлетались из-под ног, и ласковый ветер доносил смолистые запахи. Лес встретил их влажной прохладой, грибной свежестью и щебетанием какой-то птахи.

Олле двигался медленно, трогая руками белую кору берез. Он долго стоял у муравейника, обошел его, осторожно ступая на пружинящую хвою, наклоняясь, чтобы не задеть сеток блистающих каплями росы паутинок. Увидел расширенные, восторженные глаза Нури.

— Смотри!

Олле замер, увидев букетик маленьких глянцевокоричневых с ярким желтым ободком цветов. Они шевелились. Наклонился ближе. Это были не цветы: шесть голых птенцов лежали в гнезде, подняв кверху раскрытые клювы.

Сбоку послышалось сопение, и над гнездом нависла голова сеттера. Олле схватил собаку за ошейник, оттащил в сторону, удивляясь тяжести животного.

— Что вы там нашли, идите сюда. — Сатон стоял у кустов, покрытых розовыми цветами. — Шиповник. Каков запах! А этот золотистый называется «шмель». Он поет басом и собирает нектар и пыльцу. Видите, на задних лапах бугры вроде бицепсов.

— Ага, шмель, — обрадовался Нури. — Сейчас мы его изучим, мы за ним пронаблюдаем, мы его обобщим.

— Не приставай к насекомому, — сказал Олле, прогоняя шмеля. — Мало его до тебя изучали.

— Пойдемте к озеру, здесь недалеко. — Сатон достал карту. — О, ты опять что-то обнаружил?

Олле, неловко сутулясь, сидел на корточках.

— Это гриб, Олле. — Сатон оглядел находку. — Коричневая бархатная шляпа, толстое белое пузо. Нури, ты чувствуешь, сколько в нем силы и достоинства? Конечно, грибная масса питательнее, но гриб — это совсем другое. Их раньше собирали в лесах…

— Тоже в качестве награды?

— Это делал каждый, кому не лень. И это называлось — идти по грибы…

Деревья расступились. Небольшое лесное озеро у берегов поросло кувшинками. В зеркале его отражались сосны, а с валуна, вросшего в мох, Олле и Нури сквозь прозрачную глубину разглядели илистое дно и тени рыб.

Охотники скинули рюкзаки, натянули палатку. Собаки в одинаковых позах лежали у валуна.

— Двинемся на зайцев, что ли? — сказал Нури. — Не будем время терять.

— Сейчас положен дождь. — Сатон кивнул в сторону клубящегося облака.

И дождь хлынул. Проливной, с грозой, молниями и порывами ветра. Охотники укрылись под навесом палатки, поглядывая на озеро в тумане брызг. Собаки даже не переменили поз, только Бобик посмотрел на небо и вновь уронил голову на вытянутые лапы.

Это был первый лес и первый дождь в жизни Олле и Нури. Потрясенные щедростью земной природы, они молча впитывали небывалые ощущения. Сатон с грустью поглядывал на них: мальчишки, открытые в проявлении чувств и эмоций, сидели на своих рюкзаках непривычно тихие. Он угадал, составляя программу, — на уроженцев Марса льющаяся с неба вода должна производить ошеломляющее впечатление.

Нури что-то сказал, неслышное в шуме дождя и Леса. Олле взглянул на него, понял, повторил:

— Земля!

Дождь кончился так же внезапно, как и начался. Сатон выбежал из палатки, ухватился за ствол деревца, тряс его и смеялся, подставляя лицо под летящие с листьев капли. Запах озона реял во влажном воздухе.

Сатон взял ружье, кликнул собаку и скрылся в кустах. Нури перевел дыхание, уселся на мокром камне, листал инструкцию, а Олле сосредоточенно разглядывал коричневого упругого червяка.

— Ну и что с ним делать?

— Здесь написано: «Надо повернуть головку на десять оборотов. Это обеспечит шевеление червя в течение трех минут». Вообще примитивное устройство, без логической схемы.

— Повернул, а дальше?

— «Насадить червя за колечко, расположенное посередине, на крючок так, чтобы жало крючка было свободно», — прочитал Нури.

— Сделано.

— Передвинь поплавок, чтобы между ним и крючком было расстояние примерно в метр, и бросай все это в воду. Теперь сиди и жди. И гляди на поплавок. Думай о всякой всячине, о смысле жизни или о том, почему временами кубичная гракула сама напрашивается на контакт, хотя имеет одну ноздрю. Лучше же, как рекомендуется в инструкции, ни о чем не думай, а просто гляди на поплавок, и все. И представь, червяк в воде шевелится, рыба, не зная, что он заводной, глотает его вместе с крючком… О! Тяни! Быстрее!

Олле взмахнул удилищем. Рыбка описала в воздухе серебряную дугу и забилась в траве. Они не дыша смотрели на нее. Потом Олле торопливо высвободил крючок, завел червя и снова закинул удочку. Налили воды в котелок, туда пустили рыбку. Долго сидели молча.

— Я себя как-то странно чувствую, Олле. Эта тишина, сосны… И воздух удивительный… Сколько это стоило: звукоизоляция, дождь? А изменение маршрутов транспорта?

— Примерно пять тысяч человеко-часов.

— Ради нас троих?

— Дед выбрал сутки в настоящем лесу и натуральные ощущения древних охотников. А забытые ощущения дорого стоят.

— Сатон — могучий старик!

— Разве дед мог пожелать что-то для себя одного…

— Я бы не додумался, — пробормотал Нури. — После Марса это изобилие леса, воды и прочего весьма впечатляет. Кто это там шумит и булькает?

— Собаки воду пьют.

Пес взобрался на камень и, свесив морду, уставился выпуклыми глазами на поплавок. Нури пристально разглядывал его. Пес постоял, ловко спрыгнул с камня и протяжно зевнул, передернувшись всем телом. Уловив взгляд Нури, он помахал хвостом, отвернулся и улегся на траве.

— Что ты там заметил?

— Да так, почудилось, — ответил Нури. — А собственно, зачем она, собака?

— Сейчас просто для забавы. Но я читал, собака — доброе и ласковое животное, когда-то она всегда сопутствовала человеку. Собака, лошадь, олень и другие звери. Потом машин становилось все больше, животных меньше. Когда мясо, молоко и многое другое стали синтезировать на биофабриках — нужда в животных отпала. — Олле помолчал и добавил: — Вообще-то твой вопрос нелеп, а мой ответ глуп. И собака, и муравей такие же жители Земли, как и мы с тобой, и имеют такое же право на жизнь…

День в лесу пролетел незаметно. Вечером, когда сиреневые сумерки выползли из кустов, трое сидели у маленького костра. Сатон долго возился с вентилем баллончика. Наконец огонек перестал шипеть, послышалось легкое потрескивание смолистых сучьев. Сатон удовлетворенно крякнул и, откинувшись, прислушался к комариному звону. На притихшем в туманной дымке озере раздалось и смолкло утиное кряканье.

Собаки, выдвинувшись из темноты, смотрели, как Нури помешивал пахучее варево в закопченном котелке. Потом Трезор лениво поднялся и приволок откуда-то кость. Он лег у костра, ухватил кость зубами и застыл, изредка помаргивая на огонек.

После ужина, когда Олле вымыл посуду и вернулся к костру, Сатон начал рассказывать.

— Не пойму, как мы умудрились подойти к нему настолько близко. Заяц сидел совсем рядом, у пенька. Он что-то жевал, и уши его казались красными, солнце просвечивало их насквозь. Он долго сидел, расставив широкие задние лапы, шевеля раздвоенной верхней губой. Затем он подпрыгнул, постучал по пню и стал кататься в траве. Потом отряхивался и умывался, приводя себя в порядок, приглаживал мех на боках и животе. Это было смешно и трогательно… Что ты так смотришь на меня, Нури? Дело не в том, что у зайца, на мой взгляд, излишне обширная программа. Меня восхитило отношение механиков-фаунистов к своему делу. По сути, заяц — автомат разового пользования, а как он тщательно сработан. Это тебе не цельнометаллический черт…

— А мы-то радовались земному раю, — со странной интонацией протянул Олле.

— Ты послушай дальше. Я подумал, что, если сразу выпущу пса, охоты уже не будет. Тогда я свистнул. Заяц сделал гигантский скачок и мгновенно исчез, как бы растворился в воздухе. Трезор присел, завыл по-дурному и кинулся в погоню. Я сначала шел на собачий крик, а потом махнул рукой и занялся сбором грибов. Трезор нашел меня через час. Он был без зайца, и из пасти у него валил пар — видно, перегрелись аккумуляторы…

Сатон пожевал травинку, наморщил лоб:

— Может, ты скажешь, Нури, в чем здесь дело? Собака должна поймать зайца, это предопределено программой.

Нури молчал. Олле с неподвижным лицом смотрел в костер, и в глазах его отражались желтые блики.

— Не знаю, зачем вам это понадобилось, мастер, — сказал наконец Нури. Губы его вздрагивали. — Я смутно догадывался: здесь что-то не то, когда собаки не спрятались от дождя, когда они синхронно, точно повторяя движения друг друга, отряхивались от воды.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Не знаю… Коэффициент надежности у пса, как и у прочих роботов этого класса, близок к единице, навряд ли он испортился. Игровая ситуация по программе обычна: поиск источника энергии. Собака ловит зайца и подзаряжается от его батарей. Тривиально!

— Стандартная программа — это мне известно. Ты уходишь от ответа. Заяц-то остался непойманным!

Олле потрогал пса.

— Заводной червяк — это еще так-сяк. Но механический барбос, кибер-заяц… Кому это надо?

— О чем ты, Олле?

— Я говорю, нехорошо это… А на твой вопрос, дед, полагаю, лучше Трезора никто не ответит.

Пес мотнул головой, кость откатилась в сторону. Внутри у пса что-то щелкнуло, и он сказал голосом подростка:

— У меня все в порядке. Неисправен заяц. Он бежал нелогично, вопреки программе. Я несколько раз рассчитывал координаты точки нашей с ним встречи и каждый раз ошибался, чего быть не должно. Когда в аккумуляторах закипел электролит, программа автоматически переключилась на поиски хозяина.

Нури слушал, машинально рассматривая кость. Заметил два углубления, армированных металлом, — сюда Трезор засовывал клыки. Вздохнул: проще было бы сменить аккумуляторы, чем каждый раз подзаряжать их. И корпус имитирован под кость не совсем удачно. Он положил батарейку возле собаки и сказал:

— Трезор ошибается, на мнение кибера в этом случае полагаться нельзя.

— Или неисправна собака, — проговорил Сатон, — или неисправен заяц. Третьего быть не может.

Олле глядел на огонек костра. Его фигура казалась бронзовой в мигающем свете.

— Третье может быть, — произнес он.

— Ты считаешь, что…

— Вот именно. Ведь мог же в Зоне уцелеть хотя бы один настоящий заяц. Или — перебежчик из другой зоны…

Прошло полгода. Олле сидел вечером за письменным столом и диктовал самопишущей машинке последнюю главу своего «Исследования мимики и жеста древних народов Средиземноморья». Помешал Нури. Он шумно ворвался в кабинет.

— Ты слышал?

Олле, вздохнув, выключил машинку.

— Что я должен слышать? Или забраковали твоего кибера?

Как раз сегодня Нури должен был сдавать приемочной комиссии действующую модель элегантного и молчаливого робота-парикмахера.

— Кибер-то принят, о чем говорить… Послушай, дед опять затевает что-то грандиозное. — Нури, торопясь, включил информатор.

«Повторяем последние известия. Совет Земли, рассмотрев предложение доктора Сатона, считает необходимым расширить деятельность Института Реставрации Природы. Намечено создание новых филиалов ИРП, в ведение которых передаются обширные территории и водные пространства по следующему списку… При отделениях ИРП будут организованы детские учреждения, ответственные за экологическое воспитание молодых граждан планеты Земля».

Нури сидел на дереве, а внизу бесновался и царапал кору какой-то пятнистый зверь. Это продолжалось уже минут десять и стало раздражать Нури. Зверь разбежался, прыгнул. Когти на растопыренных лапах промелькнули в сантиметре от башмаков. Нури поджал ноги, обхватил ствол, наклонился.

— Красивый, — сказал он. — Но совсем невыдержанный.

Зверь прислушался, рыкнул и полез на дерево. Нури вздохнул, крепче уцепился за сук.

— Нехорошо, ситуацию не учитываешь.

Он сдвинулся по стволу вниз и пнул зверя каблуком в нос. Зверь шлепнулся на спину, вскочил, зашипел и, словно забыв о Нури, кинулся к орнитоплану. Он вцепился зубами в пластиковую оболочку крыла и, урча, стал рвать ее. Крыло судорожно задергалось. Этого Нури стерпеть не мог. Бормоча: «В конце концов, у каждого есть нервы…», он спрыгнул с дерева, подбежал к зверю, ухватил его за шиворот и хвост у самого корня и отшвырнул в сторону. Зверь приземлился на все четыре лапы, взревел, ударил себя хвостом по одному боку, потом по другому и прыгнул…

Нури копался в ящике под седлом, искал флягу, когда из динамика послышался голос дежурного ИРП:

— В чем дело, Нури? Вас не видно, вас не слышно.

Нури потер ладонь:

— Сел на опушке, хотел немного размяться, а тут такой пятнистый, усатый…

— И?

— Инструкцию к повестке помню. Уклонялся. Сидел на дереве. Так он укусил аппарат.

— На дереве! — мурлыкнул диспетчер. — Вам помочь?

— Обойдусь.

Нури перевернул зверя на спину, ополовинил флягу ему в пасть. Зверь захлебнулся и открыл глаза.

— Ну вот, — обрадованно сказал Нури, — жив, здоров. Только задумчивый немного.

— Доберетесь сами? — спросил диспетчер.

— Несомненно. Сейчас взлетаю.

Но взлететь Нури не пришлось. Зверь прокусил-таки пластик, и неперегоревшая глюкоза вылилась на траву, образовав голубую лужицу. Нури стянул рваные края оболочки, наложил пластырь и задумался.

Запаса глюкозы не было. Можно бы, заменив ее сахарным раствором, кое-как добраться до Центра, но сахара тоже не было. Где-то он читал, что если ввести адреналин, то можно какое-то время лететь на почти сухой мышце, но где взять адреналин?

Зверь уже сидел, щуря зеленые глаза.

— Видишь, что наделал, — сказал ему Нури и замер в тихом восторге.

Из леса на поляну трусцой выбежал пегий пузатый ослик, а на спине у него, задевая конечностями за траву, ехал кибер. Его анодированный золотом корпус блестел. Развевалось страусиное, перо на соломенной шляпе. Над головой кибера летал синий с красным попугай и картаво кричал:

— Кибер дурак! Дурак!

Неожиданно кибер дернулся, вскинул манипуляторы, пытаясь поймать попугая, и свалился с осла.

— Глупая птица, — поднимаясь, сказал кибер. — Очень глупая. И не вижу причин для смеха.

— Сейчас, — вздрагивающим голосом сказал Нури. — Сейчас я просмеюсь и снова стану серьезным.

— Констатирую: кто-то повредил леопарда, — произнес кибер, не глядя на Нури. — Если каждый будет повреждать животных…

— Два вопроса, — перебил его Нури. — Во-первых, где ты взял перо? Если каждый будет выдергивать по перу, то страус облысеет и с хвоста. И во-вторых, что тебе леопард, что ты леопарду?

— Перо я нашел в саванне. И по второму: я по совместительству смотритель. И ответствен за благополучие животных. Мне поручена эта работа потому, что я добр и некусаем. Меня даже ногами топтали. И что? — кибер сделал попытку выпятить грудь.

— Вот именно и что?

— И ничего. Ни одной вмятины.

— Значит, некусаем. — Нури на секунду задумался. — За насекомых ты тоже в ответе?

— Об этом распоряжения не было.

— Тогда вот что. Принеси мне меду в сотах. Так, кусочек с ладонь. Здесь должны быть дикие пчелы.

— Пчелы есть, но бортничеством я не занимаюсь.

— Когда-то нужно начинать. Мне нужен мед.

Кибер замолчал и стал думать. Ослик неподалеку хрумкал траву. Усатый окончательно пришел в себя и терся больной мордой о ноги неподвижного кибера. Нури раскинулся на траве, глядел в небо. Пахло зноем, легкий ветерок раскачивал ветви в вышине. Строго говоря, спешить было незачем, но он обещал деду прибыть пораньше, и опаздывать было неловко. До экзаменов еще три дня. Интересно, как добираются другие?

— Я достану мед, — нарушил тишину кибер.

Нури кивнул, сорвал травинку и смотрел вслед киберу, пока тот не скрылся в кустах. Мысли текли ленивые и непривычные в своей ленивости. У попугая красные штаны, а у вас, Нури, как говорил летный инструктор, сильно развито воображение, вы могли бы ласточкой летать, жаль, времени для тренировок мало. Ласточкой — это взмах, и крылья сложены, и полет-падение по инерции. Воробей тоже так летает. Вообще, задача пустяковая, азы баллистики и аэродинамики. Любопытно, живое использует инерцию, а машин, движущихся за счет инерции, почти нет… Осталась позади трехлетняя гонка с самим собой, изнуряющая и радостная. Видимо, обыденная для процесса творчества в любой отрасли знаний. А знание — мать воображения… Так ли это? Каковы формальные признаки развитого воображения? Дискуссии на эту тему в институте были бесконечны, но разве только воображение как объект программирования или моделирования приходилось формализовать при работе над Большой государственной машиной. Странное название для этого суперкомпьютера, блоками которого явились вычислительные системы дружественных стран, а микроэлементами все крупные вычислительные центры планеты, за весьма малым исключением. Сейчас каждый может связаться с машиной и получить консультацию по любому поводу и, при необходимости, смоделировать любой мыслимый процесс. Любой ли? Нури вспомнил свою попытку смоделировать как ситуацию предстоящий экзамен и хмыкнул: слишком банальный результат был получен. Вообще, все разделы программы, относящиеся к эмоциям, нуждались в правке, но можно ли создать абсолютную программу? Глупость всякая в голову лезет. И правильно он поступил, подав в отставку. Главное сделано, а предстоящие корректировки уже будут на другом уровне творчества… На более низком. А можно ли так думать о себе, выбрав новую стезю: я могу на высоком, на высочайшем уровне… Значит, кто-то на низком, да? Ну и что? Нескромно? Но творчеству чужды понятия скромности. Это что ж, в бою застенчив? Скромно ли писать «Танец с саблями», зная, что подобного до него никто не сочинял? Или создать стихотворение «Пророк», понимая, что ничего подобного после него никто не напишет. Бедный Пушкин, лишенный скромности… «И просыпается поэзия во мне…» Поэзия — дитя тишины и сосредоточенных раздумий. А ведь подраздел «Поэзия» в программе вообще пустует. Один лишь справочный материал. Не поддается формализации, хотя где больше логики, чем в ней?

— Киберр в заррослях! — кощунственно заорал попугай.

Кибер действительно вышел из кустов, неся на вытянутой ладони соты. Над ним роились пчелы, а вокруг туловища в три кольца обвивалась гигантская змея. Голова ее с желтыми пятнами у глаз лежала на плече кибера, из пасти на длинном стебле свисал белый цветок. При виде змеи ослик заморгал и попятился. Усатый тихо исчез.

— Принес мед, — сказал кибер.

Нури сел и молча рассматривал змею.

— Я ее смотал с дерева и обмотал вокруг себя, — счел необходимым объяснить кибер. — Она меня за внешность полюбила.

— Сразу, как увидела?

— Естественно. Любят всегда за внешность, — сказал кибер и, подумав, добавил: — И за быстроту реакции.

— За быстроту в особенности! Скажи, можешь ты исполнить еще одну мою просьбу?

— Обязан, если буду в силах.

— Тогда вот что. Отойди в сторонку, смотай гада с себя и снова намотай на дерево. Я уверен, что это тебе по силам.

Кибер положил соты на траву и ушел.

— Кибер дурак, — констатировал попугай. Ослик вздохнул.

— Уж больно ты строг. — Нури, отмахиваясь от пчел, бросил соты в котелок, плеснул наугад воды, взболтал и вылил смесь в заправочный бачок. Через минуту крыло обрело упругость, выпрямилось. Нури похлопал по нему, закрыл крышку седла, уселся и закрепил на бицепсах браслеты биоуправления.

— Бывай здоров, — сказал он попугаю. — С вами хорошо, но… дела!

Нури поднял машину в воздух. Поврежденное крыло слушалось плохо. Нури достаточно четко перевоплощался в здорового аиста — это давалось без особого напряжения. Но представить себя аистом с подбитым крылом Нури мог с великим трудом. Полет получался неровный, и он, чтобы влиться в образ, сделал несколько кругов над поляной.

— Только планер, — шептал он. — Орнитоплан. Можно пешком. Можно верхом.

Нури наклонился. У кустов кибер уговаривал осла.

— Как хоть зовут тебя, служивый?

— Телесик! — донеслось с земли. — Домовой кибер Сатона.

Широкими взмахами Нури набрал высоту и с облегчением перешел на привычный планирующий полет. Внизу, сколько видел глаз, расстилался лесной массив ИРП. Проплывали редкие изумрудные прогалины, и в непривычной тишине отчетливо слышались крики обезьян и птичьи голоса. На маленьком пульте светил зеленым глазом единственный прибор — указатель курса. Орнитоплан был сделан таким образом, что, включаясь в биологическую систему управления, пилот ощущал его всем своим телом и диагностика неисправностей не вызывала затруднений. Поврежденное крыло чувствовалось как тянущая боль в предплечье. Но приключение на поляне окончилось благополучно, а в прозрачной дали уже виднелась игла главного корпуса ИРП. Нури расслабился.

— Здравствуй, — послышалось рядом. Нури оглянулся. В метре от него, слева, едва шевеля крыльями, летел ворон.

— Привет! — ответил Нури. — У вас здесь что, все птицы разговаривают?

— Рразумные, — сказал ворон.

— Я уже встречал говорящего попугая. Попугаи тоже?

— Некоторрые.

— Пррогрресс, — сказал Нури. — Видимо, Сатон не только реставрирует природу. Он ее модернизирует. А вообще чего зря напрягаться? Садись, поговорим.

— Я воррон, — сказал ворон.

Нури задумался. Разговор стоило поддержать. Не каждый день есть возможность поговорить с вороном.

— Женат? — спросил он.

