Человек стоял на углу, сцепив за спиной пальцы, и попыхивал трубкой, морщась от горечи дешевого табака. Сотни автомобилей катились мимо непрерывным сверкающим потоком, в глазах рябило от разноцветных вспышек рекламного электричества, из соседнего бара доносились обрывки танцевальной музыки. Шумливая южная толпа, праздная и беззаботная в этот субботний вечер, теснилась вокруг, и в этой толпе он был одинок — словно отделенный от всех невидимой, но непроницаемой стеной. Да хоть застрелись он сейчас здесь — в самом центре Буэнос-Айреса, на углу Флориды и Коррьентес, — его смерть никого не заинтересует, разве что какого-нибудь безработного репортера…

Трубка погасла, он выколотил ее о каблук и принялся снова набивать табачной трухой со дна кисета. Декабрьская ночь была душной, стены домов и рифленые плитки тротуара щедро отдавали накопленный за день зной. Все казалось бредовым — и эта жара за две недели до Нового года, и воткнутая в черное небо белая, словно раскаленная прожекторной подсветкой, огромная игла Обелиска, и — главное — то, что он сам, Жерар Бюиссонье, стоит сейчас здесь, на этой опутанной неоновым серпантином улице, за тысячи миль от ближайшего французского порта.

Франция, Париж… Облетевшие каштаны и острые шиферные крыши, лабиринт узких горбатых переулков Монмартра, гул зимнего ветра в мостовых пролетах, медленное движение барж, тысячелетние камни и воздух, этот неповторимый воздух Парижа… Зачем только он оттуда уехал, зачем отправился искать признания на чужбине? Как можно было думать, что тебя поймут и оценят чужеземцы — после того, как не поняли соотечественники…

— Что ж, не ты первый, не ты последний, — пробормотал он вслух, зажигая спичку. — Утешайся хоть этим…

Человек стоял, сутуло опустив плечи, в понурой позе усталого мастерового. Но это не была радостная усталость после работы, и она пришла не сегодня и не вчера; уже несколько месяцев, ложась ли спать, просыпаясь ли, он чувствовал себя одинаково усталым — хронически усталым от этой собачьей жизни, от вечного безденежья, от несокрушимого равнодушия публики. И от сомнений, бороться с которыми становится все труднее.

Мы живем в первое десятилетие атомной эры, на переломе самого грозного века человеческой истории. Пятьдесят миллионов убитых в последней войне, Орадур, Дахау, Дрезден и Хиросима; может быть, после всего этого действительно нельзя продолжать жить так, как пытался жить он — этаким новым Ван-Гогом, — не знать ничего, кроме работы, скитаться по стране с этюдником, вновь и вновь открывая для себя, чтобы запечатлеть на холсте, сказочную прелесть волнующейся степной травы и высоких полуденных облаков над равниной Камарги, радужные брызги прибоя, дробящегося о бретонские скалы, сонные заводи на Луаре, бесчисленные оттенки листвы виноградников Шампани… Может быть, это и в самом деле уже никому не нужно? Маршаны, правда, брались выставлять его холсты, похваливали колорит и композицию, но всякий раз при этом давали понять, что рассчитывать особенно не на что. «Вы понимаете, дорогой метр, пейзаж — это сейчас не очень…»

Жанровые вещи, написанные на исторические сюжеты, тоже не имели успеха, хотя «Отъезд из Вокулёра» и удостоился, правда, нескольких благосклонных отзывов печати. Ему самому, всегда относившемуся к своим полотнам с придирчивой требовательностью, «Отъезд» нравился даже сейчас, спустя одиннадцать лет. Да, нравился ему, автору, но не публике. И неизвестно — кого же, наконец, следует отнести к категории ослов: публику или его самого, Жерара Бюиссонье?

Очевидно, приходится признать, что осел — это именно он. И что Дезире была тысячу раз права, когда заявила ему о своем нежелании продолжать игру в романтику и голодать к вящей славе искусства…

Во рту стало горько от попавшего на язык табачного сока. Бюиссонье сплюнул, развинтил и продул трубку, привычным движением пальца умял табак. Да, так она ему и сказала, именно такими словами, в позапрошлом году на Кот д’Азюр. Поездка в Жюан-ле-Пен, на которую ушли их последние сбережения, была ее затеей, сам он никогда не любил модных курортов…

— Если не ошибаюсь, сеньор Бюиссонье? — раздался за его спиной незнакомый голос, произнесший испанские слова с сильным иностранным акцентом.

Вздрогнув от неожиданности, он обернулся и увидел перед собой незнакомца — крепкого, небольшого роста, в свободного покроя светлом костюме и сдвинутой на затылок панаме.

— Не ошибаетесь, — с некоторым недоумением ответил Бюиссонье. — Чем могу служить?

Незнакомец добродушно улыбнулся:

— О, я просто увидел и взял смелость подойти! Я вчера… как это… имел быть в «Галериа Веласкес», на ваша экспозиция. Мое имя есть Брэдли, Аллан Райбэрн Брэдли.

— Очень приятно… — Бюиссонье пожал протянутую руку, та вцепилась энергично, с деловой хваткой. — Если вам удобнее, мы можем говорить по-английски.

— Неужто умеете? — обрадовался тот. — Тем лучше, будь я негр, не придется выламывать язык. Послушайте, мистер, вы сейчас свободны? Я бы предложил зайти пропустить по глотку — суббота ведь, в такой вечер грех не дать себе разрядку. Как вы на это смотрите?

Жерар ответил не сразу. Пить с незнакомыми он не любил, а тем более пить на чужой счет и не иметь возможности ответить встречным угощением.

— Спасибо, но я… сегодня меня не особенно тянет на выпивку, честно говоря…

— Бросьте, мистер! — Брэдли ободряюще потрепал его по локтю. — Бросьте, говорю, аппетит приходит во время еды. Впрочем, может, вы нацелились подцепить девочку? Нет? Тогда пошли! Пошли, что вам еще делать — вот так одному и торчать на улице?

«Резонный вопрос», — подумал Жерар. Или торчать одному на улице, или возвращаться в обшарпанную меблирашку в Барракас — сорок минут трястись в трамвае, а потом пробираться плохо освещенным переулком, мимо выставленных на тротуар зловонных мусорных баков. И если вернуться раньше полуночи, то есть риск встретиться с хозяйкой, которой не уплачено за два месяца.

— Идемте, — согласился он. — Вечер у меня и в самом деле не занят.

С праздником в этом году повезло: день, не в пример вчерашнему, выдался солнечный и даже не очень холодный. Задолго до начала парада Беба и Жерар уже заняли места недалеко от официальной трибуны на авеню Либертадор. Было шумно, в празднично одетой толпе с непостижимой ловкостью сновали продавцы сластей и прохладительных напитков, балансируя над головой своими лотками; по свободному от людей пространству взад и вперед разъезжала конная полиция, безуспешно стараясь оттеснить зрителей к прочерченным на асфальте белым линиям.

В десять часов по толпе прошел сдержанный гул: на осененной гигантскими бело-голубыми полотнищами трибуне показалась группа военных и штатских. Его превосходительство президент Республики бригадный генерал дон Хуан Доминго Перон занял почетное место в окружении министров, высших партийных функционеров и генералитета. Жерар сообразил вдруг, что до сих пор видел его лишь на портретах. Попросив у Бебы предусмотрительно захваченный ею театральный бинокль, он стал с любопытством разглядывать живописную фигуру на трибуне — в высокой белой фуражке и с президентской перевязью через плечо — живого латиноамериканского диктатора, которые всегда представляются в Европе чем-то чертовски экзотическим, вроде индийских набобов. Трибуна была так недалеко, что с помощью бинокля он отлично видел не только ордена его превосходительства, но и припудренные сине-багровые пятна экземы на его красивом, но уже несколько обрюзгшем лице.

Над трубами военного оркестра позади трибуны сверкнула булава тамбурмажора. «Не забудь шляпу, Херардо», — торопливо шепнула Беба, дернув его за рукав. Усиленная радиорупорами, зазвучала мелодия гимна. Стотысячная толпа, обнажив головы, запела торжественно и протяжно, как хорал: «Внимайте, сме-е-ертные, кли-и-ичу сво-бо-о-оды…»

Всех слов Жерар не знал, но старательно подпевал как мог. Беба пела чуть ли не со слезами на глазах. Жерар покосился на бело-голубую розетку у нее на груди и подумал вдруг, что в чем-то он свою жену совершенно не знает. Кто бы мог подумать, что легкомысленная Элен может так переживать исполнение национального гимна… Или это просто привычка, воспоминание о школьных годах — о ежедневном подъеме флага и пении гимна перед уроками? Странная вещь этот патриотизм — никогда не знаешь, в ком и когда он вдруг проявится…

Парад продолжался долго. В дробном цокоте копыт прогарцевали на пляшущих конях эскадроны конно-гренадерского полка; по-прусски пропечатала шаг пехота; неся на плечах лыжи, прошли андийские горные стрелки в белых маскировочных комбинезонах; за ними проследовали летчики, матросы, юнкера и гардемарины военных и военно-морских колледжей и академий, морская пехота, разного рода вспомогательные службы. Вообще не любитель парадов, Жерар на этот раз с любопытством наблюдал пестрое воинство. Пехота, проходящая сейчас мимо него, лишь цветом сукна отличалась от той, которая на его же глазах вступала в опустевший Париж тринадцать лет назад, в июне сорокового года. Все было заимствовано у вермахта — те же каски, те же петлички на куртках того же покроя, те же плоские ножевые штыки и тот же парадный «гусиный шаг» с вытягиванием носка. Разница была лишь в цвете солдатских мундиров: аргентинские были не серо-зелеными, а серовато-коричневыми; все же остальное слишком наглядно напоминало о еще недавнем времени, когда высшие чины аргентинской армии заканчивали свое образование в берлинской академии генерального штаба. Более современные тенденции проявлял зато корпус морской пехоты, солдаты которого, обученные и одетые на американский манер — в хаки и круглых касках, шли небрежно, вразвалку, широко размахивая руками. Летчики, в серых тужурках без погон, с серебряными крылышками на груди и в щегольски примятых фуражках, почти не отличались от английских офицеров РАФ[16]; но самой живописной была форма конно-гренадерского полка, остающаяся без изменений вот уже больше ста лет. В память своего первого командира, генерала-освободителя Хосе де Сан-Мартина, конные гренадеры до сих пор носили лакированные ботфорты выше колен, лосины, синие колеты с красными обшлагами и белой перевязью крест-накрест, высокие кивера. «Единственное, чего здесь не хватает, — внутренне посмеиваясь, подумал Жерар, — это какого-нибудь отряда, одетого в кирасы и панталоны с буфами, со шпагами и аркебузами… Тогда этот парад можно было бы назвать: «Армия от Хуана де Гарая до Хуана Перона».

— Ты не устала? — спросил он у Бебы, когда отгремел последний оркестр и в конце авеню послышался приближающийся рокот моторов. — Сейчас уже ничего интересного не будет…

— Ну что ты! — возразила она. — А танки?

— О, про танки я и забыл, — посмеялся Жерар.

Пришлось остаться. Сдерживая зевоту, он смотрел на прохождение моторизованных частей и артиллерии. Здесь уже все было американское — от бронетранспортеров до джипов; правда, за джипами вдруг пробежало несколько батарей допотопных полевых пушек времен первой мировой войны: прислуга сидела в новеньких доджевских вездеходах, а орудия катились со звоном и лязгом, громыхая по асфальту высокими окованными колесами. Наконец, к радости Бебы, показались танки — высокие горбатые «шерманы».

— Скажи-ка, старые знакомцы, — удивился Жерар.

— Что ты говоришь? — крикнула Беба, не расслышав его слов из-за рева моторов.

— Я говорю — знакомые штуки! Я с такими имел дело во время войны!

— А-а, — кивнула Беба. — Интересно, правда? А какой дым, смотри — все стало синим!

— Двигатели не в порядке, вот и дым… Видно, уже ни к черту не годятся, — проворчал Жерар.

Парад завершился демонстрацией воздушных сил. Толпа проводила взглядами последнее звено реактивных «глостеров», со свистом и ревом пронесшееся над авеню, и стала расходиться. Найти такси оказалось невозможно — Жерар с Бебой пешком добрались до Пласа Италиа, с боем пробились в метро и только к трем часам, усталые до полусмерти, вернулись домой.

— Ну, я сегодня никуда больше не иду, — заявила Беба, сидя на диване и растирая ступни ног. — Подумай, меня еще угораздило надеть новые туфли… Ой, я, наверно, и завтра не смогу ходить. Ты очень устал?

— Так себе, — отозвался Жерар. — В общем, я не жалею, что посмотрел.

— А как тебе понравилась наша армия?

— Больше всего мне понравилось то, что она явно не из тех армий, которые воюют.

— Она может воевать, — обиделась Беба. — Не думай, что мы такие уж беззащитные! Когда здесь высадились англичане и хотели захватить Буэнос-Айрес, их так расколошматили…

После обеда, когда Беба, свято соблюдающая сиесту[17] в любое время года, отправилась подремать, Жерар потихоньку оделся и вышел на улицу. Как всегда, когда ему нужно было решить какой-то вопрос, он не мог оставаться на месте — ему нужно было ходить, двигаться, находиться в толпе…

Самым неприятным было сейчас то, что сомнений относительно правильности избранного метода, которые еще не так давно его мучили, уже почти не было. Они уступили место чуть ли не уверенности в обратном, и в голове у него творился полный сумбур. Он не знал, связано ли это с тем, главным, или просто тут совпадение во времени. Так или иначе, именно сейчас переломилось что-то в его отношении к окружающей действительности, к Аргентине и, может быть, даже еще шире — к человеческому обществу…

Какими странными, извилистыми тропами следует подчас мысль! С чего все это началось? Что он увидел вчера в порту такого, что могло бы сбросить с рельс его прочные, давно выношенные взгляды? Ровно ничего особенного. Обычная суета у трапов готовящегося к отплытию «Дель Норте», плавные развороты стрел и крики стивидоров, пакгаузы, элеваторы, вереницы товарных вагонов на пристани. Была еще группа оборванных грузчиков, закусывающих бананами под навесом одного из пакгаузов; он обратил внимание на их живописно-бесформенные шляпы и обнаженные — несмотря на холод — руки и груди. Может быть, именно в тот момент пришла к нему мысль: а так ли уж нужна в этой стране твоя тончайше отработанная техника, твое влюбленное восприятие природы, твои экскурсы в историю, все твои «Полдни над Луарой» и «Отъезды из Вокулёра»? Ты хотел завоевать аргентинскую публику, но знаешь ли ты ее, знаешь ли ты Аргентину?

Что ты о ней знал, отплывая из Бордо? «О, это одна из тех экзотических республик по ту сторону Атлантики, где в январе с тебя пот льет ручьем, а революции бывают чаще, чем у нас скандалы в Национальном собрании. Говорят, женщины там — о-ля-ля!»

Ты ничего не знал об этой стране и не хотел знать — до сегодняшнего дня. Но опять-таки почему именно до сегодняшнего? Что такого случилось с тобой сегодня? Обычный парад, причем довольно забавный для человека, прошедшего мировую войну. Но там была еще эта группа на официальной трибуне — кучка людей в визитках и генеральских мундирах, было самозабвенное выражение на лице Бебы, певшей «Внимайте, смертные», и были старые «шерманы» с изношенными дымящими моторами, купленные за горы пшеницы и мороженого мяса… Пресвятая дева Мария, как говорит Беба, сколько еще своих проблем у этой страны!

Незаметно для себя Жерар очутился в сквере на площади Либертад. Почувствовав вдруг сильную усталость, он сел на низкую каменную скамью и закурил. Становилось холодно, жесткие листья пальм шелестели странным неживым шорохом, посреди квадратного бассейна зябко белела на своем камне обнаженная фигурка купальщицы. Ничем не огороженный бассейн был полон до краев, темная неподвижная вода казалась положенным на землю огромным зеркалом; мраморная девушка, подавшись вперед, смотрела в него, словно не в силах оторваться от своего отражения. Прошла шумная группа молодежи, и снова стало тихо и безлюдно, лишь за спиной глухо урчали и фыркали автомобили, проносившиеся мимо сквера по улице Либертад. Забыв о погасшей в его зубах трубке, Жерар сидел в понурой позе, бесцельно разглядывая свои руки.

Все-таки непонятно, какое отношение имеет все это к твоему искусству. Что нового ты для себя открыл? Ровно ничего. Казалось бы — ровно ничего. И все же…

Опустив голову, он принялся машинально считать разноцветные каменные плиты у себя под ногами. Хотя и неправильной формы, они были отлично пригнаны одна к другой. «Наверно, итальянская работа», — подумал он равнодушно. Чертовски одаренный народ эти итальянцы — за что ни возьмутся…

— Хэлло, приятель, — окликнул его незнакомый голос, почему-то по-английски. Жерар поднял взгляд — в нескольких шагах стоял немолодой моряк торгового флота, круглая его багровая физиономия под лихо сдвинутой набекрень фуражкой сияла пьяным благодушием. — Ну как, проводили?

— Вы меня с кем-то спутали, — отозвался Жерар.

— Никогда ничего не путаю, — возразил моряк и, подойдя к скамье, сел рядом. — Вы вчера провожали «Дель Норте»?

— Ах вот что. Да, провожал. Вы тоже?

— Нет, но моя посудина стоит рядом. Может, обратили внимание — «Сантьяго»? Жуткая реликвия — спущена на воду еще при Колумбе, но пока держится на плаву. Я там вторым механиком. Позвольте представиться, сэр, — Свенсон, второй механик…

— Бюиссонье, — сказал Жерар, нехотя пожав протянутую лапу.

— Француз? Скажите на милость. Я как увидел вас на пирсе — сразу подумал: англичанин. Знаете почему? Трубка, светлые волосы. — Свенсон подмигнул. — Ничего не поделаешь — промахнулся. Бывает! Но что вы не из местных — тут я все-таки попал в точку. Давно в этих водах?

— Нет, недавно…

— А я уж скоро тридцать лет! Вшивая, знаете ли, страна. В высшей степени вшивая — это вам Свенсон говорит, не кто-нибудь. Уж он-то знает! Вы не писатель?

— Нет-нет.

— А жаль, черт побери! Про местных баб я вам такое могу рассказать…

— Спасибо. Я только не понимаю — какого черта вы тридцать лет торчите в этой вшивой стране?

— Сам не могу понять! — Свенсон выпучил глаза. — Прирос, видно. Как ракушка к днищу! Выпить не желаете? Я тут рядом квартирую — Талькауано, почти на углу Лавалье. Живет со мной еще один наш брат гринго, неплохой парень, но с ним не развлечешься. Замкнутый сукин сын, наподобие устрицы. Ну что, пошли? У меня есть настоящий «боле» — прихватил в Роттердаме.

— Спасибо, у меня свидание.

— А! Тогда прошу прощения… — Моряк встал, слегка пошатнувшись. — Отчаливаю! Только послушайте моего совета: худшей якорной стоянки, чем Аргентина, на свете не было, нет и никогда не будет. Что отсюда следует? Держите курс обратно на Европу, приятель, держите курс на Европу…

«Пьяный дурак», — подумал Жерар, проводив Свенсона неприязненным взглядом. Вшивая страна, видите ли. Удивительно еще, что аргентинцы так охотно принимают к себе кого угодно… Приезжает такой вот кретин, торчит здесь всю жизнь и всю жизнь дерет нос: я, видите ли, европеец, не какой-нибудь там креол…

Да ты и сам, впрочем, многим ли лучше? Не случайно ведь, что до сих пор ни одного друга нет у тебя в этой стране. А ведь мог бы быть друг. Но ты друзей и не искал — в сущности, Аргентина и аргентинцы никогда тебя всерьез не интересовали. Они глубоко чужды тебе, а ты чужд им. Не поэтому ли публика остается безучастной к твоим картинам?

Он подошел к самому краю бассейна и посмотрел на мраморную девушку, разглядывающую свое отражение в темном зеркале воды. Вот она тоже совсем одинока. Вокруг нее ходят тысячи людей, а она одинока — всегда наедине со своим собственным отражением. А если в твоих картинах не было ничего, кроме отражения твоей собственной души? Так ли уж она интересна для других, эта твоя душа?..

Однажды, в начале августа, дон Эрменехильдо Ларральде, молодой врач-стажер из госпиталя Роусон, решил после дежурства побродить по городу и немного проветриться перед ужином. Позвонив соседу бакалейщику, он попросил его послать мальчика к донье Марии предупредить ее, что сын задержится на пару часов, и вышел из вестибюля госпиталя, подняв воротник легкого, не по сезону, пальто и плотнее нахлобучив шляпу. День был ясным, но холодным, дул пронизывающий южный ветер, в обрывках туч догорал ледяной закат. Хиль неторопливо шел по Сантьяго-дель-Эстеро, с удовольствием вдыхая бодрящий воздух. Профессор Кастро, лучший диагностик госпиталя и гроза всех стажеров, сегодня похвалил его за удачный диагноз, на котором до него срезалось трое коллег. Хиль шел и размышлял о своей профессии, и к законному чувству гордости, вызванному профессорской похвалой, примешивалась тревога. Он-то знал, что сегодняшний точный диагноз поставлен им не «научно», не на основе твердых знаний в симптоматологии, а скорее каким-то внезапным наитием. По сути дела, это была догадка — случайно она оказалась удачной. А могло получиться и наоборот.

Ну, хорошо, пока он еще может посоветоваться с опытным коллегой по любому затруднительному вопросу, но потом? Когда он начнет самостоятельную практику? Или если ему после стажировки придется подписать контракт с министерством здравоохранения и поехать куда-нибудь в провинцию, где он будет единственным врачом на несколько тысяч душ населения? Что тогда?

Зайдя в знакомый бар, Хиль выпил одну за другой две рюмки анисовой и быстро согрелся. В баре было шумно и накурено, в одном углу огромная автоматическая электровиктрола ревела старое танго, в другом несколько завсегдатаев играли в карты. По выражению их лиц можно было за полмили определить, что игра идет не впустую, хотя денег на столе не было.

— Азартные, дьяволы, — усмехнулся Хиль, расплачиваясь с барменом и кивнув в сторону играющих, — смотри, чтобы не вошел инспектор фиска. На прошлой неделе застукали такую компанию в одном баре.

— Ну и чем кончилось? — лениво полюбопытствовал тот, отсчитывая сдачу на мокром алюминиевом прилавке.

— Там сейчас на дверях такая симпатичная бумажка с печатью полиции.

— Надолго?

— На три месяца, «за поощрение азартных игр среди посетителей».

— Я никого не поощряю, — пожал плечами бармен.

— Ладно, оправдываться будешь в комиссарии. Мое дело предупредить. Всего наилучшего, ягненочек.

Хиль прикоснулся к шляпе и вышел из бара, закуривая на ходу. Солнце уже село, на город спускались голубоватые от бензинового угара зимние сумерки, кое-где вспыхнули неяркие еще разноцветные арабески вывесок и реклам. Хиль вскочил в переполненный автобус и через несколько остановок сошел на одном из шумных центральных перекрестков.

Включившись в неторопливый ритм общего движения, Хиль двигался вместе с толпой, рассеянно поглядывая то на витрины, то на лица встречных женщин. Перед витриной большого магазина медицинской аппаратуры он остановился и долго разглядывал разложенный по стеклянным стендам хирургический инструментарий, рентгеновское и лабораторное оборудование — все это соблазнительно красивое, слепящее глаза ледяным блеском никеля и белоснежной эмали. Цен, к сожалению, не было, — вместо них на видном месте красовался изящный, золотыми буквами, плакатик, извещающий господ медиков о том, что фирма предоставляет кредит на самых льготных условиях. «Знаем мы эти льготные условия, — подумал Хиль, со вздохом отходя от витрины, — это лет пять, если не больше, будешь работать только на оплату своего кабинета». А вообще-то, конечно, этого не миновать. Придется как-нибудь зайти полистать проспекты…

— Доктор Ларральде? — прервал его размышления женский голос.

Хиль поднял голову и остановился как вкопанный.

— Сеньорита Монтеро… — пробормотал он в замешательстве.

— Узнали? — засмеялась та, левой рукой прижав к себе сумочку и покупки и протягивая ему правую, затянутую в перчатку. — Ради всего святого, разгрузите меня хоть наполовину, я уже полчаса не могу остановить ни одного такси…

Она вручила ему несколько коробок разного размера, завернутых в цветную папиросную бумагу и перевязанных пестрыми целлофановыми ленточками. Хиль молча сунул их под мышку, не зная, стоит ли радоваться этой встрече. После того памятного вечера на третий день карнавала, когда он целый час напрасно прождал сеньориту Монтеро возле обелиска, он сначала возмутился, но потом обида прошла и он несколько раз звонил ей на дом — всегда безрезультатно. В конце концов ему сказали, что сеньорита часто теперь не ночует дома, и он оставил попытки связаться с нею; к тому же начались выпускные экзамены, а короткий роман с одной из медицинских сестер в Роусоне — вскоре после начала стажировки — окончательно помог ему забыть о неудачном летнем знакомстве. И вдруг…

Впрочем, замешательство его длилось считанные секунды. Он посмотрел на сеньориту Монтеро и улыбнулся широкой восхищенной улыбкой.

— А вы еще больше похорошели, — сказал он.

— Серьезно? — опять засмеялась та. — Спасибо за комплимент, хочу верить в его искренность. Расскажите, как живете? Вы очень обиделись на меня в тот вечер? Впрочем, знаете что, зайдемте куда-нибудь выпить чаю, я сегодня с самого обеда бегаю по магазинам, устала и проголодалась.

— Я не совсем прилично выгляжу, — пробормотал Хиль нерешительным тоном, — видите ли, я сейчас прямо из госпиталя, с дежурства…

— Господи, я ведь не в Жокей-клуб вас приглашаю! Здесь за углом есть такой чайный салончик, там тепло и уютно. Идемте же, доктор, просто невежливо так долго раздумывать!

— Я не раздумываю, а подсчитываю мысленно свои ресурсы…

Сеньорита Монтеро испуганно округлила глаза.

— О-о, это серьезный вопрос! Ну и как, подсчитали? — Смеясь, она потянула его за рукав. — Пошли, пошли, в случае чего я вас выручу… Вы не думаете, что обстоятельства нашего знакомства освобождают нас от церемонности в отношении друг друга, а?

— Вот это верно. Ладно, идемте, насчет денег я пошутил. Сегодня нам выдали жалованье, так что я могу даже угостить вас не только чаем…

Похожий на английского мажордома гардеробщик принял шубку сеньориты и потрепанное пальто сеньора. Сеньорита осталась в темном, наглухо закрытом до подбородка, гладком шерстяном платье, с граненым крестиком матового золота на груди; сеньор поправил мятый воротничок и передвинул на место дешевый галстук искусственного шелка, явно купленный где-нибудь на распродаже. При этом он неприметным движением проверил, цел ли бумажник.

Зал встретил их полумраком и приглушенной, едва слышной музыкой. Посетителей почти не было, освещение ограничивалось неяркими настольными лампочками. «Местечко для тайных свиданий», — подозрительно подумал Хиль, усадив свою спутницу и сам опускаясь в удобное кожаное кресло напротив.

— Чай для двоих, пожалуйста, — сказал он подошедшей кельнерше. Кельнерша была хорошенькая, в кокетливой кружевной наколке, и это почему-то еще больше укрепило его в мысли, что чайный салон — место подозрительное. — И чего-нибудь закусить, что там у вас есть… Вы ведь проголодались, сеньорита Монтеро? Может быть, рюмочку коньяку, чтобы согреться?

— Прошу прощения, алкогольных напитков у нас нет, — блеснула зубами кельнерша.

— Тогда тащите что есть, — нетерпеливо сказал Хиль. Уточнений относительно закуски он боялся, попросту не зная, что можно заказать в таком месте. Закажешь обычные честные сандвичи с сыром или колбасой — и окажешься в дураках…

К его облегчению, кельнерша исчезла без дальнейших расспросов.

— Итак, доктор? Сколько раз вы успели побывать с тех пор в Дэвото? — спросила сеньорита, облокотившись на стол и глядя на собеседника поверх розового абажура. Теплое освещение снизу придало ее улыбающемуся лицу особую прелесть. Хиль ответил не сразу, глядя на нее и рассеянно нащупывая по карманам сигареты.

— Представьте, ни разу, — отозвался он наконец. — Теперь я врач, прошу со мной не шутить. Третий месяц на стажировке.

— Все там же, в Роусоне? Видите, какая у меня хорошая память!

— Да, все там же… — Хиль закурил и помахал в воздухе спичкой. — А насчет памяти… Вы тогда даже забыли о свидании, а я как дурак ждал вас целый вечер.

— Да, это верно, — с сокрушенным видом вздохнула Беба. — Но вы должны простить меня, доктор, я действительно была занята, правда. Вы очень на меня обиделись?

— Всякий бы обиделся на моем месте!

— Да, это верно… Но все равно, вы должны меня простить. Прощаете?

— Если будете хорошо себя вести.

— Ну, в пределах возможного я постараюсь вести себя хорошо. Кстати…

Она замолчала, потому что подошла кельнерша с подносом. Расставив на столике принесенное, та ушла, сунув чек под корзиночку с печеньем.

— Вам крепкий? — спросила сеньорита Монтеро, принимаясь хозяйничать. — С лимоном или со сливками?

— С лимоном. Ну а теперь вы должны рассказать о себе.

— Теперь мы должны пить чай, это главное. Пожалуйста, сеньор Ларральде… печенья?

— Не хочу, я не так давно закусывал в госпитале… Пить только хочется.

— Ну а я буду и пить и есть, — я проголодалась. Чай достаточно крепок?

— Спасибо, хорошо.

— Что нового в медицинском мире? Бациллу рака еще на нашли?

— Нет, — буркнул Хиль. Его начало раздражать поведение собеседницы, явно разыгрывающей перед ним светскую даму.

— Вот как? Это плохо, сеньор Ларральде, очень плохо… Неужели и вам не удастся поймать за хвост эту хитрую бациллу?

— Я не бактериолог и не собираюсь ее ловить, — огрызнулся он. — Я терапевт, просто лечу людей!

— Благородное призвание, сеньор Ларральде. Разрешите налить вам еще?

— Давайте…

— Вам три кусочка?

— Два. Слушайте, сеньорита Монтеро…

— Сеньор?

