© Меркушев В. В., составление, статьи, 2017

© «Знакъ», макет, 2017

«Согласен, что жизнь моя сбивается на эпиграмму, но вообще она была элегией…» – писал Александр Сергеевич Пушкин в одном из своих писем. Пожалуй, эпиграмма в творчестве поэта имела не меньшее значение, нежели элегия, иначе он не упомянул бы их в одном ряду, что само по себе уже говорит о многом. Хорошо известно, что поэта окружали не только друзья, но и ненавидящие его. Врагов, противников, злопыхателей, а более всего просто недоброжелательно настроенных вокруг Пушкина собиралось немало. Объяснить неприязнь к поэту одним только его непростым характером здесь вряд ли возможно, необходимо также иметь в виду и множество иных обстоятельств, связанных более всего с общественным положением Пушкина, нежели с особенностями его поведения и упрямой привычкой ничего не прощать.

А. С. Пушкин. Эта гравюра Н. И. Уткина, выполненная в 1827 году, предваряла первое посмертное собрание сочинений А. С. Пушкина. Ранее она была использована для фронтисписа альманаха Дельвига «Северные цветы»

Не будем глубоко вникать в личностные проблемы великого поэта, ведь всё-таки говоря о нём, мы в первую очередь думаем о Пушкине-поэте, Пушкине-литераторе, о Пушкине – создателе современного русского языка. Для него любой из существующих литературных жанров не был чужим. Он чувствовал себя одинаково свободно как при написании повестей и поэм, так и при создании небольших по объёму поэтических миниатюр. При этом сами литературные формы и подходы к ним с начала девятнадцатого века претерпевали значительные изменения, и во многом такое происходило благодаря Пушкину.

В восемнадцатом веке стараниями Тредиа-ковского, Ломоносова и Сумарокова эпиграмма становится заметным литературным жанром, но подлинного расцвета она достигает всё-таки при Пушкине, приобретая все признаки популярного явления, можно даже сказать, явления модного. Этому способствует не только искромётный талант и живой ум Александра Сергеевича, но и развитие альбомной культуры в дворянской среде, ставшей в первой трети девятнадцатого века аналогом современного самиздата. Нельзя также отрицать благотворного воздействия той образованной среды, в которой поэт был восторженно принят, которой был востребован и понят как живой классик отечественной литературы. Но не следует забывать слов Александра Блока о причинах гибели Пушкина, утверждавшего, что поэт «задохнулся от недостатка воздуха». Ведь рядом с Пушкиным были не только друзья: Жуковский, Вяземский, Карамзин или Нащокин, поэта во множестве своём окружали чуждые ему люди, такие как Уваров, Стурдза, Ланов, Каченовский… В итоге Пушкин оказался обязанным им своею гибелью, а они ему – посмертной славой как герои его эпиграмм. Если б не Пушкин, то кто бы о них ещё когда-нибудь вспомнил!

Несмотря на то, что Пушкин определил элегию как основной мотив своего творчества, он оставил нам огромное наследие из метких, остроумных эпиграмм и любопытных сатирических стихотворений. В них Пушкин обличал не только отдельных персонажей той, уже далёкой от нас, эпохи, но и красочно свидетельствовал о ней, выказывая присущие времени социальные пороки и бытующую тогда ханжескую мораль. Нам хорошо известна исключительная отзывчивость Александра Сергеевича на любое обращённое к нему доброе слово, об этом много написано и исследователями его творчества, и современниками. Но хорошо известно и иное. Современники неоднократно указывали на его злую память, всегда готовую «мечом сатиры» отомстить обидчику. Его «невероятная чувствительность» и нежелание оставлять без ответа всякий выпад по отношению к себе, способствовали созданию ярких вербальных карикатур, которые до сих пор сохраняют в себе убедительность и жизненную силу. Косность, глупость, невежество, спесь и самолюбование необычайно раздражали великого поэта. Вот что записал в своём дневнике один из его современников, князь Пётр Долгоруков: «Охота взяла Смирнова спорить с ним (с Пушкиным), и чем более он опровергал его, тем более Пушкин разгорался, бесился и выходил из терпения. Наконец, полетели ругательства на все сословия. Штатские чиновники – подлецы и воры, генералы – скоты большею частью… На дворян русских особенно нападал Пушкин. Их надобно всех повесить, а если б это было, то он с удовольствием затягивал бы петли». Петра Долгорукова долгое время считали автором порочащего поэта пасквиля, но приведённая дневниковая запись вряд ли содержит неправду: слишком легко поверить словам князя, хорошо зная стихи Пушкина и факты его биографии.