— Трижды. Последний рраз на берой ворроне, — с японским акцентом ответил ворон. Потом добавил: — Рразошрись. Харрактерр.

— Ай-яй, а сколько лет прожили?

— Портораста.

— С ума сойти! — Нури с уважением посмотрел на птицу. — Сто пятьдесят лет. С белой вороной. Я бы не выдержал.

Собеседник молча летел рядом. То ли он расстроился, то ли разозлился. Когда Нури, целясь на башню ИРП, сделал пологий вираж, ворон презрительно сказал:

— Ррожденный порзать… — Он чуть шевельнул хвостом и дал несколько кругов на уровне глаз Нури. Это получилось у него как бы само собой.

— С какой ноги ползет сороконожка? Твоя ль заслуга в умении летать. Чем гордишься, ворон? — Твердое «эр» звучало в их беседе, как горошина в погремушке. Нури развеселился. — Но критику я принимаю. Без злопыхательства. Позитивную. Научи, каким пером ты шевелишь, чтобы сделать вираж?

— Вопррос не трруден, — сказал ворон. — Это дерается…

Он заглянул себе под живот, веером растопырил хвост и провалился вниз.

— Вот так, — сказал Нури. — Впредь не хвастайся.

Ворон, скрывшись из глаз, больше не показывался, и Нури вскоре благополучно приземлился на маленьком травяном аэродроме ИРП.

Нури проснулся от птичьего гомона и лежал, прислушиваясь. Вот протопал на кухню Телесик, загремел крышкой комбайна. Издалека, похоже с аэродрома, донесся неясный говор динамика.

Скрипнула дверь, солнечный луч упал на лицо. Когда Нури открыл глаза, рядом стоял Телесик. Он неодобрительно щелкнул челюстью и сказал:

— Вставай.

Вставать не хотелось. Кибер потоптался возле кровати и ушел по хозяйственным делам. С самого появления на свет он не переставал удивляться человеческой способности спать.

Нури вышел на балкон. Внизу, в бассейне, плескался и фыркал дед. Он играл с дельфином, носился с ним в обнимку у самого дна. Нури проводил их взглядом до поворота, встал на перила, оттолкнулся и ушел в воду, описав длинную дугу. Он плыл в глубине у стен, заглядывая в гроты, вспугнул двух маленьких крабов, которые не поделили между собой ракушку, осмотрел колонию мидий и на последнем выдохе пробкой выскочил из воды.

У кромки бассейна, на еще прохладном песке, лежал дед. Он сыпал песок себе на живот и рассматривал.

— Здоров, парень, — подытожил дед свои наблюдения. — Сидячая жизнь не повлияла на тебя.

Нури засмеялся.

— В общем да. Но мышечная масса за этот год не увеличилась. Я остановился в физическом развитии… Надо бы рыбу развести в бассейне, пуст бассейн.

— Бесполезно, дельфин всю поест. Недавно сюда заплыла пара приблудных макрелей, только их и видели.

По самой кромке бассейна, гоня перед собой овальный голыш, припрыгал на одной ножке вундеркинд и акселерат Алешка. Он вежливо поздоровался с Нури и напомнил, что на утро намечена прогулка по городку ИРП.

— И вчера, Нури, вы обещали мне сказку.

— Каюсь, — вздохнул Нури. — Сказку может сочинить только гений. Мне это не по силам. Я попробую, но позже. И не суди строго.

— Не судить? — Вундеркинд задумался, нарисовал что-то ногой на песке, зачеркнул. — Что ж, посмотрим. Вчера вы неплохо взяли интеграл в функциях Матье. Мне понравилось, хотя интеграл в общем-то табличный…

— Хозяин! — послышалось издали. — Хозяин, пора завтракать.

— Хочу киберу голос сменить. — Сатон поднялся, не касаясь руками земли, стряхнул песок. — Слишком басит. При его комплекции больше подойдет баритон.

Они пошли через небольшой сад. Белокрылые березы, сплошь опутанные лианами, ивы и пальмы, платаны и почти черные гладкие кактусы без колючек уживались в этом саду.

— Гибриды, — рассеянно сказал Сатон. — Ищем подобия старых форм.

Пока Нури завтракал, Алешка с нетерпением ждал. Он отнес еду дельфину и загнал на тополь кота. Кот Синтаксис, с шишковатой головой и твердыми мурлами — так бабушка называла те места, из которых у кота росли усы, — скучно шипел. Шипел он в порядке профилактики, так как акселерат никогда ему не делал зла. Просто Синтаксис, заматерелый в своей угрюмой воинственности, не нуждался ни в чьем внимании и меньше всего в Алешкином.

Потом они втроем, Нури, Алешка и кибер, двинулись по широкой улице базового городка, в котором жили сотрудники Института Реставрации Природы.

Осмотрели стоянку дежурных махолетов. Нури поговорил с механиками-хирургами: они пересаживали мышцу крыла его орнитоплана. Потом прошли к гостинице. За столиками, вынесенными на зеленый газон, в шортах и тапочках на босу ногу сидели странно знакомые люди и поглощали виноград: сизые грозди его высились в огромной корзине посередине стола. Рядом резвились два пестрых щенка. Веселый великан с перевязанной головой — Нури узнал знакомого по портретам десантника-йога, первым ступившего на раскаленную поверхность Венеры, — прищурил глаз. Другим он смотрел сквозь бокал с рубиновым вином. Он увидел Алешку, поставил бокал и жалобно сказал:

— Пожалей старика, парень. В некотором царстве выращивал я во какие овощи! А ночью на бахче взорвался сильно зрелый арбуз и, видишь, зацепило осколком. Лечусь. — Он потряс бутылкой. — Сейчас мы ее утилизируем. Идите к нам, Нури.

— Оставь их, Рахматулла, — вмешался сосед. Его длинное, лицо было неподвижно, а голос возникал словно из окружающего пространства. — Люди идут своей дорогой. Пусть идут. Ты лучше посмотри, какой красивый и хороший кибер пришел. Сколько солнца отражается от его выпуклого живота. Я соберу его.

Он вытянул руки, и между ладонями зажглось солнце, маленькое, с футбольный мяч, и ослепительно белое.

— Солнышко! — сказал Алешка.

— Хочешь, я подарю его тебе. Нет? Тогда пусть летит.

Он слегка подкинул ослепительный шар, и маленькое солнце умчалось ввысь, к солнцу большому, и растворилось в его лучах. Алешка и Нури откровенно глазели на великого иллюзиониста, впервые увидев его не на экране.

— Подари ему радугу, Иван, — сказал Рахматулла.

Фокусник щелкнул пальцами, достал из воздуха черную коробочку, разделил ее на две части и развел их во весь размах. Радуга повисла над корзиной, и в воздухе запахло свежестью, мелкие капли прохладного дождика увлажнили виноградные кисти. Иван вместе со всеми полюбовался радугой, вздохнул, намотал ее на палец, уложил в коробочку и протянул Алешке. Вундеркинд взял ее трепещущей рукой и шепотом сказал:

— Большое вам спасибо. Я ее буду изредка выпускать по вечерам.

— Только, самое главное, смотри, чтобы не выгорела, — сказал третий в компании, черный толстяк с толстыми губами. Толстяка все знали. Это был городской доктор Аканиус, единственный человек, которому всегда делать было нечего: он лечил абсолютно здоровых работников центра ИРП.

А когда они вновь зашагали по улице, Нури сказал:

— Зря, видимо, я прилетел. Если сюда все такие собрались, как Рахматулла и Иван Иванов, то мне здесь делать нечего.

— Очень умный человек Иван Иванов. — Кибер погладил себя по животу мягкой лапой манипулятора. Он покосился на черную коробочку и добавил — И добрый. Да.

Подошли к стадиону, на котором тренировались футболисты. Стадион почему-то был огорожен только с одной стороны и состоял из сплошного футбольного поля, переходящего в луг. У самой боковой линии паслась лосиха. Футболисты не обращали на нее внимания, она на них тоже.

Алешка побродил у ворот и вдруг присел на корточки: невдалеке щипали траву гадкие утята. Один подошел совсем близко к Алешке, ухватил стебель, потянул. Трава не поддавалась. Утенок напружинился, широко расставив оранжевые лапы, акселерат и вундеркинд из сочувствия весь подобрался и замер. Наконец птенец изловчился.

— Откусил, — прошептал кибер. — Непроизводительная трата энергии. Эту траву он все равно есть не будет.

Вдоволь насмотревшись, пошли дальше. Влекомая двумя зебрами, быстро проехала повозка с бидонами, мелькнула надпись «ИРП. Молоко кан». Кибер не захотел рисковать, спрыгнул на обочину и уставился на плакат. Написанный на листе ватмана от руки плакат гласил:

— На нашем экране ее временное жилище. По сути, это большая климатическая камера, конструкция которой позволяет имитировать марсианские условия: температуру, давление, газовый состав… Что вы думаете обо всем случившемся, профессор?

Сатон дернул себя за бороду, посмотрел на ведущего и развел руками.

— Мы делали все, чтобы ей было хорошо, чтобы она привыкла к Земле. Вы знаете, что ее привезли с Марса. Она там жила на экваторе, где песок и безводье. И на полюсах, где смесь снега и хлопьев углекислоты по колено. Мы полагали, что она вполне может акклиматизироваться у нас. — Он грустно вздохнул. — Когда я чесал ей кадычок, она становилась прохладной и покрывалась мурашками даже с изнанки…

— Может быть, ее выпустил кто-нибудь из младших научных сотрудников? — спросил ведущий.

На экране возник Нури.

— Исключено, — сказал он. — Малыши отвечают только за режим, дежурят у пульта и доступа в камеру не имеют. А биологи из старшей группы — люди ответственные. Кроме того, имеются всего два ключа. Один у директора, — кивок в сторону Сатона, — другой у меня. Без нас никто из ребят в камере не бывал.

— Странно это, — задумался ведущий. Его голографическое изображение четко выделялось на притененном фоне просторного помещения. Потом на экране снова возникла климатическая камера. — Гладкие стены, специальная изоляция. Сюда и бактерия не проникнет. Что здесь есть? Кормушка-поилка и надувной матрац. Больше ничего.

— Что вы сказали? — раздался за кадром удивленный голос Нури.

— Я говорю, матрац. Его мой помощник вытащил из-под кормушки перед началом передачи. Но что все-таки будем делать? Я полагаю, вопрос о том, как гракула отсюда вышла, — второй вопрос. А первый — куда она делась? Что собирается предпринять по этому поводу руководство Института Реставрации Природы? Нужна ли помощь общественности?

— Ни в коем случае, — сказал Сатон. — Дирекция ИРП не допустит на территорию никого из посторонних. Я надеюсь на высокое сознание энтузиастов. Но хотел бы предупредить, что при первой попытке незаконного проникновения на территорию ИРП мы накроем массив защитным полем, хотя за все десять лет существования нашего института к этой мере мы не прибегали ни разу. Поиск будем вести малой группой. Без чрезвычайных мер.

— Я думаю, человечество разделяет вашу позицию, — после небольшой паузы сказал ведущий. — Удовлетворяя интерес телезрителей, я хотел бы представить членов поисковой группы. Знакомьтесь, товарищи, это Олле.

На экране возник беловолосый, шоколадного цвета гигант в шортах. Рядом пес чернее ночи, лобастый, с гладкой шерстью и широкими лапами.

— Олле знают многие, — прокомментировал ведущий. — Его работы по мимике и жесту весьма популярны. Но в последние годы он сменил специальность. Сейчас Олле — вольный охотник. Он поставляет Институту животных.

— Поставляю, — вздохнул Олле.

— Вы их ловите?

— Приходится.

— Как?

— Ну, чтобы поймать, надо, как минимум, обнаружить и догнать.

— И вы?

— Обнаруживаю и догоняю.

— А потом?

— Потом в мешок, вызываю транспорт и везу сюда, в ИРП.

— А если оно в мешок не лезет?

— А в мешок никто сам не лезет. Я туда засовываю.

— Я хочу сказать: если оно в мешок не помещается. Если габариты большие. Скажем, медведь.

— Я отловил сотни животных, — нахмурился Олле. — И это никого не удивило. А медведя всего одного — и столько разговоров.

— Спасибо. Следующий участник поисковой группы — Нури Метти. Полагаю, генеральный конструктор Большой моделирующей машины известен всем. Но не все знают, что Нури имеет также диплом воспитателя в дошкольных учреждениях и уже год работает в детском саду при океанском филиале ИРП. Что заставило вас, Нури, участвовать в поисковой группе?

— Мы с ребятами отвечали за акклиматизацию гракулы. Они считают, что я должен участвовать в поиске. И директор, и я разделяем их мнение.

— Третий участник — пес Гром. Что вы скажете о нем, Олле?

— Мой друг. Улыбнись, Гром.

Пес оскалился. Белые клыки на черной морде производили жуткое впечатление, и оператор сменил кадр. Золотой конь гулял по поляне, ветер развевал его гриву, и длинный хвост касался травы.

— Это просто Конь, — сказал за кадром Олле. — Он не может без меня, а я не могу и не хочу без него.

Воспитатели летнего лагеря дошкольников при океанском центре Института Реставрации Природы пребывали на песчаном пляжике на берегу озера, там, где неподалеку рыжая саванна упирается в зеленую границу леса.

— Гром нервничает, — сказал Рахматулла.

— Он всегда неспокоен, если Варсонофий облизывается. — Олле играл кисточкой львиного хвоста. — Вообще, псу развернуться негде. — Олле вытянулся на песке, положив голову на львиный бок.

Нури сосредоточенно рассматривал синего жука, застывшего на желтой кувшинке. Какая-то птаха кричала в лесу радостно и тонко. Хогард откинулся, подставляя солнцу незагорающее лицо, серьга в его ухе нестерпимо сверкала.

— А вчера бувескул высветлил компот и раздвоился. — Хогард старался поймать взгляд Нури. — Это, скажу вам, зрелище.

— Это что, — пробормотал Нури.

Жук слетел с кувшинки и копошился в песке у морды Грома. Пес прикрыл его лапой, прислонился ухом, вслушиваясь.

— У меня третьего дня двое завернулись в гракулу. — Иван Иванов доел персик, закопал в песок косточку, потом вытащил из носа Рахматуллы длиннющего ужа и швырнул его в озеро. Уж поплыл, оставляя на зеркальной глади усатый след.

— Не может быть, — Олле приподнял голову. — Гракула уплощается, если она перед тем кубична.

— Именно. Они подстерегли такой момент и гладили ее в четыре ладошки.

— В четыре? Кто бы не уплощился… — Рахматулла проводил взглядом ужа, потрогал себя за нос. Потом закинул ноги за плечи, встал на руки и застыл в этой невозможной позе.

Иван насыпал над косточкой холмик, набрал в горсть воды и полил. Истомная жара погружала в дремоту, и горизонт расплывался в колышущемся мареве. Гром залез в воду, улегся мордой к берегу. С усов его капало.

В пещере запищал зуммер и послышался голос Отшельника:

— Это вас, Олле. Сатон говорит, что вход в центр кто-то блокировал. Он интересуется вашим мнением.

Олле встал, и лев тут же полез в воду в сторонке от пса.

В пещере было сумрачно и прохладно. Отшельник сидел в плетеном кресле над чертежами механозебры, а над письменным столом в туманном сфероиде фокусировалось объемное изображение Сатона. Они о чем-то тихо беседовали.

— Я слушаю, здравствуй, дед, — сказал Олле.

— Ни Нури нет, ни Ивана. — Сатон форсировал звук. — Куда все подевались?

— Педсовет у них. А я там в качестве сочувствующего.

— Педсовет! А у меня тут гад лежит. Смотри.

В сфероиде возникло знакомое изображение входа в центр ИРП. На белых ступенях между двумя золотыми дельфинами разлеглась огромная серая кобра. Голова ее была приподнята и беспокойно шевелилась.

— Ни войти, ни выйти. — В сфероиде снова возник Сатон.

— Это не опасно. Идите смело.

— То есть?

— Это голограмма, дед. Через нее ступени просвечивают. Видимо, Нурина ребятня забавляется.

— М-да, — Сатон дернул себя за бороду. — С вами не соскучишься.

Олле вышел из пещеры, задвинув за собой занавес. Конь, мокрый после купания, ждал его, и Олле прижался к прохладному боку. Воспитатели уже искупались и снова валялись на песке. Только Нури, равнодушный к жаре, о чем-то сосредоточенно думал.

— Там кто-то из твоих сфокусировал змею… — сказал Олле.

— Это что, — махнул рукой Нури. — Это ерунда. Хуже всего, что я тоже погряз.

— А кто еще? — спросил Иван. — И в чем?

Персиковая косточка уже проросла, и Иван нетерпеливо вытягивал из песка маленький ствол, распрямлял ветви и проглаживал между пальцами листики. На глазах под его руками завязались бутоны и распустились в соцветия.

— Опылять пора, — пробормотал Иван. Он вызволил из шевелюры Хогарда неведомо откуда взявшегося шмеля и поднес его к деревцу. Шмель с довольным урчанием принялся за работу.

— …в самодовольстве, Иван. А что? Все у нас здоровы, веселы, учебные программы выполняются. Да и сезон на исходе. Не жизнь — сплошной санаторий. Олле вон укрощает и без того кроткого аки агнец льва, Хогард шлифует свои коллекционные алмазы. А между прочим, мы на работе.

— Я что, я охотник, — зевнул Олле.

Хогард придвинулся к Нури, тронул за руку:

— Что с тобой, Нури?

— Беда у него, — сказал Иван, снимая с деревца персик. — Попробуй, — он протянул его Нури. — Кот у него в холодильнике.

— От-то корова! — сказал восхищенный Олле.

Корова скосила на него огромный, с футбольный мяч, великолепный глаз, обрамленный заостренными ресницами, и жарко вздохнула. Животному было некогда. Животное ело.

— Наша скороспелка. — Сатон погладил корову.

Возле директора Института Реставрации Природы (ИРП) толпились пахнущие одеколоном отпускные волхвы и цокали языками.

— Что вы видите спереди? — продолжал Сатон. — Вы видите степь, бывшую саванну, прилегающую к лесному массиву ИРП. Видите разнотравье, сеноуборочные автоматы и конвейер, подающий дробленую смесь кукурузы, древовидного пырея и кустарникого клевера. А также коровьи головы… Посмотрите, товарищи, налево.

Волхвы посмотрели. Лента конвейера с дробленой зеленью тянулась вдоль уходящего за горизонт навеса, под которым в прохладе стояли в ряд чернобелые коровы.

— Посмотрите, прошу вас, направо.

Та же бесконечная линия жующих рогатых голов, тоже травяное раздолье.

— Что мы видим сзади? — Сатон и волхвы обошли корову. — Мы видим вымя диаметром полтора метра, видим присоски доильного аппарата и навозоуборочный конвейер. Еда и дойка идут непрерывно. От каждой коровы молоко, примерно триста литров в сутки, поступает в молокопровод и подается на завод. — Сатон махнул рукой куда-то в сторону. — Вот и все.

Огромные, от земли до рогов метра два, коровы мерно жевали, слышалось тяжелое хрумканье, дергались присоски, и журчало в трубах молоко. Вокруг шныряли, надеясь на случайную утечку, возбужденные коты.

Необозримая, густо пахнущая шеренга рогатых колоссов — это зрелище потрясало воображение. Удивить привыкших ко всякой лесной живности волхвов что-нибудь да значило. Сатон был доволен произведенным впечатлением.

— Лесостепь, саванну мы осваиваем всего третий год, — сказал он. — И вот первый результат, а? Скороспелку вывели наши генетики: побочный продукт деятельности института. Мутанты. Два приплода за год… Э, вы еще быка не видели! Танкер.

Он оглядел постепенно мрачнеющих волхвов. Их коричневые лица с белыми пятнами недавно обритых бород и усов были сосредоточенны.

— Ну, — Сатон достал темные очки, спрятал за ними глаза. Так он всегда делал перед спором. — Я же знаю, о чем вы думаете!

— То-то и оно, — сказал старший из волхвов, единственный небритый, заросший жутким волосом. — Вытягиваем соки из почвы. Непрерывная косовица… Надолго ли земли хватит?

— Плодородие мы возвращаем. Навоз идет в землю, вводим стимулирующие добавки, нормированное орошение. Экологический баланс сохраняется.

— Не знаю, мастер. И вы не знаете. От этих стимуляторов, от мутагенов в лесу сейчас такое творится, сам черт не разберет. А нас, смотрителей, мало…

— О штатах мы еще поговорим, но в целом за массив я спокоен. В лесу реставрация идет полным ходом. А с годами все уляжется, уравновесится и придет в естественную норму.

— Э, мастер Сатон. — Волхв погладил бороду, и Олле не к месту отметил, что уже в третьей партии встречает принципиальных противников бритья. — Эти мясомолочные монстры нужны, не спорю. Но они, пусти их в поле, откинут копыта, ибо к природе отношения не имеют. Господи, жуют-то как!

— Не согласен. Да, эта корова рассчитана на автокормление, и в поле ей делать нечего, она быстрее объедает растительность, чем передвигается. Но так или иначе, она живая и, следовательно, часть природы. Скороспелка, целевое животное. Молоко и мясо — вот ее функция.

— Я и говорю, к реставрации эта худоба отношения не имеет. Настоящий зверь многофункционален, он сам по себе, а этой без человека не прожить. И потом, как вы определите момент, когда надо поставить точку, сказать: вот теперь все, реставрация закончена? Сейчас в массиве мы сталкиваемся с такими чудесами, что порой оторопь берет. Порой думаешь: может, мы перемудрили, перереставрировали?..

Рыжий кот повис на присоске, как гимнаст на перекладине. Олле машинально смахнул его, прислушиваясь к беседе. Диспуты, подобные этому, велись уже несколько лет, с тех пор как неудержимо стала увеличиваться площадь лесов, затопляя мелкие города и поселки. Человечество возвращало землю зеленому хозяину. Пока, но до каких пор?

— Ломать — не строить! — говорил на Совете экологов Сатон. — В свое время наши предки весьма успешно оголяли землю. И что? Вспомните, во что обошлись человечеству перестройка промышленности на безотходное производство, отказ от тепловой энергетики, наконец, изменение социальной психологии, еще, увы, далеко не завершенное. Я спокоен за новое поколение: миллионы детей проходят дошкольное воспитание при наших центрах реставрации и привыкают уважать живое и сущее. Но меня страшат рецидивы потребительского отношения к природе: взять сейчас! А кто будет отдавать? Наши потомки? Поэтому давайте думать, давайте семь раз отмерять, прежде чем один раз отрезать.