Хиль взял чашку и, поблагодарив молчаливым кивком, принялся яростно размешивать чай, расплескивая его на блюдце.

— Я слушаю, дон… дон Эрменехильдо? Кажется, так?

— Кажется. Нет, ничего… Я только хотел сказать…

Беба подперла кулачком щеку, всем своим видом изображая внимание.

— Впрочем, ничего, — оказал Хиль. — Ничего интересного я сказать не хотел.

— Доктор, я разочарована, — вздохнула она и взяла из корзиночки миндальную рогульку. — Вот это мы с вами съедим пополам.

— Я не люблю сладкого.

— А я люблю. Ну, съешьте за мое здоровье, ну пожалуйста!

Беба протянула ему кусочек рогульки, и он с мрачным видом отправил его в рот.

— Видите, — улыбнулась она, — я была уверена, что вы слишком хорошо воспитаны, чтобы отказать даме в таком пустяке. Вы довольны жизнью, дон Эрменехильдо?

— Слушайте, сеньорита Монтеро, я вас не понимаю! Вы какая-то совсем не такая, какой были раньше… в тот раз, когда мы познакомились. Что с вами происходит?

Сеньорита Монтеро лукаво прищурилась.

— Вы должны уметь определить это сами, без наводящих вопросов, уважаемый доктор.

— Я спрашиваю серьезно, сеньорита. В вашей жизни произошла какая-то большая перемена… И если судить по поведению, то…

— К худшему?

Хиль не ответил, задумчиво глядя на нее через стол. Беба деланно рассмеялась.

— Санта Мария, вы смотрите на меня так, словно я уже на операционном столе! Что необыкновенного вы заметили в моем поведении?

— В вас появилось что-то наигранное, — медленно сказал Хиль, опустив глаза и разминая в пальцах сигарету. — Что-то граничащее с истерией… Нервы в порядке, сеньорита Монтеро?

— О, вполне.

— Ну, может, я и ошибаюсь, — сказал Хиль, желая прекратить этот разговор.

— Люди часто ошибаются, — примирительно кивнула Беба, — даже врачи. Но насчет перемены вы не ошиблись. Я ведь вышла замуж, доктор Ларральде.

Она достала из сумочки маленький плоский портсигар и закурила тонкую сигаретку. От внимания Хиля не ускользнули нервные движения ее губ и пальцев; хотя и огорошенный ее последними словами, он отметил это с профессиональной наблюдательностью. Так она замужем, вот что…

— Ну что ж, я… Мне очень приятно, сеньора э-э-э… донья Элена… — Он кашлянул и неловко поклонился. — Примите мои искренние поздравления.

— Спасибо, доктор, — тихо сказала Беба.

— Давно это случилось?

— Да… Почти полгода.

«Держу пари, здесь и зарыта собака, — подумал Хиль. — Счастливая женщина не станет говорить таким тоном о своем замужестве…»

— Черт возьми, — воскликнул он преувеличенно весело, — такая новость, а в этой дыре нечего выпить! Как же теперь звучит ваша фамилия?

— О, можете называть меня просто по имени, — улыбнулась Беба.

Сделав несколько быстрых затяжек, она поморщилась и бросила сигарету в пепельницу.

— Не хочется, — пробормотала она, перехватив внимательный взгляд Хиля. — Наверное, отсырели…

— Да, — кивнул он, — сегодня сыро. К вечеру, правда, прояснилось. Чем занимается ваш супруг, донья Элена?

— Он художник… француз, в Аргентине всего два года.

— Вот как… Жаль, я в этих делах не разбираюсь. И что же, он пользуется успехом?

Беба помолчала, пальцем гоняя по скатерти бумажный шарик.

— Нет, — качнула она головой, не глядя на Хиля. — Успехом он не пользуется… Хотя он очень талантливый художник. Это я говорю не потому, что он мой муж. И вообще…

Она не договорила и снова потянулась за портсигаром. Хиль чиркнул спичкой.

— Благодарю… последнее время с ним творится что-то странное… Начал писать одну картину, у него она все не получалась, а теперь говорит, что вообще потерял представление о том, как нужно работать, и что теперь ему неясен самый смысл… Ну, главная идея, что ли, вообще искусства…

В пепельнице валялись уже две почти целые сигареты со следами губной помады. Беба сидела выпрямившись, в напряженной позе, и смотрела куда-то мимо Хиля, накручивая на палец тонкую золотую цепочку креста.

— Оставьте, оборвете, — строго сказал Хиль. Она тотчас же послушно убрала руку. — Это, конечно, трудный вопрос… Я, к сожалению, в нем не разбираюсь. Но мне кажется… Разве можно быть художником, не зная этой главной идеи? А до сих пор — не мог же он не думать об этом раньше…

— Думал, надо полагать, — пожала плечами Беба. — Вы чудак, дон Хиль… Сегодня смотришь на это так, а завтра начинаешь видеть в другом свете… Мы с вами когда-то были уверены, что детей приносят аисты.

— Ну, положим, я таким дураком никогда не был, — проворчал Хиль. — М-да… В общем, это, пожалуй, тоже вопрос времени, а? По-моему, во всякой проблеме самое важное — это сосредоточиться, а там, если у тебя на плечах есть голова… Рано или поздно человек решает все проблемы, донья Элена.

Беба печально кивнула. Разговор как-то сразу застопорился, словно между ними поставили толстую стеклянную перегородку. Посидев еще несколько минут и обменявшись с Хилем ничего не значащими фразами о погоде и газетных новостях, Беба посмотрела на часики:

— Знаете, доктор, мне, пожалуй…

— Да, — подхватил Хиль, — идемте, мне тоже пора… Завтра у меня утреннее дежурство…

В гардеробной он торопливо напялил пальто и рывком нахлобучил на лоб шляпу, хмуро поглядывая, как человек в расшитой галунами ливрее подает шубку его спутнице. Когда та оделась, он сгреб под мышку ее пакеты и сунул гардеробщику пятерку на чай. Тот с поклонами проводил их до дверей.

На улице тем временем похолодало еще больше, усилился ветер. Прохожие бежали, пряча носы в поднятые воротники и шарфы.

— Брр, — поежилась Беба, зябко переступая своими легкими открытыми туфельками. — Холодно, как в России, я, наверно, не переживу эту зиму…

— Переживете, — бормотнул Хиль, стоя на краю тротуара и тщетно пытаясь высмотреть красный огонек такси. — Шубка у вас теплая, только на ноги нужно что-нибудь посолиднее. Приедете домой — выпейте рюмку коньяку и на всякий случай примите на ночь аспирин…

Он покосился на Бебу. В отсвете зеленого росчерка, горевшего над входом в чайный салон, ее лицо казалось неживым.

— Но вообще, признаться, выглядите вы скверно, — добавил он. — Знаете что, донья Элена… Вот мой телефон — не поленитесь позвонить мне в Роусон, если понадобится помощь.

— Доктор, вы меня просто пугаете, — деланно засмеялась Беба, беря карточку. — Неужели у меня такой уж скверный вид? Уверяю вас, физически я никогда не чувствовала себя лучше.

— Ладно, ладно… О вашем физическом здоровье я ничего не говорю… Нужно понимать. Это телефон регистратуры нашего отделения, там вам скажут, где и когда можно меня найти… Эй, такси!

— Наконец-то, — вздохнула Беба, когда черно-желтая машина сбавила ход, выруливая к тротуару. — Еще минута, и я превратилась бы в пингвина. Ну, доктор, спасибо за компанию. Может быть, мы еще увидимся.

Она крепко пожала ему руку и забралась в машину. Хиль подал ей пакеты.

— Буду ждать вашего звонка, донья Элена, — поклонился он и захлопнул дверцу.

Она изнутри помахала ему рукой. Машина пыхнула облачком дыма, багрового от горящих стоп-сигналов, и бесшумно отчалила, тотчас же растворившись в потоке движения.

Хиль долго чиркал спичками, пытаясь прикурить на ледяном ветру, потом швырнул так и не затлевшую сигарету и медленно побрел по улице.

Магазины уже закрывались, продолжали торговать только гастрономические и книжные. Толпа стала реже. Несмотря на холод и усталость после дежурства, Хилю не хотелось возвращаться домой, хотя его ждал ужин и недочитанная статья в «Медицинской неделе». Он чувствовал себя выбитым из привычной колеи, по которой уже несколько месяцев шла его жизнь, наполненная теперь только работой. Встреча с доньей Эленой оставила в нем какое-то смутное беспокойство.

«Понятно, что за беспокойство, — усмехнулся про себя Хиль, пытаясь укрыться за старым студенческим цинизмом. — Физиология есть физиология, что там ни выдумывай. Живешь аскетом, а тут встретил красивую девчонку, с анатомией на высший балл и в хорошо пригнанном платье. Чего тут ломать голову, все просто, как апельсин…»

Но тут же он сам поморщился. Нет, физиология ни при чем. Вообще эта сторона жизни давно перестала быть для него проблемой; как и большинство коллег, Хиль решал ее по-деловому, без осложнений морального порядка. Мало ли в Роусоне покладистых сестричек!

Нет, дело, конечно, не в физиологии. Дело в этих удивительного цвета глазах, которые — как ни странно — ему так и не удалось полностью забыть за эти полгода. Каррамба, кто бы мог подумать!

Да, с ней что-то неладно. Фамилию мужа не назвала, кольца не носит. И вообще, художник… Хиль относился к людям искусства с твердым предубеждением. Все это были шарлатаны, предпочитающие честному труду паразитарное существование за счет окружающих. Стоит лишь почитать некоторые современные стихи, зайти на выставку живописи или скульптуры! И потом они еще недовольны, что их не носят на руках. На необитаемый бы остров их всех — пускай бы там восхищались друг другом…

Дойдя до большого книжного магазина, Хиль вспомнил о нужной ему книге, которую давно собирался поискать, и вошел в стеклянную дверь-вертушку. Несмотря на поздний час — только что пробило десять, — в магазине было полно покупателей и просто книголюбов, листающих недоступные по цене издания. Зайдя в медицинский отдел и узнав, что книги в продаже нет, Хиль потолкался возле стенда периодики, полистал последний номер лондонского «Ланцета», еще раз дав себе твердое обещание в ближайшее же время серьезно заняться английским, и отправился в отдел новинок беллетристики.

Фигура в белом халате, изображенная на глянцевой суперобложке, привлекла его внимание. Он взял книгу, чтобы ознакомиться с ней хотя бы по оглавлению, и в этот момент кто-то толкнул его в спину.

— Э, потише там, — проворчал он, не оборачиваясь, — не на стадион пришли…

— Прошу прощения, — отозвался робкий голосок, — меня на вас толкнули, извините, пожалуйста…

Услышав это, Хиль сразу оглянулся, чтобы принести встречные извинения. Уже отошедшая от него девушка в клетчатой юбке и канадской курточке с капюшоном тоже оглянулась в этот самый момент, и Хиль во второй раз за сегодняшний вечер увидел перед собой знакомое лицо — нежный румянец и блестящие миндалевидные глаза «доньи инфанты».

— Положительно, сегодня день встреч старых друзей! — воскликнул он, бросив книгу. — Ваше королевское высочество меня помнит?

— Простите?.. — пробормотала черноглазая инфанта и вдруг просияла в улыбке: — Дон Хиль?

— Зеленые Штаны, к вашим услугам. Наконец-то узнали, да? Стыдно, сеньорита, стыдно, я-то узнал вас сразу…

— По тому, как я вас толкнула, да? Еще раз извините, — засмеялась девушка. — Очень рада вас видеть, дон Хиль, серьезно. Пико говорил мне, что вы уже окончили? Ну, поздравляю! Значит, вы уже настоящий врач?

— Самый настоящий. А почему вы так поздно разгуливаете по городу? Разве детям не пора спать?

— Я была с подругой в кино, сейчас иду домой — только зашла посмотреть. Я живу недалеко отсюда — на Окампо, двадцать минут троллейбусом. Сегодня все равно никого нет дома, — Дора Беатрис засмеялась с хитрым видом.

— Ну, смотрите, чтобы вам не влетело завтра. А вы, кажется, в этом году тоже кончаете свой лицей?

Ее лицо сразу приняло огорченное выражение.

— К сожалению, нет, — вздохнула она. — Я осенью провалилась на переэкзаменовке по латыни…

— Второгодница? — злорадно спросил Хиль.

Беатрис печально кивнула.

— Первый раз в жизни, можете себе представить…

— Так вам и надо.

— За что, дон Хиль?

— Сами знаете за что. Дипломатические отношения с Соединенными Штатами еще не прерваны?

Беатрис покраснела до ушей.

— Перестаньте, иначе я уйду! Этот Пико, конечно, уже наболтал вам всяких глупостей…

— Пико? — удивился Хиль. — При чем тут Пико? Об этом говорит весь Буэнос-Айрес, и все желают вам счастья. И я в том числе, донья инфанта. Не верите?

— Вам нельзя верить, ни одному словечку, — обиженно сказала Беатрис. — Пожалуйста, перестаньте надо мной издеваться. И вообще пойдемте, потому что уже и в самом деле поздно.

— Идемте. Вы что-нибудь купили?

— Нет, а вы?

— Не на что, донья инфанта, в моих сокровищницах одна паутина!

— Вот и у меня такое же положение, — вздохнула она. — Печально, правда? Когда кругом столько красивых вещей — платья, книги, картины… Вы не умеете печатать фальшивые деньги, дон Хиль?

— Это Пико должен уметь, спросите у него, как это делается.

— Почему Пико? — засмеялась Беатрис. — Разве он фальшивомонетчик?

— Он юрист, это почти одно и то же. Юристы и политики — мошенники все до одного.

Задержавшись перед дверью-вертушкой, Беатрис накинула на голову подбитый мехом капюшон своей канадки и прошмыгнула наружу. За ней вышел Хиль.

— Это вы хорошо сказали, — одобрительно кивнула она, натягивая перчатки, — это как раз то, что я говорила вам тогда в клубе, помните?

А помните, как тогда было жарко? Вот бы сейчас хоть немного того тепла, брр… Проводите меня до Кальяо, дон Хиль, там я сяду на триста двенадцатый… Видите, наконец-то мы нашли хоть одну общую точку зрения, — весело сказала она, заглядывая ему в лицо блестящими глазами, в которых разноцветными искорками отражались рекламные огни. — О политике я просто не могу слышать, серьезно. Всюду одно и то же, одно и то же… В лицее нас заставляют зазубривать наизусть целые страницы из «Смысла моей жизни», куда ни зайдешь — всюду эти портреты… А у нас на улице поставили недавно громадный щит, в два этажа высоты, и там вот такими метровыми буквами: «Перон выполняет свой долг перед вами, а вы выполняете свой долг перед Пероном?» Представляете, дои Хиль? Всякий раз, когда я теперь выхожу из дому, меня спрашивают, выполняю ли я свой долг перед Пероном. Просто ужас. А вы знаете, дон Хиль?

— Что именно, донья инфанта?

— У нас скоро будет революция, вот увидите, — сказала Беатрис, таинственно понижая голос.

— Да ну? Откуда же у вас такие сведения? Уж не ездите ли вы в Монтевидео?

— Нет, я не езжу, у нас в классе у одной девочки старший брат гардемарин в Рио-Сантьяго, и он говорит, что на флоте сейчас такое брожение, что…

— Послушайте, за подобные разговоры на улице вас следует хорошенько отодрать за уши, ясно? А на месте этого гардемарина я устроил бы сестричке такую трепку, что она запомнила бы на всю жизнь.

— О, — Беатрис пожала плечами, — я ведь об этом никому не рассказываю, и она тоже… А вам хочется, чтобы была революция?

— Смотря какая, донья инфанта, смотря какая.

— Ой, а мне страшно хочется — неважно кто, лишь бы не диктатура! У нас в лицее один профессор говорит, что если Почо продержится у власти еще пару лет, то у нас будет не лучше, чем в Доминиканской Республике…

— Слушайте, хватит дурака валять, я сказал! Это не ваш номер?

Беатрис прищурилась на приближающийся троллейбус и мотнула головой:

— Нет, это триста семнадцать. Вон, за ним, кажется, мой. Ну, я рада была вас видеть, дон Хиль! Если заболею, приду к вам.

— Приходите, приходите, — кивнул Хиль, — уж тогда-то я сразу посчитаюсь с вами за все.

— Не стоит, — засмеялась Беатрис, подавая ему руку. — Вообще я не такая уж плохая, серьезно. Я иногда произвожу невыгодное впечатление… По крайней мере, так говорит мисс Пэйдж.

— Это кто? — поинтересовался Хиль, не выпуская ее руки из своей и чувствуя тепло сквозь тонкую кожу перчатки.

— Мисс Пэйдж? Она живет с нами — моя бывшая гувернантка, а теперь что-то вроде дуэньи. До свиданья, дон Хиль. Вы встречаетесь с Пико?

— Иногда, — кивнул он, подсаживая ее на подножку троллейбуса.

— Держите связь через него, — уже изнутри крикнула Беатрис, — может быть, устроим какое-нибудь sarao![18] До свиданья!

Да, теперь он ясно видел, что не давало ему работать этой осенью, что помешало закончить последнюю картину — тех самых обедающих пеонов. Сомнение в правильности избранного пути прокралось в его сердце гораздо раньше, чем он осознал это рассудком и сумел выразить в конкретных словах. Возможно, это сомнение тайно отравило его еще до того, как он встретил Брэдли, до их разговора и до сделки с Руффо; возможно, именно оно — еще таившееся в подсознании — и сделало возможной эту сделку.

Получи Жерар подобное предложение еще три года назад, во Франции, он или воспринял бы его как дурацкую шутку, или, поверив в серьезность предлагающего, попросту набил бы ему морду. Конечно, за эти три года возникло много новых обстоятельств: разлука с родиной, крушение надежд на признание заокеанской публики, наконец, нищета. Но все равно, все равно… Заблудившегося в пустыне отчаяние может толкнуть на самый дикий поступок, и такая отчаянная бравада, как согласие написать те картины для Руффо, возможно, и была, в конце концов, продиктована именно тем, что где-то в глубине души он уже чувствовал себя безнадежно заблудившимся.

Раньше он только чувствовал это или, еще точнее, предчувствовал; теперь убедился. Иногда это приходит как прозрение, как внезапная вспышка перед глазами: загорается свет, и человек вдруг видит новый путь, отличный от того, каким он шел до сих пор. Но в данном случае вспышка ничего не осветила, и это было хуже всего. Он понял лишь, что до сих пор в чем-то ошибался, но в чем именно и что ему следует делать теперь, ничего этого он не знал. Вспышка, пожалуй, скорее ослепила его, и он вообще перестал видеть что бы то ни было.

Никогда еще он не ощущал с такой остротой свое одиночество. Эту глухую стену не могла пробить даже любовь Бебы; Беба все равно не могла дать ему того, в чем он сейчас так нуждался, — ни трезвого совета дружеского ума, ни того интуитивного понимания с полуслова, которое обычно устанавливается между людьми, связанными общностью взглядов на окружающее. Их не связывало ничто, кроме любви с одной стороны и признательности с другой, — признательности, которой было очень далеко до живой любви.

Не прошло и месяца после отъезда Брэдли, как Жерару пришлось лишний раз убедиться в деловитости своих новых знакомцев. Однажды утром ему позвонили по телефону, и незнакомый голос с английским акцентом предложил «мистеру Бьюсонир» встретиться в полдень у входа в главное таможенное управление, где ему предстояло оформить бумаги на прибывший из Штатов «кар».

— Ничего не понимаю, — отозвался в трубку Жерар. — Кто это говорит? Какой «кар»?

— Тот, что вы мне заказывали, тысяча чертей, — невежливо заявил голос, перейдя на английский. — Мое имя Истмэн, Боб Истмэн из «Кэйзер Эрджентайна». Вы заказывали машину?

— А-а, да, верно! Верно, черт возьми… Хотите сказать, что мой заказ уже выполнен? — изумленно спросил Жерар.

— Машина здесь, — подтвердил Истмэн. — Приходите в полдень в таможню, там целая история с разрешением на выгрузку, вам придется подписать тысячу один формуляр…

На это ушла вся вторая половина дня, зато к вечеру Жерар оказался владельцем четырехдверного седана «кэйзер манхэттэн» за серийным номером 515268. Ничего не сказав пока Бебе, он на следующий день договорился о получении машины из порта, потом отправился в полицию и сдал шоферский экзамен. Лишь четыре дня спустя, когда ему сообщили из агентства, что машина будет доставлена через час, Жерар рассказал жене о покупке.

— Иди ты, — сказала Беба. — Настоящую машину?

— Самую что ни на есть, через час ты ее увидишь. Не веришь?

Беба недоверчиво пожала плечами:

— Скорее — нет. А впрочем… И сколько же ты за нее заплатил?

— Пустяки, около тридцати тысяч, включая все побочные расходы…

— Тридцать тысяч, — Беба расхохоталась. — Воображаю это чудо, Херардо! Это что, не «форд-Т»?

— Ладно, ладно. Я вот посмеюсь, когда увижу твою рожицу через час. Впрочем, чтобы тебя не хватил удар, скажу заранее, что это шикарная американская машина, совершенно новая, вот такая низкая и длинная…

— И все это за тридцать тысяч? Низкая и длинная?

— Ладно, — повторил Жерар. — Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

После обеда явился паренек в форменном комбинезоне.

— Сеньор Бусоньер? — спросил он. — Я от Марселли, пригнал вашу машину. Оставить пока на улице, или хотите прямо в гараж?

— Нет, оставьте пока так, — ответил Жерар, — насчет гаража я еще не договорился.

— Кто это был? — поинтересовалась Беба, когда Жерар вернулся в комнату.

— На, лови! — ответил тот, перебрасывая ей ключи. — Вот тебе твой «форд-Т». Пойдем посмотрим? Он внизу.

— Ох, прямо что-то не верится… — Беба недоверчиво посмотрела на ключи, потом на Жерара. — Ну пойдем, что ж…

Жерар не сразу узнал свой «манхэттэн» в шеренге стоящих у тротуара автомобилей. Вымытая и протертая до зеркального блеска, машина имела теперь такой вид, что он должен был сверить ее номер с полученным от паренька номерным свидетельством, прежде чем рискнул отпереть дверцу.

— Ну и как? — подмигнул он Бебе. — Нравится?

— Ты с ума сошел, Херардо… Сколько ты за нее отдал?

— Я же сказал — тридцать тысяч национальных. Ну, смелее! Забирайся внутрь, мы ее сейчас испытаем…

Беба нерешительно уселась в машину и провела рукой по упругой подушке сиденья.

— Ты просто сошел с ума, — повторила она убежденным тоном.

— Иногда, ты знаешь, мне и самому это кажется, — согласился Жерар, вставляя ключ в замок зажигания. — Поехали?

У Бебы заблестели глаза.

— Поехали, — кивнула она. — Только не очень быстро, Херардо, пока не освоишься!..

Он осторожно вывел непривычно длинную машину, стараясь не зацепить бамперами соседей, проехал два квартала и свернул вправо по улице Айакучо.

— Да, нужно куда-нибудь, где потише, — сказал он, — здесь я и в самом деле чувствую себя неуверенно… Все-таки тронутые они, эти американцы… Ну на кой черт делать машины такими длинными, не понимаю. А мотор, кажется, хороший — смотри, как тянет… Так тебя удивляет, что она мне обошлась так дешево?

Беба посмотрела на него с недоумением:

— Слушай, не станешь же ты меня уверять всерьез, что и в самом деле заплатил за нее тридцать тысяч песо!

— Именно тридцать тысяч, даю слово… Ты понимаешь, это получилось через приятелей Аллана… Один из них служит у Кэйзера, ну и… А Аллан устроил мне какое-то особое валютное разрешение — я даже сам толком не понимаю, что это за штука, но машину я купил из расчета по восьми с чем-то песо за доллар. Причем по себестоимости, прямо с фабрики.

— Ах вот что…

Беба покосилась на него и замолчала.

— Ты опять недовольна, шери, — вздохнул Жерар, затормозив машину перед взмахом полицейских нарукавников.

— Мы с тобой уже об этом говорили, Херардо, — сухо отозвалась Беба. — Если тебе так нравится эта компания, делай что хочешь, но не требуй от меня, чтобы я этому радовалась. Ты что, слепой, что ли! — выкрикнула она вдруг, рывком оборачиваясь к нему. — Неужели ты не понимаешь, что они хотят тебя впутать?

— Во что? — спокойно спросил Жерар.

— Почем я знаю во что! Я только знаю, что никакой дурак не станет делать таких подарков просто так!

Жерар хотел что-то ответить, но сдержался. Полицейский на перекрестке повернулся и засвистел, вытянув левую руку и подгоняя рванувшиеся с места машины энергичными жестами правой. Жерар дернул рычаг и дал полный газ. Пролетев полквартала, он снова сбавил скорость.

— Ты говоришь глупости, — сказал он, не глядя на Бебу. — Никто не делал мне никаких подарков, эту машину я купил за свои деньги…

— За одну десятую настоящей цены, верно?

— А хотя бы и так! Наивно думать, что для этих людей — при таком размахе дел, какими они ворочают, — что для них имеет значение какая-то несчастная машина!

— Хорошо, Херардо, не будем об этом говорить. Посмотрим, кто окажется наивным в конечном счете.

— Вот именно! — крикнул Жерар. — С этого и надо было начать, а не делать дурацких многозначительных предостережений!

— Вернемся домой, прошу тебя, — сказала Беба дрогнувшим голосом.

— Как угодно!

На первом же перекрестке Жерар развернул машину так, что покрышки пронзительно взвизгнули и их едва не занесло на мокром асфальте.

В холле за своей конторкой разбирал почту дон Хесус. Беба коротко поздоровалась с ним и прошла к лифту.

— Мне нет? — машинально спросил Жерар, остановившись перед конторкой.

— Пока ничего, — ответил портье. — Похоже, что вы купили машину, дон Херардо?

— Да, — кивнул Жерар и добавил, словно оправдываясь. — Мы ведь перебираемся за город, дон Хесус, там это будет необходимо…

— Еще бы, еще бы… Хорошая машина, дон Херардо, можно вас поздравить. А я и не знал, что вы надумали переехать. Если не секрет — куда?

— Это там, по дороге на Лухан… Мы там сняли небольшую кинту. Очевидно, переберемся после первого. Впрочем, я, возможно, поживу еще в городе. Кстати, дон Хесус, как насчет гаража…

— Держите ее здесь же, в подвале, — сказал портье. — Там сейчас всего шесть машин, места сколько угодно. Если хотите, я сегодня же позвоню управляющему, что вы хотите поставить свою машину под дом, — за это придется платить отдельно, вы понимаете…

— Отлично, уладьте это с ним.

— Дон Херардо, можно вас спросить?..

— Да?

— Видите ли, — замялся портье, — тут дело такое… Ну, как бы это сказать — деликатное, что ли. Вам на кинте понадобятся люди?

— Какие люди? — Жерар поднял брови.

— Ну, вообще, кто-нибудь чтобы из мужчин, скажем, сторож или садовник…

— Что вы, дон Хесус! — засмеялся Жерар. — Вы думаете, что я снял целую эстансию? Там маленький шале в четыре комнатки и флигелек, в котором живет кухарка. Она и сторожит, и дом убирает, и даже занимается огородом. А в чем дело, вам нужно кого-то пристроить? Ну что ж… Если не у нас, то, может, я смог бы порекомендовать вашего знакомого кому-нибудь из своих…

— Нет, тут другое… — Портье помолчал, словно не решаясь говорить дальше. — Понимаете, дон Херардо, когда вы сказали о том, что сняли кинту, я действительно решил порекомендовать вам одного человека. У него трудное положение, а вас я хорошо знаю, и… Потом вы иностранец, это было бы проще. Видите ли, у него осложнения с полицией… Не уголовные, не подумайте чего-нибудь такого…

— Ах вот что… Это ваш родственник?

— Нет, нет, просто знакомый. Хороший знакомый, во время гражданской войны он очень помог моему брату…

— Испанец?

— Нет, чистокровный porteno[19]. Он был там в Интернациональной бригаде. Ему сейчас нужно прожить где-то несколько месяцев так, чтобы не попадаться на глаза.

— Почему вы решили обратиться именно ко мне?

— Ну… Я же вас немного знаю, дон Херардо, — сказал портье. — Я вот и подумал — если ваша кинта находится в глухом месте, то это здорово подошло бы ему. Тем более что у вас французский паспорт, значит, местная полиция не стала бы вам надоедать… Вы знаете, иностранцам здесь живется куда проще…

— Я понимаю, — кивнул Жерар. — Ну что ж, это другое дело. Пусть живет сколько хочет. Когда мы можем с ним встретиться? Все-таки, вы сами понимаете, я должен хотя бы увидеть его в лицо…

— Еще бы, дон Херардо, еще бы! — обрадованно заторопился портье. — Если вас не побеспокоит сегодня вечером, то я сейчас же позвоню и попрошу передать ему, чтобы он пришел. В каком часу вам угодно будет его принять?

— А в каком часу ему угодно будет прийти, — ответил Жерар. — Я целый вечер дома. Его зовут?

— Хуарес, Луис Хуарес.

— Пусть придет вечером, и мы обо всем договоримся.

— Спасибо вам, дон Херардо, большое спасибо…

Жерар подмигнул ему и вошел в лифт.

Беба лежала ничком на не убранной с утра постели, зарывшись лицом в подушку, — очевидно, плакала. Уже приготовившись рассказать новость, Жерар при виде ее вспомнил о ссоре и нахмурился. Походив по комнате, он присел на край кровати и тронул жену за плечо:

— Послушай, я… сожалею о своих словах. Серьезно, я не хотел тебя обидеть, шери.

Беба не отвечала. Жерар посидел еще, вздохнул и вышел из спальни.

Дон Луис пришел около десяти часов. Беба была в кино, Жерар сидел у себя в мастерской, в сотый раз разглядывая знакомые полотна и этюды. Занятый своими мыслями, он совсем забыл о разговоре с портье и вспомнил о нем, лишь открыв дверь и увидев на пороге незнакомца лет пятидесяти, в грубошерстной «американке» и маленьком каталонском берете.

— Прошу вас, — сказал Жерар, пропуская посетителя в прихожую. — Если не ошибаюсь, сеньор Хуарес?

— Да, я Хуарес… Добрый вечер, простите за беспокойство.