Нетерпимость к низменной сути своих не-симпатизантов и беспощадность пушкинской иронии сделали из эпиграммы не только мощное оружие против тех, кого не достигал меч закона, но и выводили эпиграмму в ведущие жанры русской литературы.

Отметим, что же нового привнёс с собой Пушкин в этот жанр, если сравнивать его произведения с подобными опусами у предшественников: Хераскова, Капниста, Державина или упомянутых уже Тредиаковского и Ломоносова.

В первую очередь, это композиционная новизна его коротких сатирических текстов. Это и меткие неологизмы, ясно читаемые, эмоционально и психологически окрашенные. Это и шутливая каламбурность, строго подвёрстанная под современный поэту литературный и исторический контекст. Всегда бывает интересно, каким образом поэт решает проблему преодоления дистанции времени, исключения всего случайного, минутного, и каким художественным приёмом определяет, где начинается главное, закономерное, без чего не может состояться ни одна литературная форма. Пушкина выгодно отличает умение дать предельно краткую и выразительную характеристику своего героя, в двух-трёх словах отобразить пошлость, глупость или душевную пустоту персонажа, создавая при этом такой эмоциональный настрой, который неизбежно склоняет читателя к сопереживанию поэту. Подкупает и доверительная непосредственность пушкинского высказывания, рождая в воображении личные, субъективные ассоциации, окрашенные опытом собственных впечатлений. Его эпиграммы обладают способностью долгое время держаться в памяти, когда образы, проникая в сознание и дополняясь подробностями личного характера, обретают иллюзорность и оттеняются такими смыслами, которые делают из читателя заинтересованного соучастника происходящих с поэтом событий. Пушкину невозможно не сочувствовать, нельзя не признавать его художественной и нравственной правоты. На фоне комичности и нелепости пушкинских протагонистов, особенно выделяется интеллектуальное превосходство поэта и изощрённость его ума.

Недаром Император Николай Первый после встречи с Пушкиным заявлял, что он беседовал с самым умным человеком в России.

Нередко в эпиграмме Пушкин использует смысловой сдвиг, сочетание несочетаемого, создаёт трагикомическую сюжетную историю, в которую веришь тем более охотно, чем меньше она соотносится со здравым смыслом. Грубости и вульгаризмы также можно считать его излюбленным художественным приёмом: никогда не культивируя непристойности, они возникают в его тексте совершенно сознательно и к месту, не вызывая той реакции отторжения, которую создают такие выражения в обычной разговорной речи.

Свойства слов в пушкинских эпиграммах проявляются наиболее полно. Сочетаясь друг с другом в продуманные предложения, слова в них приобретают дополнительные значения. Ни в одном из его насмешливых текстов невозможно найти не только ни одного лишнего определения, обозначения действия или существительного, там нельзя обнаружить ни одного лишнего звука, ни одного необязательного знака препинания, настолько тщательно выверен ритмический и смысловой рисунок представленного текста. В этом смысле его эпиграмматическое творчество выступает в качестве своеобразной квинтэссенции поэзии. Ссылаясь на пушкинские сатирические шедевры, можно смело спорить с классификацией поэзии и прозы Буало, в которой великий француз отводит эпиграмме самое последнее место среди всех известных нам литературных жанров.

В.М.