— Значит, так, сказка будет вот о чем, — Нури оглядел слушателей, поправил панамку на чьей-то голове, вытряхнул песок из чьей-то сандалии.

Не очень далеко, но и не совсем близко, не очень давно, но и не сказать, что вчера, жил-был пес Кузя, а по соседству, через дырку в заборе, тоже жил-был кролик Капусткин. Иногда они обменивались мнениями. И как-то пес Кузя сказал:

— Посмотри, Капусткин, мне хозяин новый ошейник подарил. Правда, ведь красиво, а!

Кролик осмотрел обновку сквозь выпавший сучок.

— Да, ошейник тебе к лицу, — ответил он. — И цепь, которой ты привязан, тебе тоже идет. Но больше всего мне нравится, когда ты еще и в наморднике.

Капусткин так говорил потому, что он был зайцем, а притворялся домашним кроликом, чтобы в него не стреляли.

Нури закинул руки за голову, шевельнул бицепсами. Самым трудным в деле воспитателя он считал необходимость сочинять сказки и сейчас гордился удачей, сказка получилась. Акселерат и вундеркинд Алешка, случайно затесавшийся в группу малышей, одобрительно хмыкнул и сказал:

— Обрати внимание на реакцию слушателей, воспитатель Нури. Никто не усомнился в способности пса и кролика говорить, это само собой разумеется. А почему? Ты не знаешь, вернее, ты знал и забыл. А я вот точно знаю, ибо я ребенок и помню: во всех сказках звери говорят. Ведь сначала все были братьями, люди и звери. И понимали друг друга. Но потом люди стали плохо себя вести, звери обиделись, ушли в леса, пустыни и тундру. Белый медведь вообще на льдину сбежал. А те, что остались по доброте, например, собаки, или из лени — кошки, или из слабохарактерности — коровы там и прочие жвачные, те замкнулись и постепенно вообще говорить разучились. Но память о временах, когда все были в родстве, когда люди понимали зверей, в звериной душе осталась. И в человеческой тоже…

Слушатели разбежались. Нури и Алешка расставили шахматы и быстро разыграли дебют.

Детская площадка, одна из многих, расположенных на окраине жилого массива океанского центра Института Реставрации Природы (ИРП), звенела голосами: детвора впитывала солнце и наливалась жизненными соками. Пахло скошенной травой и соснами, радостно лаял щенок.

— Чего я понять не могу, так это свойств памяти, — акселерат и вундеркинд Алешка сделал коварный ход конем и индифферентно отвернулся.

На стол спланировал говорящий институтский Ворон, перебрал в ящике битые пешки и осмотрел доску взглядом знатока. Алешка подергал его за хвост, и ворон предостерегающе раскрыл клюв.

— Знаю, что взрослый начисто забывает о детстве. Но почему? И когда? Вот она, — Алешка поправил бант на косичке пробегавшей мимо девчушки. — Она может силой воображения, даже и не напрягаясь, одушевить свою куклу. Я тоже раньше мог, а теперь вот не могу. Не знаю, как ты, а я ощущаю это как потерю.

Нури сделал рокировку, привычно оглядел площадку и убедился, что все в порядке, все заняты важнейшим в жизни делом — игрой.

— Одушевляет, — согласился он. — Я тоже думал об этом. Но до какого предела — вот вопрос.

И тут из зарослей орешника, что на краю площадки, вышел человек. Не бородатый волхв, не дровосек и вообще не похожий ни на кого из сотрудников ИРП. И потому его появление было сразу замечено: на площадке стало тихо. Нури смешал фигуры, отодвинул доску и подпер голову кулаком. Гость был в домотканых портках в синюю полоску, чистых онучах и новых лыковых лаптях. Домотканая же рубаха без ворота была подпоясана пеньковой веревкой, а светлые волосы, стриженные под горшок, топорщились. От всего этого Нури пришел в состояние тихого умиления, а малыши забыли про игры, разглядывая гостя.

Человек держал в руке лукошко.

— Вот как, значит! — Он поставил лукошко на стол и слегка поклонился. — Вывелся, выходит. Я бы сказал: возник…

Он откинул тряпицу с лукошка, и оттуда выглянули две головы, светло-коричневые, с черными ноздрястыми носами и стоячими ушками, похожие на детенышей лани, но поменьше.

Ребятишки обступили стол, тянулись на цыпочках, пытаясь разглядеть зверенышей. Гость сделал козу, головы поймали пальцы, зачмокали.

— Сосет, — сладким голосом сказал гость.

— Сосут, — машинально поправил Нури.

— Вот… это самое, не можем мы. Убедились: недостойны. Потому — грехи! Я бы сказал — эгоизьм. И опасаемся, как бы чего… А он единственный. Ему безопасность нужна, ему настоящее молоко надоть. Мы не против, берите, а?

Вот так, вплотную, жителя Заколдованного Леса видел Нури впервые. Конечно, он был оттуда: никто из сотрудников ИРП не носил подобной спецодежды и не говорил столь косноязычно.

Гость сощурил васильковые глаза, обтер тряпицей пальцы.

— Так я пойду, значит. А ему б это, как его, детское питание. Натуральное, а?.. До свиданьица.

— Вы еще придете?

— Придете вы, мастер Нури. Туда, — гость показал большим пальцем через плечо. — Вам на роду написано… прийти.

— Ну, если на роду, тогда конечно…

— Дядя, — перебил кто-то из малышей, — а как вас зовут?

— Иванушкой меня кличут.

— Э… — сказал Нури.

— А чего?

— Да нет, пожалуйста… Только вот детенышей из леса выносить не стоило, погибнут они без матери.

— Нет у него матери!

С этими словами Иванушка перевернул лукошко. И все ахнули. На столе лежал желтенький, в темных пятнах теленок тянитолкая.

Огни поселка остались позади. Альдо почти бежал. Легкие судорожно расширялись, и сердце билось не в груди — во всем теле. Он привычно провел рукой у пояса, там, где крепилась маска, и не нашел ее. На секунду возникла мысль — вернуться. Но впереди мелькнула отраженным светом чешуя черта, он рванулся к нему — и упал…

Я уж думал, все, кончилась моя служба. Так и буду доживать дни свои с удочкой, так и буду коротать время с книгой в руке и надувашкой под головой в своем садике на стриженой полянке, так и буду лежать под солнцем и в тени в ленивой послеобеденной истоме, слушать по утрам, как свистит неподалеку пока что не прирученная малиновка. Ложиться рано и просыпаться ночью от каждого крика бетнамского петушка. Ночные петушиные эмоции мне были непонятны, а днем отчетливо просматривались три: с кем бы подраться, чего б поесть, ну и еще любовь, которую он распространял на обеих своих подружек. Это я огрубляю, можно, конечно, выявить у петьки и более тонкие эмоции, но лень. Нет, вообще чем не жизнь? И другой мне не надо. Всю акустику и видео в своем бунгало я отключил, соседей поблизости у меня не было и, что творится в суетном мире, о том не знал, да и знать не хотел, неинтересно мне было. А что вообще в мире может случиться? Солнце начинает день в положенное время, лето приходит на смену весне, а так называемые события, даже самые значительные, могут занять человечество на день, ну на неделю. А можно их, события, вообще не заметить. Ведь было время, рождались и умирали на одном месте, не покидая весей своих. И, читал, неплохо жили. Насыщенно. А что вообще человеку для жизни нужно? Крыша? У меня бунгало — лучше не бывает. Еда? В городах такую не видят. Вода? Из горного ручья, нектар. Книги? Да что душе угодно, настоящие, в жестких переплетах. Работа — в зоопарке, праздник через день. Здоровье? Смешно говорить, вчера хотел муху лесную прихлопнуть — столешница пополам. Я доволен. И все!!! И все!!! И все… Сплю.

Просыпаюсь. Рядом Самсон сидит, былинку в руке держит, Оське животик почесывает. Бурундучок Оська примитивен, всего пять эмоций, из коих главная — любопытство. Самсон ему неинтересен, но, когда чешут, приятно. У Самсона усы рыжеватые и тонкие, по обе стороны торчат, вид мне застят. Я его не люблю, не вид окружающий, Самсона Климовича Чернова я не люблю, год не видел, не соскучился.

— Лежим, значит. Протестуем. А того не знаем, что осиротелое пространство ждет не дождется, чтобы в него герой пожаловал. Визит, так сказать, нанес.

— Идите к черту, кэп Чернов, — говорю я ему. Искренне так говорю, и мне абсолютно безразлично, зачем он ко мне заявился, и эмоции его меня не интересуют, и зря это он старается их приглушить. Захочу прочту, но мне не хочется. — Пространство любит, чтобы его большие коллективы посещали. Слаженные. А у меня характер плохой, неуживчивый. Я больше трех попутчиков не выношу, и то когда Родион присутствует. Для равновесия.

Родион на Самсона ноль внимания, он выгрызал колючки из хвоста, где он их только находит. На той рыбе, что извлекал я из пучин морских, Родион размордел и разленился, и это мне нравилось, ибо собака должна быть толстой и доброй. Ее назначение — украшать собой пейзаж и бытие. А ничто тощее ничего украсить не может.

— И связь отключил, — задумчиво продолжает Самсон и словно не слышит, что я его к черту послал. — А знаете, о чем я сейчас думаю, глядя на Родиона?

— Чего тут знать, вы думаете, что черного кобеля не отмоешь добела. И в голове у вас разброд, ибо вы не знаете, к кому сия мысль относится, к Родиону или ко мне.

Самсон диковато глянул на меня. Мне смешно стало, почему-то многие думают, что я воспринимаю мысли. Это не так. Только настроение, только эмоции. И то не всегда, а в особом состоянии. В состоянии настроя, такой, знаете, душевной сжатости… Потом Самсон справился с собой и спросил:

— А что, Родион, к примеру, верный пес, а?

Родион выплюнул колючку и сел. Я на дурацкий вопрос отвечать не стал. Самсон сходил к бунгало, посуетился там на кухне, принес запотевший кувшин и два стакана. Это пожалуйста, я попью, это меня ни к чему не обязывает, а газированный сок ежевики с медом мой любимый напиток.

— Я в отставке, кэп Чернов. И не без вашей помощи. Ни к вам, ни к вашей комиссии мы с Родионом симпатий не испытываем. И не думайте, что если Родион такое туловище накушал, то мне и защиты искать негде.

Пустой стакан я поставил на траву и снова улегся. Полуденная жара схлынула, был слышан шелест маленьких волн, набегающих на песок пляжика, щелкал зубами Родион, занявшись очередной колючкой. Я знал случаи, когда Родька при посторонних ни с того ни с сего начинал манипуляции с колючками, которых, я как-то проверил, вообще-то не было. Демонстрация? Чего? Пес был спокоен, мнение его о Самсоне в целом было благоприятным. Это понятно, вряд ли прислали бы ко мне враждебно настроенного человека.

Самсон Климович снял штаны и рубашку о пяти черных нашивках над левым карманом — по числу земных лет, проведенных в пространстве. А был он совсем белый и тощий, только плавки синие, и должен был обгореть на солнце до пузырей минут так за пятнадцать. Я б предупредил его, когда б он про Родиона такое не сказал. Он прилег рядом, и было видно, что на траве ему с непривычки неудобно и колко. И забота какая-то важная гложет, иначе бы он не приехал, до визитов ли заместителю председателя инспекции по кадрам Института Космических Исследований, именуемого еще ИКИ, вот какую высокую должность занимал Самсон Климович. А мне что до его забот? Мне вон Родион гораздо интереснее. Я ему, Родиону, верю. И он мне тоже. Вон с какой нежностью он смотрит на меня, уверенный, что в обиду я его не дам. А мои способности к пониманию чужой боли и проснулись-то неожиданно для меня благодаря Родиону, когда я увидел его обиженного и усомнившегося в людях и уловил собачье потрясение проявленной к нему жестокостью. Столь глубокое потрясение, разочарование, что Родион полагал: жить дальше не стоит, если уж свои на такое безразличие способны…

Ну вот, теперь проясняется. Появился, видите ли, новый класс роботов для дальних выходов в пространство. Этаких андроидов, слуг-друзей-помощников, все, так сказать, в одном железном лице. Ну и что? Ах, надо испытать? Кто мешает?

— Дело в том, — говорит мне Самсон, — что для этого требуется пилот с тонкой душевной организацией и обостренным восприятием.

Ничего себе признание! Как это мне там на дисциплинарной комиссии говорили: Ландерс обладает всеми качествами выдающегося работника. Это воплощенные опыт, знания, мужество, готовность, реакция. Супермен Ландерс! Что-то о моей душевной тонкости там ни слова сказано не было. Об отсутствии выдержанности говорили, об этакой несокрушимой и недопустимой в общежитии прямолинейности говорили, даже о вздорности характера. А вот об обостренном восприятии умолчали. Как-то эти качества в комиссии не котируются, не правда ли, кэп Чернов? Да и о какой душевной тонкости можно говорить, когда я заведомый грубиян, экстремист и так далее и тому подобное, смотри протокол дисциплинарной комиссии по делу о нарушении устава пилотом Лосевым А. Г., выразившемся в оскорблении штурмана транспортного корабля ЗМ-17 Л. Ландерса. Пилот Лосев, то есть я, отказался принести извинения. Пилоту Лосеву, то есть мне, пришлось расстаться с космофлотом.

— Ландерс вскоре подал в отставку, — Самсон все-таки не выдержал и сел, накинув на плечи рубаху.

С чего бы это? Самсон пояснил: Ландерс почувствовал отчуждение. Нет, коллеги с ним общались, отвечали на вопросы, выслушивали, были вполне корректны. Но к нему не обратился никто, Ландерс после разбора конфликта оказался в вежливой изоляции: в космофлоте не прощают равнодушия и жестокости.

Услышав многократно повторяющееся имя Ландерс, Родион помрачнел, — я уловил это. Пес на забывал добро, что присуще собакам, но помнил и зло, что присуще всему живому. Но вернемся к нашим баранам. Зачем я вдруг понадобился? И с каких пор для испытания андроидов стало нужно обладать какими-то особыми качествами?

Предстоят дальние полеты, отвечает мне Самсон, многие годы космонавты будут в отрыве от Земли, от родных и бдящей общественности. Вообще, мало ли что может случиться в длительном полете, а в экстремальной ситуации, какой — того предвидеть невозможно, слуга безотказный и верный может избавить от многих проблем. Новый робот-андроид скрасит одиночество, и при этом он имеет особое качество — он любит хозяина. Ну примерно так, как тебя, Антона, любит Родион. Тут Самсон заметил, что мы с Родионом переглянулись и одновременно засмеялись. Я в голос, а Родион оскалился. Самсон оборвал свою речь на полуслове, помолчал и растерянно спросил:

— Он действительно настолько понимает смысл сказанного?

Ну что, снова повторять, что большинство умных и привязанных к хозяину собак являются медиумами, улавливающими не только эмоции, а порой и слово друга-хозяина. Так об этом я говорил на дисциплинарной комиссии. Я говорил, что Родион гениальный медиум и обостренно чувствителен. Ему доступны тончайшие оттенки настроения окружающих людей. И не только людей, но и животных, например супермена Ландерса…

— Понимает, — ответил я. — На любом языке, поскольку язык чувств наднационален.

— Это хорошо, — задумчиво произнес Самсон Климович. — Душевные качества Родиона могут пригодиться в полете. Не знаю, как и в чем, но могут. Комиссия считает, и я разделяю это мнение, что во всем космофлоте, пожалуй, только вы с Родионом можете оценить пригодность нового робота, его эмоциональные свойства, его, скажем так, личностные особенности.

Тут уж настало время мне задуматься. С одной стороны, мне понравилось, что Самсон говорит о нас с Родионом в нераздельности. Но с другой… мне впервые пришлось услышать о таких понятиях, как эмоции и личность, применительно к роботу. Видимо, что-то новое возникло в космической технике за этот год. Новое, мне неизвестное. А Самсон между тем продолжал в доверительном таком тоне:

— Программу испытаний я тебе на столе оставил, полистаешь на досуге. С вами будет представитель института и андроид. Ты вправе прервать полет в любой момент и вернуться. От вас организация просит одно: ваше заключение. А еще точнее — впечатление.

Я ни минуты не сомневался в согласии Антона, ибо нет и не будет пилота, который способен отказаться от полета. Антон, этот тридцатилетний ребенок, только глаза со сна раскрыл, как сразу понял: я за ним. И весь сжался, ощетинился в опасении, что ошибся.

Когда я говорю об Антоне Лосеве, мои слова теряют связность, он непонятен мне. И не только мне. Все высокие специалисты инспекции к Антону относятся странно, с настороженной неопределенностью, что ли. Светлая личность, как сказал председатель, но при нем как-то неуютно. Это правда, мне тоже бывает неловко, когда Антон начинает избегать моего взгляда.

Он мне обрадовался, но виду не подал. Гонору у него на двоих, хотя, конечно, и понять можно. В конце концов, решение дисциплинарной комиссии никто из пилотов не поддержал. Даже те, кто равнодушен к животным, не поняли Ландерса. Я голосовал против Антона, но сейчас аргумент «Ну, знаете, если из-за какой-то собаки…» мне уже не кажется убедительным. Антон не подчинился тогда решению комиссии и ушел, полный возмущения и протеста. Но мы всего лишь люди, а людям свойственно полагаться на слова. Слово было и долго еще будет той основой, которая определяет наше представление о человека, — это уже потом мы судим о нем по делу, если дело состоялось. А Ландерс говорить умеет.

Для обычного человека очевидно то, что лежит на поверхности. Но бывает… рождаются редко люди с обостренным восприятием, для которых открыты тайные желания, неосуществленные намерения. Большинство так и умирает, не поняв сути своего трудного, неудобного для окружающих дара. Антон из них, от рождения настроенный на добро и болезненно, с воинствующей непримиримостью воспринимающий зло. Он знает о своем необычном свойстве и не тяготится им. Антон лишен мудрости, ибо неспособен к компромиссу, этакая детская наивность и непосредственность, которой он, скажем так, порой бравирует. К нему прямо-таки тянутся животные, льнут, как тот полосатый Оська, дурацкая привычка давать животным человеческие имена.

И странный пес Родион, способный на самостоятельные поступки, поскольку ушел с корабля вместе с Антоном. Сбежавшее, гм, корабельное имущество. Медиум! Я повторяю за Антоном это слово, чтобы выразить непонятное. Мой собственный Тушик, черный карликовый пудель, не имеет способностей Родиона, простой пес. Но хочу понять, откуда он узнает час моего внезапного возвращения?..

Комиссия, если говорить кратко, установила, что непосредственной причиной конфликта был метеорит величиной с горошину или чуть меньше. Он пронизал корабль насквозь и исчез, но оставил после себя пожар. Обшивка мгновенно регенерировала, а пожар был локализован. По совету с Земли его оставили тлеть до конца рейса, поскольку попытки ликвидировать очаг своими силами могли привести к непредсказуемым последствиям. Пожар разделил корабль на две неравные части. В рубке, к которой примыкала бытовая зона, остались пилот Лосев и бортинженер Лиселидзе, в жилом отсеке — штурман Ландерс и корабельный пес Родион. Транспортник не потерял управление, разнесенные далеко в стороны от основного корпуса двигатели были исправны, но оказалась нарушенной проводная связь. Дальнейшие события комиссия реконструировала примерно следующим образом.

Бортинженер вызвал на экран корабельной ЭВМ схемы коммуникаций, сориентировался в них, потом вскрыл обшивку стены в кают-кампании. Обнажилась густая продольная решетка разноцветных труб, этих артерий корабля. Лиселидзе придвинул к стене кресло, уселся поудобнее, взял в руки какой-то детектив и начал выстукивать ключом по трубам, не пропуская ни одной.

— Понимаешь, Антон, — говорил он. — Ландерс не только должен услышать меня, а я не знаю, какая из труб сохранилась, но он, чтобы мне ответить, тоже должен обнажить коммуникации. Если найдет инструмент.

На вторые сутки зазвучала голубая титановая труба воздухопровода. Азбукой Морзе Ландерс сообщил: живы, но хотим есть, система регенерации и водопровод действуют. В рубке порадовались удаче.

— Надо перерезать трубу в двух местах, чтобы образовать свободный конец, — отстучал Лиселидзе. — Тогда мы попытаемся переправить вам патрон с едой, как по трубе пневмопочты.

Ландерс ответил, что трубу он подготовит, инструмент есть.

Бортинженер вскрыл дисковым алмазным резаком магистраль и отрезал от нее солидный кусок, образовав промежуток, достаточный для ввода патрона. Давление в магистрали не превышало двух атмосфер, и со стороны компрессора ее удалось перекрыть пластиковой заглушкой. В качестве патрона использовали отрезок шланга, который набили сублимированной колбасой, и с обоих концов поставили пробки. Получился цилиндр диаметром тридцать миллиметров и длиной едва ли не в половину метра… Лиселидзе смазал патрон пищевым жиром и вставил в трубу.

— Держи посылку, — передал он. Потом убрал заглушку с трубы, не обращая внимания на шипение воздуха, надел на нее шланг и надвинул его на конец трубы, в которую был вставлен патрон. В трубе чмокнуло, и почти сразу Ландерс ответил:

— Спасибо, получил.

Готовя новую посылку, Лиселидзе снял шланг с трубы. И едва он перекрыл подающую воздух магистраль, как из трубы пахнуло горящим жиром: пожар в отсеке, через который проходили коммуникации, видимо, добрался до магистрали и раскалил ее. Пилот и бортинженер заторопились, успели переслать еще два патрона. Последний расплавился в трубе, не достигнув цели.

— Дважды благодарю, — отстучал Ландерс. — В крайнем случае съем Родиона.

— Шутит. Сильная личность, — сказал Лиселидзе. — А что? Воды у них вдоволь. Человек может не есть месяц, сколько может собака — не знаю. А лету нам еще на девять суток. Плохо, конечно, но ничего страшного не вижу. Размочат, колбасы чуть не три килограмма будет.

Вот так и прошел этот не совсем обычный, но в целом благополучно закончившийся рейс. Комиссия сочла нормальной и обстановку на корабле, и то, что принято называть моральным климатом. На десятые сутки транспортник пристыковался к базе, кольцевому спутнику Земли, вращающемуся на стационарной орбите. Аварийная команда, закачав азот в поврежденный отсек, загасила пожар и вскрыла оплавившиеся переборки.