— Какое там беспокойство. Проходите сюда, сеньор Хуарес, располагайтесь как дома. Одну минутку…

Усадив гостя, Жерар принес бутылку вина, стаканы и сел рядом.

— У нас во Франции не принято вести серьезные разговоры всухомятку, — сказал он. — Ваше здоровье!

Гость поблагодарил и отпил вина, вытерев рукой коротко подстриженные седеющие усы.

— Хесус передал мне свой разговор с вами, — сказал он, кашлянув. — Поэтому я и пришел, чтобы окончательно это выяснить, сеньор…

— Бюиссонье.

— Да, простите, Бюиссонье, — неожиданно правильно повторил Хуарес. — Вы сами понимаете, нечего и говорить о том, как я благодарен за Башу готовность помочь… Но прежде чем впутать вас в это дело, я должен сказать вам о риске, которому вы подвергаетесь.

— Никакому риску я не подвергаюсь, сеньор Хуарес. Дон Хесус совершенно правильно заметил, что мой паспорт служит мне — и вам — лучшей гарантией от полицейского любопытства.

— Конечно, — кивнул Хуарес, — посадить вас не могут. Но в случае чего вас могут выслать из страны, теперь с такими вещами не церемонятся.

— Ну что ж, вышлют так вышлют, — пожал плечами Жерар, подливая в стаканы. — Но будем надеяться, что этого не случится.

— Будем надеяться. Здоровье вашей сеньоры!

— Благодарю. Курите, сеньор Хуарес. К сожалению, не могу вас угостить: у меня трубка.

— Спасибо, у меня есть…

Дон Луис достал из нагрудного кармана пачку «Аванти».

— Не помешает? — улыбнулся он, показывая Жерару тонкую черную сигару, похожую на сухой корешок. — Запах у них, знаете ли…

— Знаю, сам когда-то курил. Крошил и курил в трубке, ничего страшного.

— Да, если привыкнуть, то ничего. Так вот, сеньор Бюиссонье…

— Прошу прощенья, — перебил его Жерар. — Вы что, говорите по-французски?

— Нет, не говорю, но когда-то объяснялся, — улыбнулся дон Луис. — Я прожил у вас около года… В концлагере под Тарбом.

— Понятно. Я вас перебил, вы что-то хотели сказать…

— Ну, я хотел договориться о наших, так сказать, «деловых отношениях». Прежде всего — надеюсь, это вас не обидит — нельзя ли сделать так, чтоб для вашей сеньоры я был просто нанятым садовником, ну или там сторожем?

— Да, так будет лучше, — кивнул Жерар.

— По-моему, да. Я, понятно, буду делать все, что потребуется, иначе это может выглядеть подозрительно. Денег никаких мне не нужно, кое-чем помогут друзья, да и вообще я привык обходиться немногим.

— Ну, знаете, это уже не по-деловому, — возразил Жерар, выколачивая трубку о край пепельницы. — Вы могли бы просто жить на кинте в качестве моего гостя, но если вы предпочитаете работать, — а я согласен, что это будет выглядеть более естественно, — то уж давайте договоримся так. Вы у меня работаете, я вам предоставляю жилье, стол и обычное жалованье садовника. Согласны?

— Придется согласиться, что ж с вами делать. Понятно, это меня устраивает больше, но… Вы говорили Хесусу, что не собираетесь никого нанимать, поэтому я и не хотел быть в тягость.

— Да нет, я по другим причинам не собирался этого делать. Когда вы хотели бы перебраться на кинту?

— Ну, это уж зависит от вас, патрон.

— Мы вообще договорились с владельцем на первое сентября, он должен там кое-что привести в порядок. Если можете подождать пару недель, переедем вместе. А если предпочитаете раньше, то я вас туда якобы пришлю для помощи, он будет только доволен…

Дон Луис задумчиво пожевал свою черную сигарку.

— Пожалуй… Так будет разумнее. Чем раньше, тем лучше. Владелец не слишком любопытен?

— А черт его знает, я встречался-то с ним всего два раза. В любом случае его там не будет… А на эти дни придумайте, что говорить, если станет расспрашивать. В общем, я с ним договорюсь, вы позвоните мне завтра к вечеру. Или зайдите, если будете поблизости.

— Я позвоню.

— Прекрасно. А сейчас давайте прикончим бутылку. — Жерару уже начинал нравиться этот спокойный, немногословный человек. — Если чилийское вино вам по вкусу.

— Да у меня, знаете, вкус не слишком избалован, — усмехнулся Хуарес. — А вообще чилийские вина хороши. Давно вы здесь?

— В Америке? Два года.

— А-а, новичок. Как говорится — «зеленый гринго», не в обиду вам будь сказано. — У глаз дона Луиса собрались морщинки. — А хорошо говорите по-кастильски. Долго учили?

— Вообще не учил. Так, просто на слух.

— Значит, у вас способности. Я тут знаю людей — по двадцать лет живут, а говорят хуже.

Его глаза встретились со взглядом Жерара, задержались на пару секунд и скользнули в сторону.

— Ваша работа? — спросил он, кивнув на висящую на стене акварель.

— Нет, я пишу маслом…

— Так, так… Кстати, сеньор Бюиссонье, вам даже неинтересно, что такого натворил человек, которого вы будете прятать?

Жерар, занятый чисткой мундштука трубки, поднял голову и удивленно глянул на Хуареса:

— Мне никогда не задавали таких вопросов самому, когда прятали во время войны, и я тоже не собираюсь их задавать… Это не мое дело, что вы там натворили. За вас просил дон Хесус — этого достаточно… А то, что вы не фашист, вытекает из вашего прошлого — Интербригада, тарбский лагерь и так далее. Я не профессиональный конспиратор, сеньор Хуарес, но и не такой дурак, чтобы не уметь вести себя в известных случаях.

— Да вы не обижайтесь, — добродушно сказал дон Луис. — А теперь кроме шуток, сеньор Бюиссонье. Ценю вашу скромность и все такое, но чтобы было спокойнее, я вам скажу вот что. Полиция меня не разыскивает, она даже не знает, что я в столице. Если узнает, то Огненная Земля мне обеспечена, и надолго. А мне нужно побыть здесь несколько ближайших месяцев… чтобы устроить кое-какие дела.

— Очень рад, если смогу оказаться полезен. Меня только удивляет одно…

— Да?

— Только не истолкуйте мой вопрос превратно. Неужели так трудно спрятаться в Байресе, что вы вынуждены прибегать к помощи незнакомого человека? Черт побери, я всегда считал, что в этом Вавилоне можно затеряться буквально как иголка в сене и ни один дьявол тебя не сыщет… Четырехмиллионный город — и никакой регистрации по месту жительства, никаких адресных столов…

Дон Луис улыбнулся:

— Просто вы не знаете, что такое наша федеральная полиция, сеньор Бюиссонье. Специалисты считают ее одной из лучших в мире. Да иначе и быть не может — к нам год за годом съезжалось жулье со всей Европы, — да мы бы здесь пропали без умелой полиции! Ну а вот мне приходится от нее прятаться. Нет, это не так просто, как вам кажется. Ясно, — он пожал плечами, — у меня есть друзья в городе. Но они все живут как под стеклышком, сами понимаете… Остановись я у любого из них, и завтра же это станет известно на улице Морено[20]. Мы большие друзья с братом дона Хесуса, вот он и сказал мне о вас… Это вы помогли тогда устроить девочку в санаторий?

— Я достал ему небольшое пособие… через фонд Эвы Перон.

— Ну, словом, он мне о вас наговорил много хорошего… Иначе я бы, понятно, поискал другой выход. Нет, в Буэнос-Айресе не так легко спрятаться…

Они сидели друг против друга, разделенные низким столиком, на котором стояло вино, пепельница и жестянка с табаком. Жерар обратил внимание на руки своего нового знакомца — небольшие, как обычно у аргентинцев, и сильно загорелые, они как-то особенно спокойно лежали на подлокотниках кресла, почти не шевелясь и лишь изредка подчеркивая ту или иную фразу сдержанными движениями пальцев. «Первый аргентинец, который скупится на жесты, — подумал Жерар. — Очевидно, привычка к профессиональной скрытности. Интересно, чем он вообще занимается, кроме заговоров…»

— Вам уже приходилось когда-нибудь быть садовником? — спросил он. — Не подумайте только, что я боюсь за свой сад…

— Я бы на вашем месте определенно боялся, но могу вас успокоить. Мне приходилось быть и садовником.

Жерар улыбнулся и покачал головой.

— А ведь любопытно, черт возьми! Я, пожалуй, впервые сижу вот так с настоящим, живым конспиратором-профессионалом. Во время войны конспирироваться приходилось нам всем, но то была любительская работа и к тому же временная. А у вас…

— А что у меня? — смешливо прищурился дои Луис. — Я ведь, каррамба, тоже надеюсь, что это у меня временное занятие, ха-ха-ха!

Жерар тоже рассмеялся. Взяв бутылку, он посмотрел ее на свет и разлил вино по стаканам.

— Выпьем за то, чтобы ваша надежда сбылась как можно скорее, сеньор Хуарес.

— Хороший тост, сеньор Бюиссонье, спасибо. — Дон Луис выпил и разгладил усы. — Правда, мы занимаемся нашим делом в лучших условиях, нежели приходилось вам во время нацистской оккупации. Вы были в Сопротивлении?

— Да, не очень долго.

— Так вот, нам, конечно, легче. И потом у нас… — Правая рука дона Луиса, вернувшаяся на подлокотник, чуть приподнялась и шевельнула пальцами, словно что-то нащупывая. — У нас несколько иные задачи и иные методы. Кстати, вы не думайте, что те дела, ради которых я приехал в столицу, так уж романтичны. Обычная профсоюзная политика, которую приходится прятать в подполье только в таких странах, как сегодняшняя Аргентина. Так что вашей кинте не грозит опасность превратиться в тайный склад оружия… И даже явок там не будет.

— Даже явок? — в тон собеседнику переспросил Жерар. — Ну, тогда я могу спать спокойно.

— Да, вполне, сеньор Бюиссонье, вполне спокойно можете спать. Одним словом, — сказал дон Луис, легонько хлопнув ладонью по подлокотнику, — вы оказываете мне помощь из сочувствия к подпольщику, так как знаете по себе, что это означает. Верно? Ну а если вдобавок к этому вы узнаете, что я еще и коммунист, — не передумаете?

— Да нет, почему же. Мне в маки приходилось встречаться с коммунистами, среди них были неплохие парни, Правда, мы часто спорили, но, в общем, уживались…

— Ну, с вами мы постараемся не спорить, — улыбнулся дон Луис. — Я не был уверен, стоит ли об этом говорить, но, пожалуй, так лучше. А? Нет, я ведь знаю, как некоторые люди относятся к коммунистам… С моей стороны было бы просто свинством скрыть от вас такую вещь.

Жерар пожал плечами. Открыв жестянку, он взял щепоть табака и рассеянно понюхал его.

— Могли и не говорить, но раз уж сказали — спасибо за доверие… Нет, я ничего не имею против коммунистов… Кроме, пожалуй, их нетерпимости к чужому мнению. С этим мне всегда было труднее всего мириться. Да я и не мирился…

— Значит, в отношении нетерпимости вы и сами были нетерпимы? — добродушно подмигнул дон Луис. — Вот видите, наверно, и они смотрели так же.

— И потом их отношение к искусству, — задумчиво продолжал Жерар, не расслышав последних слов собеседника. — Вы понимаете, больше всего мне приходилось спорить с ними именно об этом…

— Ну, мы с вами не будем, — повторил дон Луис. Откинувшись в своем кресле, он достал старомодные карманные часы и щелкнул крышкой. — Тут уж я просто побоялся бы, дон Херардо… спорить на такую тему, да еще со специалистом…

Щурясь, он махнул рукой и поднялся со стариковской неторопливостью. Встал и Жерар.

— Ну что ж, рад был познакомиться. Весьма вам признателен… Так я позвоню завтра? Дайте мне тогда ваш номерок…

— Сорок два, двадцать восемь, шестнадцать.

Дон Луис вытащил из кармана пухлую записную книжку и огрызок карандаша и стал записывать. В прихожей послышался шум открываемого замка, Жерар заметил, что карандаш на секунду замер и затем так же аккуратно продолжал выводить цифры.

— Моя сеньора.

— А-а… Восемь… шестнадцать. Ну вот. Когда прикажете позвонить?

— В любой час после восьми, дон Луис.

В комнату, поправляя примятые шляпкой волосы, вошла Беба.

— Добрый вечер, — сказала она, бросив слегка удивленный взгляд на незнакомого человека в рабочей одежде.

— Добрый вечер, сеньора, — поклонился тот.

— Шери, познакомься с сеньором Хуаресом, нашим садовником, — быстро сказал Жерар.

Тонкие брови Бебы выгнулись еще выше, но она ничего не сказала и подала садовнику руку:

— Очень приятно, сеньор Хуарес.

— Честь для меня, сеньора. Простите, я должен идти. Покойной ночи, сеньора, покойной ночи, сеньор Бюиссонье. Завтра около девяти я вам позвоню.

— Покойной ночи, сеньор Хуарес.

Дон Луис неуклюже поклонился и вышел.

Беба, стягивая с руки перчатку, удивленно смотрела на Жерара.

— Мет, я ничего не понимаю! — сказала она наконец. — Это серьезно?

— Вполне, — тот пожал плечами, — вполне серьезно. А что такого?

— Как что такого? Он еще спрашивает. Зачем тебе понадобился садовник?

— Вот понадобился. А что такого? Я решил заняться садоводством! Создам образцовый сад, может быть, выведу что-нибудь новенькое… — Не глядя на Бебу, он повертел в воздухе пальцами. — И для этого мне понадобится помощь знающего человека. А пока он поедет на кинту и подготовит все к нашему переезду. Все очень просто.

— Санта Мария, — вздохнула Беба, — через неделю тебе понадобится еще и ливрейный шофер. Может, выпишем из Англии мажордома, как ты думаешь? У тебя просто начинается мания величия, мой Херардо. Ты варил кофе?

— Нет, не варил. Ну его к черту, этот твой новый кофейник, не умею я с ним обращаться… В нем что-то щелкает.

— Эх ты, а еще собираешься заниматься садоводством, — с уничтожающим выражением и чисто женской логикой заявила Беба.

Утренняя ссора была забыта, сердиться дольше нескольких часов Беба не умела.

— Слушай, какое впечатление произвел на тебя этот Хуарес?

— Садовник? Я его не особенно рассмотрела, а вообще, кажется, ничего…

Беба подошла к стеллажу, взяла с тарелки банан и начала снимать с него ленточки кожуры.

— У него, наверно, была трудная жизнь, знаешь?

— Почему ты думаешь? — спросил Жерар.

— Потому. Интересные у него глаза… — Беба очистила банан, откусила верхушку и продолжала с набитым ртом: — Я таких глаз еще не видела, м-м-м… Они какие-то такие, знаешь… настороженные, будто он все время к чему-то прислушивается… или ждет чего-то. Ты не заметил?

— Не знаю. Да, пожалуй… Фильм был хороший?

— А я не была в кино, — мотнула головой Беба, доедая банан. — Я встретила Аделиту Гусман, ту, что ездила в турне вместе с Линдой, и мы с ней пошли в «Марокко» и просидели целый вечер. Представь себе, Линда так и не вернулась: ей предложили какой-то фантастический контракт в Рио, и она укатила туда. Уверяет, что писала мне несколько раз, а потом бросила, потому что не было ответа. Ясно, она писала на тот адрес!..

Они переселились в «Бельявисту» только в начале октября, — весна в этом году была поздняя, дожди шли весь сентябрь, и лишь в последних его числах установилась сухая, теплая погода. Большой запущенный сад кинты к этому времени был уже приведен в относительный порядок стараниями дона Луиса, который, к удивлению Жерара, и в самом деле оказался умелым садовником. В линялом комбинезоне и продавленной соломенной шляпе, с черными от земли руками, дон Луис долго водил Жерара по усадьбе, называя его «патрон» и отнюдь не высказывая желания вернуться к откровенному разговору. Жерару втайне этого хотелось, но навязываться он не стал и вернулся в дом немного обиженным.

Кинта сейчас нравилась ему даже больше, чем при первом беглом осмотре. Небольшое ветхое строение в староиспанском «колониальном» стиле, с узорными решетками на окнах и неровными каменными полами, обещало прохладу в самую сильную жару и было, пожалуй, идеальным местом для работы. Небольшая терраса в стиле севильского патио, выложенная бело-синими изразцами, с крошечным фонтанчиком в стене и двумя большими — в пол человеческого роста — майоликовыми тинахами[21] у входа, могла служить отличным ателье, если затянуть ее белым парусиновым тентом. Комнаты были для этого немного темноваты из-за узких окон и густо разросшихся вокруг дома кустов бирючины. Мебель, кроме неплохого рояля в гостиной, была дешевая, в большинстве своем старая, источенная термитами, но после функциональных кресел в квартире Аллана Жерару было даже приятно посидеть на допотопном скрипучем сооружении с прямой спинкой, напоминающем ему детство и гостиную бабушкиного дома в Одьерне. Удачным оказалось и место: всего в трех километрах от оживленного шоссе Буэнос-Айрес — Лухан, «Бельявиста» казалась затерянной в глубине пампы. Других усадеб поблизости не было, по частной дороге, идущей от шоссе к воротам кинты, никто не ездил; если и мог долететь с ветром какой-нибудь звук, то все равно его заглушал никогда не умолкающий шум громадных эвкалиптов, окружавших стеной всю «Бельявисту». Этот шум, подобно гулу моря, не только не нарушал тишину, но, казалось, еще больше подчеркивал ее, делал ее еще более ощутимой. Да, на кинте можно было бы отлично работать. Можно было бы…

Уже на третий день Жерар понял, что должен вернуться в город. В его теперешнем состоянии, подобном состоянию человека, который мучительно пытается вспомнить выскочившую из головы важную мысль, нечего было и думать о том, что безмятежная жизнь на лоне природы вернет ему покой и уверенность в своих силах.

— Знаешь, шери, — сказал он в этот же вечер за ужином, — я вынужден тебя покинуть на какое-то время. Чувствую, что мне пока рано уезжать из города.

Беба положила вилку, несколько секунд посидела молча, словно обдумывая услышанное, потом долила из сифона свой стакан с вином и, не глядя на Жерара, пожала плечами.

— Тебе виднее, Херардо, — сказала она спокойно.

От этого тона у Жерара сразу пропал аппетит. Он отодвинул тарелку, покрутил ее на скатерти, переставил с места на место перечницу и солонку.

— Ты просто не хочешь меня понять, Элен…

— А что я должна понимать? Что тебе со мной скучно? Я уже это давно поняла. Что еще?

— Не нужно, Элен, — устало сказал он. — Не хватает только, чтобы ты начала подозревать меня в изменах…

— Я не говорила тебе этого.

— Мне сейчас и без того трудно, шери, — негромко продолжал Жерар, разминая кусочек хлебного мякиша своими длинными худыми пальцами. — Я совершенно перестал понимать что бы то ни было в живописи… Вообще, пожалуй, в искусстве. Если я сейчас в этом не разберусь до конца — я конченый человек, можешь ты это понять? А здесь… Здесь я мог бы спокойно писать, об этом я и мечтал, но теперь мне нужно сначала найти, что писать… А здесь я этого не найду. Мне нужно что-то другое сейчас, может быть, просто потолкаться побольше среди людей, не знаю…

На следующее утро они поехали в город. Беба сделала кое-какие покупки, в том числе великолепного десятимесячного дога мышастого цвета, по кличке Макбет. Садовник иногда уезжал в город, и оставаться двум женщинам одним в пустой усадьбе было страшновато; правда, Жерар с сомнением отнесся к сторожевым качествам громадного щенка, но Макбет так понравился Бебе с первого взгляда, что она и слышать не хотела ни о каких немецких овчарках. Они пообедали в маленькой закусочной на площади Примера Хунта. Макбет был оставлен в машине и очень волновался, показывая то в одном, то в другом окне свою громадную голову с настороженными обрезками ушей и по-человечески озабоченными глазами.

— Ну, я поеду, — вздохнула Беба, допив кофе. — Ты хоть звонить-то собираешься?

— Конечно, шери. Я буду не только звонить, но и приезжать в гости, — пошутил Жерар, прикрыв рукой ее пальцы. — А то вдруг возьму и через неделю-другую приеду совсем… Кто знает?

Вернувшись в опостылевшую квартиру Аллана, он походил по тихим комнатам, окинул враждебным взглядом сваленные в ателье холсты и завалился с трубкой на диван.

Вечером он снова отправился бродить по окраинам, что в последнее время привлекало его все больше и больше, хотя никаких конкретных целей он в этих прогулках перед собою не ставил. Просто ему нужно было находиться среди людей, и с некоторого времени ему стало интереснее быть в толпе именно здесь, на заводских окраинах столицы, чем в ее центральных кварталах — вылощенных и почти лишенных национального колорита.

Протискавшись к выходу из душного, битком набитого троллейбуса, Жерар выбрался наружу. В конце улицы, над плоскими крышами, над паутинным сплетением проводов и решетчатыми каркасами рекламных сооружений, гасло небо странного зеленовато-медного цвета. Посверкивая голубыми искрами, ушел троллейбус, разошлись вышедшие вместе с Жераром пассажиры, и он остался один на незнакомой улице незнакомого города, под дрожащими звездами весеннего вечера.

Он прошел квартал, другой, третий. Вокруг было безлюдно — в этот час мужья возвращались с работы, и женщинам некогда было болтать на улице с соседками или бегать по лавкам. Из раскрытых дверей доносились запахи стряпни — пахло горелым маслом, жареным мясом или рыбой, горьковатым дымком древесного угля; в этих кварталах многие готовили по старинке — на жаровне с углями.

Два мира, два совершенно разных города: этот — и тот, другой, расчерченный зеркальными авеню, мертвенно озаренный пляшущими вспышками неона, отравленный грохотом джаза и алкоголем. Впрочем, это ведь всюду и везде; ту же картину он видел и во Франции, там тоже существует не менее резкое разделение двух миров. И если этот факт реально существует, если им определяется большинство явлений в окружающей тебя жизни, то может ли проходить мимо него искусство — искусство, призванное отражать жизнь? И какую вообще жизнь призвано отражать искусство — жизнь чего? Жизнь природы? Жизнь человека? Или жизнь определенных идей, стоящих выше человека и руководящих его поступками? «Отъезд из Вокулёра» ты писал во время оккупации, и для тебя это была не пастушка Жаннет из Домреми, относительно которой до сих пор идут споры, была ли ее фамилия д’Арк, д’Акс или просто д’Э; это было воплощение идеи патриотизма, идеи борющейся Франции. Это было то, что позже стали называть «ангажированным» искусством. В те годы искусство и не могло быть другим. А сегодня?

Находившись до усталости и выйдя на более широкую торговую улицу, Жерар вошел в первую попавшуюся пивную. Обстановка была привычной — сизые пласты табачного дыма, опилки и шелуха арахиса на полу, засиженные мухами рекламы над стойкой, рядом с цветными портретами Гарделя и Легисамона. Подошедший мосо повозил по столику грязной тряпкой и вопросительно взглянул на посетителя. «Кофе-экспресс и двойную чизотти», — сказал Жерар, осматриваясь вокруг. Посетителей было много, большинство в рабочей одежде. Очевидно, зашедшие сюда по дороге домой — промочить глотку перед ужином, — они молча потягивали свое пиво, машинальными жестами бросая под усы зернышки арахиса. Усталость не располагает к болтовне, и лишь немногие изредка обменивались отрывистыми фразами; правда, в одном углу компания молодежи шумно обсуждала результаты воскресного матча на стадионе «Рэйсинг».

Мосо принес рюмку и маленькую, такой же вместимости, чашечку черного кофе. Жерар медленно, не отрываясь, вытянул до дна отвратительную на вкус виноградную водку, перевел дыхание и запил глотком кофе. Да, вот она — жизнь этих людей, составляющих большинство населения страны. Каторжная работа изо дня в день, пивная по вечерам и футбол по воскресеньям. Так живет большинство в этом благословенном мире с бесшумными «кадиллаками» и скоростными лифтами. Так кому же нужно сейчас твое искусство — такое, как ты его до сих пор понимал? Ни тем, ни этим… Те уже пресыщены, тем нужен эпатаж, а этим — этим если и нужно какое-то искусство вообще, то это должно быть совершенно принципиально иное искусство…

Жерару вспомнились вдруг давние споры на эту тему — еще там, дома, во время войны. Он тогда считал — и рьяно доказывал, — что искусство не должно, не имеет права ограничивать себя узко понимаемыми социальными, утилитарными задачами, что его цели — цели искусства вообще — шире, свободнее, выше любых соображений сегодняшнего момента. Но странная ирония судьбы: лучшую свою вещь, «Отъезд», он написал именно тогда, когда чувствовал себя — да и был на самом деле! — полностью «ангажированным», когда никакой свободы не было и в помине. Разве не узкой, не утилитарной была тогда задача, стоявшая перед всеми французами, — задача раздолбать бошей? И разве не она подсказала ему тогда тему — напомнить Франции о ее славе?

— У вас хорошая машина, — кивнула Беатрис, похлопав по сиденью. — Хотя мне больше нравятся европейские…

— Почему именно европейские? — рассеянно спросил Жерар.

— Понимаете… в американских иногда чувствуется что-то… немного нуворишское, вы не замечали? Слишком уж роскошно они выглядят — слишком длинный кузов, слишком много никеля, даже, если хотите, слишком много всяких удобств… А всякое «слишком» — это уже плохо. Знаете, если бы даже у меня было много денег, я никогда не стала бы одеваться ни слишком нарядно, ни слишком модно. Это дурной тон. Вы согласны?

— Вполне. И какие же европейские машины вам нравятся?

— Ой, я влюблена в английские… Недавно в одном журнале я видела такой «деймлер»! Просто не верится, что есть счастливцы, ездящие в такой машине. Вы понимаете, Джерри, такая выдержанность, такая предельная, строгая элегантность в каждой линии…

— Э, да вы прямо поэтесса…

Беатрис пожала плечиками:

— Просто я люблю все красивое. И цветы, и красивые автомобили, и… Ну, словом все.

— Красивых людей тоже? — покосился на нее Жерар.

— Нет, что вы! Я их боюсь.

— Красивых людей?

— Угу. Красивых мужчин, хочу я сказать.

— Да, это народ опасный…

— Нет, я не в том смысле. Просто они противные. Джерри, почему так получается, что человек всегда становится рабом своей красоты? Почти всегда, во всяком случае. И мужчины, и женщины…

— Вы тоже?

— Что?

— Вы тоже порабощены своей красотой?

— А у меня ее просто нет, — засмеялась Беатрис.

— Без жеманства, Трисс. Вам это не идет, вы для этого слишком умны.

— А я не жеманничаю, что вы! Просто я не считаю себя красивой. Мне иногда говорили, что я хорошенькая, но это же совсем другое. У меня раскосые глаза… немножко. И Мак-Миллан даже издевается надо мной, называет «joung japanese lady»[43]. Джерри!

— Да, я слушаю.

— Вы не ответили на мой вопрос: почему человек слишком легко становится рабом своей внешности? И почему вообще человек так устроен, что достаточно одной песчинки, чтобы сбить его с пути?

— Хотите откровенный ответ?

— Разумеется…

— Я вообще невысокого мнения о людях, Трисс.

Беатрис посмотрела на него и промолчала.

— Ну, удовлетворил вас мой ответ?

— Я не верю, что вы можете так думать.

— Да?

— Да, не верю. Вы взрослый и умный — слишком взрослый и слишком умный, чтобы так думать…

— Черт возьми, долг платежом красен… Я назвал вас умной не для того, чтобы получить обратный комплимент, — усмехнулся Жерар.

— А это не комплимент, поверьте… Со мной тоже недавно было такое, что я потеряла любовь к людям и чуть не сошла с ума. У меня было такое состояние, что я готова была покончить с собой. А потом я поняла, что это неправильно… и кроме плохих есть очень много хороших людей.

— И на этом успокоились?

— Да, — вызывающе сказала Беатрис. — То есть не то что успокоилась, а просто поняла свою глупость. Конечно, вокруг нас делается много всякой гадости, но если есть хорошие люди, то они смогут все это переменить.

— Ох, Трисс, блажен, кто верует…

— А я вообще не смогла бы жить без веры!

— Ладно, ладно, — добродушно усмехнулся Жерар, — я не собираюсь вливать яд в вашу душу.

— О, у меня есть сильное противоядие…

— Догадываюсь какое, — кивнул Жерар. — Поэтому-то я и не хочу говорить с вами на эту тему. И вообще это тема скучная… Разве нет? В вашем нежном возрасте только герои Достоевского любят рассуждать о подобных вещах… Этот мальчик, помните, как его…

— Я Достоевского не читала.

— Да? Положим, вам еще рано…

— Не в этом дело. Я спрашивала разрешения у падре, и он не позволил. Не могла же я читать еретического писателя без разрешения своего духовника!

— А, понятно. Словом, давайте поговорим о чем-нибудь более интересном.

— Вы считаете меня глупой, — обиделась Беатрис. — Пожалуйста, как вам угодно.

— Я не считаю вас глупой. Я считаю вас молодой. Хотите, отгадаю желание, которое появилось у вас в тот момент, когда мы выехали из «Бельявисты»?

— Пожалуйста. Все равно не отгадаете.

— На пари? Вам хочется сесть за руль.

— За руль? — Беатрис сделала равнодушный вид и пожала плечами. — Вот еще… С чего вы взяли, что я вообще умею водить машину?

— Вы вчера всю дорогу клянчили у меня пустить вас к рулю. Ну, как, рискнем?

— Я очень осторожна за рулем, — вкрадчиво сказала Беатрис, — я часто беру у папы машину, когда она свободна, так что у меня есть практика. Честное слово! И потом в Кордове я несколько раз ездила из пансиона за молоком, на таком полугрузовичке… Шофер иногда напивался, и тогда я ездила. А в горах это трудно, знаете…

— Ладно, Трисс, сейчас выедем на ответвление, покажете мне свое искусство.

Миновав заправочную станцию «Эссо» на развилке дорог, Жерар свернул на менее оживленную и, остановив машину на обочине, поменялся местами со своей спутницей. Пока он объяснял ей некоторые особенности «манхэттэна», Беатрис нетерпеливо кивала и поддакивала, потом закусила губы и с заблестевшими глазами взялась за руль, тронула рычаг скоростей.