Современником Пушкина, Некрасова и Фета был поэт и издатель Фёдор Богданович Миллер. Сейчас, пожалуй, никто не вспомнит эту фамилию, но любой процитирует бессмертную строчку из его нетленки: «Раз, два, три, четыре, пять – вышел зайчик погулять…»

А. С. Шишков. Гравюра И. Пожалостина с оригинала И. Боровиковского

Шихматову, Шаховскому и Шишкову повезло куда меньше. Можно смело утверждать, что никто не вспомнит ни слова из трудов перечисленных авторов. Если бы не Пушкин и его эпиграмма, то не видать бы тебе, читатель, даже этих немудрёных строк, напоминающих о Шишкове, Шихматове и Шаховском, никто бы так и не озадачился вопросом относительно злости, угрюмости или иных качеств упомянутой супостатной тройки. Не будь Александра Сергеевича, не нашлось бы места под солнцем и для литературных творений Ших-матова, Шишкова и Шаховского. Но благодаря Пушкину, «солнцу русской поэзии», такое место «под солнцем» для них нашлось, и притом далеко не самое неосвещённое.

Пожалуй, Пушкин имел больше причин думать о Шишкове, нежели Шишков о Пушкине, который относился к Александру Сергеевичу спокойно, признавая за последним лишь «особенную чистоту языка и всегдашнюю ясность». Конечно, имеется в виду не Александр Ардалионович, поэт-романтик, обожавший Пушкина и подражавший ему, а дядя Александра Ардалионовича – тот самый су-постатный Шишков, что вместе с Державиным основал фундаментальный кружок «Беседа любителей русского слова». Пушкин внимательно следил за Александром Семёновичем, никогда не забывая отметить письменно или всуе деяния отставного бравого адмирала. Считается даже, что в восьмой главе «Онегина» за тремя звёздочками сокрыто имя Шишкова.

Отчего ж придирчивое воображение поэта с таким неизменным постоянством будоражил наш Александр Семёнович Шишков?

А Александр Семёнович, и в самом деле, был человеком далеко не ординарным. Доблестный морской офицер и пламенный патриот, Шишков верно служил царю и Отечеству, служил бескорыстно, все свои силы отдавая этому служению. Какие бы должности он ни занимал, а судьбою ему были уготованы очень высокие государственные посты, везде Александр Семёнович держался с людьми просто, без заносчивости и самодовольства, заслуженно сыскав себе славу правдолюбца и нестяжателя.

Приведём для любознательного читателя хотя бы часть из его послужного списка, дабы почувствовать масштаб этой весьма незаурядной фигуры. Вот некоторые вехи его карьеры: флаг-офицер командующего флотом, эскадр-майор Его Величества, капитан-командор, контр-адмирал, вице-адмирал, директор Адмиралтейского департамента морского министерства, полный адмирал, руководитель Государственной канцелярии, Министр народного просвещения, Президент Российской Академии…

Да, Шишков переживал и периоды опалы, однако его отдаление от Двора не означало его отстранения от должностей, высшая власть уважала в Александре Семёновиче верного государственника, ценила его ревностное стремление послужить России в любом качестве и на любом посту.

Надо сказать, что Александр Шишков жил исключительно на своё жалование. Павел Первый, любивший Шишкова, подарил ему около трёхсот душ крепостных, для которых такая передача стала настоящим манифестом вольности, ибо Шишков, сам будучи стеснённым в средствах, не брал с них ни копейки. Спустя более десяти лет сами крестьяне приехали в Петербург просить своего барина назначить им хоть какой-нибудь оброк, чтобы не смущать крестьян-соседей и не гневить помещиков-крепостников, недовольных таким поведением Александра Семёновича.

Это всё о нём, о супостате Шишкове…

Логично спросить, тогда в чём же, собственно, являл себя супостатом наш достойнейший Александр Семёнович, так любивший ягоды и фрукты, обожавший птиц и панически боявшийся лошадей…

А дело в том, что Александр Семёнович был ужасный ретроград. Причём ретроград активный, публично отстаивающий свою исключительную позицию. Большего антизападника и славянофила и представить себе было невозможно. Заметим, что слово «славянофил» было запущено в оборот во времена Шишкова, и все современные ему и последующие за ним славянофилы почитали Александра Семёновича за одного из «отцов-основателей» почвеннического направления.