Ландерс был в полном здравии. Легкая худоба только подчеркивала мужественное выражение его лица, красиво оттеняемого белым до голубизны воротничком свежевыглаженной рубахи. Он спокойно отложил книгу — это движение не показалось нарочитым — и встал навстречу Лосеву.

— Здравствуй, Антон.

— Здравствуй! — Лосев пожал руку Ландерсу. В углу чисто прибранной каюты лежал Родион. Рядом стояла миска с водой. Пес, положив голову на вытянутые лапы, смотрел в сторону и мимо. Антон присел, погладил его по спине, под ладонью прощупывались позвонки.

— Здравствуй, Родька.

Пес покосился на него и отвел взгляд. Обычно от собаки веяло ощущением покоя и дружелюбия, а доброму слову Родион всегда радовался, как это умеют только собаки. Сейчас Антон воспринимал необычное для пса чувство тоски, незнакомое ощущение обманутости. Он достал из кармана сверток с едой, развернул, положил рядом. С губ собаки закапала слюна, но Родион не шелохнулся.

— Ты что, Родька? Кушай! — жалостно сказал пилот.

В каюту вошли бортинженер и ремонтники. Но Родион не реагировал ни на них, ни на еду.

— Принципиальный, — Ландерс убирал с полок книги. — Ничего, отойдет.

Лосев смотрел на собаку, слышал ровный улыбчивый голос штурмана, и странная, нелепая мысль рождалась, и он не хотел верить в нее, в дикую догадку.

— Ландерс, вы что же, совсем не кормили собаку?

— Естественно, мне самому еды не хватало, — Ландерс обтер глянцевый переплет книги и аккуратно положил ее в чемодан. — А с чего это вдруг на вы, Антон?

Пилот выпрямился. Что-то темное сдавило мозг и нахлынуло внезапно, как взрыв. Серая пелена на миг притушила сознание, и в каюте раздался звук пощечины.

Антон, потрясенный тем, что смог поднять руку на человека, смотрел в ошеломленные лица бортинженера и ремонтников и не видел их, только белые пятна. Он вышел, держа на весу ладонь, и слышал вслед растерянный, захлебывающийся крик:

— Как ты мог, Антон! Ведь это только собака! Только собака!

Программа меня удивила. Обычно от испытателя требуется установить, насколько опытный образец соответствует техническому заданию, в каких пределах выдерживаются рабочие параметры устройства, показатели готовности, характерные неисправности, удобство обслуживания и ремонта и, наконец, особые эргономические данные, то есть условия взаимодействия человека с машиной. К программе, по которой должен был работать я, техническое задание приложено не было, и, как мне разъяснили в ИКИ, это не было недосмотром. Вообще, в ней вся техническая сторона была опущена, а эргономике уделялось непропорционально большое внимание. Я говорю: непропорционально большое, поскольку у нас, пилотов, свое отношение к эргономике, точнее, у каждого свое. Я, например, терпеть не могу сенсорную клавиатуру, мне нравится, когда мой палец ощущает сопротивление. Но это — в скобках.

И еще. В программу были введены необычные условия: общаться с андроидом я должен был не просто так, а весь предварительно облепившись датчиками. И не только я, Родион тоже. Это было совсем непонятно, Родиона-то зачем?

Представитель института коренастый крепыш с подходящим для него именем Гриша Кемень объяснил, что робот, конечно, будет любить меня, это само собой, как не полюбить такого. А ИКИ хочет установить, как я буду воспринимать роботову любовь. И вообще как весь мой организм будет реагировать. Тут я спросил, кто здесь объект испытаний, робот или я? Робот или Родион? А объект испытаний, ответил мне Гриша Кемень, — это наши с Родионом эмоции. Что-то, помнится, кэп Чернов несколько по-другому обрисовывал мою роль в этом деле. Там, помнится, была фраза о пространстве, тоскующем без героя… Ну, да ладно, раз людям надо, значит, надо.

Гриша Кемень был чем-то сродни бурундучку Оське, потом я понял, что главным в нем было любопытство. Громадное, примерно как у целой сотни Осек.

Такое, выходит, он поле излучал. Родиону Кемень понравился, он ему даже хвостом помахал и, беря с меня пример, тоже позволил обрить себе голову под присоски датчиков. Но это было потом. А сначала нас пригласили в Институт Космических Исследований, и мы долго шли втроем — я, Кемень и Родион — по прекрасному нескончаемому лесопарку, в котором и располагался поражающий воображение комплекс лабораторий и заводов ИКИ. Я давно здесь не был, и меня удивило множество полуприрученных животных, обитающих здесь. И Кемень обращал мое внимание то на телят зубра, то на семейку пятнистых оленей. Оленята резвились рядом непуганно, а от оленухи исходило беспокойство: ребята, не зарывайтесь, держитесь скромнее. Гриша вполне квалифицированно рассуждал о воспитании щенков, поскольку за Родионом увязался щенок боксера, месяцев трех от роду. Щенок, как и положено, излучал невероятное дружелюбие, безадресное дружелюбие и уверенность, что наконец нашел то, что ему нужно: Родиона нашел и меня. Он пристал к Родиону как репей и всячески развлекался, кусал его за бока, опрокидывался на спину, показывая беззащитное щенячье пузо, и тут же вскакивал с сопением и лаем. Родион поглядел на меня: может, возьмем малыша, а? Вряд ли, ответил я, куда нам сейчас, перед полетом. И мы с Кеменем прошли в демонстрационный зал, а Родион остался принимать крест от щенка.

Андроид выглядел неплохо и сильно смахивал на одного из тех симпатичных человекопохожих роботов, что действуют в мультфильмах. Этакий внушающий доверие железный увалень, две ноги на рифленом пластике примерно пятидесятого размера, две руки с толстыми локтевыми шарнирами и мягкими четырехпалыми хваталками, тонкая шея без признаков кадыка, и на ней шарообразная голова с вибрисами трепещущих антенн и выпуклыми линзами широко расставленных глаз. Ушей нет, так, решеточки.

— Что он умеет?

— Все! — ответил Гриша Кемень и вручил мне листок, сложенный пополам. — Кроме того, что здесь перечислено.

— Отлично, — сказал я и повернулся к роботу. — А как звать тебя, чудо техники? И что, к примеру, ты будешь делать при мне, когда я сам все могу?

— Зови меня Боб, Антон. А при тебе я, к примеру, буду нянькой. И будешь ты у меня как у Христа за пазухой, точнее, как за каменной стеной.

У Боба был глубокий баритон с теноровым оттенком и мягкой картавинкой. И речь его мне понравилась, поскольку он сумел взять верный тон для первой беседы. Я развернул листок.

— Знаете, Антон, — Кемень сбоку заглядывал в листок. — Проще написать, чего он не может.

Список непосильных для Боба дел насчитывал всего три пункта. Оказалось, что он не может впрячь в одну телегу коня и трепетную лань, мышей не ловит, не может не вмешаться, когда обижают женщину. Я сразу представил себе эту самую трепетную лань и решил, что смирюсь с первым недостатком. Что он, голубчик, мышей не ловит, так это меня даже почему-то умилило. И — на моем корабле нельзя было обидеть женщину, за неимением таковой.

Полагаю, что, пока я читал и обдумывал эту галиматью, на моем лице ничего не отражалось, ибо я без труда уловил Гришины эмоции, которые можно было бы сформулировать следующим образом: хотел бы я знать, обладает ли этот грубиян чувством юмора? Желание оправданное, так как Гриша Кемень должен был стать третьим членом экипажа, а ни меня, ни Родиона он совсем не знал. Список недоступных для робота дел составил, конечно, Гриша, и это меня порадовало, так как зануда такое не сочинит, а занудливость в полете едва ли не самое противное из качеств, бедствие хуже пожара.

Конечно, и робот мог быть подготовлен Гришей все с той же целью приглядеться ко мне. Ну ладно, думаю, сейчас я тебя проверю, я тебя подкузьмю или подкузьмлю, как правильно? Я тебе задам вопросик!

— А стихи ты, Боб, сочинять можешь?

— Чтобы профессионально, так не скажу, но чтобы совсем нет, так скорее да! — ответил Боб.

— Тогда выдай что-нибудь такое-этакое, что-нибудь любовно-электронное. Из жизни роботов.

Смотрю я на Гришу, а он и глазом не моргнул, робот же задумался на секунду, очень естественно задумался.

— Вот, пожалуйста!

— Домашняя заготовка?

— Пардон! Разве такой вопрос можно предвидеть. Экспромт.

— Стихи не очень, — сказал Гриша Кемень. — Непонятно, как можно идиллии противопоставлять фактам. Правильно было бы — иллюзии, но тогда пропадает рифма.

— Да вы что, товарищи! — закричал Боб. — Разве ж можно ко мне подходить с человеческими мерками!

Прежде чем упасть, я успел придвинуть кресло. В соседнем корчился от смеха Гриша Кемень. Это обращение «товарищи» исключало какие-либо подозрения в предначертанности поведения робота, оно было естественным и адекватным обстановке.

Отсмеявшись, мы порешили, что на этом разминку можно закончить, и стали втроем обсуждать обширную программу испытаний. Боб особенно напирал на то, что мы с ним составим отличную человеко-машинную систему. А может быть, и машинно-человеческую: в этом месте рассуждений глаза его опрозрачнились, и со дна их проявилась мозаика фасеток. А Гриша Кемень высказал недоумение по поводу того, что вот человеко-машинная система получила название «эргатическая система», а животно-машинная никак не называется. А нужда в таком названии, нетрудно предвидеть, скоро возникнет. Боб сказал, что лично он готов сотрудничать с кем угодно и для него что человек, что собака, все едино, а может, даже собака лучше, претензий меньше. Но пусть я не волнуюсь, он приложит все силы, чтобы оправдать надежды. Ибо без него, робота для дальних полетов, эти самые полеты и состояться не могут. И мы с Кеменем его не стали разубеждать.

— Мое назначение какое? — разглагольствовал Боб. — Я должен освободить тебя от монотонных и однообразных действий, чтобы ты мог отдать себя решению интеллектуальных задач. И я тебя, будь спокоен, освобожу.

Робот проявлял себя как личность, и мне показалось, что это было неожиданно для самого Кеменя, куратора-разработчика. Я пилот и в силу этого знаком с автоматами различного назначения. Но можно ли назвать роботом даже самый многофункциональный автомат. Во всяком случае, в нашей пилотской среде такое название не прижилось. Видимо, словом «робот» люди со времен Чапека будут всегда обозначать нечто человекоподобное. В этом смысле андроид Боб был воплощенный робот. Его разумное, ну пусть псевдо-разумное поведение произвело на меня ошеломляющее впечатление. Хотя, в конце концов, что есть разум? Кто усомнится в разумности моего пса Родиона? Короче говоря, Боб меня потряс. И я не решился задавать при нем вопросы, которые счел бы неделикатными в человеческом общении. Я дождался, пока Боба увели.

Гриша Кемень держал паузу, и я не стал его томить.

— Ничего подобного я и представить не мог, — мне хотелось сказать Грише приятное и не пришлось кривить душой. — Блестящая работа. И знаете, что больше всего поражает? Голос! Говорящие автоматы сейчас на каждом шагу, но Боб! Диапазон, модуляции, выразительность… Ваши акустики чудодеи. Однако что-то я не вижу, не заметил в нем проявления любви ко мне. Где любовь, спрашивается?

— Будет, — заулыбался Кемень. — Блок любви пока в него не вложен, но место оставлено.

— Ну ладно, — я смягчился. Откровенно, мне он и так хорош. Перетопчусь без любви.

Задать первый вопрос при первом контакте — это, знаете, много мозгов иметь надо. Теперь, конечно, нашего капитана цитируют в учебниках, инструкциях и даже романах, а тогда… Нет, и тогда он был известен, но так, между своими. А вот когда он реабилитировал нас, землян, тогда да… Ну, вы же знаете, сколько писали о первом контакте, пока он не состоялся. Линкос разработали, группы по изучению создавали, конференции проводили, космос слушали, всяческие варианты перебирали. А получилось все не так… История эта, как и многое другое, уже забываться стала. Вот я тут и написал, как это было. Не все, конечно, равнозначно по уровню достоверности, кое-что пришлось домысливать. Но дух событий я старался сохранить. Так вы уж лучше прочтите, а то я, когда много народу, теряюсь, знаете… В общем, вот он, мой рассказ.

НТР, НТР… Триста лет слышу о научно-технической революции, а что изменилось? Нет, я понимаю, не слепой. Техника меняет и стиль, и образ жизни. Но техника — это техника. Я лично полагаю, что любую машину в конце концов кто-нибудь сделает. В одиночку или коллективом. Но вот это:

Это, прошу простить, ни один самый слаженный коллектив не придумает…

Сейчас многие лепсируют, а я предпочитаю книгу. Листаешь страницы, думаешь, вспоминаешь. Бараньи дрожжи полезны, не спорю. Но хлорелла — это вещь, что бы там ни говорили. Сменный пейзаж за окном? Зачем мне сменный, пусть за окном будет то, что есть. Управляемая погода? А вы под неожиданный дождик не попадали? Придется — не уклоняйтесь. Ну, да, силовые мостовые и туфли на магнитной подушке, но кто сейчас обувь носит?

НТР, а последние сто лет как был радикулит, так и остался. Мучает. Периодически. Не утешайте, разве это здоровье? Ну, завязал дубок узлом, так ведь двумя руками.

Дистанционные сборища друзей, каждый маячит в своем сфероиде? А я вот предпочитаю непосредственное общение, как у нас с Васей. Чтобы руку на плечо положить можно было.

Безэкранное объемное телевидение? Моя Клемма недавно заявила: или я, или енотовидная собака. У меня, говорит, от животного запаха тиристоры пробивает. Хотел я ей загрубить запаховые сенсоры — обиделась. Ты, говорит, хочешь мои восприятия обеднить. Я, говорит, лучше вообще замкнусь накоротко. Э, да что там, у каждого своя Клемма…

С этой собакой вообще неприятно получилось. Она застряла у меня в кабинете после передачи «В мире животных», далеко пахла и гнусно скалилась на Клемму. Спасибо, в тот раз Вася Рамодин остался у меня ночевать — у него роза завяла. Я как прихворну, он меня проведывает. Так он дематериализовал собаку. Вася что сделал: он уменьшил масштаб собаки вдвое, потом еще вдвое и так далее, а потом переключил программу, и все. Кстати, этот случай описан в его статье «Остаточные явления при трансляции голографических изображений. Действительность и мифы». Не читали? Странно. В благодарность мой впечатленец вырастил для Васи черную розу: ему непривычно без цветка на людях появляться. Видели бы вы, как он утром бежал от меня, шлепая по лужам и с розой в зубах. Как всегда, опаздывал на заседание президиума Академии наук, но положенной по рангу леталкой не воспользовался из принципа. За ним, помню, увязался наш домовый гепард. Видимо, чуял хорошего человека. Клемма задумчиво смотрела им вслед из окна, а потом сказала:

— Нет, все-таки хвост — это красиво.

Мы с Васей иногда ходим смотреть на памятник нам. Ну, не нам двоим, всей ломерейской звездной. Впечатляет это — игла, уходящая в небо, пронзает причудливо изогнутые плоскости, символизирующие пространство. Наивный такой символ, очевидный. А потом Вася обнаружил, что скульптор то ли по наитию, то ли из любви к топологии изобразил эти плоскости в виде одной поверхности Мебиуса. Следуй вдоль нее и в ту же точку вернешься. А это уже символ с подтекстом. Нет, гитару у подножия монумента уже потом положили, когда мы с Теоры вернулись…

Летели мы туда в прежнем составе, только осьминог Невсос М-да не поладил с Васей из-за шахмат, вспылил и остался на Земле. В этом, я полагаю, сразу раскаялся, ибо, когда мы были уже на орбите, он в последний момент вышел на видеосвязь и долго таращился на всех нас, непрерывно меняя расцветку. Вася говорил, что он при этом плакал, но вряд ли. Невсос очень волевое существо. Ссора у них вышла какая-то несерьезная. В турнире на первенство звездолета — это уж по возвращении с Ломереи — Невсос занял пятое место, обозлился и заявил, что плоские шахматы изжили себя, как игра сухопутная. Дескать, пора выйти в объем и будущее за объемными шахматами, а от плоских останется только поверхностная фигура— ладья. Король по его представлениям должен быть один, не иметь четких очертаний и располагаться в центре объема в виде некой суспензии.

Вася, помню, назвал эту игру ахинеей, чем несказанно обидел Невсоса. Вообще, психика головоногих моллюсков крайне уязвима, и они остро реагируют на резкие выражения.

— Обойдемся, — сказал тогда Си Многомудрый. — С него толку как с козла молока. Все равно спит всю дорогу.

В полете на Теору трудностей не было. Стартовав с околоземной орбиты, наш звездолет словно растворился в пространстве, для земного, естественно, наблюдателя.

Все было как должно быть. Ни одной ошибки в расчетах наших ученых, ни одного сбоя в работе систем навигации, регенерации и жизнеобеспечения. Задолго, еще когда до цели оставались месяцы полета, автоматы включили трансляторы, и корабль стал непрерывно излучать в космос специально подготовленные сообщения. Полагали, что, если есть на планете развитая цивилизация, поймут. И хотя вероятность не превышала тысячной доли процента — даже это предположение оправдалось.

Вскоре мы уловили сначала неясные, а потом все более четкие сигналы. Настал день, когда мы услышали сказанное на великолепном линкосе:

— Привет вам, разумные. Мы ждем вам на орбите пятой от звезды планеты. Ваш путь свободен, пространство перед вами чисто. Не бойтесь ошибки. Если понадобится — мы примем вас в колыбель.

Эта самая колыбель на наших экранах схематически изображалась в виде гигантского сгустка вихревых электромагнитных полей: наш звездолет должен был завязнуть в них, как муха в паутине.

— Мы как-нибудь сами, — пробормотал капитан.

На меня, космобиолога, эта схема впечатления не произвела, но бортинженер впал в этакий экстатический восторг.

— Нет, каков уровень техники! — разглагольствовал он в кают-компании. — Источники энергии на внешних планетах, видимо, необитаемых. Излучения взаимодействуют, создавая нечто вроде колоссального соленоида. Чудо инженерного искусства. Мы на Земле не знаем ничего подобного! Уже ради этого стоило лететь!

Между нами — лететь всегда стоит. Хотя и в нашей Солнечной системе дел полно. Не решен, в частности, давно назревший вопрос о перемещении Марса на Фаэтонскую орбиту, а без этого его обводнение не имеет смысла. Затянулось дело с изменением климата и атмосферы Венеры. Да мало ли в системе найдется работ по мелочам и по-крупному…

Нас, постаревших на год, хотя на Земле прошло три десятка лет, встретили на Теоре великолепно: оркестры, речи, приемы, карнавалы. Особенно запомнилась первая встреча.

Мы прибыли на катере, оставив корабль на орбите. Едва мы сошли по трапу и поднялись на возвышение, как из толпы встречающих, затопившей необозримое поле теорианского космодрома, вышел седобородый старец. По белой ковровой дорожке он подошел к микрофону и… запел. Запел, аккомпанируя себе на странном инструменте, помеси тамтама и баяна.

Мы стояли и улыбались, хотя нам было не до улыбок: свои приветствия мы заготовили в прозе. Естественно, мы тут же поняли, что все публичные выступления на Теоре не говорятся, а поются. Теориане утверждают, что такая манера сокращает время совещаний, планерок, пятиминуток и симпозиумов. Я иногда склонен думать, что они правы…

Пока дед — а был он ученым секретарем теорианского совета космонавтики — приятным баритоном на добротном линкосе выпевал приветственную речь, нам все более становилось не по себе, поскольку никто из нас петь не умел ни с микрофоном, ни без.

— Что будем делать, капитан? — спросил побледневший Вася Рамодин.

А дед между тем заливался соловьем, выводя странную, непривычную земному слуху мелодию. Отдельные музыкальные фразы миллионоголосым хором повторяла толпа встречающих.

Капитан поправил воротник куртки — в него была вшита миниатюрная рация.

— Лев, — сказал он вполголоса. — Ты слышишь?

— Слышу, капитан, — ответил дежурный, оставшийся на катере. — Такое орево и не услышать.

— Немедленно разыщи в багаже подарочную гитару и беги сюда. Петь будешь.

Это был выход. Лев Матюшин, известный на Земле специалист по теории вероятностей, а в экипаже корабельный статистик, в свое время лечился от заикания пением. Только он и мог выручить нас.

— Как петь? — спросил Лев. — Не б-буду я петь.

— Б-будешь, — шепотом закричал капитан. — Еще как будешь! Это приказ.

— Есть, капитан!

Здесь мне хочется прерваться. Хочется сказать, что каждый член нашей экспедиции обладал высокоразвитым чувством долга и заслуживает отдельного описания. Но это уже сделано в серии «Жизнь замечательных людей».

Короче, когда старец закруглился, Лев уже стоял с гитарой и заглатывал микрофон. Речь его, пропетая на мотив древней частушки «Подружка моя», произвела на теорианцев неизгладимое впечатление. На нас тоже. В дальнейшем местные композиторы аранжировали ее для сводных симфонических оркестров, и, транслируемая по всем каналам, эта окаянная мелодия преследовала нас все время нашего пребывания на Теоре. Вообще, Теора заселена меломанами.

После торжественной встречи начался всепланетный праздник. Еще бы, ведь мы были первыми людьми, посетившими Теору. Ранее сюда прилетали какие-то пушистые многоглазы, но общего языка с ними теорианцы не нашли. С нами — да, с нами нашли.

Праздник длился больше месяца и продолжался бы до сих пор, когда б не капитан. Однажды он созвал нас по тревоге в свой дворец на берегу голубой лагуны. В самой лагуне поселился Си Многомудрый. Усадил нас капитан на террасе в кружок, окинул взором наши позеленевшие от банкетов лица и сказал:

— Мы что сюда, пить-есть прилетели?

— Капитан, — говорю я после надлежащей паузы. — Неужто мы дисциплины не знаем? Люди приглашают — как откажешься? Но мы ж на фруктовые соки налегаем. В основном.

Капитан придавил пальцем левую бровь, она у него дергаться начала.