— Ну, давайте, — сказал Жерар, закуривая. — Сначала медленно, пока не освоитесь. Смелее, смелее, только плавно, — ободряюще кивнул он, видя, что она, включив передачу, не решается отпустить педаль сцепления. — Вот, правильно…

— Ну как? — спросил он через несколько минут, когда Беатрис осмелела и начала увеличивать скорость.

— Хорошо… — отозвалась та, не сводя глаз с бегущего навстречу бетона. — Еще бы… такая сильная машина! Можно прибавить газ, Джерри?

— Только не увлекайтесь.

— Нет… Я совсем чуть-чуть, — кивнула Беатрис, мотор взвыл, и Жерара вдавило в спинку сиденья.

— Трисс, не увлекаться! Вы пока еще не Фанжио и не Стирлинг Мосс.

— Кто это вас учил произносить «Фанжио»? — засмеялась Беатрис. — Фанхио! Хуан Мануэль Фанхио. Давно вы здесь, Джерри?

— В Аргентине? Я приехал в пятидесятом.

— О-о… Я думала, гораздо раньше, вы очень хорошо говорите по-испански… Вы много путешествовали?

— Не очень. Францию знаю хорошо, а вообще я почти нигде не бывал.

— Странно… Имея ваши возможности, я бы изъездила весь мир. Неужели не тянет?

Жерар молча пожал плечами.

Беатрис покосилась на него украдкой, ее прикованный к дороге взгляд сделался задумчивым. Несколько минут они молчали.

— Правее, Трисс, грузовик навстречу, — предупредил Жерар.

Я вижу. Скажите, Джерри… Я читала, что богатство обычно приводит к разочарованию — вернее, к пресыщению жизнью. Это правда?

Жерар взглянул на нее и опустил голову, внимательно разглядывая свои руки.

— Пожалуй, — отозвался он нехотя.

Беатрис просигналила коротко и требовательно и двумя крутыми виражами — так, что Жерара бросило сперва направо, потом налево, — мастерски обошла тяжелую автоцистерну.

— Мне так и казалось, — кивнула она, бросив взгляд на спидометр. — Но только это странно, Джерри… Конечно, я понимаю, у богатого человека нет ни одного сильного желания, потому что практически все ему доступно… А бедный находит радость даже в тех вещах, которые для богатого не представляют никакого интереса. Например, я сужу по себе, Джерри, — мне нужна новая сумочка, и я откладываю деньги. Мне сейчас не хватает сорока песо, которые я смогу взять из получки. Понимаете — когда я иногда вспомню, что после первого пойду выбирать себе эту сумочку, мне приятно. Наверное, покупая ее, я испытаю больше радости, чем испытали вы, купив эту машину… Вам не смешно?

Задав этот вопрос неожиданно вызывающим тоном, она покосилась на Жерара.

— Если смешно, лучше скажите сразу — я вовсе не желаю показаться вам какой-то…

Что вы, Трисс, я и не думаю смеяться…

— Но, с другой стороны, — продолжала она, — я ведь прекрасно понимаю, в этом есть что-то унизительное — радоваться такой мелочи. И мне трудно поверить, что богатый человек не может ставить перед собой по-настоящему интересные цели… и стараться их достичь. Есть столько возможностей… учиться, путешествовать, заниматься любимым делом…

— Трисс, отпустите акселератор.

— Разве это скорость — семьдесят пять? Я на своей развалине делаю восемьдесят, если за городом… Конечно, богатство не всегда приятно… У меня есть одна подруга очень богатая, ее отец разбогател на всяких некрасивых операциях — это все знают. Но когда богатство такое, как ваше, — заслуженное талантом… Я иногда думаю, какое счастье быть человеком искусства, признанным мастером, — можно совершенно честным способом создать себе такие условия жизни, какие ты хочешь… Не дочтите меня за материалистку, но я считаю, что бедность — очень неприятная вещь… И если есть возможность сочетать…

Не договорив фразу, она испуганно ахнула и, рывком затормозив машину, распахнула дверцу и выскочила наружу.

— Гоните ее, ради всего святого! — закричала она в панике.

— Да кого гнать? — недоуменно воскликнул ничего не успевший сообразить Жерар.

— Господи, пчелу! Пчелу — видите, вон сидит на самом руле! Она только что влетела в окно… Гоните ее пожалуйста, только не убейте… Осторожнее, Джерри, — она вас ужалит!

Жерар, посмеиваясь, выгнал страшное насекомое. Беатрис снова уселась за руль.

— Должен сделать вам три замечания, — строго сказал Жерар. — Во-первых, никто так не тормозит, я чуть не вышиб головой стекло. Во-вторых, вы остановились на самой середине шоссе и, в-третьих, выскочили, даже не оглянувшись назад. А если бы следом шла другая машина, да еще с плохими тормозами?

— Я очень испугалась, Джерри, — виновато вздохнула Беатрис. — Я так испугалась — у меня до сих пор дрожат колени…

— Тогда подождите стартовать, — сказал Жерар, удерживая руку Беатрис, уже лежащую на рычаге скоростей, и сквозь тонкую кожу перчатки чувствуя теплоту ее пальцев. — Сначала успокойтесь, люди с дрожащими коленями не водят автомобилей — Беатрис обернулась к нему со смущенной улыбкой.

— Я лучше поеду… — шепнула она, сделав нерешительную попытку освободить пальцы. Глаза их встретились, и Беатрис замерла с полуоткрытыми губами, потому что на какой-то миг — секунда? минута? — вся вселенная вдруг ограничилась ощущением тяжелой мужской руки на ее вздрагивающих пальцах. Потом он быстро убрал руку, колдовство окончилось, Беатрис отвела глаза и, прикусив губы, плавно передвинула щелкнувший рычаг.

С минуту она молчала, поглядывая то на дорогу, то на быстро ползущую вверх стрелку спидометра, потом — словно что-то отгоняя — встряхнула головой и торопливо заговорила:

— Скажите, ваше… Ну, вот такое ваше отношение к жизни и к людям — оно не связано с разочарованием в чем-нибудь? Например, в любви?

— Нет, нисколько, — Жерар поглядел на свою собеседницу с некоторым удивлением.

— Вы извините за такой вопрос, мне просто хочется вас понять… В комнате вашей жены, где я спала, я видела ее портрет… Она такая красавица… Можно обогнать этого, Джерри?

— Обгоняйте, только осторожно…

— Угу…

Повинуясь движению ее ноги, машина с воем ринулась вперед и через минуту оставила позади идущий на большой скорости низкий, приземистый «бьюик родмастер»; водитель того только успел погрозить Жерару кулаком.

— Люблю обгонять, — довольным тоном сказала Беатрис. — К сожалению, на нашем «форде» это редко удается.

— Что вы начали говорить о моей жене?

— О вашей жене… О, я просто подумала, когда увидела фото, что с такой женщиной мужчина должен быть или очень счастливым, или очень несчастным.

— Послушайте, вы еще не можете разбираться в этих вопросах.

— Вот поэтому я и хочу начать… разбираться. И потом не думайте, восемнадцать лет это не такой уж детский возраст… У мужчин — может быть, не знаю… А девушка в восемнадцать лет понимает гораздо больше.

— Это верно, — согласился Жерар. — А вообще заметно, что вы служите Фемиде… У вас уже все повадки следователя.

Беатрис покраснела.

— Вам это неприятно, Джерри, — что я спрашиваю?

— Не в том дело… Меня удивляет ваша склонность анализировать явления… и людей. Обычно это более свойственно мужскому уму.

— О, я вовсе не ради анализа… Просто мне — когда я встречаю что-нибудь непонятное — всегда хочется разобраться и понять. Это плохо?

— Иногда это бывает опасно. Над некоторыми вещами в жизни лучше вообще не задумываться.

— Но, Джерри, как тогда жить? — удивленно покосилась на него Беатрис. — Говорят, самое страшное — это то, чего не понимаешь. Поэтому я хотела бы понять в жизни как можно больше.

— Не пытайтесь понять жизнь, Трисс. Тем более в восемнадцать лет… В таком возрасте можно еще жить не задумываясь. А впрочем…

— Вот именно, — подхватила Беатрис, — вы сами поняли сейчас, что сказали неправильно. Я не знаю — может, другие и могут, а я не могу жить «не задумываясь»… Я сегодня все думаю о вас, понимаете… У вас есть возможность жить так, как вы хотите, заниматься искусством, вы счастливы в семейной жизни, а между тем…

— Что «между тем»?

Беатрис помолчала. На секунду оторвав левую руку от руля, она заправила в прическу растрепанную ветром прядь волос.

— Вы знаете, Джерри… когда я увидела вас вчера в первый раз… там, в баре… мне почему-то сразу подумалось, что вот сидит очень несчастный человек. Вас не обижает откровенность? Мы ведь договорились быть друзьями.

— Какие тут могут быть обиды. Итак, я показался вам несчастным человеком?

— Ну, что-то в этом роде… — Беатрис опять бросила на него быстрый, внимательный взгляд. — И сегодня я еще больше убедилась… Знаете, Джерри, я считаю, что жить на земле становится с каждым годом все хуже и хуже, — вы можете надо мной смеяться, но я это чувствую, как животные чувствуют приближающееся землетрясение… Поэтому мне всегда интересно — не чувствуют ли этого же и другие. Иначе чем можно объяснить, что человек, имеющий в жизни все…

Она замолчала, словно подбирая правильные слова. Машина, мерно раскачиваясь, с гулом пожирала километры белого от солнца шоссе, убегающего вдаль через выжженную и уже по-осеннему бурую травянистую равнину.

— Почему так качает, Джерри? — спросила Беатрис.

Жерар ответил непонимающим взглядом.

— А, это, — сообразил он, оторвавшись от своих мыслей. — Не знаю, амортизаторы слабоваты.

— Качает, как в лодке. Джерри, у вас есть дети?

— Нет.

— А где сейчас ваша жена — в Европе? Она тоже француженка?

— Нет, аргентинка, сейчас она в Бразилии… Поехала навестить подругу.

— Ага… А сколько ей лет, Джерри? Этот снимок, что в ее комнате, — он сделан давно?

— Недавно. Она старше вас на два года.

— Вы очень ее любите?

— Конечно!

— Я хочу сказать… любите именно как друга, не правда ли? — продолжала допытываться Беатрис.

— Как друга, — терпеливо согласился Жерар.

— Потому что иногда можно любить за внешность… Тогда это не то. Это, пожалуй, и не любовь. Господи, как трудно устроена жизнь…

— Хватит вам, философ в юбочке, — усмехнулся Жерар. — Не опережайте своего возраста, это вредно во всех отношениях.

— Я никакой не философ, наоборот, я ничего не понимаю. Но я не могу жить вслепую, поймите!

— Согласен, Трисс. Жить с открытыми глазами куда интереснее. Вопрос только — что безопаснее.

Помолчав, Беатрис спросила нерешительно:

— Скажите, Джерри… вы — католик?

— Нет.

— Протестант? Хотя не похоже…

— Послушайте, чтобы вам не пришлось перечислять все вероисповедания и религии — их слишком много, — я вам скажу сразу, что я атеист, просто-напросто атеист. Вы-то, конечно, принадлежите к святой апостольской римско-католической церкви?

— Джерри, это не тема для иронии, — укоризненно взглянула на него Беатрис. — Да, я принадлежу к римской церкви. Не знаю… Мне кажется… — Она вздохнула и снова поправила разлетающиеся от ветра волосы.

— Что вам кажется? — спросил Жерар, тщетно подождав конца неоконченной фразы.

— Не знаю, — повторила она, покачав головой. — Атеистом трудно прожить, я так думаю.

— Вот как? — язвительно спросил Жерар. — Вы так думаете? А я думаю, что куда труднее верить в бога — всемилостивого и всемогущего — сегодня, во второй половине двадцатого века, после Хиросимы и нацистских бухенвальдов…

— Что это — бухенвальды?

— А это был в Германии такой лагерь, один из многих… И был еще Дахау, где медики из СС занимались вивисекцией над заключенными. Знаете, Трисс, почему вы еще остаетесь верующей? Да просто потому, что вам… — Он высунул руку в окно и сердито выколотил трубку о борт. — Потому что вам, к счастью, не пришлось побывать в Европе во время последней войны. Вы любите путешествовать — так вот, когда получите возможность, поезжайте во Францию, в департамент Верхней Вьенны, там недалеко от Лиможа есть местечко Орадур-сюр-Глан. Десятого июня сорок четвертого года немцы согнали в орадурскую церковь семьсот человек жителей городка — из них три четверти женщин и детей — и сожгли заживо. Развалины этой церкви существуют до сих пор. Когда вы там будете, Трисс, можете присесть на кучу обгорелого щебня, смешанного с человеческим пеплом, и поразмышлять о божьем милосердии… Трудно прожить атеистом! — фыркнул Жерар. — Вы, мадемуазель, поживите сначала с мое и повидайте то, что пришлось повидать мне, а потом посмотрим, что останется от вашей веры.

— Я не знаю, Джерри… — заговорила Беатрис вздрагивающим голосом. — Вы… вы говорите такие вещи… Я вообще не должна была бы вас слушать, но… бог не может принуждать людей быть хорошими, вернее, не хочет — понимаете? Человеку дана свобода выбора между добром и злом…

— Вот как! — насмешливо воскликнул Жерар. — В самом деле, какой великолепный принцип! Бросьте, Трисс! Попытка оправдать зло принципом свободного выбора — это, знаете ли, годится только для схоластических споров. При первом столкновении с обычной логикой от этого принципа ничего не остается. Принято говорить, что все мы — дети бога, не так ли? Так вот, когда вы, Трисс, выйдете замуж и нарожаете детей, воспитывайте их согласно принципу свободного выбора между добром и злом. Пусть делают что хотят, а вы будете смотреть со стороны и спокойно записывать их дурные и хорошие поступки…

— Джерри, я вас очень прошу! — почти со слезами крикнула Беатрис.

— Да?

— Джерри, не нужно! Есть вещи, о которых нельзя думать, — понимаете? Нужно или верить, или не верить, но… Как вы не понимаете? К вере нельзя подходить так, как вы подходите… Это совершенно разные вещи, Джерри, при чем тут «обычная логика»?.. Это ведь совершенно в разных планах! Мне страшно вас слушать, я понимаю, откуда в вас это разочарование… Поймите, Джерри, ведь нельзя жить с пустой душой! Человек с пустой душой может оставаться нормальным только при исключительно счастливом стечении обстоятельств… А если вдруг случится какое-нибудь несчастье, и в душе нет ничего, абсолютно ничего, что могло бы как-то утешить?.. Я теперь понимаю, почему…

— Ничего вы не понимаете! — закричал Жерар. — На кой дьявол мне теперь какие-то утешения! Что вы понимаете в моей душе! Оставьте ее в покое и изощряйте свою догадливость на ком-нибудь другом!

Беатрис затормозила так, что машину бросило на обочину. Резко запахло горелой резиной. Выключив зажигание, она пыталась открыть дверцу, дергая ручку в обратную сторону; наконец дверца открылась, и Беатрис выскочила из-за руля. Отступив на шаг, она сказала вздрагивающим голосом, почти шепотом:

— Я думаю, мне лучше вернуться в город… Я остановлю какую-нибудь машину, не беспокойтесь… Я… я очень сожалею, что так получилось, что вы приняли мои слова… как непрошеное вторжение в вашу душу…

Замолчав, она приложила руку в перчатке — тыльной стороной — к своей щеке.

— Джерри… Я только хотела бы, чтобы вы потом поняли, что это не было просто любопытством… Мне сразу стало вас жаль, с того момента, как я вас увидела… Простите, если это оказалось неуместным…

Жерар сидел молча, согнувшись, закрыв лицо ладонями. Беатрис с минуту смотрела на него с напряженно-растерянным выражением, словно очутившись вдруг перед чем-то необъяснимым и пугающим. Потом она шагнула вперед и, перегнувшись через руль, несмело коснулась его светлых растрепанных волос.

— Прощайте, Джерри… — шепнула она и, закусив губы, отвернулась и торопливо пошла прочь от машины, оставшейся стоять с распахнутой дверцей на обочине шоссе.

Через минуту Жерар, словно очнувшись, поднял голову и рванул дверную ручку. Беатрис стояла в полусотне метров поодаль — одинокая фигурка в темном полувечернем платье с узким корсажем и широкой, как опрокинутый цветок колокольчика, юбке, одна на пустынной, белой от солнца дороге; сцена была нереальной, словно приснившейся.

Все было нереальным — самое его существование, его прошлое, его будущее. Одна лишь тоненькая одинокая фигурка в белой пустыне — девушка, которая могла бы спасти его, случись все это раньше, — она одна — единственная реальность в этом проклятом мире, единственная, которая могла бы и уже не сможет…

— Трисс! — закричал Жерар, подбегая к ней. — Трисс, простите меня, не уходите…

Он схватился за ее руки каким-то предсмертным движением — как утопающий, от которого ускользает спасательный круг.

— Вы не можете оставить меня здесь, — шептал он лихорадочно, — не оставляйте меня сейчас, это единственное, о чем я прошу.

Беатрис осторожно освободила пальцы и, сдернув перчатки, снова отдала руки Жерару.

— Я вас не оставлю… Не волнуйтесь…

Огромный грузовик с ревом пролетел мимо, обдав их вихрем пыли. В пустом кузове, держась за кабину, стоял человек в комбинезоне; он обернулся и проводил глазами странную пару — девушку в праздничном платье и мужчину, который стоял перед нею с опущенной головой, прижимая ее руки к своему лицу.

— Ну успокойтесь, Джерри, — шептала Беатрис, едва сдерживая слезы. — Не нужно… Сейчас мы вернемся, вы отдохнете, и все будет в порядке… — Она раздвинула ладони и, заглянув в глаза Жерару, постаралась улыбнуться.

— Ну, поедем обратно, Джерри?

— Да, поехали, — глухо отозвался Жерар. — Простите эту идиотскую выходку… Мне иногда трудно совладать с нервами…

— Мне тоже, Джерри! — улыбнулась Беатрис. — Я иногда готова искусать всех вокруг, начиная с доктора Мак-Миллана. Идемте!

— Погодите, Трисс… Ваши перчатки, — пробормотал Жерар, подбирая их с земли. — Этак вы все растеряете… И сумочку свою в машине оставили…

— Ничего, — весело сказала Беатрис, — я все равно приехала бы за ней, у меня там документы. Вот и был бы лишний предлог увидеться еще раз, не правда ли?

Обратно ехали без происшествий, если не считать одного слишком крутого поворота, который Беатрис попыталась взять на полной скорости, поплатившись отстранением от руля. Уступив место Жерару, она весело и не переставая болтала до самой «Бельявисты», рассказывая о своем лицее, о службе и о вечных конфликтах с мисс Пэйдж.

В Пасо-дель-Рей они купили кое-какой провизии, и по возвращении на кинту Беатрис заявила, что будет готовить обед. «Боюсь, что вы составили обо мне превратное мнение, — сказала она весело, — я совсем неплохо готовлю, умею шить и даже вышивать монограммы на белье. Так что вы не думайте, что я «синий чулок», умеющий только размышлять о смысле жизни…» Помощь Жерара она решительно отвергла. Он указал ей стенной шкаф, где Беба держала свое кухонное снаряжение, и покорно ушел в сад.

«Сеньора Бюиссонье одного роста со мной, — подумала Беатрис, застегивая на себе кокетливый накрахмаленный халатик. — Интересно было бы ее увидеть…» Скрутив узлом свой лошадиный хвост, она туго повязалась белоснежной косынкой, натянула резиновые перчатки и принялась хозяйничать.

До сих пор можно было не думать. Вести машину, разговаривать с Джерри, болтать о всяких пустяках, суетиться по кухне, но потом все было сделано, оставалось ждать, пока обед будет готов. Теперь уже ей нечем было заслониться от мыслей.

В кухне было тихо, лишь едва слышно гудела вытяжная вентиляция и нерешительно посвистывал собирающийся закипать чайник. На панели белоснежной электроплиты, напоминающей положенный боком холодильник, мирными рубиновыми огоньками светились контрольные лампочки.

Стаскивая тугие перчатки. Беатрис растерянным взглядом обвела холодно отсвечивающие кафельные стены. Все это было как во сне. Где она? Почему она здесь? Неужели еще вчера вечером она была дома, собираясь в «Гэйлордс» и ребячески радуясь предстоящему посрамлению Пико…

Она прикрыла глаза, пытаясь сосредоточиться, что-то понять. Но что?

И нужно ли? Джерри говорит: «Не пытайтесь понять всего». Почему этот человек вдруг стал для нее таким… таким жалким, праведное небо! Что с ним? Почему он такой? Как он может оставаться здесь один, совсем один в этом доме…

Совершенно один. И ведь с ним творится что-то странное, разве этого не видно с первого же взгляда. Хорошо, пусть там, на дороге, это было только нервной вспышкой, но вообще у него какое-то горе, достаточно посмотреть в глаза. Что его мучает? Какой глупый вопрос! Разве он может не быть несчастным?.. Пройти войну, увидеть все эти ужасы — и не иметь в сердце никакого утешения! А что может утешить того, кто собственными глазами видел кучи человеческого пепла? «Поживите с мое, мадемуазель…»

Нет, об этом нельзя думать, нельзя касаться этого даже краем мысли. Ты же видишь, пример у тебя перед глазами! Если бы можно было сделать для него хоть что-нибудь… Но что, что она может сделать? А эта красавица с улыбкой кинозвезды преспокойно укатила себе в Бразилию, «навестить подругу»… «Боже, если бы когда-нибудь мой Фрэнк оказался вдруг в таком положении, неужели у меня хватило бы жестокости уехать развлекаться?..»

«Мой Фрэнк», — повторила она вслух упрямым шепотом, как заклинание неизвестно от чего. Ее Фрэнк, которого она любит, которому она дала слово верности — нерушимое слово Гонсальво де Альварадо…

Макбет, соскучившись смотреть на молчаливую гостью, поднялся с недовольным ворчаньем и, цокая когтями, вышел из кухни. На террасе он мимоходом подкинул носом дремлющего на солнце Дона Фульхенсио, тот с перепугу метнулся в сторону и обшипел приятеля, выгнув спину. Дог примирительно и покровительственно вильнул хвостом и своей пружинящей побежкой направился в сад, искать хозяина. Тот сидел в обычном месте — на берегу пруда.

— Ты чего? — спросил Жерар, когда дог ткнулся носом ему в плечо. Вынув изо рта трубку, он потрепал Макбета по голове. — Ты почему ушел от барышни, а? Ну-ка, идем…

Они вместе направились к дому. Из кухни навстречу им вышла Беатрис с подносом в руках.

— Макбет просит прощения, — сказал Жерар. — Он был оставлен здесь, чтобы вас развлекать, и покинул свой пост.

— Это я виновата, — улыбнулась Беатрис, — я с ним не играла, забегалась со стряпней. Ничего, Макбет, еще есть время. Джерри, минут через двадцать можно обедать, сейчас только закипит… Я пока накрою на стол.

— Оставьте, Трисс, накроем потом, вместе. Не хотите посидеть с нами в саду?

— Хорошо, Джерри, — кивнула Беатрис. — Минутку, я сниму халат…

Жерар принес на берег еще один шезлонг. В густой листве отраженных в зеркальной воде деревьев резким пощелкиваньем перекликались птичьи голоса. Беатрис приставила ладонь козырьком и, щурясь от солнечных бликов, старалась высмотреть невидимых крикунов.

— Кто это здесь у вас, Джерри? — спросила она, так ничего и не увидев. — По голосу похожи на попугаев — знаете, есть такие маленькие зеленые попугайчики, cotorritos… Правда, они живут больше на Севере…

Жерар рассеянно пожал плечами:

— Понятия не имею, Трисс… Никогда их не видел.

— Как у вас здесь хорошо-о-о…

— Когда вы собираетесь в Штаты?

— В Штаты? О, будущей весной… Как только окончу лицей.

Жерар кивнул, похлопывая себя прутом по носку туфли.

— Где, вы говорили, работает ваш жених?

— Уиллоу-Спрингс, штат Нью-Мексико. Это почти на границе с Техасом, я смотрела по карте. Совсем маленький городок — там только авиационный завод, ничего больше.

— Вам не жаль будет уехать из Аргентины?

— Жаль, конечно, — вздохнула Беатрис, — но что же делать?.. Я, может быть, сумею иногда сюда приезжать, если Фрэнк будет прилично зарабатывать…

Они проболтали с полчаса, потом Беатрис вспомнила вдруг о кухне и ахнула:

— Бегу, Джерри! Обед через пять минут, идите пока мыться, как раз успеете…

Когда они сели за стол, Беатрис вначале с тревогой следила за тем, как Жерар ест.

— Да что вы так смотрите? — засмеялся он наконец. — Можно подумать, что вы кормите подопытного кролика.

— Я не уверена в своих кулинарных способностях, — смутилась Беатрис. — Я дома не избалована, мисс Пэйдж готовит на редкость плохо, и я просто боюсь, что моя стряпня покажется вам несъедобной…

— Еще чего, отличный суп… Если и дальше будет так, то вашего будущего мужа можно только поздравить.

Беатрис покраснела от удовольствия.

— Я очень рада, если вам понравилось… Но я приготовила только два блюда, — не знаю, что вы любите на сладкое. Может быть, просто фрукты?

— На сладкое, Трисс, будет кофе моего приготовления, я умею варить настоящий турецкий. Кроме того, я угощу вас музыкой. Сам я играю плохо, но у меня есть магнитофон. Вам нравится Шуберт?

— О, еще бы! Как вы угадали?

— Умозаключение, Трисс. Не только же вам фехтовать логикой…

Вернувшись в свой номер, Фрэнк бросился на кровать и долго лежал не раздеваясь, сняв лишь обувь и ослабив узел галстука. Вечером он позвонил в агентство «Сабена» и заказал билет, потом вышел поужинать. Потом опять лежал и курил, стряхивая пепел на ковер. Вспомнив, как рассказывал Беатрис об испытаниях нового французского самолета, он обрадовался — в портфеле у него лежал взятый с собою номер «Эрплэйн» со статьей об этих компаунд-установках. Статью он начал читать еще в самолете, но бросил — слишком волновался, думая о предстоящей встрече. Идиот!

«…Необходимость разгона до боевой скорости за минимальное время имеет огромное значение для перехвата. На фигуре 4 показаны типичные кривые изменения коэффициента лобового сопротивления самолета и коэффициента тяги турбореактивного двигателя. Из графика видно, что эти линии идут почти параллельно и сходятся очень медленно. Теоретически возможно достижение максимальной скорости, соответствующей большому числу М, но ускорения при этом будут весьма малы.

Если для достижения скорости, соответствующей числу М-2, принять дополнительный суммарный вес двигателя и топлива равным 0,2 взлетного веса самолета, то…»

Фрэнк швырнул журнал и встал. Работа начнется завтра, в Тулузе. А сегодня — что делать сегодня?

Он вышел из отеля, пересек шумную, ярко освещенную авеню де Миди и свернул в первый попавшийся темный переулок. Не переулок, а просто щель какая-то, да еще кривая. Проклятые европейцы, когда они научатся жить по-человечески?..

Повернув несколько раз вправо и влево, он вышел вдруг на довольно большую площадь, кажущуюся тесной от узких фасадов сдавленных средневековых домов. Дома были в резьбе, в позолоте, в тонких острогранных колонках. Над всем этим, подсвеченная снизу, вонзалась в черное летнее небо высокая, вся из белого каменного кружева, башня, увенчанная какой-то золоченой фигурой. Он долго стоял с закинутой головой, потом обошел всю площадь. Все это было не на самом деле — эта площадь и этот сегодняшний разговор с Трикси, вообще все. Проклятые европейцы. Строить такие дома! Создавать такие города и такие площади, где чувствуешь себя выброшенным, буквально катапультированным из времени…

Если бы полтора года назад Трикси не встретила того сумасшедшего художника, она сейчас была бы его женой и жила не в Брюсселе, а в Уиллоу-Спрингс. А тот парень, конечно, был сумасшедшим. Ему следовало бы хорошо набить морду, этому проклятому французу, потому что порядочный человек не кончает с собой, когда его любят так, как любила Трикси Альварадо!

Опять француз. Опять европеец. Проклятые европейцы, когда они наконец научатся жить по-человечески, когда эта проклятая Европа забудет наконец о своих завитушках?..

То ли дело у нас. У нас все гладко. У нас все понятно. У нас все блестяще и обтекаемо. Но любят почему-то не нас!

Почему-то любят Европу. Почему-то любят именно то, что непонятно и нелогично. Какого-нибудь свихнувшегося француза. Какую-нибудь вот такую площадь. У нас, благодарение всевышнему, нет таких площадей. Где у нас есть места, которые могут заставить взрослого человека стоять среди ночи с задранной головой, глазея на улетающего во мрак золотого ангела, и молча, как плачут никогда не плакавшие мужчины, плакать о мгновении, когда ангел был совсем рядом?..

Прошло два месяца после июньского восстания. Были вставлены выбитые стекла, засыпаны и залиты асфальтом воронки, похоронены убитые. Лишь оклеенный веселыми рекламами трехметровый забор вокруг обгорелых развалин Курии да еще глубокие рваные рубцы, выгрызенные осколками в полированном граните министерских фасадов, могли напомнить о недавних событиях туристу, попавшему на главную площадь Буэнос-Айреса в начале сентября пятьдесят пятого года.

Впрочем, туристов было мало. Сырая и промозглая аргентинская зима особенно неприятна в столице, и немногие приезжие, едва высадившись с парохода или самолета, стремятся поскорее уехать либо на южные озера, к настоящей горной зиме со снегом и отличными условиями для лыжного спорта, либо на север — посетить жаркий субтропический Жужуй, сняться на фоне грохочущих водопадов Игуасу, послушать древние жалобы пастушьей «кены» в трагической каменной пустыне андийских нагорий. Охотников проводить зиму в холодном и туманном Буэнос-Айресе находится мало.