На ниве антизападничества Шишков трудился тяжело и много. Зимой он просыпался в семь утра, летом в шесть и сразу же включался в работу. Помимо своей государственной службы, а её он соблюдал исправно, литературным трудам он посвящал порядка восьми часов в день. Те, кто имел возможность видеть его рабочий кабинет, утверждали, что кипы исписанных им бумаг невозможно было бы вывести на одном возу – столь продуктивен и неутомим был их автор.

В этой бумажной вселенной одно из центральных и почётных мест занимала внушительная подборка малоизвестных и вышедших из употребления слов, которым Александр Семёнович придавал особенное значение, пытаясь вновь ввести их в речевой оборот, особенно там, где возникали заимствования из русифицированных галлицизмов.

Сергей Аксаков вспоминал, с каким воодушевлением и душевным волнением Шишков читал стихи с архаической лексикой или со словами из церковного обихода. «Какое великолепие! Какая красота! Какое знание языка славянского, то есть русского! Вот что значит, когда стихотворец начитался книг священного писания!» – мог воскликнуть Александр Семёнович.

В кругу молодёжи, к которой в то время относился Аксаков, общение с Шишковым на тему русского языка и назначения литературы считалось делом утомительным и даже невыносимым, выдержать которое было под силу немногим. Когда такое общение затягивалось или Александра Семёновича ожидали важные государственные дела, его жена Дарья Алексеевна бесцеремонно прекращала вдохновенного оратора: «Этому чтению и конца не будет. Фёдор! подавай одеваться Александру Семё-нычу…»

Как-то раз с Александром Семёновичем на почве антизападничества приключилась совсем некрасивая история, подвигнувшая Пушкина к написанию стихотворения «Возрождение».

Принято считать, что это стихотворение написано по случаю реставрации картины Рафаэля и оттого есть определённые сомнения в его точной датировке. Однако Пушкин очень хорошо знал, что произошло с альбомом Тур-суковой, и был немало озадачен случившимся событием.

Рисовальный альбом Марии Ардалионов-ны Турсуковой содержал в себе множество рисунков и живописных листов. Среди авторов альбома помимо рисунков дилетантов, с обычным в то время высоким уровнем художественной образованности, встречались работы больших мастеров, таких как Кипренский, Кольман, Корнеев… Этот рисовальный альбом был известен по всей Европе и, безусловно, представлял собой большую художественную ценность. Только все фамилии художников были написаны там по-французски. Непатриотизм рисовальщиков сильно не понравился Александру Семёновичу. Он вымарал все фамилии, написанные на иностранный манер, и своим крупным, аляповатым почерком нацарапал надписи по-русски. По сути это был акт вандализма. Потребовались сверхусилия всех заинтересованных сторон, чтобы привести альбом в первозданный вид. Его отправили в Париж, где все варварские надписи вывели тамошние химики. В альбоме остался нетронутым лишь лист со стишком Александра Семёновича, который он написал в оправдание своего поступка.

Впрочем, эпиграммы и сатирические стихи на Шишкова писали и другие литераторы, в этом отношении Пушкин был далеко не одинок. Была широко известна пародия стихотворения Жуковского «Певец в стане русских воинов», написанная Константином Батюшковым. Можно даже сказать больше: любой, кто остро высказывался по поводу Александра Семёновича Шишкова, имел в свете непременный успех. Партия славянофилов в пушкинские времена пребывала в явном меньшинстве.