— Соки, они тоже разные бывают. А мы, между прочим, сюда работать прилетели, а не лезгинку плясать и не на гитаре вытребенькивать. Ставлю в известность: я просил правительство Теоры с завтрашнего дня праздники упразднить. Переходим к рабочим будням. Жить будем у меня, здесь всем места хватит. Ваши персональные дворцы освободить. Что, спрашиваю, за это время сделано? Молчите?

Тут с преобразователем речи, надетым на голову, высунулся из лагуны Си Многомудрый и разрядил обстановку.

— Я исследовал прибрежные воды, — заявил он.

— Вот, — обрадовался капитан. — Вот с кого берите пример! Я всегда говорил, что дельфины нас не подведут. Сейчас Многомудрый расскажет нам, что он обнаружил.

— Ни черта интересного, капитан. Море как море…

Прозорливость нашего капитана общеизвестна — он первым понял, что в нас клокочет энергия, накопленная за время вынужденного безделья в этом благополучном, безаварийном рейсе.

Разве смог бы я трое суток подряд плясать на карнавале? Не смог бы, но энергия рвалась наружу. Разве прорезался бы у Левы лирический тенор? Не прорезался бы, но энергия выпирала из нас. Разве смог бы Вася, будучи вратарем нашей футбольной команды, забить гол ударом от своих ворот через все поле во время товарищеской встречи со сборной Теоры? Впрочем, Вася смог бы. Еще при нас этот стадион был объявлен заповедным. Отлитая из темно-вишневой сорзы фигура Васи, небрежно, со скрещенными на груди руками опирающегося спиной о стойку ворот, будет вечно украшать это священное для болельщиков место…

Мы принялись за работу с весельем и неутомимостью, так поразившей народ Теоры во время праздников. Теорианцы тут же организовали НИИ по передаче информации нам, землянам. Их радушие было ни с чем не сравнимым, а комиссия по предупреждению желаний землян была в ту пору наиболее авторитетным органом власти на Теоре. Стоило, например, мне обмолвиться о моем интересе к теории старения наследственного вещества, как через час энергичные парни уже укладывали у трапа катера горы ящиков с информкристаллами. Мы набивали корабль чертежами и действующими моделями машин. Мы привезли тонны семян молочных кактусов и мясных деревьев с корой в виде пушистой шкуры под норку. Разве под соболя? Что вы меня путаете — под норку.

А криогенный луч с температурой всего на два градуса выше абсолютного нуля: идеальная линия передачи электроэнергии? Мы радовались, как дети, предвкушая невиданный расцвет земной науки и техники. А способы образования вихревых полей в пространстве? Не перечислить и тысячной доли всего, что мы везли с Теоры…

Когда мы отправились обратно, наш перегруженный звездолет разогнали теориане. Три их корабля буксировали нас чуть не половину пути. Никаких запасов горючего не хватило бы, чтобы придать должное ускорение нашему кораблю, масса которого увеличилась вдвое. Восемь тысяч тонн одних только документов везли мы с собой, восемь тысяч тонн спрессованной информации! Мы с трудом передвигались по тесным проходам между стеллажами и ящиками. Даже в аквариуме Си Многомудрого вместо песка были насыпаны информкристаллы.

Перед стартом нас завалили подарками, но брать их уже было некуда. Лишь по просьбе всего экипажа капитан взял себе теорианского двухголосо поющего котенка (Клемма их терпеть не может), который действительно видит в темноте: одним глазом освещает, а другим смотрит. Я его иногда вместо фонарика использовал, для создания уюта. Напевает себе тихонько дуэтом и светит на страницу, а за стенкой приборы пощелкивают, а ты лежишь у себя в каюте на ящиках, на надувном матрасе, крытом норковым покрывалом, и спускается на тебя покой от сознания выполненного долга…

Так о чем это я? Ах да, о подарках. Лева Матюшин заслужил репутацию великого композитора (упомянутая «Подружка моя», а также «Эй, ухнем», «Ревела буря», «Распрягайте, хлопцы, коней» — это все «его»), так ему пришлось взять — как откажешься? — сборник мелодий Теоры, напетых различными ораторами на встречах, симпозиумах и семинарах. Кто сейчас не знает эту поразительную по эмоциональному воздействию музыку.

Настал день, когда мы поднялись на трап катера, — все было погружено, уложено и упаковано. Это был последний рейс. И снова поле космодрома затоплено народом. Не было только детей до шестнадцати лет: они могли не выдержать скорби расставания.

Прощальный доклад исполнил хор сотрудников комиссии по предупреждению желаний. Дедуля прибыть не мог и дирижировал хором заочно. Мы держались.

Потом микрофон взял наш капитан. Он не стал петь. Он сказал:

— Спасибо вам, люди. За радушие, за доверие, за вашу доброту. Мы не говорим прощайте. Мы говорим — до свидания. Прилетайте к нам тоже за песнями…

Ах, уж этот капитан! Он всегда знал, что сказать и о чем промолчать, провидец. Он поднял руки, и над космодромом зазвучала «Лунная соната», наш прощальный подарок Теоре.

Мы постарели еще на год, а на Земле прошло еще тридцать лет. Задолго, когда до Солнца оставались месяцы полета, автоматы включили трансляторы, и наш звездолет стал непрерывно излучать в пространство два слова: «Мы возвращаемся. Мы возвращаемся».

И вскоре мы услышали земное:

— Привет вам, родные наши! Мы ждем вас на орбите Плутона. Ваш путь свободен, пространство перед вами чисто. Не бойтесь ошибки. Если понадобится — мы примем вас в колыбель.

Эта самая колыбель на наших экранах схематически изображалась в виде гигантского сгустка вихревых электромагнитных полей…

— Мы как-нибудь сами, — пробормотал капитан.

А Лева Матюшин расчехлил гитару и раскрыл сборник теорианских мелодий, с которым не расставался.

— Ничто так не сплачивает космический коллектив, как единство этических и эстетических представлений.

Выдав этот афоризм, Вася изогнул седую бровь и поглядел на меня. Тут даже Клемма и та поняла, чего от меня хотят. Дохнув озоном, она принялась за дело, символически расчищая место для дискуссии: убрала чайный прибор, сняла со стола впечатленца пустотелого, который заправлялся из вазы родниковой водой, и посадила его на окно. Клемма — мой домовый кибер — следит, чтобы в квартире было чисто и красиво, и поэтому впечатленец у меня всегда толстенький такой, гладкий и бодрый… Сегодня Вася опять навестил меня и заодно принес групповой портрет вроде как на неофициальную экспертизу. Впечатленец, чуя халтуру, об-фыркал то место, где Вася третий с конца, и мы оба приняли это как должное. Ничего не поделаешь, мнение впечатленца о произведении искусства, как говорят, обжалованию не подлежит. Для меня разговор, который начал Вася упомянутым выше афоризмом, не был неожиданным: в присутствии впечатленца люди всегда почему-то говорят об искусстве. А лично я ценю эту зверушку как огородника, не более того. И уж как-нибудь сам сумею отличить хороший этюд от плохого…

— Насчет этики я согласен, — ответил я, потирая поясницу. — Этика регламентирует отношения в коллективе и тем полезна. Когда же говорят про эстетику, я всегда вспоминаю Тишку.

Вася не спросил меня о связи между эстетикой и собакой, Вася поморщился. Как и все члены нашего экипажа, он не любил вспоминать об экспедиции на Цедну. Это понятно. Выглядели мы тогда не лучшим образом, или, как говорил капитан, вели себя не адекватно.

Я уже рассказывал о наших великолепных по результатам экспедициях на Ломерею, на Теору и другие планеты. Но и мы, прославленные, не были застрахованы от неудач. Что ж, пусть и об этом узнают потомки, пока не поздно… Если бы с нами тогда был Си Многомудрый или Невсос, этого бы не случилось. Но на Земле тогда начались работы по реконструкции днища Тихого океана и была большая нужда в специалистах по донным ландшафтам, а лучше дельфина и осьминога в этом никто не разбирается.

Цедна, рядовая планета, освещаемая своим оранжевым солнцем, была обитаема, и, готовя свой разведочный рейс, мы учитывали это обстоятельство. Если вы помните, тогда с нашей легкой руки началась эпоха открытия обитаемых планет и многие из них десятилетиями дожидались своей очереди на исследование. Разведочных кораблей не хватало, как, впрочем, не хватает и сейчас…

Мы высадились на Цедне, как всегда, оставив звездолет на орбите. Отличная, скажу вам, планета. Зеленая, обильная холодными речками и теплыми морями. Мы летали над ней на махолетах, неспешно разглядывая окружающую красоту. Махолет, он на глюкозе и не заглушает запахов, а планета пахла черемухой. Леса и воды были населены зверьем, в воздухе реяли птицы, в траве звенели насекомые. К вечеру мы неохотно возвращались в свой третий уже по счету лагерь. Ну да, третий. Первый мы разбили на опушке хвойного леса, накрыли территорию защитным полем и лишний раз убедились в мудрости составителей предписывающих инструкций. Наш капитан, к слову, делит все инструкции на полезные предписывающие и вредные запретительные. Первые он знает назубок, а что касается запретительных, то, помню, перед стартом пришли мы к нему домой в гости, он вышел к нам, толкая перед собой тележку, и на нем лица не было. «Ну вот, — решили мы. — Капитан никак заболел».

— Ребята, как по-вашему, я человек дисциплинированный? — в голосе капитана звучал непривычный для нас надрыв.

— Он еще спрашивает! — воскликнул Вася Рамо-Дин.

— Тогда все! — сказал капитан. — Отлетались. Старта больше не будет! Вот это, — он кивнул на книжки, грудой уложенные на тележке. — Это запретительные инструкции. Мне с чего-то взбрело в голову их прочесть, затмение нашло. По точному их смыслу нам не то что летать, нам и ходить-то нельзя.

— А ты их забудь! — посоветовал случившийся здесь председатель Государственной комиссии. Старый космический волк знавал составителей инструкций, из которых никто, странным образом, сам в космосе не бывал. Сейчас-то я уже понимаю: тот, кто сам взлететь не может, тот лезет других учить и проверять. Но это так, заметки на полях. Короче, капитан последовал совету умного человека с тем результатом, что мы благополучно стартовали и прибыли на Цедну…

Накрыли мы, значит, лагерь защитным полем и хорошо сделали, ибо утром проснулись от звуков (поле пропускает звук), по сравнению с которыми мартовский вопль гландиста-микрофонщика, как капитан называет эстрадников, казался колыбельным мурлыканием. Продрав глаза, мы увидели у кромки поля четырех зверей. Представьте себе покрытую пенистой слизью свинью на шести длинных суставчатых ногах, и вы будете иметь то, что надо. То, что будет отдаленно похоже на эту богомерзкую тварь. Умывались и завтракали мы, не глядя по сторонам: какофонию слегка приглушили звукопоглотители, но аппетит уже одним своим видом портили скользкие скоты. Потом мы свернули лагерь, погрузили оборудование в дисколет, и капитан после часа полета выбрал в горах сравнительно ровную площадку, которую мы полдня очищали от камней. У леса, конечно, лучше, но мы были на все готовы, лишь бы не видеть больше этих свиноподобных. Напрасны оказались наши труды: утром двое из них суетились и орали у лагеря, поражая нас отвратной внешностью. Мы могли вернуться на катер, под его защиту радиусом две мегайоты, и тем самым избавиться от этих страшилищ, но капитан решил попробовать еще раз. Третий лагерь мы разбили у глубокой бухты, в окаймлении живописных скал на берегу моря. И что вы думаете, целое стадо вызверилось на нас со скал. Орали они вроде уже потише и не все сразу, но все равно смотреть на них без озноба никто из нас не мог.

— Однако, — сказал утром капитан. — Они здесь живут, а мы только гости. Будем так: они сами по себе, а мы сами по себе. Не станут же они нас кусать?

Мы долго смеялись капитановой шутке, понимая, что никто из нас не даст повода быть укушенным. Потом каждый занялся своим делом — программу надо было выполнять, и не родилось еще во вселенной зверя, который помешал бы нам это сделать. Короче, мы стали работать как положено и заставили себя не то чтобы не замечать, но не обращать внимания на этих зверюг, которые в общем-то оказались безвредными. Они попадались нам в самых неожиданных местах, кричали, но работать не мешали.

А дел было много, как и в любой экспедиции. Пробное бурение, отбор образцов пород, семян, вод и растений, фотоохота за зверьем и насекомыми — это еще не самое сложное. Вася Рамодин выслеживал хищников и силой внушения вынуждал отдавать недоеденную добычу: мы хотели привезти на Землю шкуры для чучел, но не убивать же нам было местных жителей…

Периодически кто-нибудь из нас по очереди отвозил все это на катер, чтобы не очень накапливать в лагере. И тогда приходилось выслушивать громкие жалобы Льва Матюшина на общую несправедливость. Все, дескать, заняты делом, один он сидит у катера, как привязанный, хотя он ничем не провинился и тоже хочет. В конце концов капитан сжалился над ним и посадил дежурить меня.

Я не скучал. Катер — это он только так называется, а вообще это корабль для межпланетных перелетов, вполне внушительный и солидный, с точки зрения того, кто не видел звездолета. С утра я делал обход, передавал на звездолет материалы предварительных анализов, мы с Тишкой завтракали, я консервировал в жидком азоте шкурки, чтобы сохранить клетки для будущих генетических реставраций. После обеда мы вдвоем гуляли по окрестностям.

Тишка была ничейная корабельная собака. Ничейная — совсем не значит нелюбимая. Мы любили ее, маленькую, в космах, веселую и ласковую со всеми. Тишка была не из тех собак, что очертя голову бросаются навстречу опасности. Почуяв угрозу, она сначала убегала, а потом раздумывала, а стоило ли бежать. И всегда приходила к выводу: бежать стоило. Чувство опасности у нее было развито необыкновенно, и она очень дорожила своей шкуркой. Я это написал потому, что мы в экипаже как-то долго спорили, а можно ли собственную шкуру считать имуществом? Мнения, как всегда, разделились фифти-фифти. Но тут пришел капитан и сказал:

— Каждый может подарить свое имущество другому лицу. Подарить собственную шкуру нельзя. Следовательно, шкура неотчуждаема и с личностью нераздельна. Отсюда шкура не есть имущество. Сберегая шкурку, Тишка бережет себя. Для нас! И за то ей спасибо.

Мы привычно подивились капитановой мудрости и заспорили о чем-то другом, а о чем, я не помню.

Если быть справедливым, трусила Тишка, только когда оставалась в одиночестве. При нас это была смелая, во всяком случае, весьма громкоголосая собака, всем своим поведением доказывающая, что на миру и смерть красна. Каждая собака не прочь при хозяине смелость показать.

Когда мы гуляли, она активно интересовалась мелким местным зверьем, оставшимся под куполом защитного поля. Это были в основном голова да крылья — увимчики без присосок, соскачиллы бедрастые и впечатленцы пустотелые, способные не одно киломгновение просидеть в созерцании какого-нибудь невзрачного цветка. Я уже говорил, что планета была густо населена, а к тому времени человечество уже понимало, что население важно само по себе независимо от того, обладает оно, с нашей точки зрения, разумом или нет. На мой взгляд, у Тишки это понятие — уважение к живущему — было врожденным. Во всяком случае, на Цедне она никого не кусала, а так… баловалась. То облает, то усядется на чью-нибудь временно пустующую нору, благо густоты неимоверной штаны ее были непрокусимы, и со стороны хвоста она за себя не опасалась. Сядет и не пускает в нору взволнованного хозяина. Подозреваю, Тишка старалась для меня, чтобы я успел сфотографировать зверушку. Тишка, как и все мы, после полетных будней радовалась возможности бегать по траве. А уж радоваться она умела всем телом, от носа до хвоста, и по любому подходящему поводу. Естественно, не сильнее Льва Матюшина в том случае, когда капитан освободил его от обязанностей вахтера. Лев после этого мог заняться своей любимой статистикой, дабы, как он говорил, не забыть, чем критерий Пирсона отличается от критерия Колмогорова.

Мы с Тишкой наслаждались тишиной и безлюдьем. Свиноподобные, что бродили возле базы, больше не кричали, и Тишка без боязни подбегала к ним в те редкие моменты, когда мы оставались без силовой защиты. Но вскоре настало время сборов в обратную дорогу. Наш дисколет делал по два груженых рейса в день, курсируя между лагерем и катером. Мое дело было снять защиту на время разгрузки, а потом мы с Васей, как самые жадные до работы, компактно укладывали образцы в ящики и размещали их в грузовых отсеках. Механики демонтировали оборудование, картограф и планетолог последний раз прокручивали пленки, а капитан, как и положено, поспевал всюду.

Мы спешили, ибо приближался момент старта нашего звездолета, рассчитанный корабельным навигатором, который и Цедны-то, бедняга, посмотреть не успел. Это только кажется, что звездолет может лететь в любое время, когда капитану угодно будет. Такая махина, снявшись с орбиты, всегда летит только по прямой (разумеется, с учетом кривизны пространства), и всякие маневры исключаются. А так как наша родная звезда Солнце тоже движется вместе с планетами, то курс звездолета рассчитывается с опережением. Там, куда сейчас нацелен наш звездолет, ни Солнца, ни Земли еще нет. Они в эту точку подоспеют как раз к моменту нашего прилета. Стоит опоздать со стартом, и снова придется навигатору вести многомесячные дискуссии с корабельным компьютером. Это я говорю для тех, кто случайно подзабыл школьные основы космонавигации.

Все имеет свой конец, даже, говорят, Вселенная, хотя я лично в это не верю, как не верю в ее начало. Природа логична, и нельзя, не греша против логики, утверждать, что Вселенная возникла в результате взрыва протояйца, в котором якобы было упаковано все вещество всех галактик. И расширяется сейчас, чтобы потом снова ужаться до яйца. Конечность Вселенной, во времени ли или в пространстве, извините, даже в моей голове не укладывается…

Так о чем это я? Ах да, об отдыхе. Настал день, когда капитан объявил давно заслуженный нами выходной. Он тоже пролетел в заботах, но уже личного плана.

Вечером, помню, собрались мы в кают-компании. Я вывел муляжного мужика, усадил на стул лицом к спинке, обклеил датчиками шею, уголки глаз, виски, подключил энцефалограф и вставил куда следует кассету с записями биотоков мозга кого-то из членов экипажа. Кассету я достал наугад и ввинтил не глядя. Потом подошел Лев Матюшин и, садистски хэкнув, ударил мужика кулаком по темечку. Мужик ткнулся лицом в спинку стула, приняв наиболее удобную для операции позу, а Лев взглянул на экран энцефалографа и увидел знакомый всплеск.

— Никак я сам себе по мозгам дал, а? — сказал он, ни к кому не обращаясь.

Точно, муляжному мужику в этот раз досталась Левина кассета. Случайно, конечно, как и в прошлый раз…

Я уже говорил как-то, что мое хобби — операции на мозге. И я всегда вожу с собой муляжного парня, на котором можно имитировать любые повреждения любого органа. Очень, знаете, удобно. А был случай, когда этот муляж добрую службу всему человечеству сослужил. Но об этом в другой раз… Ну, вожусь это я с инструментами, сдвинул скальп с помощью скальпеля, обнажил черепную кость, короче, занимаюсь любимым делом. А капитан впечатленца пустотелого рассматривает, который улегся возле горшка с засохшим кактусом. Сам впечатленец маленький, поменьше кошки будет, а глаз у него на стебле большой, и он этак им на кактус воззрился, а сам когтем землю вокруг рыхлит. Взрыхлил, лапу поливочную вытянул и зафыркал из нее мелким дождичком. Я десятки раз все это видел, но вздрогнул, когда из кактуса цветок полез. Капитан тронул впечатленца пальцем, а тот вытащил из нутра стебель с запасным глазом, уставился на капитана и помаргивает изредка.

— Меня никто не поливал, — задумчиво сказал капитан. — Но когда он так смотрит, мне тоже, гм, распуститься охота.

Капитан первым понял, что впечатленцы пустотелые — телепаты. Интуитивно понял. Уже на Земле было установлено, что это особый вид телепатии, избирательно действующий только на растения. Впечатленец проникает в душу цветка, и она раскрывается ему навстречу. Если бы не моя врожденная и широко известная скромность, то мог бы заметить, что к акклиматизации этих животненьких на Земле и я руку приложил. На корабле я отвечал не только за здоровье членов экипажа, но и за корабельную оранжерею. А мы везли на Землю в числе прочих и десяток впечатленцев. И хоть Вася предупреждал меня, что мы можем остаться без огурцов (особенно любит он иногда по утрам малосольные), я под свою ответственность поселил впечатленцев в оранжерее. И что? А то, что на обратном пути мы отказались от анабиоза, чтобы не проспать ту редкостную еду, которая начала вызревать в нашей оранжерее. И притом в огромных количествах. Впечатленцы все делали сами, пололи, удобряли, поливали…

Нет, много я повидал диковин, больших и маленьких, на голограммах, в чучелах и живьем, но впечатленцы до сих пор поражают меня. Мы были потрясены, узнав, что у них нет желудка и вообще всего того, что мы называем ливером. Но зато невероятно развитая нервная система. И именно это натолкнуло меня на мысль, которая впоследствии подтвердилась, что питаются они пищей духовной, чистым созерцанием красоты. Так сказать, хорошими впечатлениями, за что и название свое получили…

Ну так вот, каждый, значит, занимается своим делом. Вася, знаток телекинеза, сам с собой за двоих в пинг-понг играет, Лев Матюшин читает справочник гиппопотамовода-любителя и хихикает в наиболее скабрезных местах, картограф рисует портрет три на четыре метра, а я удаляю из мозга осколки черепной кости. Капитану же все неймется: налюбовавшись впечатленцем, он уставился на портрет.

— Любимая девушка, твердокопченую колбасу в руках держащая. Так я это назвал, — застенчиво объяснил картограф. И добавил — По памяти рисую. Генетической.

— Сильная вещь, — одобрил капитан. — Ярко и в то же время ненавязчиво уловлена связь между едой и красотой. Кстати о красоте: ты куда собаку дел? — это он уже у меня спросил.

Я к тому времени срастил осколки, залил мозг биораствором и приладил на череп заплатку. Думаю, посажу скальп на место, заклею раневые края и проверю реакцию. Вроде все правильно сделал, а мужик сильно косит. Отвлекаться мне во время операции нельзя, и я по-уставному не задумываясь ответил:

— Куда б я ее дел? Не девал я ее.