В этом году их было меньше, чем когда-либо. К неблагоприятному географическому климату прибавился на этот раз еще менее благоприятный — политический. В стране доживала свои последние сроки диктатура, сумевшая подавить одну попытку переворота и слишком явно обреченная рухнуть при второй. Все, даже иностранцы, интересовавшиеся в эту зиму аргентинскими делами, чувствовали, что крушение «эры хустисиализма» неминуемо, но никто не знал, когда оно произойдет и какими перипетиями будет сопровождаться. Многое в режиме генерала Перона вообще не позволяло принимать его всерьез, но возглавляемая Пероном партия все еще оставалась правящей, она держала в своих руках профсоюзы, учебные заведения, мощный аппарат пропаганды (пять радиостанций и восемь ежедневных газет в одной столице) и — теоретически — вооруженные силы. Трудно было предугадать, на какие крайние меры решится диктатура в последние свои часы.

Разумеется, контроль партии над вооруженными силами оставался чисто номинальным. Ни для кого не была секретом открытая вражда между диктатором и офицерским составом армии, авиации и флота, особенно флота — с его замкнутой кастовостью, традиционным «esprit de corps»[62] и огромным влиянием церкви, перенесенным в кают-компании броненосцев из чопорных особняков Баррио Норте.

Не поддержав выступление шестнадцатого июня, оставшееся, таким образом, как бы частной затеей группы офицеров, вооруженные силы продолжали сохранять внешнюю лояльность по отношению к правительству. Новобранцы в казармах зазубривали наизусть основные положения «Доктрины перонизма», Перон писал свой очередной труд — «Десять заповедей солдата», а в офицерских казино подвыпившие лейтенанты поднимали бокалы «за близкие перемены», и на загородную кинту известного генерала в отставке чуть ли не каждый уик-энд — совсем не по сезону — съезжались большими группами полковники и коммодоры. Военный министр Соса Молина назначил на первую половину сентября проведение больших весенних маневров на плоскогорье Пампа-де-Олаэн. Внешне все было спокойно, но в эту зиму видимость уже никого не обманывала.

Эти дни пролетали один за другим все быстрее и быстрее. В Рио сошли молодожены — жизнерадостная фрау Хельга и ее застенчивый, интеллектуального вида супруг. Во время путешествия немка часто раздражала Беатрис своей шумной любознательностью и постоянным стремлением быть американизированной и очень up-to-date[72], но теперь, — когда смешная пара исчезла, все почувствовали, что за столом кого-то недостает.

Беатрис было необъяснимо грустно в тот день. Она не захотела сходить на берег; правда, стоянка в Рио была короткой — несколько часов. Вечером, когда «Галопэн» выходил из бухты, она лежала в шезлонге на верхней палубе и безучастно слушала болтовню одного из голландцев. Тот наконец ушел, возможно обидевшись. Горы медленно погружались в воду, словно подтаивая снизу, их очертания становились все более расплывчатыми в синих сумерках вечера; скоро от бразильской столицы осталось лишь небольшое зарево да горстка огней на горизонте. Грозно, по-ночному, шумели волны.

Утром она проснулась от духоты. Странная тишина стояла в каюте, машины не работали, качки не было. Она встала и подошла к окну — за окном, совсем близко, были округлые низкие холмы, пальмы, какие-то строения. Беатрис торопливо оделась и вышла наверх. Судно стояло в устье реки или в какой-то узкой бухте, впереди было много других кораблей, по берегу тянулись пакгаузы, бесконечные линии причалов. За кормой «Галопэна», еще не оторвавшееся от поверхности океана, лежало тяжелое раскаленное солнце. Взъерошенный со сна голландец стоял у поручней, глядя на берег, и чистил апельсин (накануне, в Рио, все покупали баснословно дешевые фрукты).

— Сантос? — спросила Беатрис, кивнув на причалы.

Голландец ответил утвердительно и предложил ей апельсин.

— А неочищенного у вас нет? — спросила она. Тот пожал плечами и достал из кармана неочищенный.

— Не обижайтесь, — улыбнулась Беатрис, — просто я хочу научить вас есть настоящие апельсины. Смотрите, как это делается.

Она прокусила кожицу и стала высасывать сок из отверстия, сжимая апельсин в ладонях. Когда от плода осталась пустая оболочка, похожая на лопнувший мячик, она выбросила ее и мальчишеским жестом вытерла губы.

— Вот и все! Конечно, с вашими европейскими апельсинами так не получится: они у вас слишком грубые. Вы все сходите в Сантосе?

— Да, мы все вместе, — сказал голландец.

Беатрис облокотилась на релинг и выставила за борт ногу, болтая на пальцах незастегнутую сандалию.

— Здесь отвратительно, — сказала она. — Подумайте, солнце только еще встает, и уже такая духота. Я не совсем понимаю, что, собственно, вам делать в Сантосе. Вы ведь говорили, что едете в Парамарибо?

— Да, но у нас есть время, и попутно мы решили — как это говорится? — echar un vistazo[73] на Бразилию. Мы думаем так — автобусом отсюда до Сан-Пауло, потом поездом до Аннаполиса, а там наймем лодку и спустимся по Токантинсу до Белема. Оттуда в Суринам уже придется самолетом.

— А-а, — сказала Беатрис, сдержав зевок. — Это, пожалуй, неплохо придумано. Если по дороге вас не сожрут какие-нибудь хиварос, вам потом будет о чем рассказать…

Лишь к полудню им дали место для швартовки. Голландцы со всеми попрощались, отдудели на губных гармошках что-то заунывно-веселое и принялись бегом таскать к трапу рюкзаки и палатки. Беатрис сошла на берег вместе с ними, — капитан сказал ей, что вряд ли удастся закончить погрузку до темноты.

Город был пылен, душен и угнетающе провинциален. Пыль разъедала глаза и хрустела на зубах, стайки полуголых негритят таращились из дверей облупленных одноэтажных домов, вдоль замощенных булыжником припортовых улиц тянулись бесконечные ряды складов. На маленькой площади в центре города истлевала под солнцем чахлая зелень. Войдя вместе с другими в полутемное кафе, Беатрис почувствовала себя такой потной и усталой, что ей захотелось разреветься.

Двое голландцев отправились узнавать расписание автобусов на Сан-Пауло, остальные пятеро развлекали Беатрис как могли, бодро дудели на гармониках и бренчали на банджо. Они выразили сожаление, что ее достопочтенный отец получил назначение не в Парамарибо, — это дало бы им возможность надеяться на встречу в будущем. Она поблагодарила и сказала, что едва ли ее достопочтенный отец принял бы подобное назначение, так как он всегда считал возмутительным сам факт существования Суринама как голландской колонии. Студенты посмеялись и сказали, что вполне понимают подобную точку зрения, но что и она должна понять другую: как-никак Суринам стоил их родине; Нью-Йорка — это во-первых, а во-вторых — боксит в наше время является слишком важным сырьем, чтобы отдать его неизвестно кому из этических соображений…

Они вшестером выпили кучу бутылок чего-то прохладительного, а потом прибежали те двое, что-то крикнули, перебивая друг друга, и колонизаторами овладела паника. Один помчался расплачиваться, другой начал поспешно объяснять Беатрис, что автобус уходит через пятнадцать минут, а ехать поездом не хотелось бы, — слишком уж им расхваливали знаменитую автостраду Аншьета, — другие тем временем разобрали поклажу, и через минуту вся компания, грохоча подкованными башмаками, умчалась со своими рюкзаками, палатками и банджо.

Оставшись в одиночестве, Беатрис долго бродила по улицам, стараясь держаться в тени; заводила разговоры с негритятами, разглядывала оставшиеся от недавних президентских выборов плакаты с портретами кандидатов-соперников — Тавора и Кубичека, заходила в тесные лавчонки, где торговали сумочками из кожи жакаре, высушенными морскими коньками и шкатулками, выложенными пламенно-лазурными крыльями тропических бабочек. Время шло медленно. Беатрис побывала в питомнике орхидей, пообедала, съездила в фуникулере на вершину Монте Серрат. Уже вечером, уставшая до полусмерти, она вернулась на судно. Там продолжалась погрузка, гремели лебедки, палуба была скользкой от раздавленных бананов. Вдобавок ко всему омерзительные портовые мухи налетели во внутренние помещения, в каюте было душно, а в ванной вода едва текла, грозя иссякнуть в любой момент. Беатрис кое-как помылась, съела в буфете сандвич и легла спать, приняв люминал.

Последние дни плавания оказались самыми трудными, если не вспоминать о Ламанше и Бискайском заливе. Беатрис хорошо переносила качку, но утомительной была необходимость все время оставаться настороже, рассчитывать каждое свое движение, каждый шаг. Отдыха не было даже ночью, потому что и во сне приходилось то и дело цепляться руками за что попало, чтобы не вылететь из кровати даже через поднятый штормовой бортик. К вечеру второго дня Беатрис сдалась и перестала есть. Она сидела у себя в каюте, крепко держась за подлокотники притянутого к полу креслица, и не открывала глаз, чтобы не видеть, как за наглухо завинченным иллюминатором то взлетает, захлестывая небо, то валится вниз разодранный ветром мутно-зеленый океан.

На четвертый день после ухода из Сантоса погода стихла. На пятый, к вечеру, зеленая вода сменилась желтой; когда стемнело, справа замерцали далекие огни уругвайского берега. Утром Беатрис проснулась с особым, чуточку тревожным чувством возвращения домой; вскочив, она босиком подбежала к окну и тихонько ахнула от радости, прижимая ладони к щекам: панорама гигантского порта медленно плыла и разворачивалась мимо «Галопэна», пронизанный солнцем утренний туман висел над водой, и за ним — насколько доставал взгляд вправо и влево — борта и надстройки кораблей, элеваторы, серебристые туши нефтехранилищ, мачты и ломаная путаница подъемных кранов; сам город не столько виделся, сколько угадывался за всем этим, призрачно розовея сквозь туман уступчатыми призмами небоскребов.

Ее пригласили зайти в салон, где сидели таможенники и чиновники морской префектуры, — очевидно, они поднялись на борт вместе с лоцманом. Беатрис ответила на вопросы, что-то подписала. Покончив с формальностями, она поднялась на мостик. Судно уже вошло в аванпорт и теперь медленно, словно дрейфуя, двигалось ко входу в Северную гавань. Стоя на правом крыле мостика, Беатрис жадно оглядывала эту часть порта, хорошо ей знакомую: еще девчонкой она тайком от домашних приезжала сюда с подругами — любоваться прибывающими из Европы пароходами. Проплыла мимо причудливая башенка яхт-клуба, открылся прямоугольник Северной гавани. Справа, у пассажирского причала, высилась белоснежная громада большого лайнера, дальше виднелся серый корпус отеля иммигрантов, верхушка Британской башни, Каванаг. «Buenos Aires, mi tierra querida»[74], — пробормотала Беатрис полунасмешливо-полурастроганно и почувствовала, что у нее защипало в глазах.

Когда наконец буксиры подвели «Галопэн» к назначенному месту в пятой секции третьего дока, она уже издали увидела на пирсе фигуру отца. Как всегда элегантный, с букетом и висящей на локте палкой, дон Бернардо непринужденно прохаживался среди грузчиков и редких зевак. Она сбежала на нижнюю палубу, замахала шарфом. Стюард вынес из ее каюты вещи — чемоданчик и дорожную сумку. «Большой чемодан мадемуазель получит прямо в таможне, сейчас нет смысла ждать, пока вскроют трюмы», — сказал он, провожая ее к трапу. Он говорил еще что-то, но Беатрис, не слушая, сунула ему приготовленные заранее деньги, пожелала всего хорошего и побежала по наклонному трапу.

Она никогда не думала, что будет так плакать при встрече и что вообще способна плакать на улице, под сочувственными взглядами грузчиков и каких-то итальянцев, сокрушенно жестикулировавших и называвших ее poverella bambina[75]. Только в машине она немного успокоилась и стала улыбаться, по-детски шмыгая носом.

— Я-то надеялась, что ты приедешь за мной в длинном черном «роллс-ройсе», — сказала она, когда мотор старенького «форда» со скрежетом завелся. — Боюсь, ты не умеешь пользоваться положением. Но серьезно — скажи хоть, поздравлять тебя или не поздравлять?

— Лучше не поздравляй, — сказал дон Бернардо.

Они выехали из порта мимо стеклянного здания морского министерства, обогнули центральный почтамт и стали подниматься по Коррьентес. Проехав три квартала, дон Бернардо остановил машину на углу перед кондитерской «Фрегат».

— Ты успела позавтракать? — спросил он у дочери.

— Что ты, там с утра такое делалось! Ты хочешь зайти сюда? А почему не дома? Вообще-то я уже проголодалась.

— Я тебе не писал, Маргарет сейчас у нас не живет, — сказал дон Бернардо. — Она что-то расхворалась и пока переселилась к своим в Харлингэм… Возможно, вообще вернется в Англию. Так что обстановка у нас сейчас довольно нежилая, я без тебя не хотел никого нанимать. Мерседес обещала приехать, но ты свою тетку знаешь — она тяжела на подъем…

В кондитерской, еще полупустой по случаю раннего часа, дон Бернардо выбрал место у окна и пальцем подозвал официанта. Когда тот ушел, приняв заказ, Беатрис улыбнулась отцу и вздохнула:

— А все-таки хорошо вернуться домой! Честно говоря, я не предполагала, что это будет так приятно…

«По крайней мере, девочка со мной по-прежнему откровенна», — усмехнулся про себя дон Бернардо. Вслух он спросил:

— Ты совсем не скучала, дорогая?

— Н-ну… — как тебе сказать. — Беатрис пожала плечами. — По тебе — разумеется. Ну и в какой-то степени по Буэнос-Айресу, вообще по Аргентине. Но это скорее как-то платонически. Во всяком случае, никогда не думала, что мне даже воздух на Коррьентес покажется приятным! Ты знаешь, европейские города пахнут совсем иначе, я даже не пойму, в чем разница. Я очень изменилась?

— Ты повзрослела, Дора. Но я не сказал бы, что тебе к лицу этот костюм. Впрочем, я старомоден. Мне нравится, когда женщина одета по-женски. Ты и на пароходе ходила в брюках?

— Нет, что ты. В этой проклятой жаре? Я там носила шорты, совсем коротенькие. На грузовых пароходах все просто и можно не стесняться. Слушай, ты действительно согласился быть этим самым, полномочным и чрезвычайным?

— Пришлось, к сожалению, — кивнул дон Бернардо, разворачивая салфетку.

— Я бы на твоем месте отказалась! Говорят, это не страна, а черт знает что. Неужели ты там уживешься?

— На дипломатической службе, дорогая, человек не «уживается», а работает. Ну и… наблюдает окружающее, — добавил дон Бернардо. — Не забывай, я прежде всего историк…

— Господи, ужасно тебе надо «наблюдать» этот трухильевский борд… я хочу сказать — балаган, — быстро поправилась Беатрис. — Почитал бы того же Крима, вполне достаточно!

Дон Бернардо, несколько оглушенный странной обмолвкой дочери, решил, что ослышался.

— Крима? — переспросил он рассеянно. — Положим, есть и более серьезные авторы. Но, видишь ли, лучше один раз увидеть, чем десять раз прочитать…

Разговор прервался, когда вернувшийся официант начал накрывать на стол.

— Ну, накидываемся, — сказала Беатрис, принимаясь за еду. — Я действительно умираю от голода. Наверное, я отощала за последние дни — была сильная качка, и я почти ничего не ела. Если не считать таблеток дромамина. Теперь я понимаю, что тебе действительно неудобно было отказаться, бедный папочка! А дон Альберто тоже получил дипломатическое назначение — в Уругвай? Ха-ха, воображаю, как он сходит на берег в Монтевидео с этими своими усищами…

— Ему-то повезло, — улыбнулся дон Бернардо. — Ты не смотрела на карте, куда нужно ехать мне? Это не Монтевидео, моя дорогая. Будь это прилично, они загнали бы меня к белым медведям.

— Слушай, папочка, я, очевидно, просто дура, но я так до сих пор и не понимаю — за каким, собственно, дьяволом им вообще понадобилось тебя куда-то загонять?

Дон Бернардо поморщился, размазывая по булочке замороженное масло.

— Видишь ли… Как выяснилось, мы слишком уж по-разному смотрим на многие вопросы…

— Кто это «мы»?

— Я имею в виду себя и моих единомышленников, с одной стороны, и тех, кто делает нашу сегодняшнюю политику, — с другой. Ближайшее окружение Лонарди, иными словами.

— Что он за тип, кстати? — рассеянно спросила Беатрис, занятая едой и наблюдениями за улицей. — Выглядит симпатично, он даже понравился моим знакомым в Брюсселе…

— Лонарди — честный и недалекий человек, — ответил дон Бернардо. — А окружение его погубит. Он совершенно не понимает, что нельзя всерьез руководить страной с теми людьми, которыми он себя окружил. Точнее — которым он позволил себя окружить. Между прочим, наш милейший Хуан-Карлос сейчас стал субсекретарем по делам печати. Ты, надеюсь, оцениваешь всю прелесть этого назначения?

— Оцениваю всю прелесть, — кивнула Беатрис. — Но он хоть настоящий кабальеро, папа. После всей этой сволочи, которая руководила печатью при Пероне…

— Дора, ты неподражаема, — засмеялся дон Бернардо. — Если бы Хуан-Карлос услышал твой комплимент…

— Нет, но в самом деле! Не сравнишь же ты его с каким-нибудь Апольдом!

— Революция для того и делалась, чтобы новые руководители не были похожи на старых, — возразил дон Бернардо. — Ты сама знаешь, я очень люблю Хуан-Карлоса, но ведь это человек, начисто лишенный даже зачатков политического common sense[76]…

— Ну, в моих глазах это не такой уж недостаток, — засмеялась Беатрис. — Ненавижу людей, наделенных здравым смыслом. Может быть, конечно, в политике они нужны, но тогда тем хуже для политики. Папа, тебе действительно нужно туда ехать?

— То есть? — переспросил дон Бернардо, подняв брови. — Я ведь тебе сказал, почему мне нельзя было отказаться.

— Я это поняла. Но, может быть, твое назначение можно рассматривать как… ну, как своего рода «гонорис кауза», без необходимости что-то делать в действительности?

— Ах вот что! К сожалению, нет, дорогая, от «необходимости что-то делать» мне, пожалуй, не отвертеться.

— И когда ваше превосходительство думает отбыть к месту назначения?

— Я ждал тебя. Теперь это уже вопрос дней.

Беатрис вздохнула и отодвинула свой прибор.

— Жаль. Я могла бы поехать с тобой, но, честно говоря, хочется пожить какое-то время здесь. И потом, Доминиканская Республика… — Она сделала гримаску. — Боюсь, это слишком уж на любителя. Хватит с меня перонизма. Послушай, расскажи — как все это здесь происходило?

— Что именно?

— Ну, революция. Много было стрельбы?

— Здесь — нет. Впрочем… Вон, посмотри напротив, видишь?

Беатрис посмотрела через перекресток и только сейчас заметила не убранные до сих пор развалины небольшого трехэтажного дома рядом с баром «Гельвеция».

— Ого! Я и не заметила. Здесь было антикоммунистическое командование или что-то в этом роде, правда?

— Да, штаб-квартира «Альянсы», — кивнул дон Бернардо. — Странные эти субъекты продолжали защищать режим, даже когда сам Перон уже сидел на канонерке. Они держали под обстрелом весь этот перекресток, кончилось тем, что сюда подошел танк и начал стрелять из пушки прямо им в окна. Это было, так сказать, единственное сражение в столице. Ну а в Кордове уличные бои продолжались двое суток, там было сложнее…

— Послушай! — воскликнула Беатрис. — Ты о Пико Ретондаро ничего не знаешь? Он ведь, наверное, уже вернулся, — воображаю, какой лихорадочной деятельностью он сейчас занят!

— Молодой Ретондаро? Да, он вернулся. Приехал ко мне в Кордову накануне всей этой истории. Ему… очень не повезло. Он был тяжело ранен, в первый же день. Пулеметной очередью, если не ошибаюсь. Ему ампутировали руку… левую.

Дон Бернардо кашлянул и оттянул пальцем твердый крахмальный воротничок.

— И вообще врачи ничего не гарантируют, — продолжал он негромко, глядя в окно мимо головы дочери. — Его перевезли сюда на прошлой неделе… До сих пор он вообще считался нетранспортабельным, как это называют. У него сильно повреждены легкие и еще что-то… словом, в грудной клетке.

Беатрис, выпрямившись, смотрела на него расширенными глазами, с выражением скорее недоумевающим, чем испуганным.

— То есть как это — ампутировали руку? — сказала она, пожав плечами, и спросила: — Что же он теперь — совсем без руки?

— Глупый вопрос, дорогая. Если у человека ампутирована рука, то, значит, ее совсем нет.

— Я понимаю, — прошептала Беатрис, вдруг вся как-то съежившись. — Но представить себе Пико…

Дон Бернардо продолжал смотреть в окно, беззвучно барабаня пальцем по подлокотнику. За соседним столиком кто-то придушенным от сдерживаемого смеха голосом рассказывал политический анекдот, часто упоминая имя контр-адмирала Рохаса.

— Ваша проклятая политика, — сказала Беатрис со злой убежденностью. — Неужели все это стоит того, чтобы калечились и умирали самые лучшие? Ведь всегда получается, что подлецы остаются в стороне, а гибнет всегда лучшая часть молодежи…

Она говорила, тоже глядя куда-то в сторону, но сейчас посмотрела на отца и осеклась.

— Папа, тебе плохо?

— Нет-нет, нисколько, — отозвался дон Бернардо. — То есть я хотел сказать… Я просто устал, Дора. Ты хочешь еще чего-нибудь? Нет? Тогда поехали домой. Я тебя отвезу и сам должен буду отлучиться на несколько часов… Мы договоримся, где встретиться, чтобы пообедать…

Он встал, расплатился с подошедшим официантом и предложил дочери руку. Беатрис почувствовала, что на этот раз за привычной отцовской галантностью скрывается слабость, стремление почувствовать поддержку; ее охватило смешанное чувство жалости и панического страха.

— Если ты устал, я поведу машину, — сказала она. — Правда, папа, мне очень хочется. Я так давно не садилась за руль!

— Я еще не инвалид, чтобы меня возила дочь, — отказался дон Бернардо.

Пожалуй, она напрасно встревожилась. Сидя сейчас рядом с отцом и поглядывая на его руки, уверенно лежащие на руле, Беатрис подумала, что приступ мгновенного и панического страха был необоснованным. Просто ее ошеломили новости, это страшное известие о бедном Пико. Понятно, что и папа не относится к этому спокойно. Он изменился в лице — она даже подумала, что ему плохо, — именно тогда, когда она сказала о жертвах среди лучшей части молодежи. А что, если он — один из руководителей восстания в Кордове — чувствует себя ответственным за все эти жертвы?

Беатрис покосилась на отца, словно разглядывая незнакомое лицо. Он сидел выпрямившись, в немного напряженной позе, как всегда за рулем; удивительное, в сущности, лицо, смешавшее в себе черты ученого и конкистадора. Или она никогда этого не замечала раньше, или что-то новое появилось в нем за этот последний год. Седые и аккуратно подстриженные усы и бородка — это все очень профессорское, так же как и лоб, которого сейчас не видно под шляпой. А вот как эта шляпа надвинута и как смотрят из-под нее глаза — в этом есть что-то даже пиратское. Бедный папка! Не пиратское, конечно, но что-то такое… Шляпа? Что ж, папа всегда умел быть элегантным, и если уж он надевает шляпу под таким углом, то можно быть уверенной, что именно такой угол и является самым distingue, а взгляд у человека всегда становится немного пиратским, когда он ведет машину по такой улице, как Коррьентес. Нос — другое дело, этот большой и горбатый нос ничем уже не объяснишь, он несомненно достался от первых Альварадо. Dieu merci, она своим носом обязана предкам по материнской линии, скорее всего каким-нибудь японцам. Действительно, откуда бы в семье носатых Альварадо взяться такому ничтожному носу…

Дело, конечно, не в носах. Почему всегда думаешь о ерунде, когда нужно думать о важном? Может быть, у папы это в характере, такое раздвоение. Доктор Джекилл и мистер Хайд. Доктор Альварадо и кондотьер Коллеоне. Впрочем, кондотьер — это совсем другое. Скорее — конкистадор. Один из тех, кто шел в джунгли со шпагой, и не ради наживы. Ради мечты, как Понсе де Леон. Но бросить на карту свою жизнь — это одно. А жизни других? Жизни тех, кто тебе доверился? Что, если он действительно обвиняет себя в том, что произошло с бедным Пико?

Занятая своими мыслями, Беатрис не заметила, как они пересекли Кальяо. На авеню Пуэйрредон дон Бернардо повернул направо.

— Сейчас можем заехать навестить Хуан-Карлоса, — пошутил он. — Он будет рад тебя видеть и несомненно оценит твое последнее mot…

— Какое это? — рассеянно спросила Беатрис.

— Ну, относительно того, что на фоне сволочи Хуан-Карлос выглядит настоящим кабальеро…

— Я так не сказала! Послушай, папа, в том, что случилось с Ретондаро… ну, и вообще в жертвах этого восстания — пойми меня правильно, вопрос может показаться бестактным, но мне самой очень больно, — в этом всем ты не чувствуешь какой-то доли своей вины?

Дон Бернардо молчал, словно не расслышав вопроса. Они миновали площадь с псевдоготическим зданием инженерного факультета и свернули на Лас-Эрас. «Здесь я в первый раз увидела Фрэнка», — подумала вдруг Беатрис.

— Вину свою я, несомненно, чувствую, Дора, — заговорил отец, когда она уже окончательно решила, что тот обиделся и не скажет ни слова. — Но это не так просто, как тебе кажется. Самое страшное для меня — это не мысль о том, что лично я не шел на полицейские пулеметы вместе со студентами; такая мысль могла бы мучить человека молодого, а в моем возрасте уже отходишь от наивного понимания слова «героизм». Не это страшно… Страшна возможность того, что в конечном счете жертвы окажутся напрасными. Вот это действительно… трудно. Это сомнение и заставляет меня чувствовать вину. Но это сложная проблема. С одной стороны, понимаешь всю преступность экспериментов с человеческими жизнями… Но ведь если бы не было подобных «экспериментов», то не было бы и истории. Точнее, история превратилась бы в перечень сменяющих друг друга тиранов. Ужас в том, что из них ни один никогда не задает себе вопроса: «Имею ли я право посылать людей на смерть?» Тирания никогда не считается с человеческой жизнью, и в этом ее страшное преимущество перед силами свободы…

Беатрис молчала, рассеянно поглядывая по сторонам. Потом она спросила:

— Но ты не считаешь, что эта революция была напрасной?

— Нет, конечно, — ответил дон Бернардо. — Или, если выразиться более точно и более честно, нет еще.

— Бедный папка, — вздохнула Беатрис. — Нет, все-таки ученым нечего лезть в политику.

— Ты, дорогая, поглупела, — сухо сказал дон Бернардо.

Подъехав к дому, он отнес в холл чемодан, отдал Беатрис ключи и сказал, что заедет за ней около пяти, чтобы где-нибудь пообедать. После этого он поцеловал ей руку и уехал.

Оставшись одна, Беатрис прошлась по холлу, прислушиваясь, как гулко отдаются шаги на каменных плитах. Потом села на пыльный деревянный ларь возле лестницы, обхватила руками колени и прищурилась на цветную стеклянную мозаику витража. В детстве она любила сидеть на этом месте в такой же позе, смотреть на окно и воображать себе всякую всячину. Света теперь пробивается совсем мало: за год очень разрослась глициния, а стекла потускнели еще больше; в остальном все осталось по-прежнему. Так же здесь прохладно и тихо, и так же пахнет старым деревом и еще чем-то неопределимым. Беатрис опустила руку, и ее пальцы сами нашли знакомый с детства завиток на резной крышке ларя.

Просто удивительно, как неподвижен и безразличен мир вещей, до какой степени нет им никакого дела до того, что происходит с людьми. Она могла бы выйти замуж за Джерри Бюиссонье, а витражи не стали бы пропускать больше света и не просияли бы тусклые зеркала; она могла бы умереть той осенью или сойти с ума, и все так же стучали бы часы, и не сдвинулся бы с места этот ларь, и не обрушился бы потолок. И полы точно так же скрипели бы под чужими ногами. Говорят, старые дома и старые вещи достойны любви. За что? Разве они не безразличны к своим владельцам?

Ей не хотелось идти наверх. Собственно, «не хотелось» — это даже не совсем то; о своей комнате Беатрис думала приблизительно с таким же чувством, с каким человек, когда-то перенесший пытку, вспоминает обстановку застенка. В ее комнате висел «Отъезд из Вокулёра», и длинный конверт с нью-йоркским почтовым штемпелем лежал в потайном ящичке секретера — эти вещи были как орудия пытки, действующие на расстоянии, и с ними ничего нельзя было сделать — ни забыть, ни уничтожить. Ей не то что не хотелось — ей было страшно идти к себе.

Она прошла мимо двери, не остановившись, и, чтобы куда-то войти, вошла в ванную комнату. Здесь тоже все было как и год назад, как и раньше. В детстве эта комната казалась ей самой приятной: очень просторная, освещенная овальным потолочным окном, вся сияющая белоснежным кафелем и медными трубами. Трубы эти, не запрятанные в стены, а по-старинному пущенные поверх кафельной облицовки, были из красной меди, а все их соединения и краны — из светло-желтой, и все это всегда начищено до золотого сияния. Смешно, но, пожалуй, первые эстетические впечатления своей жизни Беатрис получила именно здесь, любуясь сочетанием белого и золотого. С этим зрительным восприятием для нее навсегда остался связанным и запах ванной комнаты, тоже не меняющийся с годами, — прохладный и удивительно приятный, особенно в жару, запах свежей воды, туалетной соли и мыла «санлайт». Беатрис закрыла глаза, глубоко вдохнула носом воздух и на секунду почувствовала себя девчонкой, только что примчавшейся из лицея.

Она умылась, расчесала волосы, бесцельно переставила флаконы на стеклянной полочке. Поселиться в какой-нибудь другой комнате? Папа скоро уезжает, можно было бы занять его кабинет или еще проще — его спальню. Диос мио, но разве это выход?..