Думается, что Пушкин язвил по поводу Шишкова не только по причине «модного» противостояния с приверженцами архаики. Он, безусловно, причислял себя к сторонникам Карамзина, выступавшим за языковое и общественное обновление, и идея общественного разворота к «Домострою» была ему чужда и антипатична. Но в чём-то ему был симпатичен Александр Семёнович. Ведь он сделал на посту Государственного секретаря во время наполеоновского нашествия очень и очень много. Вся идеологическая кампания против врага держалась на нём, на Александре Семёновиче Шишкове. Скорее всего, за это и любил Пушкин Шишкова, как было написано в Высочайшем рескрипте на пожалованный Шишкову орден Александра Невского – «за примерную любовь к Отечеству». Недаром же Александр Сергеевич написал впоследствии о нём:

Среди тех, кто поддерживал Шишкова и разделял его убеждения, был князь Сергей Александрович Ширинский-Шихматов. Будучи человеком совершенно самодостаточным, Александр Семёнович вряд ли нуждался в чьей-либо поддержке, но сказать с уверенностью то же самое о подверженном различным влияниям князе мы не можем. Впрочем, Шишков благоволил к нему, превознося литературные достоинства близкого по Музе стихотворца и полагая своим долгом знакомить с ними окружающую молодёжь. Надо ли говорить, что упомянутая молодёжь всеми силами и уловками пыталась избежать утомительного прослушивания Шихматовских вирш, однако Александр Семёнович был терпелив и упорен в своём намерении поделиться душевной радостью от поэзии Сергея Александровича. И упрямому адмиралу, в конце концов, крупно повезло: у него всё-таки нашёлся молодой слушатель, который мог выдержать нескончаемую декламацию тяжеловесных творений Сергея Шихматова. Все дружно сочувствовали молодому человеку, когда Александр Семёнович торжественно приглашал его в кабинет, но молодой человек ничем не изобличал своего недовольства перед заслуженным ветераном и покорно шёл на многочасовое прослушивание. Этим молодым человеком был будущий писатель и литературный критик Сергей Тимофеевич Аксаков.

Заметим, что не стоит считать такое поведение слабостью. И слушатели, и чтецы назовут тысячи разных причин, заставляющих одних читать, а других слушать. В литературном мире имеют место быть различные типажи, и слушатель чужих сочинений являет собой самый редкий и благородный подвид. Обычно это весьма уважаемый или подающий большие надежды литератор. Таким, к примеру, был Василий Андреевич Жуковский. Каждый ему хотел что-нибудь да почитать, и Жуковский стоически принимал необходимость прослушивания, точно подразумевал под этим составляющую своего литературного служения. Обычно он садился в кресло и, бывало, засыпал под вдохновенное чтение очередного оратора. Гоголь даже как-то сжёг принесённую Жуковскому рукопись, когда убедился, что глава русской романтической школы не слушает его, а шумно, бесцеремонно спит. Зато Кюхельбекер не давал нашему романтику отойти в царство Морфея. Он теребил и поминутно вопрошал Жуковского, требовал замечания или похвалы.

Сказать, что Александр Семёнович Шишков вёл себя по отношению к Сергею Аксакову как пылкий Вильгельм, нельзя. Впрочем, у всякого Жуковского свой Кюхельбекер. По крайней мере, заснуть Сергею Тимофеевичу в присутствии Шишкова не удавалось.

Но как ни усердствовал Александр Семёнович в искусстве декламации, и как ни уважал Сергей Тимофеевич декламатора, но полюбить стихи Шихматова Аксаков так и не сумел.

Шихматов познакомился с Шишковым в Морском учёном комитете при Адмиралтействе, где Шишков долгое время был председателем. Служебная карьера обоих поэтов начиналась одинаково – с моря. Двенадцати лет Шихма-тов был определён в Морской кадетский корпус, который закончил в 1800 году. Спустя некоторое время он поступил туда же воспитателем и уже не менял места службы вплоть до своего ухода в монастырь, хотя ему неоднократно делались весьма лестные предложения. Воспитанникам Сергей Александрович запомнился как умный и справедливый наставник, ни разу не применивший телесных наказаний, допустимых в этом учебном заведении.

Литературная деятельность Шихматова началась с переводов, князь хорошо знал иностранные языки. Однако знание языков не мешало Сергею Александровичу в собственных литературных произведениях наполнять тексты устаревшими словами и архаической лексикой церковного обихода, да так, что понять сочинения князя представлялось непростым делом. Но именно эта особенность его творчества и радовала немногочисленных почитателей шихматовской музы. Вскоре князь оказался среди самых почётных членов клуба «Беседа любителей русского слова».