— Я спрашиваю, где Тишка?

Тут только до меня дошло, что капитан спрашивает, где Тишка. Где она может быть? Ну, сидит, как обычно, в кресле, чтобы ее мог видеть каждый и она видела всех нас. Каждая собака любит, чтобы на нее смотрели… Увы, в кресле ее не было. В результате судорожного аврала, возникшего стихийно, было установлено, что Тишки нет ни на катере, ни в его окрестностях. Ничего себе сюрпризик!

Когда мы отдышались от беготни и криков, капитан никого не упрекнул.

— Собаки нет, — констатировал он. — А с орбиты мы должны стартовать через три оборота. Значит, Цедну мы должны покинуть завтра в это же время, чтобы за оставшихся два оборота подготовиться к старту. Спрашиваю всех, что будем делать.

Наш капитан не терпел совещаний, а равно заседаний и планерок, называя эти мероприятия толчением воды в ступе. И если он сказал «спрашиваю всех», то, значит, положение было из ряда вон. Надо было что-то делать.

Тут я поступил так, как поступил бы каждый член нашего экипажа. Сделал шаг вперед и сказал:

— Капитан, это я проворонил Тишку. И если мы все улетим, то она может плохо о нас подумать. Но и оставаться всем не имеет смысла. Останусь я один. И если Тишка пока еще не съедена, я найду ее. Цедна — хорошая планета, ее так и так будут осваивать. Мы с Тишкой здесь подождем.

Я видел, как потупился Лев Матюшин, конечно, потому, что не успел шагнуть раньше меня. Я видел, как дернулся кадык у Васи Рамодина, — это он гордился мной. А капитан долго смотрел на меня в упор, потом затряс головой и сказал:

— Да, непросто командовать такими людьми. Нет, не просто. — Он замолчал, и в тишине было слышно, как сучит ногами муляжный мужик, видно, я что-то напутал с двигательными центрами. Капитан выключил мужика и добавил ни к селу ни к городу — Что пеньком об сову, что совой о пенек…

И он закрыл совещание, не сообщив о своем решении.

Назавтра мы не улетели. Капитан поговорил со звездолетом и счел достаточным и одного оборота на орбите для удовлетворительной подготовки к старту. Мы бродили по окрестностям, далеко обходя свиноподобных, которые попадались в одиночку, заглядывали в колдобины, исходили криком у каждой заросли, и все напрасно. Потом я по привычке заглянул в виварий и увидел на экранчике, что светлый фефел объелся груш. Пришлось ставить ему клизму, — это нетрудно, когда весь экипаж в сборе. Тут кто-то вспомнил, что последним видел Тишку все-таки я, и меня попросили поделиться.

— Все, — говорю, — было как обычно. Когда я позавчера утром умывался, Тишка обрычала меня за то, что я долго копаюсь. Потом мы с ней ели приварок — утром считаю горячее необходимым, — и я рассказывал ей, какая она у нас красивая, похожая на сфинкса, когда сидит, сложив лапы, и смотрит перед собой. Что она имеет блестящие глаза и холодный нос, вокруг которого растет белый подшерсток, а из черных точек на нем топорщатся усинки…

— Усинки, — вздохнул в этом месте Вася.

— …Что на нее нужно любоваться, так как шерсть ее желтенькая такая на пузе переходит в коричневую на боках и почти черную на спине. И пусть ходит Тишка всегда лохматой, тот, кто хоть раз увидел ее, тот остаток дней проживет в радости, и ему будут все завидовать, потому что он видел самую красивую из собак. Тишка поощрительно подскуливала в самых теплых местах, не догадываясь, что я преувеличивал ее достоинства.

— Ничего ты не преувеличивал, — прервал меня капитан. — Она такая и была.

— Капитан! Она и есть. И будет!! — Вася трахнул себя кулаком в грудь, и мы долго прислушивались, как гаснет в ближнем лесу эмоциональное эхо.

Э, что там говорить! Закончили мы погрузку, увязку и утряску, не глядя друг на друга. В должный момент заняли места по вахтенному расписанию и капитан включил Маком.

— Начнем штатную проверку систем, — сказал он нарочито буднично.

— По какому поводу? — спросил Маком ребячьим своим голосом. В те времена все корабельные мозги имели детские голоса, говорят, с целью предотвращения развития комплекса неполноценности. Это у космонавтов-то комплекс!

— По поводу предстоящего старта, — капитан был печален, как недоглаженный кот.

— А вот и нет, — говорит Маком. — А вот и не полетим!

Мы все замерли. Если бы наш капитан, не к ночи будь сказано, вдруг запел арию мадам Баттерфляй из одноименной, между прочим, оперы, мы бы так не удивились. Малый корабельный мозг — не более чем навигационный компьютер.

И вот поди ж ты! А капитан вроде и не заметил нарушения устава.

— Это в связи с чем не полетим?

— Одного едока в экипаже не хватает, — говорит Маком.

— Это ты Тишку имеешь в виду?

— Хотя бы, а что?

Капитан убрал с клавиш руки, прикрыл глаза. На виске его мелко пульсировала, билась жилка.

Тут я должен сказать, что каждый из нас мог позволить себе скорбеть по Тишке. И скорбел! Но капитан по долгу своему думал сразу о всех нас, скорбящих, и он держал себя в руках. Преодолев минутную слабость, наш капитан выключил компьютер и взял управление на себя.

Предстартовый порядок известен, и в нем главное — это забор воздуха в резервуары и сжатие его. При старте с обитаемых планет двигатели сначала работают на сжатом воздухе, и уже потом, на высоте десятка километров, начинается подача горючего. Это для того, чтобы не обжечь планету.

Сидим мы, значит, слушаем, как воют компрессоры, и смотрим на пустующее Тишкино кресло: в нем при взлете образовывалась противоперегрузочная ямка точно по Тишкиной фигуре. А капитан угрюмо разглядывает на пульте эргономическую фигуру в виде красного кукиша, и тот кукиш означает, что стартовый комплекс заблокирован, так как трап — он же крышка люка — не поднят.

И вот пошли оставшиеся до старта секунды, смолкли компрессоры, капитан навесил над пультом указательный палец, и тут мы вдруг услышали усиленное динамиками Тишкино тявкание.

— Капитан! — всхлипнул кто-то из нас, и палец опустился на клавишу кругового обзора. Вспыхнули экраны. От ближних кустов к нам неслась никем не съеденная Тишка, и встречный ветер сдувал в сторону ее рыжие бакенбарды. Тишка вспрыгнула на поднимающийся трап, сопя и взлаивая, взбежала в рубку по винтовой лестнице и с маху кинулась в свою ямку.

Мы стартовали!

Капитан, он и есть капитан. О нем если писать, то только на нотной бумаге в мажорных тонах. Но и не только он, каждый член нашего экипажа имеет заслуги перед человечеством. Вообще, это не трудно: помог ты кому-нибудь, накормил голодного, посадил дерево или выручил из беды, вот ты и заслужил перед человечеством. И неважно, сколько народу о твоем добром деле знают, хоть бы и ты один. Ты ведь тоже из человечества…

Это я все к тому, что на Сирене мой друг физически сильный и очень волевой Вася Рамодин спас экипаж. Именно на Сирене — так мы назвали планету — в полной мере проявились Васины способности. Если бы не он, то не знаю, что делал бы и сам капитан. Даже капитан попал там под чуждое влияние.

Надо сказать, что Сирена вращалась в стороне от нашего пути, но когда мы вынырнули из подпространства и огляделись, то обнаружили, что не туда прибыли. Это случается. Не то что один человек, но и целый коллектив может не туда заехать. Выяснилось, что отдельные неполадки были в системе ориентации звездолета и один двигатель не тянул, а другой самопроизвольно впадал в форсированный режим. На всякий случай капитан подвел корабль к ближайшей планете — это и оказалась Сирена, — вывел его в инерционный полет на круговую орбиту и послал нас в обычную разведку. Капитан же, навигатор, оба механика и ремонтник Вася остались на корабле наводить порядок. Мы высадились на планету, поставили, как положено, защиту вокруг катера и приступили было к работе… Тут, для того чтобы дальше было понятно, я прервусь и воспользуюсь записями в памятных браслетах. Такой браслет, фиксирующий звук, а при необходимости и изображение, есть у каждого разведчика. В него можно наговорить свои впечатления от увиденного. У Васи в коробочке лежат эти розоватые, подобные аметистам кристаллики, и он иногда перебирает их. При этом на его выразительном лице возникает странная улыбка и видно, что его обуревают сложные, вряд ли поддающиеся расшифровке чувства. Вася знает, что я пишу эти заметки в назидание грядущим поколениям, он кое-что читал, ибо я всегда дарю ему опубликованное. По моей просьбе он и принес кристаллы, а воспроизводящий аппарат у меня свой. Я не стал прослушивать при нем, и Вася вскоре ушел, поскольку беседа в тот вечер у нас не клеилась. Вася очень уважает меня, но все же смотрел с сомнением, словно хотел сказать: как-то ты из этого сюжета выпутаешься, хватит ли у тебя мужества быть беспощадным к самому себе, как того требует истина? Сомнения его имели почву, но если самокритика наше оружие, то пусть не скажут потомки, что мы не умели им пользоваться. Мне было трудно писать о событиях на Сирене, но я преодолел себя, как это сделал бы на моем месте каждый член нашего экипажа… Итак, Вася ушел, а я вложил кристаллик в гнездо, нажал кнопку и услышал собственный голос. Меня легко узнать: эль я вообще не произношу, а вместо эр издаю глухое рычание. Попалась примерно середина моего разговора с капитаном.

— …Я вчера по очереди вызывал каждого из вас. Все здоровы — это видно на пульте охраны, но несут сплошную околесицу. В чем дело?

— Капитан, — раздается мой голос, — за других не отвечаю и, о чем это вы, понять не могу. Лично я очень почитаю вас и, как бывшему вожаку стаи (в этом месте отчетливо прослушивается скрежет зубов капитана), скажу откровенно: я счастлив. Мне разрешили чесать пупок и шею возле нижней губы. И я чешу. Вот и сейчас… Ах, капитан, я не хочу ни с кем делиться, но прилетайте, может быть, и вам разрешат…

— У меня не чешется, — закричал капитан. — Ты слышишь, Василий, они там все с ума посходили. Требую немедленно вернуться на катер. Всем вернуться! Объявляю общий сбор. У себя в каюте можете чесаться сколько угодно. Хоть до крови!

— Капитан, разве я стал бы говорить об этом, если бы я себя чесал… Это мой пухленький джигит. Или, как говорит Лев, пуджик. Красиво звучит, а?

— Стыжусь! Галактически стыдно! — капитан отключился.

И снова мой воркующий голос:

— Глупенький, сердится по пустякам. Видимо, завидует. Мне сейчас многие завидуют. Вон Льва Матюшина еще только до созерцания допустили, а я…

Я прослушал памятные кристаллы всех, кто был со мной на Сирене, и забытые голоса моих товарищей целый месяц будили воспоминания о прошедшей молодости. И мне захотелось отдать всю свою известность, стереть свое имя с многочисленных монументов и пьедесталов, лишь бы помолодеть хоть на десять… нет, я хочу сказать — на двадцать, нет, лучше на двести лет… О чем это я? Ах да, выслушал, значит, я каждого, сделал выписки, сгруппировал и систематизировал все, как положено, и напросился в гости к капитану. Капитан заведовал кафедрой групповой зоопсихологии в жлобинской школе первооткрывателей, куда мы и прибыли с Васей на леталке, которая положена ему как вице-президенту Академии наук.

В связи с нашим приездом капитан послал первооткрывателей — у каждого в рюкзаке 60 кэгэ щебенки — на прогулку по сильно пересеченным окрестностям, прочитал мои предварительные заметки и нашел, что по-крупному я нигде не погрешил против истины. Но отдельные моменты нуждаются в уточнениях. Потом капитан устремил светлый взор в прошлое.

— Молодость, она всегда прекрасна. Я и не заметил, как она прошла. Вася, ты помнишь матч — мы против сборной Теоры? Ты был тогда в форме. Мы все тогда на высоте были. А наши выступления на Ломерейском кулинарном празднике?..

— А Лев Матюшин, — встреваю я, — сейчас руководит хором мальчиков в Кривом Роге.

Капитан усмехнулся моей наивной попытке управлять ходом беседы:

— На Сирене Лев пел, другие пуджикам пупок чесали. А космофизик (вообще это был астрофизик, но за сверхъестественную бороду его звали космофизиком), помнишь, самый дисциплинированный из нас, тот дворец строил. Ты в своих записках пропустил, а мне он, помню, заявил по рации: «Пока дворец не кончу, никуда не уйду. Мой пуджик должен жить во дворце».

Вася, привыкший в научных дискуссиях резать правду-матку в глаза, вдруг почувствовал обиду за меня.

— Дворец еще так-сяк. Некоторые перед пуджиками вприсядку плясали.

Капитан окаменел лицом, и целую нескончаемую минуту тянулась пауза. Наконец он овладел собой, ноздри обмякли, и снова в приятные локоны улеглись волосы на темени.

— Я буду последним, кто забудет об этом. О том, что ты, Вася, для меня сделал. Да, я, можно сказать, плясал под чужую дудку, и ты остановил меня. Спасибо тебе за то! — капитан и Вася обнялись, чего раньше в принципе быть не могло: рукопожатие перед уходом в опасный поиск — вот все, что позволял в экипаже капитан. Это не от суровости, просто он таким был.

Мы долго сидели втроем, уже охрип от мурлыканья и смежил очи двухголосый теорианский котенок, уже ушли спать маячившие неподалеку пра-пра-правнуки капитана, которые еще днем прикатили для нас арбуз и принесли цветы, а мы все беседовали в беседке и вспоминали.

Капитан был демократичен от природы и не относился к тем руководителям, которые любят говорить последними. Он начал первым.

— Помню, сначала все было как заведено. Я поддерживал непрерывную связь с вами первые три часа после выхода на планету. Все было в порядке, и мы занялись ремонтными делами. Потом я иногда выходил на связь с кем-нибудь из десантников, и не было причин для беспокойства. Впервые заметил странность, когда проходил мимо рубки связи и услышал Васин голос. Он вслух читал перед микрофоном «Справочник гиппопотамовода-любителя», раздел «Заготовка кормов». На мой вопрос Вася ответил, что выполняет личную просьбу Льва Матюшина. Естественно, я тут же вызвал Льва. И столкнулся во второй странностью — Лев нес какую-то околесицу, говорил, что планетолога похлопали по плечу и тот перестроил программу киберов-андроидов на косовицу, а инструмента нет, но это не проблема, поскольку инструмент описан в справочнике, соответствующий раздел которого ему сейчас любезно прочитал Вася Рамодин, и что лично он, Лев, пока только созерцает…

Вот тут-то я встревожился и начал поименный опрос, в результате которого установил, что физически все здоровы, но о выполнении программы никто не думает, поскольку у каждого десантника появился некий странный пунктик. Я потребовал, чтобы все вернулись на катер и пока установили двойную защиту. А завтра разберемся.

Утром я вызвал катер, но мне никто не ответил. Я похолодел и, не поверите, растерялся. Второй раз в жизни.

— Вася, — говорю, — они все погибли!

— Ну уж, — сказал он. — Наши парни не из тех, кто гибнет ни с того ни с сего. Да и откуда это известно?

— Как откуда, — отвечаю ему. — Я ведь вчера приказал всем прибыть на катер. А там никого нет. Значит…

— Да живы они! — Вася уперся растопыренными пальцами в зеленые огоньки пульта защиты. — Все живы!

Действительно, каждый зеленый глазок свидетельствовал, что данный член экипажа жив, а я просто не обратил внимания на пульт, ошеломленный отсутствием разведчиков на катере.

— Но ведь приказ не выполнен, а этого в моем экипаже еще не бывало. Значит…

— Значит, они психически больны, — подхватывает Вася. — Не может умственно здоровый десантник не выполнить приказ. Видимо, заболели все сразу. Рехнулись всем коллективом. Это бывает, главное, чтобы кто-нибудь начал. Надо лечить. А как? Ведь второго катера у нас нет.

Я невольно залюбовался Васей, его мощью, его статью. И прислушался к его здравым суждениям.

— Ремонтник Рамодин! — говорю ему с любовью. — Готовы ли вы лететь со мной на планету в индивидуальной аварийной капсуле?

На такие вопросы надо отвечать по уставу, и Вася ответил как положено:

— Обижаете, капитан!

Катер, если помните, стоял на уютном пригорке, и мы, оставив капсулы неподалеку, пошли к нему и шли, пока не уперлись в упругое силовое поле защиты. Тут Вася, откинув шлем за спину, снял перчатки, расставил руки и вдавился всем телом в защитный слой. Слой сам не виден, но зато видно было, как Васина фигура стоит под углом в сорок пять градусов, ни на что не опираясь. Нет, Вася знал, что инородное тело не может пройти через силовое поле, но нам надо было попасть на катер, и это можно было сделать, подключив к силовому полю собственное психополе. При этом появлялись местные возмущения и в защитном слое образовывался канал, достаточный для прохода человека. Мы пользовались этим способом крайне редко и только в аварийных ситуациях. Как правило, для образования прохода нужно было суммарное психическое воздействие минимум четырех десантников. Но Вася сосредоточился и справился один и даже не взопрел. Он стал легендарным уже при жизни, наш Вася…

На катере я тотчас кинулся к пульту защиты, увидел все шесть, включая уже и свой собственный, зеленых огоньков и вздохнул с облегчением: похоже, мы с Васей успели. Мы вылезли из громоздких скафандров, поскольку на Сирене человек не нуждался ни в газовой, ни в биологической, ни в температурной, ни в радиационной защите. Планета была добра к живому.

На голографической рельефной карте, занимающей почти весь круглый стол в кают-компании, хорошо были видны прилегающие окрестности, до которых напрямую достигал луч лазерного локатора. Мы увидели четыре огонька в одной кучке неподалеку от катера.

— Идем туда, — говорю я Васе. — Смотрим, но пока ни во что не вмешиваемся.

Сняли защиту, чтобы Вася по возвращении больше не напрягался, и пошли. Кругом раздолье, красота несусветная. Кущи райские, и всего в меру — и пейзажа, и фауны, тютелька в тютельку. Цветы разноцветные цветут, пташки изящные летают, и каждая в клюве пушинку тащит.

Глядим: луг заливной, а на лугу — великий Космос! — киберы наши идут четверо в ряд и траву косами косят. И каждый в такт взмаху хэкает этак, будто выдыхает. Постояли мы с Васей, прищурившись, в бинокль окрестности обозрели и видим: космофизик наш, голый по пояс, какой-то непотребный кособокий сарай, вроде хлева, глиной обмазывает. Мастерок у него в руке так и мелькает, а у ног ведро с этой самой жидкой глиной стоит.

Мы с Васей разом упали, а дальше все ползком и перебежками. Туда, где за кустами Лев голосил: «Ой, да зазнобило». Подползли. Лева стоит этаким бар дом, гитара через плечо на муаровой ленте, одна нога на пенек поставлена. На свежий, между прочим, пенек, не спиленный, а срезанный лазерным резаком, что видно по отсутствию опилок. С тех пор как на Земле от заготовок зеленого друга отказались, повреждать растения на других планетах без особой на то нужды в среде десантников считается неэтичным. Полагаю, у них дерево на постройку сарая пошло… А памятный браслет у Левы на левой руке драгоценно поблескивает, неподалеку же в тенечке довольно жмурятся три незнакомые животинки. Двое лежат в фривольных позах на ковриках из мягкого пуха, третья — Льву по плечо — стоит и шевелит усами, в беспорядке растущими на жирной морде, а биолог ей тем временем пупок чешет. Глазки у животинки этак благодушно поблескивают. Птички разноцветные над ними летают, случайных мошек ловят. Идиллическая, черт побери, картина, радость миробля…

Капитан надолго замолчал. В сумерках мы не видели его лица, а свет зажигать не хотелось. Я уж было подумал, что он заснул, но тут капитан ясным и грустным голосом сказал, что о том, что было дальше, лучше может рассказать Вася Рамодин, которому он в интересах истины и передает слово. И пусть Вася не стесняется, словно его, капитана, здесь нет. Я от себя добавил, что Вася может настолько не стесняться, словно и меня здесь тоже нет. Тему о том, что Вася может ну совершенно не стесняться, мы с капитаном жевали до тех пор, пока Вася не стал от злости светиться в темноте. Тогда мы замолкли, а Вася начал в привычной для нас мужественной тональности. Надо отдать должное, он быстро овладел собой.

— Я никому не давал оснований, — Вася засопел, — сомневаться в моей деликатности. Но из песни слова не выкинешь. Как было, так оно и было. Лежим мы с капитаном, смотрим. И чем больше смотрим, тем меньше понимаем. Киберы, которые должны собранные образцы сортировать, косовицу устроили, планетолог с чего-то залез на дерево и ветки ножом срубает, у космофизика уже и брови в желтой глине от усердия. А тут вдруг Лев грянул плясовую, весьма темпераментно выкрикивая междометия:

— Эх! Эх!

Я, конечно, удивился: с какой бы стати? Хочу поделиться с капитаном, а он ритмично так задергался весь, вскочил — и вприсядку. У меня, верите, волосы дыбом стали. Более идиотского зрелища я не видел, извините. Капитан до Льва доплясал и такое вокруг пузатых начал выделывать, что и вообразить невозможно. Те, которые лежали на ковриках, сели, на капитана голубыми глазками сонно моргают и хоботками поводят. Хобот так себе, если в два кулака впритык взять, то Тишке на один укус останется, не более. Я еще лапки рассмотреть успел. Они их крест-накрест на пузе сложили. Маленькие лапки, но, видать, загребущие… Лев же и ухом не повел, увидев капитана, и даже еще наподдал на гитаре.

Я, помню, засуетился, закричал что-то, стал у Льва гитару отбирать и вообще потерял лицо. А капитан мне с придыханием:

— Ремонтник Рамодин, займитесь делом! Вы своим поведением беспокоите повелителей. Если вы не в состоянии удовлетворять их духовные запросы, то помогите своему товарищу строить дворец! — и на сарай широким жестом показывает.