Гостиная была тщательно приготовлена к ее приезду, Беатрис увидела это сразу, едва открыв дверь. Начищенный паркет, протертые стекла — и всюду цветы, большие букеты белых гладиолусов. Таких же, с какими отец приехал в порт. Беатрис, еще стоя на пороге, покраснела и закусила губы, вспомнив, что забыла цветы в машине. Остались на сиденье, а папа, конечно, видел и ничего не сказал. Как нехорошо получилось…

Она подошла к дивану и села на край совсем расстроенная. Нужно же было с самого начала так себя повести! Вопрос об ответственности нужно было задать как-то иначе, или его вообще не нужно было задавать — она же видела, что отцу и без того тяжело. И еще эти цветы!

Беатрис стало тошно от сознания собственной глупости, бестактности и вообще полной непригодности к чему бы то ни было. За что мог полюбить ее Джерри, за что любил Фрэнк? Только по незнанию, очевидно. Всего двадцать дней провели они вместе с Фрэнком — разве узнаешь за такой срок девушку, которая хочет понравиться! А с Джерри было совсем иначе, она не позволила себе с ним ни малейшего кокетства, ничего ровно, И была совершенно искренней. Но и он ничего в ней не увидел, потому что все произошло мгновенно, как поражает стоящих рядом удар молнии, а в таких случаях, наверное, люди вообще уже ничего не видят и ничего не оценивают…

В открытое окно влетела пчела, туго гудя, обошла цветы и повисла над столом, похожая на крохотный геликоптер. Беатрис вспомнилось, как пчела села на руль машины — там, на Луханском шоссе; она вскочила, обожженная болью, и слепо пошла к двери — сама не зная куда, лишь бы уйти от воспоминания. Она их слишком хорошо знала, эти воспоминания. Вот такие, как это, только что мелькнувшее. От них нужно было избавляться немедленно, сразу же, иначе… Иначе вообще нельзя жить!

Воспоминание гнало ее и вело, от него никуда нельзя было деться; гонимая и ведомая им, Беатрис распахнула знакомо скрипнувшую дверь, не помедлив на пороге. Картина висела на своем месте, и ничья рука не прикасалась к испанскому секретеру, где в потайном ящичке лежал отправленный из Нью-Йорка конверт. Еще минуту назад она думала о Джерри почти спокойно, как привыкла думать за все эти месяцы в Европе, но здесь все было иначе, в этой комнате, здесь действительно время остановилось полтора года назад, и, войдя сюда и вдохнув воздух, которым совсем недавно дышал живой Джерри, Беатрис почувствовала, как мгновенно — словно под ударом лавины — рухнуло и рассыпалось прахом призрачное успокоение последних месяцев…

В госпиталь Беатрис поехала на следующее утро. Оказалось слишком рано, ей почти час пришлось ждать в белом пустом помещении, где пахло лекарствами и было очень холодно; она сидела в углу на неудобном жестком диванчике, куталась в большой, не по росту халат, тоже пропахший дезинфекцией, и старалась унять дрожь.

Ретондаро лежал в отдельной палате. Беатрис вошла на цыпочках, больше всего боясь не совладать с собою в первый момент. Но этот первый момент промелькнул совсем незаметно: она увидела не что-нибудь страшное, как боялась весь этот час в приемной, а просто лицо Пико на высоко взбитой подушке, и он улыбнулся и сказал ей привычное «Ола, Дорита!» обычным своим голосом. Только голос этот был слабее, чем всегда, а лицо похудело и цвет кожи был желтовато-бледным.

Беатрис тоже сказала что-то обычное. Что-то такое, что всегда говорят при встречах, — «Салюд, рада тебя видеть» и тому подобное. Потом она подошла и села на стул в ногах кровати, все еще боясь, чтобы взгляд сам не соскользнул с бледного лица на подушке и не метнулся по серому одеялу, и чтобы Пико не прочитал этой боязни в ее глазах.

— Да ты смелее, Дорита, — слабо усмехнулся Пико, очевидно все же прочитав. — Как видишь, я живехонек и исправно виляю хвостом. Могло быть хуже. Как доехала? Как ты вообще живешь?

Беатрис пожала плечами:

— Я? Ничего… живу. Но как ты, Пико, — как это могло случиться?..

— Я легко отделался, говорю тебе. Что такое рука — да еще левая — для человека, работающего головой? А случилось это совсем просто. Ты помнишь центр Кордовы? Так вот, мы вели атаку против Хефатуры, на площади. Потом они около двух часов выкидывают белый флаг. Мы все вскакиваем из-за укрытий и бежим к зданию, и на полдороге — на самом открытом месте — нас встречает шквальный огонь. Меня ударило поперек груди, прямо как палкой изо всех сил, но боли я не почувствовал. Мне только одно запомнилось: я, прежде чем упасть, выронил автомат — говорят, в такой момент человек вспоминает всю свою жизнь, родных и так далее, но я ничего этого не вспоминал, а подумал только, что вот досадно — уронил автомат и он теперь наверняка снова заклинится от удара, его у меня в то утро раза три заклинивало…

— Пико, тебе не вредно говорить? — осторожно спросила Беатрис.

— Нет, ничего. Ну, вот, а очнулся я уже, когда все было кончено. Обидно, конечно. Хотелось увидеть все три акта. Да и руки немного жаль. Хотя, — Пико подмигнул, — этим даже можно гордиться. Все-таки, черт возьми, руку я не под трамваем потерял, а возложил, можно сказать, на алтарь свободы. И вообще, у каждого великого человека должно быть свое Лепанто![77]

Пико снова подмигнул, потом прикрыл глаза и облизнул губы. Он попросил воды, Беатрис вскочила, взяла на столике фарфоровую поилку и со страхом поднесла к его губам.

— Спасибо, — сказал тот, откинув голову. — У тебя случайно нет сигареты?

— Ты с ума сошел. Да и нет их у меня. Пико, а что Ван-Ситтеры?

— О! — Пико усмехнулся, не открывая глаз. — Послушала бы ты, что теперь говорит обо мне мой будущий beau-père![78] Я теперь котируюсь, черт возьми! Оказывается, нужно было лишиться конечности, чтобы тебя признали достойным претендентом на руку сеньориты! Хуже всего то, что мне это все надоело.

— Надеюсь, не Люси тебе надоела?

— Да нет. — Пико задумчиво скривил губы. — Она славная девушка. Но семейка! Я уже не говорю, что это сватовство, продолжающееся четвертый год…

— Дорогой мой, среди наших традиций есть совсем не плохие, какими бы смешными они сегодня ни казались. Я видела, как выходят замуж в Европе, спасибо.

— Патриотизм и ностальгия — благородные чувства, но не нужно им поддаваться сверх меры. Я понимаю, что в Европе тебе все наше казалось милым и хорошим…

— Да вовсе я не такая уж патриотка, как ты думаешь, — сказала Беатрис.

Они помолчали.

— Ты приехала из-за этой революции, или вообще потянуло домой? — спросил Пико.

— Трудно сказать, отчего я приехала, — отозвалась не сразу Беатрис. — «Из-за этой революции»! — Она усмехнулась.

— А в чем дело?

— Нет, ничего. Просто мне показалось, что это звучит немного… Ну, не совсем так, как должен произносить слово «революция» человек, недавно принимавший в ней участие…

— Тебе бы быть следователем, — сказал Пико. — Впрочем, хватит об этом. Тебя политика никогда не интересовала, а меня перестала интересовать на время пребывания в госпитале. Тебе со мной скучно?

— Что ты, Пико…

— Ну, не станешь же говорить, что весело. Ничего, потерпи. Если хочешь увидеть заодно еще одного старого знакомца — скоро должен прийти Хиль Ларральде. Помнишь его?

— Ларральде? Еще бы. Он что, лечит тебя?

— Нет, заходит проведать. Попутно интересуется и ходом лечения, — подозреваю, что он видит во мне подопытное животное. Хороший парень, этот Хиль.

— Да, — Беатрис кивнула, — он казался симпатичным. Еще не женат?

— Нет, но что-то у него, подозреваю, на уме есть. Осенью он тут суетился, как цыган на родео… Искал квартиру для какой-то богатой вдовушки. Так что почем знать, почем знать!

— Фи, — сказала Беатрис. — Я была о нем лучшего мнения. Обхаживать богатую вдову — в этом есть нечто опереточное, согласись.

— Ну, смотря какая вдова, — подмигнул Пико. — Зачем непременно представлять себе толстую старуху? Протеже Хиля, я слышал, очаровательная молодая женщина — муж у нее был художник, эта братия на ком попало не женится. Они жили за городом, и она после смерти мужа решила перебраться с ребенком сюда, так наш Хиль прямо с ног сбился — все бегал, спрашивал, не знает ли кто чего-нибудь подходящего… Я, правда, не в курсе, чем все это кончилось, — дело было уже в мае, подготовка у нас шла полным ходом, а сразу после шестнадцатого я смылся. В последнюю ночь я, правда, ночевал у Хиля, но насчет вдовушки не спросил. Ты, кстати, знаешь, как тогда все получилось? Ну-у, что ты! Я тебе сейчас расскажу, это почище любого романа…

Он стал рассказывать, но Беатрис потеряла уже всякий интерес к событиям шестнадцатого июня. Очаровательная молодая женщина, муж был художником, жили за городом… Да нет, что за вздор! Мало ли кто из художников живет за городом… И потом, он сказал — с ребенком? У Джерри не было детей. Глупости, конечно. Впрочем, ребенок мог родиться и после…

— Да ты спишь, что ли? — окликнул Пико.

— Что? Нет-нет, я слушаю. Скажи, а у этой… протеже Хиля, большой у нее ребенок?

— У вдовы, что ли? Понятия не имею. Так вот, понимаешь, при такой расстановке сил внутри главного ядра нечего было и рассчитывать на хотя бы отдаленную возможность взаимопонимания. Поэтому они и решили делать все сами, никого не принимая в расчет. Типичная казарменная политика, что ты хочешь. Я одного до сих пор не понимаю — как ни у кого из нас не хватило тогда простого здравого смысла… Ведь предостерегал же нас дон Бернардо… О, кажется, это Хиль!

В коридоре послышались быстрые приближающиеся шаги, потом за спиною Беатрис с шумом распахнулась дверь.

— Салюд, старик, — воскликнул знакомый голос. — До сих пор жив и даже принялся ухаживать, как я вижу. Осторожнее с этим прохвостом, сестричка, — отсутствие руки не помешает ему сделать вам небольшого реб…

Беатрис оглянулась — Ларральде поперхнулся и вытаращил глаза.

— Вы? — спросил он ошеломленно. — Откуда?

— Здравствуйте, дон Хиль. — Беатрис, не вставая, протянула ему руку. — Откуда же я могла взяться, как не из дому. Я вчера вернулась. Как поживаете? Впрочем, я вижу, вы не изменились, — по крайней мере, язык у вас тот же.

— Что ж делать, донья инфанта, люди в моем возрасте уже не меняются… А я, знаете, принял вас за одну из здешних сестер, смотрю — сидит какая-то в халатике. Ну, дайте на вас посмотреть!

Хиль сел на койку и бесцеремонно уставился на Беатрис.

— Да, повзрослели. Каррамба, давно ли я видел вас девчонкой! А сейчас — прямо хоть на обложку. Вы не торопитесь?

Беатрис пожала плечами.

— Тогда посидите немного, выйдем вместе, — сказал Хиль и обернулся к Пико. — Ну, а у тебя все в порядке? Я сейчас говорил там внизу с Торресом, он, в общем, доволен. Через месяц обещал выписать. Так что, старый пес, скоро кутнем!

— Только об этом и мечтаю. Что вообще слышно?

— А я уже и не интересуюсь, осточертел весь этот бордель. Видел одного парня из Мексики — о, кстати, донья инфанта!

— Да?

— Можете радоваться, нашелся наконец ваш друг Эрнесто.

— Эрнесто? — непонимающе переспросила Беатрис.

— Ну да, племянник Бенито Линча — вы его, помнится, однажды приводили мне в пример, как человека с разносторонними интересами…

— Ах, вы имеете в виду Де-ла-Серну. Так где он нашелся? И почему ему вообще нужно было найтись — он что, пропадал?

— А вы не знали? В прошлом году получил свой диплом и смылся, как потом выяснилось — в Гватемалу. Потом о нем опять никто ничего не знал. И вот теперь он, оказывается, в Мехико — работает в Институте кардиологии. Видимо, уехал туда после падения Арбенса. Манрике говорит, связался там с какими-то кубинцами — разносторонние интересы, что вы хотите! И опять же любовь к путешествиям.

— Делать ему нечего. — Беатрис пожала плечами. — Бедная донья Селия, с таким сыном не соскучишься…

Встав, она отошла к окну, оттягивая кулаками карманы халата. Над больничным садом, сталкиваясь и обгоняя друг друга, торопливо бежали разорванные облака. Кто может быть эта знакомая Хиля Ларральде?

Через четверть часа они вышли из подъезда госпиталя. Ветер растрепал волосы Беатрис, подхватил юбку.

— Дьявол, — сказала она с досадой, быстро нагнувшись и прижав подол, — насколько удобнее носить брюки…

Хиль, глядя на нее, молча посмеивался.

— Да, донья инфанта, вы-то изменились порядочно. Кстати, что вам мешает ходить в брюках?

— Не хочется огорчать папу, — сказала Беатрис. — Он скоро уезжает, как-нибудь дотерплю…

— Когда едет дон Бернардо? — поинтересовался Хиль.

— Очевидно, на будущей неделе. Это идиотское назначение… Пико совсем поправится, как вы думаете?

— Как сказать! Новая рука у него, боюсь, не вырастет, это случается редко, и то больше с ящерицами. А в смысле этого, — Хиль постучал себя по лбу, — он будет даже лучше прежнего. От таких казусов люди обычно умнеют, если они не лишены мыслительных способностей от рождения.

Беатрис шла молча, щурясь от ветра. Наконец она решилась и глянула искоса на своего спутника:

— Зайдем куда-нибудь? Я бы не прочь выпить, если вы не возражаете.

— Пить я могу всегда, — с готовностью отозвался Хиль. — А вы что, уже алкоголичка?

— Европа, знаете ли, всему научит, — в тон ему отозвалась Беатрис. — И потом хочется ощутить себя на родине. Едемте на Коррьентес, в какой-нибудь самый прокуренный бар!

— Нет, спасибо. В прокуренных барах вам придется бывать с другим провожатым, я драться из-за вас не намерен. У меня есть в жизни более интересные планы, чем умереть, защищая честь последней Гонсальво де Альварадо…

— Какой кабальеро, — вздохнула Беатрис. — Где же нам тогда выпить?

— Поедемте к Конгрессу, там недавно открылась симпатичная берлога.

Поехали к Конгрессу. Выйдя из троллейбуса, Беатрис обвела взглядом площадь. Ей вспомнилось вдруг, как года три назад они с Нормой и еще двумя одноклассницами тайком устраивали «кутежи» вот здесь напротив, в кондитерской «Эль Молино».

— Дон Хиль, почему так быстро проходит детство? — спросила она. — Вам жаль, что вы уже взрослый?

— Нет, я этому скорее рад, — отозвался тот. — Я почему-то не сохранил о детстве особенно светлых воспоминаний. Вспоминать студенческие годы куда приятнее, особенно первые. Осторожнее, куда вы лезете под машину! — Он удержал ее, схватив за локоть; выждав, они перебежали на тротуар, и Хиль указал пальцем: — Идите туда — видите, где сплошное стекло? Занимайте столик и ждите. Я подойду через минуту, только позвоню в одно место…

Беатрис вошла в указанную дверь и села за столик. В баре, отделанном в подчеркнуто современном стиле, было прохладно и почти пусто. Бармен, спрятанный за развернутой газетой в углу стойки, выглянул поверх листа и вопросительно глянул на Беатрис — она сделала отрицательный жест, бармен кивнул и снова спрятался. На стойке, рядом с батареей миксеров, стоял телефон. «Странно, что Хиль пошел звонить из автомата», — подумала Беатрис.

В этот момент он сам вошел в стеклянную дверь, поздоровался с кем-то за столиком, по-приятельски окликнул бармена и на ходу заказал что-то, не посоветовавшись с Беатрис.

— Ну как, нравится здесь? — весело спросил он, усаживаясь за столик. — Здорово отделали, собаки, можно вообразить себя где-нибудь в Кайо-Уэсо[79]. Кстати, как поживает ваш янки?

— Жив, насколько я знаю. Дон Хиль, нескромность за нескромность, — кому это вы ходили звонить по телефону? Можно ведь было отсюда, правда? Уходят в таких случаях только, если разговор секретен. У вас завелась возлюбленная?

— Мне было тринадцать лет, донья инфанта, когда у меня завелась возлюбленная. Так что вопрос несколько запоздал, по крайней мере в этой форме. А вообще — почему вы думаете, что у меня не может быть личных секретов?

— О, разумеется, могут быть! Кстати…

Беатрис замолчала — подошедший официант поставил перед ними рюмки и налил их, предварительно показав бутылку. Что значилось на этикетке — Беатрис не увидела, так же как не разобрала она и вкуса темного напитка, когда следом за Хилем подняла рюмку и отпила глоток. Сердце ее страшно колотилось, словно от исхода этого разговора что-то могло измениться в ее жизни.

— Что «кстати», донья инфанта? — спросил Хиль, поставив рюмку.

Беатрис весело рассмеялась.

— О, я вас сейчас поймаю! Знаете, что мне рассказал Ретондаро? Да-да, про вас! Он говорит… — Беатрис понизила голос и продолжала дурашливым тоном школьницы, поддразнивающей подружку: — Он говорит, дон Хиль, что вы влюблены в какую-то вдовушку, во всяком случае принимаете большое участие в ее судьбе…

— Второе более точно, — сказал Хиль. — А этот Ретондаро, оказывается, порядочный сплетник, не мешало бы отпилить ему еще и язык.

— Не нужно, какой же он адвокат без языка. И потом он не виноват: лежать ведь скучно, сами понимаете, а на разговор о вас навела его я, нарочно, мне было интересно узнать о вас побольше. На правах старой знакомой, не правда ли? — Беатрис рассмеялась и снова поднесла к губам рюмку. — Так расскажите же об этой вдовушке, дон Хиль. Она красива?

Ларральде смотрел на нее и улыбался, а глаза его были совсем серьезны; Беатрис встретилась с ними и быстро отвела свои.

— Да, она красива, — помедлив, ответил Хиль. — А еще что вы о ней знаете? Что вам говорил Пико?

— Ничего! — Беатрис беззаботно пожала плечами. — Так, упомянул вскользь… Вы, кажется, искали для нее дом?

— Да, искал.

— Вот как… Оказывается, иногда вы все-таки умеете быть кабальеро… Здоровье вашей знакомой!

Беатрис подняла рюмку до уровня глаз и опустила на стол, не коснувшись ее губами. Хиль усмехнулся и выпил свою до дна.

— Почему же вам пришлось взять на себя эту роль… квартирного агента? — спросила Беатрис тем же ненатурально веселым тоном. — Где эта дама жила до тех пор?

— За городом, — коротко ответил Хиль. Помолчав, он исподлобья глянул на Беатрис и спросил: — Что вы еще хотите о ней знать?

— Боже мой, ничего! — Беатрис опять пожала плечами и, закинув голову, посмотрела на стенную роспись. — Вы спрашивали, нравится ли мне обстановка, — что ж, неплохо. Я не особенно люблю такой стиль, но это хоть не безвкусица, как в других местах. Кое-что в этом есть, надо признаться. Видимо, если эпоха обязательно должна найти свое выражение в архитектуре, то наше время иначе и не выразишь, как всей этой геометрией, кричащими красками и пустыми плоскостями. На вид красиво, но если всмотреться и вдуматься — хочется завыть. Терпеть не могу современной архитектуры и вообще городов. Подумать, что есть люди, которые имеют возможность жить в деревне и все-таки переселяются сюда! Как, например, эта ваша знакомая. Впрочем, может быть, она жила в плохом месте?

— Послушайте, Беатрис, — негромко сказал Хиль. — Ретондаро назвал вам ее имя?

— Нет.

— И вы хотите его узнать, не правда? Но ее имя вам, пожалуй, ничего не скажет. Имя ее покойного мужа более известно, он был художник. Вы его знаете, Беатрис. Если вы ищете подтверждения, то я могу сказать вам: да, это тот самый.

Он долго сидел, не глядя на нее, вертя в пальцах пустую рюмку и время от времени принимаясь насвистывать что-то сквозь зубы и тотчас обрывая. Негромко играло радио, бармен за стойкой шуршал газетой, за стеклянной стеной шумела улица.

— Простите мне этот дурацкий разговор, — тихо сказала Беатрис. — Не нужно было ничего выпытывать, я ведь все равно догадалась… Не знаю даже почему, просто так. Уйдем отсюда.

Она отодвинула на середину стола нетронутую рюмку и поднялась, Хиль расплатился с барменом, они вышли на площадь, молча дошли до угла и молча свернули на Кальяо. На перекрестке, когда их задержало движение, Беатрис сказала, не оборачиваясь к стоящему рядом Хилю:

— Итак, мадам Бюиссонье сообщила вам, что я была знакома с ее покойным супругом… Кстати, как она об этом узнала?

— Она нашла вашу записку, — сказал Хиль. — Помнится, что-то в этом роде, записку или…

— Ах вот что… — Беатрис нахмурилась, прикусив губу. — Да, конечно… Я оставила записку тогда. Скажите, дон Хиль… сеньора отзывалась обо мне плохо? Что она вообще вам говорила — обо мне?

— Да ничего особенного она о вас не говорила, — отозвался Хиль, подумав. — Ну, она знала, что вы были знакомы, и…

— Она меня ревнует? — тихо спросила Беатрис. — Скажите точно, что она обо мне думает. Я вас об этом прошу, сеньор Ларральде, ведь вы врач и должны уметь говорить правду, какой бы тяжелой она ни была. Она считает, что я перед ней виновата?

— Откуда я знаю, что она считает, — буркнул Хиль. — Вы-то сами чувствуете себя виноватой? Нет? Ну и забудьте об этом. Мало ли кто что о вас думает…

— Дайте мне ее адрес, дон Хиль.

— Чей адрес? — глупо спросил он в замешательстве.

— Вы сами знаете — чей! — нетерпеливо бросила Беатрис. Она обернулась к Хилю, и ветер подхватил и рассыпал по лицу ее волосы. — Ну что вы на меня смотрите! Я не собираюсь стрелять или что-нибудь в этом роде. Дайте мне адрес или скажите, где ее можно увидеть. Ну, быстрее!

— Вы можете увидеть ее на работе, — пробормотал Хиль.

Беатрис вскинула брови, придерживая волосы рукой.

— Она работает? Где?

— Какая-то дура предложила ей стать компаньонкой, у них — как это называется — «мэзон де кутюр». Здесь, совсем рядом, на углу Монтевидео и Ареналес. Но я не совсем понимаю, о чем вы собираетесь…

— Да ничего я не собираюсь, — перебила Беатрис. — Может, я туда и не пойду… Послушайте, дон Хиль, но как не повезло этому бедняге Пико!

— Почему же не повезло, по-моему, наоборот. Поумнеет, а рука ему ни к чему, он ведь не хирург. Вы куда, собственно, сейчас направляетесь?

— Я? Скорее всего, домой. А вы?

— А я к себе в Роусон, как раз в обратном направлении. Или вы хотите, чтобы я вас проводил? Давайте тогда, только быстрее.

Беатрис рассмеялась.

— Дон Хиль, вы неподражаемы! Езжайте уж лучше в обратном направлении, никто меня не украдет. Запишите мой телефон, на всякий случай…

Хиль записал телефон, потом они распрощались, и Хиль помчался через улицу вдогонку за подходившим к остановке троллейбусом.

Беатрис дошла до угла Санта-Фе и несколько минут стояла у какой-то витрины, покусывая губы и размышляя — идти или не идти. Она совершенно не представляла себе, как будет вести себя с этой женщиной и о чем будет с ней говорить, но и отказаться от этого странного свидания, странного и, в сущности, ненужного, было свыше ее сил. «Уж не боюсь ли я ее, в самом деле?» — подумала она высокомерно и вздохнула.

Она медленно прошла квартал вниз по Санта-Фе, потом еще один. Потом вернулась до улицы Монтевидео и решительно свернула вправо, к площади Висенте-Лопес.

В небольшом прохладном салоне ею вдруг овладело паническое желание, чтобы сеньора Бюиссонье оказалась занята, или больна, или чтобы ее вообще не было на свете. И зачем только она сюда пришла! Сидя в кресле, Беатрис окинула снисходительным взглядом обстановку салона, чуть-чуть — в меру — старомодную, как полагается солидной «мэзон», успевшей уже завоевать себе прочную клиентуру и репутацию. Подумать только, что она, Альварадо, боится встречи с какой-то… какой-то маленькой couturiere[80]! Яростная вспышка гордыни ослепила Беатрис, и тут же ее захлестнуло горькой волной отвращения к самой себе. Она вскочила, чтобы выбежать отсюда и никогда больше не возвращаться, никогда не встретиться с этой женщиной, к которой она недостойна обратиться по имени, и как раз в эту секунду именно она, эта женщина, появилась из-за драпировки и удивленно посмотрела на Беатрис.

— Вы торопитесь, сеньорита? — спросила она. — Простите, я слышала звонок, но задержалась. Собственно, сейчас обед, я осталась одна и уже собиралась уходить. Чем могу служить, сеньорита?

Беатрис медленно опустилась в кресло, не отрывая от нее глаз. Узнала она ее сразу — у нее была хорошая память на лица, и достаточно было взглянуть на эту элегантную молодую даму в черном, чтобы вспомнить портрет в спальне Джерри.

— О, я… — пробормотала она растерянно, — я только хотела спросить… но если у вас перерыв — может быть, я заеду в другой раз…

— Не беспокойтесь, сеньорита, прошу вас, — улыбнулась Элена, садясь напротив. — Вы зашли посоветоваться, не так ли? Надеюсь, мы сможем вам помочь, я вас слушаю.

— Нет, это… совершенный пустяк, просто я вернулась из Европы… после довольно долгого отсутствия, вы понимаете… Мой гардероб чудовищно запущен, я не занималась им совершенно и… может быть, мадам, вы смогли бы посоветовать мне что-либо из летних моделей…

— Я понимаю, — сказала мадам с той же улыбкой. Если ее и удивило странное состояние клиентки, то внешне, по крайней мере, она ничем этого не проявляла.

«Что ж, она достаточно хорошо воспитана», — подумала Беатрис.

«Какая странная девушка, — подумала Элена. — Не похоже, что она пришла обсуждать туалеты…»

— Я понимаю, — повторила она. — Разумеется, трудно одобрить ваше решение — обновлять гардероб здесь, вернувшись из Европы… Обычно это делают там. Кстати, я должна вас предупредить, сеньорита, что это обойдется очень дорого — вы сами понимаете, сейчас все так вздорожало, после революции… И материалы, и работа, судите сами! Я позволила бы себе посоветовать — если, например, вас интересуют пляжные ансамбли, вы могли бы купить отличные готовые вещи в каком-нибудь хорошем магазине, скажем в «Спортинг Степпер»… Как раз вчера я туда заходила, у них получены последние модели. Это обошлось бы вам значительно дешевле, и, честно говоря, вы бы почти не проиграли ни в смысле качества, ни…

— В самом деле, — сказала посетительница, — «Спортинг Степпер», как это мне самой не пришло в голову. Прошу прощения — у вас не найдется холодной воды?

Элена пошла достать из холодильника сифон. Посетительница казалась ей очень странной. Из высшего общества — если судить по языку и манерам, а одета почти бедно…

— Благодарю, — сказала Беатрис, не поднимаясь, когда вернувшаяся Элена протянула ей высокий запотевший стакан. Отпив немного, она поставила стакан на глянцевую обложку журнала мод и повторила: — Благодарю вас… мадам Бюиссонье.

Элена, сидя напротив нее, за разделявшим их низким столиком, подняла голову и несколько секунд смотрела на Беатрис молча, словно пытаясь понять смысл услышанного.

— Простите, а вы…

— Меня зовут Альварадо, — сказала Беатрис, теперь уже спокойным тоном. — Я вам писала однажды — если вы помните…

— Да, — сказала Элена. — Да, я помню. Зачем вы пришли, сеньорита Альварадо?

— Зачем я пришла? — задумчиво повторила Беатрис. — Не знаю… Мне нужно было вас увидеть — не знаю почему. То есть нет, это неправда. Я знаю, почему мне нужно было вас видеть.

Она взяла стакан, отпила глоток и приложила холодное запотевшее стекло к щеке. Элена, не глядя на нее, машинально перекладывала на столике журналы. «Вог», «Атлантида», «Харперс». Беатрис следила за ее вздрагивающими руками, держа стакан у щеки.

— Сеньора, я любила вашего мужа, — сказала она спокойно и печально. — Вы понимаете, таких вещей не рассказывают… вот так, как я говорю вам. Если я пришла сюда… и говорю это сейчас… то только потому, что мне не за что стыдиться и муж ваш перед вами не виноват. Может быть, вы сомневались в этом, думая обо мне. Я — любила вашего мужа издали. Клянусь спасением души — между нами ничего не было. Наше знакомство началось и кончилось в течение тех суток, что я провела у вас на кинте. И попала я туда совершенно случайно. Просто так случилось…

Беатрис допила воду и поставила стакан. Элена посмотрела на нее, словно собираясь что-то спросить, но, ничего не сказав, снова опустила голову.

— Это странно выглядит со стороны, — продолжала Беатрис медленно, будто размышляя вслух, — но в этот короткий срок я полюбила вашего мужа… Полюбила так, что он стал для меня всем. И если между нами ничего не было, то это… — Она запнулась и договорила почти вызывающим тоном: — Это вовсе не благодаря моей скромности. Извините меня, сеньора. Такие вещи трудно говорить, но и слушать их тяжело, я понимаю. Вы, наверное, думаете, что я начиталась Достоевского, но я не любительница душевного эксгибиционизма. Сейчас я говорю все это вам просто потому, что… Ну, вы понимаете, нужно ведь рассказать об этом хоть кому-то! У меня нет матери, никогда не было настоящих подруг…

Элена опять подняла голову и посмотрела на Беатрис. Глаза их на секунду встретились; Беатрис резким движением встала и посмотрела на часы.

— Небо, как я заболталась, — сказала она совсем другим тоном, рассеянно и снисходительно. — Простите, я нарушила ваш отдых, — надеюсь, вы не истолкуете мой визит как-нибудь превратно. Не скажу, что я рада нашему знакомству, — согласитесь, в данной ситуации это прозвучало бы фальшиво, — но я не жалею, что пришла к вам. Всего доброго, мадам…

Беатрис кивнула несколько высокомерно и пошла к двери своей легкой, чуть колеблющейся походкой. Элена ошеломленно смотрела ей вслед. Прозвенел дверной колокольчик, потом хлопнуло парадное, и стало тихо.

«Так вот она какая, эта Д. Б. Альварадо», — подумала Элена, подходя к окну, чтобы еще раз увидеть странную особу. Но той уже не было, — очевидно, она сразу же свернула по Ареналес в сторону Кальяо. Элена долго, пытаясь собраться с мыслями, смотрела на раскачиваемые ветром деревья сквера, на редких прохожих, на афишу эстрадного политического обозрения «Да здравствуют гориллы». Так вот она какая, эта Альварадо…

В середине ноября доктор Альварадо отбыл в Сьюдад-Трухильо. Начиналась жара, знакомые стали разъезжаться — кто в горы, кто по курортам атлантического побережья. Просматривая однажды газету, в отделе светской хроники, перечислявшей выехавших на открытие сезона в Пунта-дель-Эсте, Беатрис увидела имя Нормы Линдстром де Мендес — «обаятельной супруги молодого промышленника, широко известного в спортивных и деловых кругах нашей столицы». Она с удивлением подумала о своей былой дружбе с Нормой и еще больше удивилась тому, как быстро привыкаешь к одиночеству.

Она, во всяком случае, к нему привыкла. Быть всегда наедине со своими мыслями стало привычным и уже не тяготило. Ей даже казалось теперь немного странным, что раньше она могла испытывать потребность в общении с людьми. Самым, пожалуй, нелепым проявлением этой потребности оказался — как теперь думала Беатрис — ее визит к мадам Бюиссонье. Идя к ней, она не рассчитывала, конечно, встретить сочувствие и понимание, но робкая надежда на это, возможно, подсознательно продиктовала Беатрис ее нелепую исповедь, о которой она не могла теперь вспоминать без мучительного стыда. Она избегала встреч с Ларральде и даже стала реже бывать у Пико, боясь опять встретить там их общего знакомого.

Впервые в жизни она решила заинтересоваться политикой и несколько дней читала газеты, но это скоро наскучило. Статьи в «Ла Насьон» были слишком сухи и академичны, авторы обладали удивительной способностью нагромождать длиннейшие глубокомысленные абзацы, ничего не разъясняя читателю, а большинство остальных газет занималось в основном сведением мелких счетов с перонизмом. Беатрис никогда не питала симпатии к диктатору, но сейчас ей было противно читать на страницах «Лидера» или «Демокрасии» громовые филиппики против Апольда или Борленги, перечисление сумм, награбленных бежавшими партийными функционерами, или пикантные разоблачения их личной жизни. Хуже всего было то, что — в девяти случаях из десяти — все это писалось теми же перьями, которые еще полгода назад прославляли «великую эру хустисиализма». Когда в одной из газет начал печатать свои записки один иностранный писатель, за несколько дней до переворота прибывший в Аргентину как личный гость президента, Беатрис решила, что с нее хватит.

На эту тему она даже едва не поругалась с Пико, в одно из своих посещений затеяв разговор о печати и журналистах. Пико доказывал, что во всем этом нет ничего страшного: пресса есть пресса, и свое дело она делает, хотя и не в белых перчатках. А что вообще можно делать в белых перчатках? Разве что танцевать.

— При чем тут танцы? — с досадой возразила Беатрис. — Что ты говоришь глупости! Ты понимаешь, от всего этого просто тошнит — точно так же, как раньше тошнило от портретов и от «Перон выполняет»… В любой из этих газетенок — куда ни заглянешь! — одно и то же, одно и то же: сколько машин было у депутата такого-то, сколько норковых манто нашли в гардеробе у секретарши субсекретаря такого-то, какие взятки брал министр такой-то… Одна сплошная грязь — страшно себе представить, что думают о нас иностранцы!

— Ничего не думают. — Пико зевнул. — Прости, Дорита, я сегодня плохо спал. Ничего они о нас не думают, у них и у самих точно то же самое — и взятки, и норковые манто, и автомобили. Чтобы удивляться этому, нужно быть такой мимозой, как ты.

— Я не удивляюсь, но мне противно. Одни откровения этого писателя чего стоят! Жил гостем на президентской кинте, а теперь почитай, что пишет…

Пико рассмеялся.

— Чего ты хочешь от человека искусства?

— А вся эта мерзость — кто была чьей любовницей и так далее? Для чего это делается, Пико? Ты вообще читаешь газеты?

— Признаться, мало. С одной клешней как-то непривычно, а сестер просить не хочется — терпеть не могу, когда читают с ошибками. Я больше слушаю радио. — Он щелкнул пальцем по шкале небольшого приемника у изголовья и произнес загробным голосом: — «Иносенсио Натале; партбилет номер тринадцать тысяч тринадцать»! Ты эти передачи слушаешь? В общем, глупо, но иной раз смеешься… Конечно, не так легко — острить каждый день по полчаса. Кстати, говорят, это кто-то из известных комиков, чуть ли не Сандрини. Дорита, ты не понимаешь главного: все это делается не случайно и объясняется не только дурным вкусом редакторов и режиссеров. Конечно, дурной вкус тоже, не спорю. Но основная цель всей этой кампании — окончательно дискредитировать свергнутый режим в глазах народа. Понимаешь? К сожалению, приходится прибегать даже к таким штукам, как альковные сплетни. Что же делать!

— Постой, я чего-то не понимаю, — сказала Беатрис. — Когда готовилась революция, вы все время доказывали, что народ с вами, что весь народ ненавидит перонистов и что вы намерены лишь осуществить то, о чем мечтает народ. А теперь получается, что Перона мало было свергнуть, что теперь еще нужно его дискредитировать. Но вы же кричали, что народ его и так ненавидел?

Пико стал говорить о неоднородности настроений рабочих масс, о психологической инерции, о демагогии в официальной пропаганде последних лет. Беатрис слушала его и не могла избавиться от мысли, что здесь что-то не так, что с революцией вообще произошло что-то странное. Вначале — по крайней мере, так восприняла революцию она сама, будучи еще в Европе, — все это было очень чистым и романтичным. Ей нравился Лонарди — «генерал-рыцарь», накануне восстания посвятивший свою шпагу деве Марии и во время уличных боев в Кордове приказавший выстроить почетный караул для встречи пленных курсантов-парашютистов, которые сложили оружие последними. Все это воскрешало в памяти времена мушкетеров, белых плюмажей и рыцарского обращения с врагом. На пароходе, по пути домой, Беатрис думала иногда, что Аргентина будет теперь какой-то совершенно иной, что «элегантная революция» покончила не только с диктатурой, но и со всем тем темным и грязным, что постепенно накапливается в застоявшемся обществе…

Теперь ей было грустно вспоминать тогдашние свои мысли. Никакого «национального обновления», по-видимому, не получилось, и взбаламученная вода быстро успокоилась, не очистившись и не изменив своего состава. Генерал-рыцарь провалился в роли главы государства, кабинет его разогнали, кое-кого из слишком уж явных ультра пришлось посадить в тюрьму; в Белом салоне дворца правительства вторично состоялась церемония вручения власти — на этот раз президентскую присягу приносил дивизионный генерал дон Педро Эухенио Арамбуру, хмурый коренастый баск с широким лицом крестьянина. Многие из революционных вождей, в том числе генералы Уранга и Бенгоа, были уже в открытой оппозиции и угрожали мятежом.

А народ, который еще недавно требовал свободы и писал на стенах антиперонистические лозунги, этот самый народ приходилось теперь всеми правдами и неправдами убеждать в том, что бежавший диктатор и его окружение были людьми невежественными, развратными и нечистыми на руку, что они вели страну к гибели, что единственное спасение Республики было в перевороте…

Из поездки на мыс Пунта Моготес они вернулись около пяти часов. У Яна что-то разладилось в его мотороллере, и он поехал к механику, договорившись встретиться вечером в порту — поужинать на поплавке, где подавали всякие морские диковины.

Беатрис медленно шла по улице, еще не придя в себя после пятнадцатикилометровой гонки по раскаленному шоссе; когда ее окликнули, она не сразу это сообразила. Лишь услышав повторное «Ола, донья инфанта!», Беатрис оглянулась и увидела высунувшегося из окна Хиля Ларральде.

— Заходите сюда! — крикнул тот. — Входите смело, здесь семейное отделение!

Беатрис, поколебавшись секунду, вернулась и вошла в кафе. В семейном отделении, за перегородкой, сидели у окна Хиль и Пико.

— Мосо!! — заорал Хиль, усаживая ее за столик. — Иди сюда, шарлатан, и убедись собственными гляделками, что наша дама пришла! Не хотел нас сюда пускать, — сказал он Беатрис, — хотя мы сказали, что ждем даму. А небо послало нам не кого-нибудь, а донью инфанту, конечно в награду за наши добродетели. Вы что пьете?

— Если я скажу коньяк, вы все равно не поверите, поэтому закажите мне что-нибудь попроще и похолоднее. Скажем, бильц или кока-кола. Ну а ты, Пико, как поживаешь?

Пико неопределенно скривился, зажигая от окурка новую сигарету.

— Ты почему куришь? — удивленно спросила Беатрис. — Да еще одну за другой! За чем вы смотрите, дон Хиль?

Хиль добродушно махнул рукой:

— Не помрет. Эй, мосо!!

— С легкими у меня уже все в порядке, — объяснил Пико, — на прошлой неделе делали радиографию. Вот я и наслаждаюсь! Послушай, ты не встречала здесь такого Гейма — помнишь, приятель Нормы? Он о тебе справлялся недели две назад. Я ответил, что ты где-то здесь.

— Да, я его видела, — сказала Беатрис, глядя в окно.

— А, ну значит нашел. Что ему было от тебя нужно?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Наверное, просто решил навестить от скуки. Как донья Элена?

— Да ничего, — сказал Хиль. — Живет, цветет. Мальчишка у нее хороший.

— Я их видела, — кивнула Беатрис. — Малыш просто прелестный. Он уже говорит?

— Так, лепечет что-то. Вы приходите, посмотрите на него вблизи — это, знаете ли, зрелище. Получше всякого зверинца.

— Спасибо, зайду как-нибудь, — неопределенно сказала Беатрис. — Вы поселились все вместе?

— Да, классическим треугольником, так сказать. Донья Элена сняла домик, и наверху оказалась нежилая комната, которую мы с одноруким отлично освоили. Правда, ее всю продувает сквозняками, но по такой жаре это даже хорошо. Словом, паразитируем за счет бедной вдовы.

— И долго вы еще думаете здесь пробыть?

— По-разному, донья инфанта. Элена с малышом останется, очевидно, до конца февраля, а мне нужно удирать дня через три…

— У вас что, отпуск? Тогда конечно. А ты, Пико?

— Да я тоже думаю возвращаться. Понимаешь, я здесь себя, в общем, глупо чувствую. Купаться все равно не купаюсь…

— Стыдится своей культи, идиот, — снисходительно вставил Хиль. — Я бы на его месте только ею и красовался, и еще привесил бы этикетку: «Кордова, семнадцатое сентября».

— Иди к черту. Дело не в стыде, а просто я не могу теперь плавать, еще не научился. Говорят, со временем это можно освоить… А пока скучно.

— Ты человек богатый, мог бы от скуки побаловаться и рулеткой, — не унимался Хиль. — Спустил за ночь тысяч пять — смотришь и развлекся. Или завел бы себе красивую любовницу — тоже занятие.

— Боюсь, не из веселых, — сказала Беатрис. — Такого развлечения я бы тебе не посоветовала, мой Пико.

— Вы-то сами что в этом понимаете? — изумленно уставился на нее Хиль и захохотал. — Тоже мне, жрица любви!

— Кстати, о моем богатстве, — громко сказал Пико, бросив на Хиля косой взгляд. — Ты ведь, Дорита, еще не знаешь, что я со всеми переругался…

— Ну да, ты мне звонил, когда вернулся от Ван-Ситтеров.

— Ван-Ситтеры — это что! — Пико рассмеялся с довольным видом. — Я после них порвал еще и с некими Ретондаро, как говорится, c’est le prémier pas que coûte[98]…

— Ты что, серьезно? — спросила Беатрис. — Из-за чего?

— Все из-за того же, Дорита, все из-за того же! Когда я информировал своего родителя о известном тебе мендосском инциденте, он пришел в ярость, которая меня даже удивила, так как Люси ему в свое время не нравилась. Ты понимаешь — если бы не это удивление, ничего бы не случилось, потому что я просто оборвал бы разговор и ушел, но меня разобрало любопытство — почему старику так вдруг понадобилось, чтобы я женился на Люси? Короче говоря, я стал выяснять отношения, и оказалось, что Ван-Ситтеры — в качестве приданого — должны были финансировать начало моей адвокатской карьеры. Ты понимаешь? А теперь, значит, либо я должен срочно найти себе новую богатую невесту, либо Ретондаро-старшему придется выложить деньги на открытие юридической конторы из собственного бумажника. Ну, что касается первого варианта, то это обстоятельство, — Пико хлопнул себя по пустому рукаву белого пиджака, — делает его практически неосуществимым, и старик прекрасно это понимает. Знаешь, что он мне в конце концов заявил? Как, говорит, у тебя хватило ума нарушить помолвку накануне свадьбы, — ведь уже через год можно было бы разойтись, а раздел имущества — дело долгое, ты выплатил бы им эти деньги по частям совершенно безболезненно для дела, ну и далее в таком же роде…

— Какой заботливый родитель, — завистливо вздохнул Хиль, качая головой. — Ты, конечно, этого не оценил, неблагодарное ты животное. Вот так и производи на свет потомство, донья инфанта!

— Тебя, наверное, удивляет, что я рассказываю о своем отце такие вещи, — усмехнулся Пико.

Беатрис, которая действительно почувствовала себя несколько шокированной, отделалась неопределенным междометием.

— Дело в том, Дорита, что я уже давно фактически отошел от семьи. Я ведь даже жил отдельно весь последний год — до бегства.

— Ах вот как…

— Да, мы как-то давно уже перестали друг друга понимать. Ну а теперь я ушел окончательно. Плюнул, фигурально говоря, на всех своих ларов и пенатов, отряхнул прах на пороге и ушел.

— Ну хорошо, а… как же ты теперь думаешь жить, Пико? Открыть контору действительно стоит больших денег?

— Еще бы, черт возьми! А на дьявола мне теперь контора? Мне предлагают работу, я уже согласился.

— Впрочем, да, конечно, — сказала Беатрис. — Можно ведь поступить к адвокату. Я даже могу познакомить тебя с одним, у которого я когда-то работала.

Пико засмеялся.

— Знаю, о ком ты говоришь! Старый Мак-Миллан? Я его видел не так давно — вылитый Чарльз Лоутон. Нет, я начинаю работать асессором в профсоюзе текстильщиков.

Беатрис вскинула брови:

— Ты — в профсоюзе? И почему именно текстильщиков?

— Да так получилось, они остались без асессора и искали нового, вот я и подвернулся…

— Ничего вы не понимаете, — вмешался Хиль, — просто он потерпел крушение в среде олигархии и начинает подмазываться к пролетариату. А ведь президента из него уже не выйдет, а, донья инфанта? Жаль, каррамба, жаль. Стань этот тип президентом, я мог бы рассчитывать хотя бы на портфель министра здравоохранения, в порядке дружеской услуги. Вы о чем грустите, донья инфанта?

Прежде чем ответить, Беатрис непонимающе смотрела на него секунду-другую.

— Я, собственно, не грущу, — сказала она наконец. — Я просто вспоминаю. Мы с вами, дон Хиль, познакомились ровно три года назад, помните? Это был карнавал пятьдесят третьего года, и вы с самого начала стали говорить мне гадости. Вы сейчас сказали о министерском портфеле, и я вспомнила: вы тогда ушли, я спрашиваю у Пико, что это был за тип, а он говорит: «Да так, один лекарь, который надеется, что я сделаю его министром…»

— Мерзавец, — сказал Хиль. — Жаль, что он теперь однорукий, я бы его вызвал на гаучскую дуэль. На больших ножах! Я бы ему выпустил кишки, как этот, как его… Мартин Фьерро.

— Ты начинаешь просто подавлять своей эрудицией, — с почтением сказал Пико. — Раньше, насколько помнится, единственными известными тебе литературными героями были Дон Фульхенсио и Донья Тремебунда[99].

— Лжешь, как последний подонок, — отозвался Хиль. — Я всегда был регулярным читателем «Паторусу»[100].

Все засмеялись.

— Дон Хиль, а кто написал «Анну Каренину»? — спросила Беатрис.

— Ну ладно, ладно, — проворчал тот, — вы уже совсем решили, что я круглый невежда… Спросите еще, кто написал «Дон-Кихота»!

— Но все-таки, кто — «Каренину»?

— Ну, Достоевский! Получили? — Хиль торжествующе подмигнул. — А вот если я вас спрошу, кто написал первое исследование о полиомиелите, так вы оба хоть лопните — не ответите правильно.

— Ты, кстати, тоже можешь лопнуть, — сказал Пико. — Только отойди подальше, хорошо?

— Чего это я должен лопаться?

— А то, что «Каренину» написал Лео Толстой.

— Первый раз слышу, — с достоинством сказал Хиль. — Впрочем, хватит о литературе. Ведь в самом деле, прошло уже три года, как мы с вами знакомы, донья инфанта…

— Скажите, дон Хиль, о прошлом вы вспоминаете с удовольствием или нет? — помолчав, спросила Беатрис. — А ты, Пико?

— Смотря о каком, — ответил тот. — Приятно вспоминать детство. А позже… — Он пожал плечами. — Почему-то юность считается лучшей порой жизни, но я так не думаю. По-моему, юность скорее мучительна. Ломаются какие-то детские представления об окружающем, начинаешь воспринимать мир по-новому, складывается какое-то свое восприятие жизни — и все это мучительно, трудно, с болью, — а потом проходит год, и ты видишь, что твое «новое восприятие» тоже никуда не годится и нужно все переосмысливать и передумывать заново… Какое-то бесконечное внутреннее самоперемалывание. И потом — извини, Дорита, но мы уже все взрослые люди, — самое, может быть, мучительное в юности — это проблема пола. Говорят, у девушек это проще и легче, но парни — скольких я ни знаю — переносят это… трудно. А сколько вообще калечится — непоправимо, на всю жизнь! Нет, юность мне вспоминать неприятно. И даже не самую юность…

— Не знаю, — сказал Хиль, воспользовавшись паузой, когда Пико потянулся за своим стаканом. — Что-то мне эти твои сексуальные терзания кажутся немного надуманными. Видимо, все дело в том, как к этому подойти с самого начала. Если во всякой женщине видеть воплощение мадонны, тогда, конечно, можно потом свихнуться. А в ней нужно видеть просто женщину, и все будет просто.

— Это, конечно, вопрос весьма индивидуальный, — сказал Пико.

— Да, но ты говоришь — «все парни, каких я знал»!

— Хорошо, не буквально «все», пусть большинство. Большинство моих знакомых, друзей… Мне и не только юность плохо вспоминается, студенческие годы не лучше. Стыдно подумать, чем была забита голова, до какой степени ничего вокруг себя не понимал… Когда я рассорился с Люси, она сказала, что никогда не принимала всерьез моих взглядов — слишком уж они часто менялись. Я, конечно, огрызнулся, но вообще-то есть рациональное зерно и в ее словах… А ты, Дорита, вспоминаешь о прошлом с удовольствием?

— Да, — тихо сказала Беатрис. Она помолчала, машинально взбалтывая стакан с остатками кока-кола, в котором звякала круглая обтаявшая льдинка, и добавила нерешительно: — Я как раз сейчас вспомнила… когда мы сидели в тот день в клубе ассоциации, помните? Господи, неужели это действительно была я, просто страшно…

— Страшно? — удивленно спросил Хиль.

Беатрис молча кивнула.

— Очень страшно, дон Хиль, — сказала она через полминуты. — О таких вещах лучше не думать…

— Вот именно, у меня то же самое, — подхватил Пико, — точно то же самое, Дорита. Мне тоже страшно представить себе, как бессмысленно потрачено время черт знает на что.

— Как же это? — ехидно сказал Хиль. — После генерала Сан-Мартина ни один аргентинец не принес таких жертв на алтарь Свободы, как сеньор Ретондаро. Участник двух революций, герой Кордовы!

— Не нужно, дон Хиль, — укоризненно сказала Беатрис.

Пико усмехнулся и закурил новую сигарету, Хиль тут же бесцеремонно отобрал ее у него и бросил в пепельницу.

— Я говорил даже не об этом, — сказал Пико. — Это особая тема, совсем особая. Ты понимаешь, Дорита… Даже если бы с революцией все оказалось в порядке — все равно, это что-то не то. Я вот смотрю на Ларральде и иногда ему завидую. Кстати, Хиль, тебе пришлось хоть раз спасти жизнь какому-нибудь больному — ну вот так, как об этом пишут? Не просто провести успешное лечение, а так, сразу, взять и спасти?

— А как же, — самодовольно кивнул Хиль. — Одного пятилетнего сопляка именно вот так взял и спас. В прошлом году. Чертенок выдул целый стакан какой-то химии — привезли уже синим, гнусно было смотреть. Самое интересное, что это совсем не по моему ведомству — я ведь не токсиколог, каррамба! Да-а, мы с ним повозились… Но вы заметьте вот что, донья инфанта, — когда этот тип, — он указал пальцем на Пико, — когда он был здоров и в полном комплекте, не было случая, чтобы он не выразил презрения к лекарям. Но теперь, когда его продырявили и окоротили на одну конечность, — смотрите, как он начинает юлить и заискивать перед нашим братом!

— А что ж, — сказал Пико, — честная капитуляция никому не возбраняется. Волею судеб я оказался во власти вашего племени, и мне остается только выкинуть белый флаг. В конце концов, не могу же я проверять содержимое каждой ампулы, что вы мне вливаете! А вот и донья Элена…

Он привстал и помахал поднятой рукой. Хиль и Беатрис оглянулись.

— Так вы действительно ждали даму, — сказала Беатрис.

— Да, собрались в кино. Хотите вместе, донья инфанта?

Беатрис не успела ответить — донья Элена подошла к столику и бросила на нее взгляд, в котором мелькнуло удивление.

— О, сеньорита Альварадо, — сказала она с любезной улыбкой, — и вы здесь. Как поживаете?

— Добрый вечер, сеньора, благодарю вас. Как себя чувствует ваш маленький?

— Надо думать, неплохо, — засмеялась донья Элена, садясь напротив Беатрис. — Это не ребенок, а фокстерьер!

— Хуже, — мрачно сказал Хиль. — Не будьте оптимисткой, донья Лена.

— Очень много хлопот? — сочувственно спросила Беатрис.

— Вы не можете себе представить! Верите ли, за полтора месяца я первый раз вырвалась сегодня в кино… Хиль, билеты уже взяли?

— А что, разве нужно заранее? Возьмем сразу.

— Ну конечно, так они и будут нас ждать! Я же просила зайти раньше!

— А донья Элена права, — сказал Пико. — Идем-ка лучше сейчас, иначе ничего не выйдет. На тебя брать, Дорита?

— Спасибо, я не могу сегодня. Что вы хотите смотреть?

— Что-то французское, называется «Эта проклятая девчонка». Очень хвалят героиню, какая-то совсем неизвестная — как ее? — Бидо, Бридо, что-то в этом роде. Так ты действительно не можешь?

— Я просто занята, — сказала Беатрис. — Да и вообще, я сейчас охладела к кино.

— Вы, донья инфанта, не изворачивайтесь, — сказал Хиль, вставая из-за стола. — Признались бы уж прямо, что у вас вечером любовное свидание. Поразительная вещь, как иногда обманчива внешность. Впрочем, попы утверждают, что дьявол способен надевать любую личину.

— Идем, лекарь, — перебил его Пико.

— Иду, иду! Так что же скажет на этот счет ваше католическое высочество? — не унимаясь, обратился он к Беатрис.

Та через силу улыбнулась:

— Я не сильна в демонологии, дон Хиль. Но говорят, тихая вода глубже, так что, может быть, вы и правы.

— Значит, сами признаете, что завели здесь какие-то шашни? — Хиль засмеялся и погрозил ей пальцем. — Ах, донья инфанта, донья инфанта! Подумать только, что делают с людьми йод, безделье и ультрафиолетовые лучи…

Элен бросила взгляд на лицо Беатрис и вдруг вспылила:

— Слушайте, Ларральде, идите к дьяволу! Чего вы привязались, в самом деле!

Хиль сделал испуганное лицо и заторопился к выходу следом за Пико, крикнув, что будут ждать у кинематографа.

— Не обращайте внимания, — пробормотала Беатрис. — Я очень устала сегодня, мне просто немного не по себе… Я, наверное, пойду…

— Посидите, — сказала Элен. — На улице еще жарко.

Они помолчали. Мосо поставил перед Элен заказанный ею гренадин и отошел, окинув клиенток нагловатым оценивающим взглядом, Беатрис подумала, что раньше на нее никто так не смотрел. Или просто не замечала?

— Я, наверное, кажусь вам идиоткой, — усмехнулась она. — В самом деле, это вторая наша встреча, и вы оба раза видите меня на грани истерики. Впрочем, не бойтесь, это просто так говорится, что на грани, а вообще-то я редко плачу… Даже удивительно…

Элен смотрела на нее молча, внимательно и — как в первый момент — немного удивленно. «Прости меня господь, но она глупа, — подумала вдруг Беатрис со внезапным раздражением. — Нельзя безнаказанно быть такой красивой, при этой внешности ум был бы уже просто расточительством. Впрочем… Джерри сказал тогда, что она старше меня всего на два года? Я бы подумала — на все шесть…»

Элен действительно выглядела теперь старше своих двадцати двух лет. Она немного пополнела после рождения Херардина — совсем немного, но ее фигура утратила прежнюю мальчишескую гибкость, а красота стала почти вызывающей — донья Элена Монтеро приближалась теперь к тому типу, который был в моде полвека назад и на языке того времени определялся словами «роскошная женщина».

— Почему вы думаете, что я боюсь истерик? — сказала Элен. — И никакого особенно странного впечатления, сеньорита, вы на меня не производите. Что у вас какие-то неприятности или заботы — это видно. Но у кого их нет?

— Если говорить о заботах, то есть, очевидно, заботы очень приятные, хотя и трудные. Я, например, думаю о вашем маленьком. Ведь тревогу о нем вы не променяли бы ни на какую беззаботность, не правда ли, сеньора? Я даже думаю, что и такая забота, как забота о прокормлении голодной семьи, является, в сущности, приятной и утешительной…

— Вы ее испытали, сеньорита? — с улыбкой спросила Элен.

— О нет, конечно. Это, если хотите, просто умозаключение. Ведь, в конце концов, к большинству выводов приходишь чисто спекулятивно, не правда ли?

Элен пожала плечами:

— Мне не совсем понятно, что вы сказали относительно спекуляции. Среди моих поставщиков есть один спекулянт, но я не замечала, чтобы он был таким уж умным. И если уж говорить о его выводах, то боюсь, он будет делать их сидя на скамье подсудимых…

На этот раз улыбнулась Беатрис.

— Я имела в виду несколько иное, сеньора, но неважно. Так вот, если говорить о заботах, то, по-моему, самая неприятная из них — это когда ты сама являешься единственным ее объектом. Вы понимаете — одно дело беспокоиться о семье, ребенке и тому подобное и в то же время ощущать мир внутри себя, и совсем иначе себя чувствуешь, когда у тебя в душе полный разлад, хаос, и ты к тому же совершенно одна, без каких бы то ни было обязанностей по отношению к окружающим…

— Вы думаете, это возможно? — задумчиво спросила Элен.

— Что, сеньора?

— Ну вот — не чувствовать никаких обязанностей, как вы сказали.

— Мне нечего думать, сеньора, я это испытываю на собственном опыте!

— Но ведь вы же не в пустыне живете, верно? У вас разве нет семьи?

— Почему, у меня есть отец, но он сейчас за границей. А друзей — по-настоящему — нет. С Пико мы, если хотите, просто хорошие и старые приятели, не больше. У меня был один настоящий друг, но я его оттолкнула…

— Зачем же, если это был друг?

— Боже мой, зачем! Так вышло, сеньора. Вы спрашиваете, как будто к любому человеческому поступку применимы вопросы «зачем» и «почему»… — Беатрис помолчала и натянуто улыбнулась: — Видите, я осчастливила вас еще одной исповедью. Увидев меня в третий раз, вы, несомненно, испытаете желание перейти на другой тротуар, не правда ли? Кстати, я однажды видела вас с малышом в пассаже.

— Да? — Элен смотрела на нее не то рассеянно, не то задумчиво. — Мы иногда бродим с ним, рассматриваем витрины. Сеньорита, мне очень хотелось бы, я была бы просто рада, если бы смогла чем-то вам помочь. Хотя я, конечно, не представляю себе — чем…

— Право, вы так любезны, — салонным тоном ответила Беатрис. — Я бесконечно тронута. Вы не опоздаете в кино?

Элен взглянула на часы:

— Да, мне пора уже…

— Это в каком кинематографе? — спросила Беатрис.

— Здесь рядом — «Гран Мар», на углу Сальта и Люро.

— О, это мне по пути, — небрежно сказала Беатрис, начиная натягивать перчатки. — Я вас провожу, сеньора, если не возражаете…

Получив вечером телеграмму, Альтвангер немедленно отменил все намеченные на завтра встречи и заказал место на утренний самолет. Ночь он провел отвратительно, его знаменитый нюх говорил на этот раз, что история так просто не кончится.

От предварительного телефонного разговора с Флетчером он решил воздержаться, хотя его неудержимо тянуло снять трубку и вызвать междугородную. Лучше было сначала обдумать все самому.

Но из обдумывания ничего не получилось. Проворочавшись несколько часов без сна и выкурив пачку сигарет, Альтвангер плюнул и решил, что утро вечера мудренее. Потом он сидел в самолете, мрачный и невыспавшийся, и мысленно проклинал инженера Хартфилда, компанию «Консолидэйтед эйркрафт», проблему ремилитаризации Германии и — с особым жаром — чванную дуру Пэм Флетчер.