Сроду мне выговоров не устраивали, но я на это и внимания не обратил. Только застряло в мозгу непривычное слово «повелители». Действительно, думаю, почему бы и не помочь? Словно во сне подошел к сараю и на стенке на мокрой глине пальцем написал: «Здесь был Вася». Отошел в сторонку, прочитал, и такая жуть меня взяла, такая тоска неуемная, что заплакал я и поплелся на катер. И никто меня не окликнул.

На катере побрел я в камбуз, налил в блюдечко масло подсолнечное, разрезал луковицу на четыре дольки, посолил кусок ржаного хлеба и съел его с луковицей, макая в масло. Съел и обрел способность рассуждать. Сначала о пустяках, вроде того, что все мы повелители своей судьбы, и в этом смысле я не против слова «повелители». Но оно имеет и другой, какой-то поганый смысл. С другой стороны… почему с другой, я не знаю, но с другой стороны, Лев пел с радостью. Биолог, я заметил краем глаза, тоже не без удовольствия чесал пупок байбаку. Все трудились вроде по собственной воле. Тут я кстати вспомнил о птичках — у каждой в клюве пушинка — и о ковриках, мягких даже на взгляд. На Земле тоже есть такие птички — ткачики. Целое семейство…

Ну а дальше не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы понять: мы столкнулись с неизвестной нам особой формой паразитизма. Оговариваюсь, неизвестной в животном мире. Каждый пуджик был ласковым паразитом. Вокруг него, скотины, возникало некое гипнотическое поле. Поскольку пуджики жили стадом, поле оказалось настолько мощным, что подчинило наших ни о чем не подозревающих десантников, превратило их в покорных слуг, находящих удовольствие в служении. Я понимал, что все не так примитивно. Но мне на том этапе было важно выделить главное, пусть в самом первом приближении. Ведь только я один оказался неподвластен гипнозу, и потому только я мог спасти экипаж. Если это еще возможно. Но, действительно, настолько ли я устойчив? А внезапное слюнтяйство возле сарая? Ой, нет, видимо, и мне надо будет беречься…

Значит, лежи себе на пуху, другими добытом, мухи тебя не кусают, ибо их отгоняют заботливые добровольцы, сена тебе киберы накосят, а веточный корм планетолог обеспечит. Биолог пупок твой почешет, Лев слух пением усладит, а капитан — сам капитан! — для забавы твоей спляшет. Славненько! Дождик пойдет, можно во дворце спрятаться. Интересно, сами они до сарая доплетутся или их Лев на руках отнесет…

Уяснив ситуацию, полез я в кладовку, где наряду с прочим ненужным барахлом висели на стенке разные излучатели, бластеры и деструкторы, которыми мы до этого никогда не пользовались. Отыскал некую помесь мегафона с пистолетом, взялся за рукоять, она как тут и была, сама в ладонь легла. Надел на лоб очки ночного видения, комбинезон натянул блестящий — защита от колючек, — глянул на себя в зеркало. Ну, супермен! И даже мужественные желваки на морде так и ходят! Явись я в таком виде на тридевять предыдущих планет, ни о каком контакте и речи бы не было: дрожите, люди и звери, я иду! Противно, конечно, однако терплю. Сижу, карту изучаю, ночи жду и огоньки разглядываю, мерцающие в такт дыхания моих товарищей.

Дождался, вышел. Восемь лун разных размеров в беспорядке по небосводу ходят, ночь темно-голубая с серебром, тени окрест шевелятся, птаха скворчит в перелеске, словно спросонья. В такую ночь хорошо с друзьями у костра сидеть… Вообще, славная планета, вполне для людей пригодная. Думаю я так, а сам через кусты по прямой туда, к пуджикам. Очки на глаза и вижу: лежат носатики рядком, штук десять. Длинным пушистым одеялом, с боков подоткнутым, укрыты. Хоботки поверх одеяла, и верхние лапы тоже. А с четырех сторон киберы с косами недреманно в темноту таращатся, бдят. Ну, эти мне не страшны, ибо не интересуют меня носатики. Где, думаю, наши? Капитан, думаю, где?

Поднял я свое оружие, направил раструб на сарай и нажал на спусковой крючок. Рисковал, поскольку параметры гипноизлучения пуджиков мне известны не были. Я мог войти в противофазу и погасить гипнополе этих хоботоносцев, но мог и усилить это поле. В первом случае мы бы посмеялись над происшествием и всей гурьбой пошли на катер. Что будет во втором случае, я не знал.

Сначала я услышал, как кто-то в сарае загремел опрокинутым ведром, а потом Лев заорал в ночи «Ой да ты не стой, не стой!», и послышался голос капитана:

— Возьми гитару!

Лев выбежал еще в плавках, но уже с гитарой. Рядом в медленном танго двигался капитан. Мимо них с ведром в руке и босиком побежал к ручью космофизик. Когда с тесаком в руке появился планетолог и, неловкий спросонья, сделал попытку залезть на дерево, мне стало тяжело глядеть на все это и я выключил излучатель.

Капитан остановился и говорит Льву:

— Не одобряю я вашей привычки петь среди ночи. Конечно, каждый вправе в свободное время вести себя как найдет нужным. Но ведь вы разбудили повелителей! А это нехорошо.

Лев оглядел себя, вроде как смутился и молча удалился в сарай, наверное, досыпать. Биолог укрывал пуджиков и что-то шептал успокаивающее. С ведром, полным песка, вернулся космофизик, потом туда же в сарай ушел капитан, и вскоре все затихло. А я сел на пенек и снова стал думать.

Без анализатора излучений здесь не обойтись, поскольку угадать частоту гипнополя мне, видимо, не удастся. Анализатор, если он у нас вообще есть, валяется где-нибудь, пойди найди, когда не знаешь даже, каков он с виду.

Перебить носатых? Но как я потом перед самим собой оправдаюсь? Виноват ли зверь, если он иным способом, кроме как паразитируя, пропитание себе добыть не в состоянии? Да и не кровь пуджик пьет. Так, мелкие услуги, кто пушинку на матрац, кто сенца клок, да и пупок почесать невелик труд… Тут заметил я, что не столь ищу выход, сколь задаю риторические вопросы и даже вроде как оправдываю паразитов. Испугался я, поняв, что и сам слегка подвержен, ретировался в сторонку и сразу рассуждать стал по-иному, бескомпромиссно.

Ладно, думаю, гипноизлучатель непригоден, и черт с ним. Но сам-то я еще на что-то годен или нет? Или воля моя иссякла, или подмок этот, как его, порох в этих, как их, пороховницах? Я почувствовал, что порох сух, что я еще способен мобилизовать свои внутренние резервы.

Первым решил вызволить капитана. Соображаю: если его смогу, то остальных и подавно. Ибо капитан в команде имел самую сильную волю. После меня, естественно. Стал я так и этак прикидывать, на чем капитана взять можно, чтобы вышел он из сарая, чтобы на катер вернулся. Долго думал и уж под утро понял: а на чем угодно, на любой заботе. На то он и капитан, чтобы за все душой болеть.

Подошел я к сараю поближе, сосредоточился и послал гипнограмму: «Ремонтник Рамодин болен, ему в кладовой бластер с гвоздя на затылок свалился. Дулом вниз».

Никакого результата, только кто-то захрапел с посвистом. Поднатужился я, дальше картину мысленно рисую: «Упал Вася, в глазах темно, и сосуд с жидким азотом опрокинул. В кладовке иней выпал, а Вася лежит в луже азота и уже дрожать перестал, поскольку спиной к полу примерз».

Если кто думает, что гипнотизеру эти сеансы ничего не стоят, пусть сам попробует. Мне и взаправду холодно стало, а в сарае настороженная тишина, вроде прислушиваются.

Совсем напружинился я, представив себя с проломленной головой на морозном полу распростертого. И стал я как из-за угла мешком пришибленный, все безразлично, только лечь побыстрее хочется, и голова трещит. Повернулся и пошел. Не помню, как до катера добрался. Очнулся в лазарете, лежу на боку, голова перевязана, спина болит, а рядом капитан с выражением заботы на лице.

— Ага, — говорит. — Очухался. Это хорошо. Ну, бластер ты еще мог на место сгоряча повесить, не знаю, чего тебе в кладовке понадобилось. А с азотом ничего понять не могу, сосуд-то полон, не мог же ты разлитый с пола собрать… Я нашел тебя на трапе, на голове шишка с кулак, комбинезон сзади порван, спина белая…

— Все в порядке, капитан, — говорю я. А сам тоже не все понимаю. Гематома на голове, обморожение — это я мог силой воли над собой учинить. Но комбинезон порвать, не желая того… И поныне это для меня загадка.

— Давно я так?

— Да уж час, не меньше, — отвечает капитан, сооружая мне оздоровительный коктейль, гоголем-моголем именуемый.

Лежу я, мобилизовался на выздоровление. Понимаю, что пострадал за други своя, и возгордился в сердце своем. И правильно сделал, что возгордился, капитан-то мне недешево достался. Далее рассуждаю, что капитан может выйти из катера и снова попасть под гипноизлучение, и потому надо его запереть, пока я остальных вызволять буду. Шевельнулся я, пока капитан с миксером возился, чувствую, спина болит, но терпимо. И встать, чувствую, могу. Выпил коктейль, таблетку проглотил и говорю:

— Капитан, я там притащил в виварий какого-то зверя пушистого и с хоботом. Правда, хобот так себе, если в два кулака впритык взять…

Последние слова я говорил зря, так как капитана в лазарете уже не было, он бегом бежал в виварий, чтобы пуджика обслужить. Это мне не понравилось: значит, наличествуют остаточные явления гипноза. Это потребует от меня принятия экстравагантных и нежелательных мер… Я услышал, как капитан хлопнул дверью вивария. И я защелкнул снаружи задвижку.

Для этого мне даже вставать не пришлось: зная конструкцию, телекинетически управиться с замком — пара пустяков. Естественно, в виварии никого не было, но там была вода и еда…

В галактике каждому известно, что ничто так не было развито в нашем экипаже, как чувство товарищества, и, исходя из этого, я решил использовать шишку на голове, чтобы заманить на катер и биолога. Он был у нас вместо корабельного врача. Это раз. И у него хобби — нейрохирургия. Это два. Шишка, хоть и не более чем плод моего воображения (а укажите мне болезнь, в которой воображение не играет роли), выглядела убедительно, и биолог не мог не заняться ею. В крайнем случае, думаю, дам согласие на трепанацию черепа, якобы для устранения последствий сотрясения мозгов. А какой любитель устоит перед такой возможностью?

…Биолог долго рассматривал устрашающую чалму из бинтов, которую я сварганил у себя на голове. К тому же я был бледен от боли в спине (уж лучше бы я вызвал ожог, как-то привычнее). Он даже перестал почесывать шею возле нижней губы своего пуджика. Очень мне захотелось дать тому по хоботу, но я понимал, что пока еще не время.

— Бластер на затылок упал, — скривился я. — Дулом вниз. И перевязать некому.

— Дай посмотреть, — страстно выдохнул биолог.

— На, гляди! — я сел, сдернул с головы чалму и застонал. Биолог почтительно уставился на мою гулю. — Рвота была. И сейчас голова болит. И озноб…

— Сотрясение. Точно тебе говорю — сотрясение. Но куда же ты? Тебе покой нужен.

— На катер. Ты чеши, не отвлекайся. А я пойду, лед на голову положу, может, поможет.

— Лед — это в самый раз…

Биолог догнал меня, когда я поднимался на катер. Он взял меня под руку и повел в лазарет, но не довел. Я буквально вдавил его в дверь вивария и закрыл створку, не слушая громких высказываний капитана.

Все! На сегодня с меня хватит. Памятуя, что сон — лучшее лекарство, я завалился у себя в каюте и проспал весь день и всю ночь. Зато встал здоровее, чем был. Брился на ощупь, чтобы лишний раз не глядеть на себя в зеркало: берег хорошее настроение.

Пошел к лагерю, или колонии, не знаю, как назвать. А может, правильнее — к лежбищу пуджиков. Спина почти не болела, шишка помягчела и спала, что сильно утешило меня. К поясу у меня был привязан видикортиновый линь, который ни перерезать, ни даже перегрызть нельзя. Я занял позицию возле ручья и ждал недолго. Космофизик закончил отделку сарая и, сидя на днище опрокинутого ведра, любовался содеянным. Надпись о том, что здесь был я, он замазал, и это почему-то показалось мне обидным. Я сосредоточил взгляд и легко отвалил от стенки большой кусок штукатурки. Песок с глиной — с этим и ребенок справится.

Космофизик заволновался, собрал в кучу штукатурку, схватил ведро и побежал к ручью. Этого мне и надо было. Я дал ему набрать воды и, когда он разогнулся, обездвижил его. Космофизик стоял как памятник самому себе, пока я опутывал его линем. Потом я передохнул немного, перекинул его через плечо и отнес на катер. Всю дорогу ведро с водой, зажатое в его руке, болталось и било меня по бедру. Я уложил космофизика на стол в лазарете, убедился, что линь не мешает кровообращению, и вернул ему подвижность. Вернулась и способность скрежетать зубами:

— Ну, Вася!

— Лежи, — говорю я. — Развяжу потом, а сейчас у меня планетолог на очереди.

— Чего я тебе сделал, а?

— Мне ничего. Но ты пошел против естественного стремления всего живого к красоте. Ты на планете сарай построил.

— Дворец! — закричал космофизик.

— Сарай! — говорю я, а сам в эпидиаскоп голо-графическую пленку вкладываю. Включил аппарат, и во всю стену возник оскорбляющий взоры сарай, снятый мною в разных ракурсах.

Увидел это мой космофизик и сник, даже барахтаться перестал, только зашептал что-то детское и трогательное.

…Я долго не знал, как подступиться к планетологу. Он с утра сидел на дереве и срубал ветки, которые собирали в кучу киберы. Выключить киберов я не решался, так как это могло насторожить и планетолога, и Льва Матюшина, и без того, наверное, обеспокоенных долгим отсутствием капитана и двух десантников. А невыключенные киберы — как там у них программа перестроена, не знаю — могли, чего доброго, помешать мне скрутить здорового планетолога. Здорового? Ну а если больного? Если я понесу на катер больного планетолога, то ни киберы, ни Лев вмешиваться не станут. Значит, и надо нести больного.

…Это было божественное зрелище, когда планетолог принялся за сук, на котором сидел. Сук у ствола был толст, но он старался, и только щепки летели. При этом планетолог затравленно озирался, видимо, чувствуя, что делает что-то не то. Я дождался, пока он тюкнулся копчиком о планету, и принял его в свои объятия. Когда я нес его напрямик через лагерь, Лев перестал терзать гитару и, покачивая плечами, двинулся на меня.

— Он у вас больной, — объясняю. — С дерева свалился и ни на что больше не годен. А я его выхожу, и он снова сможет веточный корм заготавливать. Понятно?

— А капитан что? Тоже болен? — Лев облизал губы. Голос его был хрипл. — Это все твои штучки, Василий. Но со мной у тебя ничего не выйдет. Я буду петь, пока могу.

— Левушка, — взмолился я. — Пойдем домой, а? Умоешься, покушаешь, спать ляжешь в нормальных условиях. А завтра споешь всем нам, а мы тебе аплодировать станем. Ну что тебе здесь?

Лев топтался передо мной, тоска застыла в его карих очах. Конечно, ему очень хотелось домой, на катер.

— Каждому свое, — вздохнул Лев. — Видно, судьба у меня такая. Буду петь…

— Ну, если судьба, тогда конечно.

— Еда кончилась. Ты б принес чего-нибудь поесть, а?

Естественно, на голодный желудок не поется, думал я, растирая в лазарете заживляющей мазью спину планетологу. Само собой, я отнесу тебе чего-нибудь поесть, вот только в аптеке малость покопаюсь… Под эти мысли уложил я болезного на носилках-тележке, рядом разместил космофизика, который лежал покорно, закрыв глаза, и только бормотал:

— Ты выброси пленку, Вася. Прошу тебя.

— Считай, ее уже нет, — ответил я, вкатывая носилки в виварий с черного хода, через переходной бокс. И зря капитан с биологом поджидали меня у главного входа, ничего у них не вышло. Да и не могло выйти — пощупайте бицепс, — с двоими-то я запросто справлюсь, не прибегая к волевым приемам.

Из холодильника достал я тубу с земляничным муссом — любимая еда Льва Матюшина — и углубился в изучение справочника по лекарственным средствам. Потом нашел подходящее снотворное в аптеке, набрал из ампулы в шприц и вколол в тубу с задней стороны. Капелька мусса вышла через дырочку, но я не стал ее стирать, пусть подсохнет. Не будет же голодный Лев проверять целостность тубы.

Лев, весь в грустях, сидел на пенечке. Петь он уже не мог, он еще пытался что-то набренчать на гитаре. Пуджики сидели кружком неподалеку и хрустели корнеплодами, доставая их из ведра. Похоже, лафа для них кончилась. Я так понял, что Лев с самого начала был вроде как запрограммирован на пение и добытчик из него не получился. Киберы наши бездельничали, и вообще не было прежней целенаправленности во всей картине стойбища. Только ткачики старались над ковриками, самозабвенно подправляя пушинки и перышки.

Птички, что с них возьмешь.

Лев выхватил у меня тубу, откусил кончик. Я глядел, как он глотал содержимое, и жалел его, беднягу.

— Я за тобой пришел.

Пуджики перестали чавкать, раздался гнусавый переписк-перехрюкивание. Примерно такие звуки мог издавать поросенок, имей он полипы в носу.

Лев сполз с пенька. Я поднял гитару и кликнул киберов. Повинуясь команде, они подобрали спящего Льва. Один спереди нес его за ноги, двое держали Льва за плечи, а последний поддерживал голову. Я замыкал шествие, снимая на пленку все подряд и крупным планом пуджика, пытавшегося выдавить из тубы остатки мусса. Они полукругом шли следом за мной, вытягивая лапы с растопыренными пальцами. Такие милые, подумалось мне, беззащитные пуджики. Их бы покормить, погладить, им бы спеть, сплясать бы для них! Вертятся эти мысли у меня в сознании, а подсознание мое человеческое борется, и понимаю я, что идет на меня массированная гипнотическая атака, а ничего поделать не могу. Так и тянет меня все бросить и пойти в услужение к пуджикам, и начинаю я в этом видеть высший долг свой, и начинаю понимать всю муку десантников, которых лишил я возможности служения пуджикам. Хрюканье их музыкой мне кажется, а морды хоботастые благородные очертания приобретают. Согрелось сердце мое в этакой нерассуждающей доброте, и только на донышке сознания лежит нерастаявшая льдинка сомнения: а что, разве доброта волю и ум парализует? Она их усиливать должна, доброта безадресной быть не может. Видите, я и сейчас свои мысли не очень четко излагаю, а тогда вообще был сумбур в голове. И все время я видел себя словно со стороны: киберы поверженного Льва несут, а я сзади тащусь в окружении пуджиков, и словно мерцающее марево меня окутывает, и неохота, так неохота на катер возвращаться… Пусть ребята улетают, а я останусь, кто-то ведь должен пуджиков обслуживать, кормить, охранять, развлекать. Но словно по инерции плетусь за киберами, которые уже протопали по откинутому трапу. Пуджики меня в кольцо охватили, пальцами чуть не в глаза тычут, гипнотизируют. Остановился я, буквально покачивает меня, уже и ногу занес, чтобы назад вернуться, и вдруг почувствовал, что меня пуджик вроде по шее похлопывает, дескать, не тяни давай. Почему-то я приставил ногу, а меня в спину уже вполне ощутимо толкают. Вот тут, я полагаю, система воздействия у пуджиков дала сбой. Одно дело, когда они взывали к доброте, но совсем другое, когда по шее… Поторопились пуджики, не хватило у них терпения, а может, гипнотической силы на меня не хватило. Чувствую, меня уже и за руки тянут, отпускать не хотят, холуй им требуется. И все, что у меня в подсознании сидело, тут же в сознание перелилось, и словно прозрел я.

Что такое? Я, Василий Рамодин, человек, уважаемый на Земле и еще тридевяти планетах, позволяю бить себя по шее? Да будь пуджики трижды разумны, но ежели меня по шее, то (от имени человечества говорю) на черта мне такой контакт сдался! Всему, что дышит, помочь готов, рубаху с себя сниму и незнакомому зайцу отдам, но… добровольно. Без принуждения.

Подумал я так, и сразу мне весело стало. Взмахнул левой рукой, и четыре пуджика легли на зеленую траву. Но тут же вскочили, и глазки их налились злобой, а морды ощерились. Видимо, ласковая личина у паразита всегда не более чем личина, а настоящее мурло в конце концов все равно выглянет. Двинул я правой, и еще пять пуджиков перекинулись. Завел руку за спину и последнего, десятого, ухватил за шиворот. Висит он у меня в руке, смотреть не на что. Ни кожи, ни рожи, сибаритствующий байбак с паразитскими наклонностями. Нет, такому и в виварии не место. Размахнулся я — и присоединил десятого к соплеменникам.

Вот, по сути, и все. Но поскольку конец всему делу венец, то в заключение скажу, что взлететь мы сразу не могли, так как в виварии противоперегрузочных устройств, пригодных для людей, не было. Открывать же виварий я не решался и потому почел за благо выдержать паузу, чтобы остаточные явления гипнотического воздействия выветрились из сознания десантников. Я поднял трап, дождался, пока пуджики уберутся подальше, и поставил защиту. Потом связался с виварием.

Капитан выслушал меня, не перебивая и не задавая вопросов. Когда я кончил, он сказал:

— Я одобряю ваши действия, и в этом отношении пусть вас не гложут сомнения. Объективно оценивая ситуацию, должен сказать, что мне еще иногда хочется плясать… Биолог по-прежнему требует, чтобы его отпустили чесать пуджиков. Космофизик практически здоров, но сам считает, что пока ему место в виварии. Планетолог плачет и все рассказывает, как он рубил сук, на котором сидел. После вашего доклада я понял, что это у него не бред. Принимая команду на себя, предлагаю вам, ремонтник Рамодин, продлить карантин на трое земных суток, из вивария никого, включая и меня, не выпускать, из катера не выходить.

…Выслушали мы с капитаном Васю и согласились, что он рассказал все так, как оно и было. Капитан даже добавил, что ему особенно импонирует критический настрой Васи в отношении его, капитана. Ему вообще никогда не нравилось, что все в экипаже смотрели на него как на непогрешимого и не знающего сомнений руководителя. Это несправедливо. Ведь чем выше пост, тем больше решений приходится принимать и, естественно, тем больше ошибок делать… И еще капитан сказал, что ему теперь понятно, почему Вася оказался невосприимчив к гипнозу, но говорить он об этом не станет, чтобы не обидеть Васю, который вполне заслужил.