В девять часов самолет приземлился на чистеньком аэродроме Уиллоу-Спрингс. Накануне в городе ударили необычные для февраля заморозки, термометр опустился до тридцати градусов[101], и Альтвангер, шагая напрямик через газон по хрусткой от мороза траве, пробормотал еще одно проклятие — на этот раз по адресу предательской новомексиканской зимы. Из Вашингтона он вылетел в легком пальто, теперь не хватало только подцепить грипп!

Черный «паккард» президента административного совета ждал его у выхода из аэровокзала. Ровно в девять двадцать Альтвангер выскочил из машины у подъезда белого, построенного под георгианский стиль, дома на Эпплтриз-Роуд.

Войдя в знакомую гостиную, он хмуро приветствовал вышедшего ему навстречу Дэйвида Флетчера.

— Ну что, влипли? — без предисловий спросил он, швыряя в кресло портфель. — Где парень, Дэйв? Ты сам с ним говорил?

— Говорил, — кивнул Флетчер. — «Влипли» — это, пожалуй, несколько сильно сказано, но…

— Ничего не «но»! Ты понимаешь, что такое пресса? — Альтвангер закурил и пробежался по ковру, держа руки в брючных карманах. — Господь моя сила, недаром говорится — спроси совета у женщины и поступай наоборот! Где этот Хартфилд?

— За ним можно послать, если нужно…

— И немедленно же! Слышишь, Дэйв? Мы не можем терять ни минуты!

— Хорошо, хорошо, — пробормотал Флетчер, задумчиво уставившись себе под ноги. — Я сейчас его приглашу… Разумеется, он может и не прийти, если ему вздумается. Ничего, я напишу ему сам, так будет приличнее…

Альтвангер выхватил блокнот, раскрыл на чистой страничке и протянул Флетчеру.

— Пиши, — скомандовал он, сунув ему в руки вечное перо. — Пиши что угодно, изъясняйся этому сукину сыну в любви и нежности, но чтобы через полчаса он был здесь…

Флетчер, немного ошеломленный натиском, покорно отошел к роялю и, примостив блокнот на углу крышки, стал писать.

Закончив быстрым размашистым росчерком, он осторожно вырвал листок и помахал им в воздухе.

— Ты написал, чтобы немедленно? — подозрительно спросил Альтвангер.

— Ну да, в этом смысле… Я написал «по возможности скорее», мы все-таки не можем ему приказывать, не так ли?..

— Ну ладно, — махнул Альтвангер, — давай!

— Сейчас отвезут, нужно только запечатать…

Флетчер отдал ему перо и вышел. Почти одновременно через другую дверь прошествовала «первая леди», величественно неся свою аметистовую прическу.

— Лео, дорогой, как я рада тебя видеть! — Ока протянула ему — ладонью вниз — руку, которую Альтвангер скорее злобно клюнул, чем поцеловал, и указала на кресло: — Садись и рассказывай. Что нового в столице?

— Ты мне лучше расскажи, что нового здесь! — сдержанно огрызнулся Альтвангер. — Хорошенькую мы заварили кашу, а?

Миссис Флетчер подняла брови:

— Не понимаю тебя. А-а, ты об этом юноше? Боже мой, я ведь тебя предупреждала, что у него всякие экстравагантные идеи…

Альтвангер, лишившись от возмущения дара речи, издал какой-то невразумительный шип; неизвестно, что последовало бы за этим многообещающим вступлением, если бы в гостиную не вернулся сам Флетчер.

— Записка отправлена, — сказал он успокаивающим тоном, — надеюсь, через полчаса его привезут. Но, ради всего святого, старина! Что за паника? Мы могли бы спокойно и не торопясь все обсудить, потом встретиться с Хартфилдом, может быть, вместе со всей их группой…

— Минутку, Дэйв! Этот парень сейчас на работе?

— Очевидно» нет, его отпуск еще не кончился.

— Великолепно! Значит, он болтается где-то вне завода. Откуда ты знаешь, чем он в эту минуту занят? Да он — пойми ты! — в любую минуту может послать опровержение!

— Хорошо, хорошо, старина. Ты говоришь — он напишет опровержение. Во-первых, вряд ли он станет это делать, скорее всего — даже если не удастся уломать — он просто не поедет и останется здесь. Вряд ли у него хватит навыка в подобных вещах, чтобы выступать с каким-то опровержением. Но допустим! Допустим, он выступит. Что он может сказать? Что твоя статья была написана без согласования с ним? Что на самом деле он ни в какую Германию ехать не собирается? Ну что ж! Неприятно, конечно, но ведь мы можем выступить с разъяснениями и сказать, как это получилось: что предварительной согласованности не было в силу секретности переговоров, ну и…

— Стоп! — прервал его Альтвангер. — Что мы будем потом писать — это дело десятое. Нам важно, Дэйв, что будет писать он! Я вижу, ты не совсем ясно представляешь себе возможные последствия этой истории. У меня, к сожалению, больше прозорливости и нюха в таких вещах. Если ты думаешь, что этот парень ограничится простым «я не поеду», то твое умение разбираться в людях не стоит стертого никеля.

— Но что он может сделать? — Флетчер недоумевающе пожал плечами.

— Все, Дэйв. Буквально все, если, конечно, у него хватит ума воспользоваться ситуацией, чего, надеюсь, господь не допустит. Он может вызвать падение акций «Консолидэйтед». Он может испортить карьеру лично тебе, и как испортить! А что касается меня, то этот Хартфилд может сделать то, что от Лео Альтвангера, как журналиста, останется дурно пахнущее воспоминание. Которое к тому же — будем говорить честно — очень скоро выветрится. Ты думаешь, он ограничится тем, что скажет «не поеду»? — Альтвангер усмехнулся и выразительно поводил перед носом у собеседника поднятым указательным пальцем: — Нет, мой дорогой Дэйв! Если он скажет «а», то скажет и «б»; если он объявит о своем нежелании ехать в Германию, то объявит и причины этого нежелания. Теперь ты понял?

Он откинулся на спинку кресла и вытянул скрещенные ноги, насмешливо глядя на приятеля.

— Такое заявление, — продолжал он, закурив сигарету, — написанное с толком и опубликованное в более или менее крупной газете или переданное в эфир, способно вызвать скандал общенационального масштаба. Скандал, от которого кое-кому в Вашингтоне станет еще жарче, чем мне в данную минуту! Я не хочу сказать, что от этого обесценится доллар или купол Капитолия рухнет на головы нашим отцам сенаторам, но за прочность положения «Консолидэйтед» я с такой же уверенностью не поручусь.

— Но помилуй, при чем тут положение фирмы? — изумленно спросила миссис Флетчер. — Я просто не в состоянии тебя понять!

— Меня это не удивляет, — сказал Альтвангер. — Надеюсь, Дэйв более сообразителен. Ваш Хартфилд имеет сейчас возможность одним росчерком пера запустить кампанию против ремилитаризации ФРГ — вплоть до митингов, петиций, сбора подписей и всяких таких штук. А вы учтите одно: правительство очень не любит подобного шума и предпочитает не иметь дела с людьми или фирмами, вокруг, которых этот шум поднят. Мы можем подписывать какие угодно соглашения, какие угодно договоры, но это только в том случае, когда не протестует его величество налогоплательщик. Вступать же в открытый конфликт с общественным мнением — по крайней мере в таком вопросе — люди из Вашингтона никогда не станут. И они предпочтут пожертвовать интересами какой-нибудь «Консолидэйтед эйркрафт», чем своими шансами на будущих выборах. Впрочем, уж это ты, Дэйв, должен знать не хуже меня!

— Бесспорно, бесспорно, — несколько растерянно пробормотал Флетчер. — В самом деле, какая неприятность…

Альтвангер в молчании докурил сигарету, то и дело поглядывая на часы.

— Конечно, — сказал он задумчиво, бросив окурок и пощелкивая ногтями по краю пепельницы, — он, как я уже говорил, может быть, и не осознает еще всех своих возможностей… Но ведь ему могут и подсказать! Теперь представим себе на минуту, что возможности эти осознаны и своевременно использованы, — что же получается? Чистокровный американец — не полуеврей, не полунегр, не полуитальянец и даже не полунемец, как некий Лео Альтвангер, — способный молодой инженер, разумеется не коммунист и — главное — сын боевого офицера, погибшего при исполнении долга. Да это же образ для Голливуда! Держу пари — не одна тысяча девчонок спала сегодня с номером «Коллирса» под подушкой. И вот этот обаятельный молодой человек обращается к общественному мнению Америки! Его имя опорочили! Его оклеветали! Его хотят заставить пойти против собственной совести! Вы представляете реакцию одних хотя бы ветеранов? А все так называемые «прогрессивные» организации? А пресса коммунистического блока? Поверь, Дэйв, я нисколько не преувеличиваю, говоря о возможности очень большого скандала… Скандала не по поводу инженера Фрэнклина Хартфилда, а по поводу германской проблемы…

Когда виновник переполоха вошел в гостиную, Альтвангер впился в него глазами, одновременно изобразив на лице свою знаменитую добродушную улыбку — ту самую, с которой он каждую субботу появлялся перед миллионами телезрителей. Он был проницателен и хорошо разбирался в лицах, причем первое впечатление обычно оказывалось безошибочным; ему сейчас важнее всего было определить, насколько опасен противник.

Он нашел, что Хартфилд нефотогеничен и снимки дают о нем довольно искаженное представление. На них он казался старше и — Альтвангер не сумел даже определить это точным словом — как-то обыденнее, что ли. Во всяком случае, что-то очень важное в его облике от объектива ускользает. А вообще, если бы не хорошо сшитый костюм из серой фланели и квадратные, без оправы очки, этот Хартфилд сошел бы за фермера откуда-нибудь со Среднего Запада — очень легко представить его в линялом комбинезоне и пропотевшей по ободку шляпе с обвислыми полями. Правда, то неуловимое, ускользающее от объективов, — это в нем уже не фермерское…

— Хэлло, Фрэнки, — сказал журналист с безмятежным радушием, встретив вошедшего посреди гостиной и пожимая ему руку. — Пусть вас не удивляет такое обращение — я с вами знаком лучше, пожалуй, чем иные из ваших друзей. Дело в том, что мое имя Лео Альтвангер. Ну да, тот самый, что треплется по телевидению и иногда для лишнего заработка пописывает в журнальчиках, вроде «Коллирса»…

— А, это вы, — неопределенно буркнул Фрэнки, блеснув на него очками. Отражение залитого утренним солнцем окна полыхнуло в стеклах, и Альтвангер не смог увидеть выражения глаз, но выражение голоса ему не понравилось.

Так же сдержанно Хартфилд поздоровался с Флетчером («первая леди» ушла, едва было доложено о его приезде) и опустился в кресло. От выпивки он отказался, сигарету из предложенной шкатулки взял и закурил, но после второй затяжки бросил — очевидно, не пришлась по вкусу — и вытащил из кармана помятую пачку «честерфилда».

«Что делается у него внутри, неизвестно, — подумал Альтвангер, продолжая свои наблюдения, — но сукин сын умеет собой владеть…»

— Так вот, мистер Хартфилд, — сказал хозяин, подавшись вперед в своем кресле и соединяя перед грудью концы растопыренных пальцев. — Я пригласил вас для вторичного разговора, так как наш вчерашний, в общем, ничем конкретным не окончился… А я очень хотел бы прийти все же к соглашению, одинаково удобному для обеих сторон.

— Я вас понимаю, сэр, — сказал Хартфилд. — Впрочем, это не совсем точно. Скорее, я вас не понимаю — в смысле соглашения. По-моему, я ясно высказал вчера свое отношение к этому вопросу и менять его не намерен.

— Разумеется, разумеется, — кивнул Флетчер. — Но, видите ли, я не сумел, наверное, осветить вам некоторые стороны дела. Мистер Альтвангер сумеет это сделать лучше, и мы втроем подумаем, как выходить из неприятного положения…

Альтвангер с готовностью перехватил инициативу:

— Да, позвольте мне! Послушайте, Фрэнки, — надеюсь вас не обижает фамильярность, я ведь просто старше вас на добрых три десятка, — послушайте, что я вам скажу. Прежде всего: приношу вам свое искреннее сожаление о случившемся. Мистер Флетчер уже объяснил вам, как все это получилось, но — оставляя в стороне детали — главная вина лежит, конечно, на мне. Когда было подписано соглашение с немцами и нужно было давать материал в печать, вас здесь не оказалось: можно было бы, конечно, и даже должно было предварительно показать статью вам, но — проклятая оперативность! — я подумал, что, пока сумею разыскать вас и договориться о встрече, время будет упущено…

Хартфилд уже несколько раз порывался что-то сказать, но без умолку тараторивший Альтвангер не давал ему вставить слова. Наконец, воспользовавшись паузой, он решительно перебил журналиста:

— Прошу прощения, сэр, это несущественно, мне кажется. Я не разбираюсь в специфике газетной работы и не хочу ее обсуждать. Мне казалось до сих пор, что не полагается писать о человеке так, как вы написали обо мне и моем отце, не получив предварительно согласия от него самого… или хотя бы от родственников. Но не это главное. Главное тут то, что я не собираюсь ехать в Германию и не поеду. Между тем ваш журнал расписал меня на все Соединенные Штаты чуть ли не как… поборника какого-то нового крестового похода, что ли, я уж даже не знаю, как это назвать. Боюсь, сэр, что вам придется напечатать соответствующее опровержение.

— Минутку, Фрэнки. Минутку! Почему, собственно, вы не хотите ехать в Германию?

Хартфилд несколько секунд смотрел на него, прежде чем ответить.

— Это, пожалуй, трудно объяснить в нескольких словах. Вы знаете, что там погиб мой отец. Но это, конечно, не основная причина, а как бы… повод, что ли…

— Господи, я вас прекрасно понимаю! — добродушно воскликнул Альтвангер. — Это совершенно естественная реакция, но давайте разберемся в ней правильно. Ваши рассуждения следуют приблизительно по такой линии: мой отец погиб в бою против немцев, а меня посылают этим немцам помогать — нет, я из уважения к его памяти не могу этого сделать. Приблизительно так, да?

Фрэнк пожал плечами, то ли соглашаясь, то ли оспаривая гипотезу.

— Фрэнки, — продолжал Альтвангер, — мне пятьдесят лет, и вы не должны обидеться, если я назову такой ход рассуждений несколько наивным. Да, формально вы, может быть, и правы. Да, вашего отца убил немец, и вы не можете об этом не думать. Но разве в этом случайном обстоятельстве — смысл жертвы капитана Хартфилда? Разве против Германии как таковой воевал ваш отец? Нет, нет и нет! Он воевал против страны, посягнувшей на свободу Америки! Вот что вы должны понять прежде всего. Он воевал против системы, которая в силу случайных исторических обстоятельств возникла и укрепилась в центре Европы, на территории одной из самых цивилизованных ее стран, а не против этой страны как таковой. Как вы думаете, если бы нацизм возник не в Германии, а во Франции, и если бы в сорок третьем году вашему отцу пришлось бомбить вместо Швейнфурта какой-нибудь, скажем, Клермон-Ферран, — он бы полетел?

— Очевидно, — сказал Фрэнк. — Я прекрасно знаю, что у отца не было никакой ненависти к немцам, как к народу. Надо полагать, он в этом смысле не делал бы разницы между ними и французами.

— Допустим, и русскими, не так ли?

— Очевидно, — повторил Фрэнк.

— Ваш отец, как вам, несомненно, известно, по своему возрасту мог уже не принимать личного участия в выполнении боевых заданий, не так ли? Значит, в тот день, когда его «крепость» вылетела на Швейнфурт, он был, по существу, добровольцем. Как вы думаете, Фрэнки, какая идея побудила капитана Хартфилда сделать этот шаг?

— Мой отец ненавидел нацизм еще с гражданской войны в Испании.

Флетчер, до этого момента молчаливо следивший за разговором из глубины своего кресла, кашлянул и посмотрел на Фрэнка:

— Простите, Хартфилд, разве ваш отец принимал в ней участие?

— Нет, сэр. Он собирался, насколько мне известно, но ему что-то помешало. Если не ошибаюсь, какие-то трудности с документами.

— Великолепно, мой мальчик, снова вмешался Альтвангер. — Капитан Хартфилд ненавидел нацизм — это мы установили. Надо полагать, это объяснялось тем, что именно нацизм был в те годы той силой, которая угрожала принятым в нашей стране принципам свободы. Вы согласны?

Фрэнк на секунду задумался, стараясь разгадать почудившуюся ему в этих словах ловушку.

— Нацизм в те годы угрожал всему миру, сэр, — сказал он наконец.

— Разумеется, разумеется, — с готовностью закивал Альтвангер, — ко мы говорим сейчас об Америке, о нашей стране. Вы ведь, простите, не коммунист?

Услышав этот вопрос, Хартфилд улыбнулся широко и простодушно, в первый раз за все время разговора.

— Что вы! — сказал он. — Никогда им и не был. Даже среди моих знакомых не было, пожалуй, ни одного коммуниста… Насколько мае известно, конечно.

— Мы так и думали, — одобрительно заявил Альтвангер. — И вы, надо полагать, коммунистическим идеям не сочувствуете даже издали?

Фрэнк опять подумал, прежде чем ответить.

— Я с ними, в сущности, не знаком, — сказал он извиняющимся тоном.

— Я не случайно задал вам эти два вопроса, сынок. Если вы свободны от влияния красных идей, то вы, очевидно, не можете не признать, что место нацистской Германии, как силы, реально угрожающей принципам свободы, заняла в наше время Россия. Я знаю, обычно инженеры мало интересуются политикой, но вы все же читаете газеты и не можете не понимать роли, которую играет сегодня Федеративная Республика… — Он говорил теперь совершенно серьезно, без тени улыбки в голосе, почти строго — как профессор, разговаривающий с не слишком понятливым студентом. — Хотим мы этого или не хотим — Западная Германия уже стала нашим партнером в оборонной системе Северо-Атлантического пакта и, по существу, нашим союзником. Лично я предпочел бы, чтобы этого не было. Лично меня — как и вас, как и миллионы американцев — гораздо больше устроило бы, если бы мир никогда больше не увидел ни одного немца в мундире. Поверьте в мою искренность, мистер Хартфилд. Мой отец родился в Германии, но это нисколько не влияет на мои убеждения. К тому же я хорошо знаю, что такое нацизм — может быть, следует сказать вам, что в апреле сорок пятого года я был одним из первых корреспондентов, своими глазами увидевших еще теплые печи крематориев. Я вошел в Дахау с танковым авангардом Паттона, если уж говорить более точно. Так что не примите меня за скрытого неонациста, ради всего святого! В принципе я против ремилитаризации Германии. Но вы согласны с тем фактом, что она уже идет так или иначе и была начата не нами, а русскими? Вам известно, что в Восточной зоне под видом «народной полиции» полностью восстановлен вермахт? Вы, наконец, согласны с тем основным, краеугольным положением, что сегодня Россия угрожает жизни и безопасности Америки?

Вопрос был задан прямо, и в такой форме, что не ответить было нельзя. Фрэнк добросовестно подумал.

— Очевидно, она угрожает нам в той же мере, в какой мы угрожаем ей. Видите ли, «холодная война» — вещь запутанная, тут уже иной раз просто не разберешься, кто кому начал угрожать и чьими действиями было вызвано противодействие другой стороны…

— Не нужно играть словами и понятиями, мистер Хартфилд. Были люди, которые ухитрялись заниматься этим и во время войны — в тот момент, когда ваш отец находился под огнем зениток. Они тоже не могли понять, «чьими действиями было вызвано противодействие», и вспоминали Версаль, и Седан, и Иену, и так далее, вплоть до Фридриха Барбароссы. Но таких, к счастью, было мало! Простые американцы — такие, как ваш отец, — они просто исполняли свой долг. И умирали за Америку и ее свободу. Неужели пример отца ничему вас не научил? Ведь вы — инженер, создающий боевое оружие; от вашей работы зависит оборонная мощь страны, а вы отказываетесь ее исполнять…

— Простите, сэр, — твердо перебил Фрэнк, — я никогда не отказывался от работы.

Альтвангер, уже начиная терять терпение, подскочил в кресле.

— Да как же не отказываетесь, когда вам поручают делать это, а вы заявляете, что согласны делать только другое! Неужели вы думаете, что руководство фирмы не знает, где именно вы способны принести наибольшую пользу? Я понимаю, что вам неприятно будет работать с немцами; но послушайте, с каких это пор исполнение долга стало связываться с приятными ощущениями? Да смысл его в том и заключается, чтобы ради принципа пойти на самое неприятное, на самое трудное, самое страшное! Пожертвовать самым дорогим! Ваш отец отдал Америке жизнь, а вы не хотите пожертвовать своим душевным комфортом…

Фрэнк покраснел и стиснул зубы, отчего лицо его стало еще более квадратным.

— Вы спекулируете на имени моего отца, сэр, — сказал он, глядя на журналиста, как смотрят через прорезь прицела. — Прекратим этот разговор, если вы не возражаете.

— Так вы не хотите ехать в Германию? — спросил Альтвангер.

— По-моему, я сразу это сказал, — ответил Фрэнк. — Я говорил это вчера мистеру Флетчеру и сегодня, в начале разговора, повторил вам.

— Послушайте, Лео, — сказал Флетчер, словно выведенный из оцепенения упоминанием собственного имени. — А ведь молодой человек прав.

Альтвангер уставился на него с обалделым видом, не понимая смысла этого предательского удара в спину.

— Как? — с трудом выдавил он. — Как прав?

Флетчер поднялся, развел руками и прошелся по гостиной, остановившись перед креслом журналиста.

— Так, дорогой мой Лео, как бывают правы такие вот искренние и упрямые молодые люди. Мистер Хартфилд прав в том, что не хочет поступать вопреки своим убеждениям. Понимаешь? Я не касаюсь вопроса правильности самих убеждений! — Он поднял палец и сделал паузу. — В конце концов, убеждения — личное дело каждого из нас. Я, например, тоже считаю, что мистер Хартфилд не прав в своем отношении к Германии, но раз это отношение у него сложилось, глупо было бы заставлять человека поступать наперекор самому себе. Во мне говорят сейчас даже не соображения этического порядка, заметьте это. Я хорошо знаю, что человек хорошо работает лишь тогда, когда работа доставляет ему удовольствие. Поверь, Лео, от поездки мистера Хартфилда в Германию фирма не выиграет…

Он вернулся в свое кресло, неподалеку от Фрэнка, и посмотрел на него с дружелюбным сожалением:

— Жаль, конечно! Мне называли вас как одного из лучших наших молодых инженеров, и мы думали, что опыт работы на немецких предприятиях пойдет вам на пользу. Но раз такое дело… — Он опять развел руками и улыбнулся. Потом лицо его стало серьезным. — Короче говоря, мистер Хартфилд, вы остаетесь здесь. Будем считать вопрос решенным. Нужно будет только уладить маленькую неприятность с этой статьей… Как она теперь некстати, черт возьми…

Он замолчал, сосредоточенно глядя в пол.

— Простите, сэр, — выждав полминуты, кашлянул Фрэнк. — Если вы приглашали меня только для этого разговора, то, может быть… поскольку с ним мы покончили…

— Вы торопитесь?

Фрэнк бросил взгляд на часы:

— Да… То есть не совсем еще, но через полчаса мне должны звонить из Албукерка.

— Ну что ж. Так послушай, Лео… как же нам быть с «Коллирсом»? И что думаете вы, мистер Хартфилд?

Фрэнк, уже стоя на ногах, вопросительно посмотрел на Флетчера:

— А что тут думать, сэр? Журнал должен поместить опровержение, и все. Мистер Альтвангер, очевидно, знает, как это делается.

Альтвангер кивнул и потыкал в пепельницу сигаретой.

— Как это делается, Фрэнки, я знаю. Беда в том, что журнал такого опровержения не напечатает.

— Как это «не напечатает»? — недоуменно спросил Фрэнк.

— Вы понимаете, ведь о вас была дана не заметка в десять строчек под рубрикой «Смесь». Вас подали в центре номера, вам была посвящена целая статья, и вся она строилась именно на этой вашей поездке. Если теперь дать опровержение, как вы предлагаете, то «Коллирс» сразу потеряет тридцать процентов подписчиков. Кто же станет читать журнал, который дает непроверенный материал и потом спохватывается: «Ах, извините, оказывается, в тот раз мы вас надули!» Что вы, сынок. Наивно и думать, что «Коллирс» пойдет на такое!

— Хорошо, — подумав, сказал Фрэнк, — но что он выиграет, если опровержение будет опубликовано в другом журнале — скажем, конкурирующем? В журнале, который прямо обвинит «Коллирс» во лжи? Мне кажется, достойнее сознаться самому, чем быть разоблаченным кем-то другим.

— Как сказать, — усмехнулся Альтвангер. — Как сказать! Когда кто-то кого-то разоблачает — это обычная журнальная полемика, дело привычное. Обвиняют друг друга и во лжи, и в продажности, и в чем хотите. О конкурирующем журнале можно написать, что среди его редакторов процветает содомский грех, а заведующие отделами содержат гаремы из стенографисток, — и это не удивит никого из читателей. Не удивит и не возмутит. А вот признание в собственном неумении организовать материал — это возмутит. Это просто убьет репутацию журнала, понимаете?

Фрэнк кивнул:

— Я понимаю. Что ж, мне все равно. Можно и в другом.

— Послушайте, мистер Хартфилд, — сказал Флетчер. — Прошу вас, задержитесь еще на пять минут.

Фрэнк еще раз взглянул на часы и сел.

— Мистер Хартфилд, мне кажется, я нашел выход. Я понимаю, что раз вы не согласны ехать в Германию, вам следует опровергнуть в печати все то, что было об этой вашей поездке уже написано. Иначе ваше положение становится несколько двусмысленным, не так ли?

— Именно двусмысленным, сэр.

— Разумеется. Но вы видите — мистер Альтвангер объяснил вам, — с какими трудностями связано теперь подобное опровержение. Оно неизбежно вызовет шум, а шум вокруг нашей фирмы и подписанных ею соглашений с германской промышленностью — вещь нежелательная, мистер Хартфилд. И я надеюсь, вы понимаете — почему.

— Я понимаю, — медленно сказал Фрэнк.

— Великолепно, — кивнул Флетчер. — Мне кажется, я нашел компромиссное решение. Вы не хотите работать с немцами? Прекрасно. Вы едете в Германию вместе с нашей группой, но в качестве… Ну, словом, можно придумать какую-нибудь функцию, которая полностью освободит вас от необходимости что-то делать. Вы понимаете? Посидите там недели две-три, посмотрите Германию, а потом мы вас отзываем, и вы спокойно возвращаетесь в Штаты…

Альтвангер, морщась от дыма торчащей в углу рта сигареты, одобрительно что-то промычал и кивнул. Фрэнк взглянул на него и снова повернулся к Флетчеру.

— Не правда ли, это идеальный выход? — спросил тот.

— Боюсь, что я этого не думаю, сэр. — Фрэнк покачал головой. — Определенно не думаю.

— Но почему, мистер Хартфилд? — спросил Флетчер уже с легким нетерпением в голосе. — Вы не хотите работать с немцами — хорошо, фирма не настаивает. Фирма идет вам навстречу! Почему же вы не хотите пойти навстречу фирме? Эта неприятная история с публикацией «Коллирса» может навредить и вам, и мистеру Альтвангеру, и, наконец, компании «Консолидэйтед эйркрафт». Пострадать — в разной степени — могут все, между тем я предлагаю выход, при котором не пострадает никто. Я не говорю уже о том, что ваше выступление в печати, мистер Хартфилд, может быть — и несомненно было бы — обыграно и использовано безответственными элементами в целях подрыва престижа Соединенных Штатов…

— Об этом следует думать прежде всего, — пробормотал Альтвангер, глядя куда-то в потолок.

— Со своей стороны, мистер Хартфилд, — продолжал Флетчер, — я могу обещать вам, что если в данном случае вы проявите понимание интересов фирмы, то это не будет забыто. Вы — талантливый инженер, никто этого не оспаривает, но талантливых молодых инженеров в Америке много и их продвижение по службе не всегда идет так быстро, как они, может быть, заслуживают. Что касается вас, то мы можем ускорить этот процесс… в любых пределах. Поймите меня правильно, мой молодой друг. Это не попытка подкупа вашей совести, иначе я не говорил бы об этом так открыто, да еще при свидетеле. Это просто деловой разговор, в котором я от имени «Консолидэйтед эйркрафт» прошу вашей помощи в определенном деле и в обмен предлагаю вам определенное вознаграждение…

В гостиной стало тихо. «Да, теперь сказано уже все, к этому ничего не добавишь», — подумал Альтвангер, разминая новую сигарету. Он накурился до горечи, обычно до завтрака он старался не курить. Сейчас он почувствовал вдруг, что ожидает ответа Хартфилда с каким-то спортивным интересом, без особенной личной заинтересованности. Парень, при всем его бульдожьем упрямстве, был все же простаком; настоящей серьезной драки такие обычно не выдерживают, несмотря на свою «мертвую хватку». Альтвангер ждал ответа с любопытством экспериментатора, уже догадываясь о его характере и, странное дело, почти радуясь этому заранее. Как-никак, на свете без таких упрямых ослов было бы еще гнуснее.

Упрямый осел медленно покачал головой.

— Нет, сэр, — сказал он словно в раздумье, и в его речи отчетливо прозвучал северный протяжный акцент. — Благодарю за доверие, но, боюсь, ничего из этого не выйдет. Вы предлагаете мне такой же обман, каким было бы мое молчание, если бы я не поехал в Германию и в то же время не дал публичного опровержения на статью мистера Альтвангера. Все дело в том, что статья выставляет меня сторонником ремилитаризации Западной Германии. Я прочитал ее очень внимательно и потом перечитывал еще дважды. Если я понял правильно, мистер Альтвангер, смысл вашей статьи сводится к тому, чтобы на моем примере доказать… как бы это точнее сформулировать… моральную допустимость, что ли, участия американцев в возрождении военной мощи Германии, но дело в том, что именно это я и считаю совершенно недопустимым. Во всяком случае, такова моя личная точка зрения. Поэтому я вынужден настаивать, чтобы «Коллирс» в самое ближайшее время опубликовал соответствующее заявление, текст которого я вам на днях передам. В противном случае, вы сами понимаете, я буду считать себя вправе предпринимать любые шаги без согласования с вами…