— Это ты правильно делаешь, что обо мне пишешь, — сказал Вася Рамодин, прочитав мой последний рассказ-воспоминание. — Обо мне надо писать. О капитане и Льве Матюшине тоже можно, заслуживают. Но события у тебя в записках какие-то незначительные, что ли. Нет, на Ломерее мы себя неплохо показали… на Теоре тоже, но в твоем изложении мы вроде как не главные. И похоже, кроме пространства, ничего не преодолеваем. А ведь это не так, ведь не зря нам памятники и, я бы сказал, монументы понавоздвигали.

Я Васю понял и решил написать о том, как мы жили и работали на Эколе. На мой взгляд, это интересно тем, что мы там активно насаждали добро и поэтому нам пришлось драться. Просто даже удивительно, что без драки добра не получается. О том же, как мы возвращались оттуда, как Вася уговаривал дракончика лечь в специально сконструированную анабиозную камеру, но ничего у него не вышло, и дракончик угнездился вместе с Васей, положив ему на грудь одноглазую голову, о том, как капитан в одиночку вел звездолет почти без горючего, как, маневрируя между гравитационными полями, довел его до орбиты Плутона и единственный раз в истории нашего экипажа послал просьбу о помощи, — я писать не буду. Чего не видел, того не видел, спал всю дорогу. И все! А начну я вот с чего.

Пока остывал корпус катера и обожженная почва вокруг него, Лейтер нетерпеливо наблюдал за действиями пилота.

— Ну и как? — спросил он.

Верг пропустил между пальцами ленту с результатами анализов, пожал плечами.

— Ничего нового. Условия почти земные.

— Вы ведь уже бывали здесь?

— С группой картографов, — ответил Верг. — Но на планету не опускались. — Он щелкнул тумблером и, подождав, пока откроются створки иллюминаторов, добавил — Мы мало знаем о микрофлоре, и потому прошу вас…

— Да, — поморщился Лейтер, доставая коробочку со шприцем.

Он снял колпачок с иглы, подняв ее вверх, выдавил немного жидкости и воткнул иглу в мышцу возле большого пальца. Сделав инъекцию, отбросил шприц и встал.

— Можно выходить.

Верг открыл люк, опустил трап. Па нему, приседая на гусеницах, выкатилась тележка со снаряжением и остановилась в ожидании. Лейтер огляделся, держа ружье наготове. Действительно, почти земной пейзаж. Лужайка, на которой они опустились, была окаймлена лесом, совсем рядом плескалось небольшое озеро, заросшее растениями с белыми цветами. Чашечки их были раскрыты и, казалось, глядели в сторону пришельцев. Влажный воздух доносил от озера пряные ароматы, перебивающие запах горелой травы и пыли, поднятой при посадке. За озером в колышущейся дали можно было различить пологие холмы.

На поверхности озера недалеко от берега образовалась небольшая воронка, и вдруг выпрыгнул из нее, повис над берегом, трепеща стреловидными крыльями, небольшой, похожий на дракона монстр. Он висел, моргая оранжевым веком единственного глаза.

Лейтер выстрелил не целясь.

— Похоже, мы не зря сюда прилетели! Будет неплохая охота.

— Дело ваше, — сказал Верг.

Цветы на озере исчезли. Монстр корчился у самой воды, разевая беззубую пасть. Лейтер несколько раз нажал на спуск видеокамеры.

— Вот именно мое, — бормотал он. — Мои деньги, мое дело.

Он вынул нож, умело снял шкуру вместе с головой, уложил в пакет с консервирующим порошком и бросил на платформу тележки. Из воды вынырнул бутон, раскрылся в цветок. Потом небольшая волна вспухла высоким бугром, выкатилась на берег, смыла монстра, и озеро застыло неподвижной гладью.

Они двинулись сначала берегом озера, а затем через мелколесье к холмам по зеленой мягкой траве. Следом бежала тележка. Какие-то мелкие, не стоящие внимания зверушки шарахались в стороны, и звенели в белесом небе невидимые птахи. Снова щелкнул выстрел, и Лейтер вытащил из норы длинного полосатого змея. Он быстро свернул безголовое туловище и уложил на тележке.

— Не люблю рептилий. Но минутку, вот что-то подходящее…

У подножия холма стоял шестиног и спокойно рассматривал пришельцев. Белый, без единого пятнышка мех, маленькая голова на длинной шее, непривычные формы и ощущение странной гармонии. Верг замер, боясь спугнуть удивительного зверя. Передней лапой-рукой шестиног сорвал стебель, поднес к глазам, посмотрел и зевнул. В ту же секунду Лейтер выстрелил. Пуля попала в раскрытую пасть и разорвалась внутри. Шестиног умер мгновенно.

— Каков выстрел, пилот! — вскричал Лейтер. — Беру вас в свидетели, иначе никто не поверит.

Он подбежал к поверженному зверю, присел на корточки. Шерсть мягко пружинила под рукой.

— Ничего подобного я не видел. И никто на Земле и в космосе!

Лейтер долго и осторожно снимал с шестинога драгоценную шкуру. Возился с ней, пока синее солнце не коснулось четким диском верхушек леса.

— Может быть, вы все же поможете мне? — уже заканчивая, добродушно спросил он.

Верг не ответил. Он поднялся с округлого валуна, только когда Лейтер, а за ним тележка двинулись по склону. С вершины холма просматривалась долина с мерцающими лентами рек и острые пики гор на горизонте. Прохладный воздух был чист и прозрачен. По ту сторону холма среди кустарника петлял ручей, огибая маленькую рощицу.

Лейтер выбрал место для ночлега в излучине ручья. Где-то в листве выводила радостную неповторяющуюся мелодию неведомая птица, и шелестело ветвями дерево. В сумерках Лейтер долго обшаривал крону через оптический прицел, потом брызнули комочки птичьей плоти, и дерево замолчало.

— Проклятье! — Лейтер опустил ружье. — Слишком крупный заряд.

Уже почти в темноте он свалил резаком дерево и разложил костер. Верг достал продукты. Поужинали при свете костра и, включив защитное поле, улеглись на тележке, сняв с нее дневную добычу. Лесные звуки исчезли, и только журчание ручья нарушало тишину.

— О чем вы все молчите, Верг? Я от вас за день и десяти слов не слышал. Неужели вас не увлекает благородная страсть охоты?

— Не увлекает.

— Но… вы не богаты, а всего одна шкура шестинога обеспечила бы вам год беззаботной жизни.

— Я пилот, — сказал Верг.

Эта планета была не первой, куда он доставлял искателей приключений. Приключения и риск стоили дорого. Безумно дорого, но лейтеры платили. А корпорация платила ему, Вергу. Платила за рейс и особо за риск. Его дело доставить пассажира на планету и обратно. Конечно, каждая планета всегда была предварительно разведана, но Лейтер стреляет…

Три низких луны взошли над лесом, и кружевные тени накрыли тележку. Ни пилот, ни охотник не видели, как от кустов отделилось нечто темное и бесформенное и покатилось по траве, не приминая ее. А потом пролетел пыльный вихрь, и трава стеклянно зазвенела.

Утром пилота разбудил Лейтер:

— Черт побери, откуда это?

Верг слез с тележки. Трава вокруг угасшего костра была усеяна мертвыми птицами. Верг озадаченно разглядывал их: разноцветные, маленькие и большие, они, раскинув крылья, валялись в беспорядке на сверкающей ледяным блеском траве. Блеск этот резал глаза. Только в зоне защитного поля трава оставалась зеленой. Лейтер снял защиту и вышел из круга, чтобы собрать птиц. Стебли со звоном ломались под его ногами, и острые осколки разлетались в стороны.

— Настоящее стекло, — пробормотал он. — Вы что-нибудь понимаете? Откуда эти птицы? Почему мертвые? Да не стойте вы, помогите мне загрузить тележку?

Лейтер сыпал проклятиями и вопросами, на которые не было ответа.

— Надо возвращаться, — перебил его Верг. — Посмотрите.

Пологий холм, который они так незаметно преодолели вчера, за ночь изменился. Почвенный покров исчез, и обнажилось скальное основание — каменный хаос, наверняка непроходимый для тележки.

Лейтер огляделся. Деревья оставались зелеными, и лишь одно на краю рощицы потеряло листву и топырило к небу обнаженные ветви. Лейтер ухмыльнулся, вертикальные складки обозначились от глаз к подбородку.

— С этим-то я справлюсь, пилот. А охоту мы только начинаем, по контракту время возвращения определяю я. Вам это известно, не так ли?

Верг промолчал, укладывая шкуры на тележку. Лейтер долго пытался разжечь костер, но сучья плавились в плазме резака, не давая огня. Тогда он набрал из ручья воды, уменьшил факел и направил его на сосуд. Вода закипела мгновенно, и в ноздри ударил невыносимый трупный запах.

Преодолевая тошноту, Лейтер кинулся к тележке, и они на полном ходу двинулись прочь от ручья, поднимая клубы стеклянно-радужной пыли.

Какое-то время тележка бежала самостоятельно, потом Лейтер взял управление на себя и повел ее в обход скального образования. Стеклянный покров исчез. Лейтер перевел дыхание, засмеялся.

— Пугает нас планетка, а?

— Предупреждает…

— Глупости. Что мы знаем о тектонике и экологии планеты? Внезапные изменения рельефа могут быть здесь столь же обычными, как дождь на Земле. Вы сами, Верг, говорили о микрофлоре. Наверно, она и вызвала загнивание ручья.

— Стеклянная трава…

Лейтер внимательно оглядел пилота. Тот сидел боком, скорчившись в кресле пассажира, втянув голову в воротник куртки.

— Что вы хотите?

— Чтобы вы не стреляли больше. — Верг смотрел перед собой не мигая.

— Эта экспедиция обошлась мне дороже, чем вы можете заработать за всю жизнь.

— И вы надеетесь возместить расходы?

— Возместить? — Лейтер прищурился, положил на колени ружье. — Я охочусь для собственного удовольствия. Вам этого не понять. Когда я вижу зверя, я не могу не стрелять. Это надо ощутить — держать чужую жизнь на второй фаланге пальца. На Земле, вы знаете, охота запрещена. Экологический фетишизм. Там я бессилен, но здесь…

Верг первым увидел это странное толстое кольцо. Диаметром больше двух метров, оно катилось по руслу высохшей речки, оставляя рубчатый след. Середина кольца напоминала двояковыпуклую линзу и отсвечивала прозрачной синевой. Кольцо обежало небольшую лужу и остановилось. Тень обода эллипсом окружила лужицу, и было видно, как изменилась выпуклость линзы, а потом все исчезло в серых клубах пара и дыма. Лейтер подвел тележку ближе. Кольцо лежало на дне углубления, оставшегося от лужи. Обод его двигался вокруг линзы, втягивая в себя горячую кашу из водорослей и останков мелкой живности.

— Неслыханно, — тихо сказал Лейтер. — Хищник, использующий в качестве оружия энергию солнечных лучей.

Обод участил круговые движения, в них неожиданно включилась и линза, в то же мгновение животное приняло вертикальное положение, став ребром к тележке. Лейтер, помедлив, поднял ружье. Обод качнулся, и тень его легла на тележку.

— Не надо, — сказал Верг.

— Не ваше дело, пилот. Я просто не знаю, куда стрелять. Обод заслоняет линзу. Полагаю, это и есть уязвимое место.

Он отвел тележку назад, и обод синхронно тронулся в сторону так, что тень его снова оказалась направленной на тележку.

— Это становится забавным! — Лейтер перевел планку регулятора, меняя характеристику заряда. — Наверняка теперь хватит…

Взрыв разнес вершину обода. Падая, обруч закрутился волчком и вдруг замер, видимый целиком. Разорванные части обода пульсировали, стремясь сомкнуться, прозрачная жидкость выливалась из раны, и линза на глазах теряла округлость. Потом испепеляющий жар на мгновение коснулся тележки.

Верг пришел в себя, услышав собственный стон. Он с трудом разлепил веки, увидел низкое небо и ощутил боль сначала в шее, а потом всей обожженной кожей лица. Он сидел в кресле пассажира, откинувшись на спинку, и дышал влажным туманом со знакомым запахом мюрадола. Видимо, сработала автоматика, тележка включила защиту, и оживляющая аэрозоль поступает в легкие. Тележка неподвижна, следовательно… Будь Лейтер здесь, тележка уже везла бы их к катеру.

Верг повернул голову, чувствуя, как лопается на шее воспаленная кожа, и сунул руку в медицинский отсек на пульте. Дальше робот-медик все проделал сам: взял данные для анализов, определил программу лечения и ввел в вену коктейль из лекарств и обезболивающих веществ.

Через пару минут полной неподвижности Верг нажал кнопку снятия защиты и слез с тележки. Лейтер лежал возле гусеницы вниз лицом. Передняя панель пульта управления отекла каплями застывшего металла. Смертельно раненное животное еще корчилось серой бесформенной кучей в облачке пара. Верг перевернул охотника, смахнул с груди и живота хлопья оплавленного костюма и уложил на тележку. Потом он вытянул из отсека медика, бросил его на живот Лейтеру и сел рядом.

Медик маленьким спрутом ползал по Лейтеру, то хлюпая присосками анализаторов, то извергая из себя зеленоватую пенистую жидкость. Он ловко оттянул книзу челюсть охотника и погрузил щупальце в рот. Затем медик ввел иглы в вены на руках, угнездился на груди и покраснел. Пластиковое тельце робота ритмично сокращалось. Иногда он сплевывал в сторону шлаки, вымытые из тела.

Верг вздохнул, протянул руку и погладил медика. Свободное щупальце обвилось вокруг руки и выдохнуло густое облачко аэрозоли. Лейтер лежал почти голый. Вместе с обожженной кожей медик смыл и остатки костюма. Верг, как и каждый пилот, знал о чудесных возможностях медика, но вот так, вплотную, наблюдал его работу впервые. Он с изумлением смотрел, как затягиваются раны на животе охотника и образуется свежая ткань, сначала розовая, затем быстро бледнеющая. Медик старался вовсю. Наконец он вытащил щупальце изо рта, убрал иглы и застыл в неподвижности. Лейтер сделал вдох, открыл глаза. Лицо его было почти не тронуто ожогом. Не меняя позы, он шевельнул мышцами и улыбнулся:

— А вы загорели, пилот. — Взгляд его был ясен и чист. Он уловил ситуацию, и объяснений не требовалось. — Что это за дрянь на мне сидит. Такой вонючий и скользкий?

Верг осторожно снял медика, положил в отсек, посмотрел на шкалу — почти на нуле, — уселся за пульт и вдавил в гнездо красную кнопку. Тележка тронулась.

— Остановите экипаж, пилот. Надо забрать добычу.

Верг даже не повернул головы. Его охватило омерзение и усталость.

— Вы пожалеете об этом. Корпорация будет знать о вашем поведении. Вы забыли условия контракта: пока мы на планете, командую я. И я не привык повторять приказания.

Пока на планете… Если бы так. Лейтеры командуют везде.

— Ну хорошо, — после паузы заговорил охотник. — Я ошибся, признаю… Надо было удвоить силу заряда. В конце концов я вам даже благодарен, хотя понимаю, что вы не меня, вы себя спасали. Но сейчас ваше поведение алогично. Ведь все кончилось, благополучно.

— На вашу реанимацию медик израсходовал все лечебные ресурсы. Сейчас он пригоден разве что для синтеза микстуры от кори. Вы это понимаете? Случись что — и нам конец.

— Ерунда, что может случиться?

— Все! Все, что угодно. — Верг услышал просящие нотки в своем голосе и повернулся. С самого начала он избегал смотреть в глаза Лейтеру, что-то мешало ему еще там, на базовом корабле. Он знал за собой эту черту — избегать взгляда человека, вызывающего антипатию, но приписывал это застенчивости. А сейчас преодолел себя…

Лейтер увидел глаза пилота. Без ресниц и бровей, с красными прожилками то ли от ожога, то ли от частых перегрузок, невыразительные и почти светлые на потемневшей воспаленной коже лица. Толстые губы шевелились, вздрагивал подбородок с детской ямочкой посередине. Лейтер усмехнулся про себя: толковать об охоте типу с такой вегетарианской внешностью… Не зря у него репутация пилота, который всегда возвращается. Риск ему определенно противопоказан.

— Что угодно, — повторил Верг. — Думаю, вы это знаете лучше меня. Здесь у каждого дерева есть своя птица. Вы убили птицу — и засохло дерево, срезали дерево — и погибли птицы. Эту связь нельзя не уловить. Для меня она очевидна. Планета нас впустила, не зная, что мы убийцы. Потом она подумала, вот именно — подумала, что эти убийства случайны. И предупредила нас. Перестроить структуру травяного покрова — это сильное предупреждение, Лейтер. Теперь она защищается, и вы это почувствовали на своей шкуре. Еще одно убийство — и она прикончит нас.

— Разверзнутся небеса, и молния поразит нечестивца… Что может пробить нашу защиту, пилот? Только наведенное поле той же природы, но с обратным знаком. Вы полагаете, что планета может синтезировать поле?

Верг отвернулся. Вспыхнувшая было надежда убедить Лейтера угасла. Тележка бежала по холмистой с редкими кущами деревьев равнине, и в свете полуденного солнца уже виднелся вдали купол катера. Если им никто и ничто не встретится, они сумеют попасть на катер. И больше не будет охотничьих экспедиций. Эта в его биографии последняя.

— Ох уж эти мне экологические суеверия! Она подумала, она предупредила… Это пустая планета. Для кого ее беречь, если здесь нет человека? Мне на Земле осточертело платоническое любование природой. Я заплатил за то, чтобы держать ее плоть в своих руках и зубах, и мне плевать на ваши эмоции, Верг. Кстати, дайте мне вашу куртку, — Лейтер коротко хохотнул. — Полагаю, неприлично, когда Лейтер гол, а Верг одет. Я не благодарю, вы об этом могли догадаться сами. И нажмите кнопку «стоп». Вот так. Я должен оглядеться.

Верг молча подчинялся. Его не затронул оскорбительный тон приказаний. Пилот привычно выделял главное в обстановке на данный момент и так же непроизвольно оставлял в стороне второстепенное. Оскорбление? Сейчас это несущественно. Важен сам Лейтер — в нем источник опасности, а нейтрализовать его он, скованный дисциплиной, не в силах…

Обод выкатился из-за кустов, маленький, диаметром не более метра. Со стороны, противоположной солнцу, он был беззащитен, и Лейтер выстрелил, целясь в середину. Белое пламя взрыва разметало линзу. Обод, уже пустой внутри, еще катился по инерции, когда Верг, перегнувшись через сиденье, сбросил с пульта локоть охотника и нажал кнопку обратного хода.

Тележка качнулась, словно споткнувшись, и попятилась. Верг еще не убрал руку с пульта, как впереди вздыбилась почва. Зверь черным ужасом возникал из глубины, с его тела сваливались пласты дерна. Низкий сокрушающий рев заполнил пространство.

Зверь прыгнул.

Лейтер в немом оцепенении видел, как в полете изменялась форма тела, мышечная масса переливалась в переднюю часть и вытягивался, утолщаясь, бугристый бивень. Зверь обрушился на тележку сверху. На долю секунды он завис, удерживаемый защитой, — совсем рядом шевельнулся болотной мутью огромный глаз над бивнем, — и зверь отлетел в сторону, отброшенный силовым полем.

— Вот он, гнев планеты! — прошептал Верг.

Лейтер оскалил зубы. Сощурившись, он проводил взглядом зверя и передвинул на максимум регулятор заряда.

— Поменяемся местами, пилот. — Он даже не пригнулся, когда зверь вторично кинулся на тележку и снова был отброшен. — Когда опять сработает защита, снимите на пару секунд поле, чтобы я успел выстрелить.

Зверь упал на хвост и снова в высоком прыжке бросился на тележку. Верг физически ощутил напряжение поля и выключил его, пока зверь еще был в воздухе. Лейтер стрелял с непостижимой скоростью, почти очередью. Взрывы, любой из которых способен был разнести гранитную скалу, слились в сплошной грохот. Чудовище исчезло в бушующем пламени, и только широкая воронка да вывороченные глыбы камней остались на месте его падения.

Наступившую звенящую тишину нарушил Лейтер.

— Вы неплохо вели себя, пилот, — он слегка хрипел. — У вас завидная реакция. И мы убедились, что защита воистину непробиваема. Что вы опять молчите?

— Взгляните, — Верг кивнул на шкалу силового поля. — Судя по расходу энергии, масса зверя более десяти тысяч килограммов. При его сравнительно небольших размерах это означает…

— Нет! — Лейтер почти кричал. — Двух форм жизни на одной планете быть не может. Это общий закон для Вселенной…

— Дело в том, — тихо произнес Верг, — что с органикой вы справляетесь успешно.

— И что отсюда следует?

— То, что планета выставила против нас свою защиту. Чтобы разделаться с нами, она синтезировала неорганический организм — зверя разового пользования.

Лейтер уставился на пилота, тряхнул головой.

— Этого мне только не хватало. Вы что, впали в мистику? Или просто с ума сошли от страха?

— Нет, Лейтер, просто я не потерял способности рассуждать.

Рвущий барабанные перепонки рев заставил пилота замолчать. Зверь, невредимый, ворочался на краю воронки. Разрывая почву, он поджал под себя широкий плоский хвост, заменяющий задние конечности, и, неуловимо быстро оттолкнувшись, кинулся на тележку…

Верг почти равнодушно рассматривал зверя, уродливые наросты на боках и животе, они вспухали в прыжке и опадали, когда зверь, вновь и вновь отбрасываемый полем, падал, сотрясая окрестности. Он брал защиту лобовой атакой.

Лейтер не сводил остекленевшего взгляда с указателя напряженности поля, который неуклонно приближался к нулю.

— Вы были правы, — проговорил Верг в секунды затишья. — Планета не может синтезировать поле. Она нашла другой выход, она обессиливает наше поле. Это тоже решение.

— Сделайте что-нибудь! — взвизгнул Лейтер. — Вы же пилот, который всегда возвращается!

— Поздно. Была возможность связать вас. Я упустил ее.