«Кружок Карамзина» не мог не замечать такого образования как «Беседа любителей русского слова», избрав членов этого литературного объединения в качестве мишеней для своих эпиграмм. Мнительный и чуткий князь Шихматов такие нападки переживал очень болезненно. Но критика никак не сказывалась на произведениях Шихматова, наоборот, сочинения князя приобретали всё более и более религиозный характер, становясь, по сути, богословскими текстами.

Современники утверждали, что впечатлительный Шихматов попал под сильное влияние архимандрита Фотия, властного харизматика, воинствующего религиозного консерватора.

Вот что писал о Фотии Пушкин:

Архимандрит изображал из себя святого человека, носил вериги и везде выступал как единственный избранник Провидения. Изъяснялся Фотий очень туманно и витиевато, постоянно ссылаясь в своих речах на видения и божественные откровения, ниспосылаемые ему как спасителю церкви, царя и Отечества. Под влияние Фотия попадали очень многие. Не устоял перед Фотием даже Император Александр. Однако сменивший его Николай не был столь благосклонен к архимандриту. Новый Император любил прямоту и ясность, не выносил кликушества и поисков «сынов беззакония» без собственного в том участия. Архимандрит был удалён от Двора, с запрещением ему выступать в качестве новоявленного пророка. Фотий должен был вернуться в монастырь и приступить к исполнению своих прямых должностных обязанностей. Вскоре за ним в монастырь последовал и князь Шихматов, постригшись в монахи под именем Аникиты.

В 1834–1836 годах князь совершил паломничество в Иерусалим, а по завершению своего путешествия был назначен архимандритом при русской посольской церкви в Афинах. Шихматов всего на несколько месяцев пережил Пушкина, оставив большинство своих сочинений неизданными. В девятнадцать известных номеров журнала «Чтения в Беседе любителей русского слова» вошла лишь незначительная часть из огромного наследия Сергея Ширинского-Шихматова. Большая его часть так и остаётся неизвестной для русского читателя.

Князь Александр Александрович Шаховской имел очень знатное происхождение, считалось, что он принадлежал к славной династии Рюриковичей – первых правителей Древнерусского государства. Согласно генеалогии, его фамилия происходила от прозвища переяславского князя Константина – «Шах», который был сыном Глеба, одного из отпрысков Владимира Мономаха. Правда, на этот счёт у историков до сих пор существует разное мнение. В. Н. Татищев, например, утверждал, что князь Глеб был наместником своего отца, Владимира Мономаха, в Смоленской земле, а Н. М. Карамзин, в пику Татищеву, считал, что никакого Глеба не существовало вовсе. Впрочем, вся эта благородная история если и имела значение для самого князя и его современников, то для нас она точно никакого значения не имеет. Существовали или нет его венценосные предки – мы не знаем, зато доподлинно убеждены, что князь Александр Шаховской точно существовал и родился он 5 мая 1777 года. И был он не только драматургом и театральным деятелем, но ещё и поэтом, членом литературного кружка «Беседа любителей русского слова».

Закончив московский Благородный пансион, князь приезжает в Петербург, дабы поступить на службу в лейб-гвардии Преображенский полк, в который был записан сержантом ещё в десятилетнем возрасте. Денег на светскую жизнь у князя не было, зато благодаря своему поэтическому дару и, по всей видимости, хорошим манерам, он становится желанным гостем во всех аристократических гостиных, наполняя альбомы светских дам мадригалами и лирическими миниатюрами, которые очень быстро становились романсами.

А. А. Шаховской. Гравюра XIX века. Автор неизвестен

Служба не особенно мешала реализации артистических способностей Шаховского – он писал стихи и пьесы, играл в спектаклях и ставил театральные постановки. Однако знакомство его с директором театров, Александром Львовичем Нарышкиным, привело Шаховского к намерению всецело посвятить себя театральной деятельности. Он выходит в отставку в чине штабс-капитана и поступает на службу в дирекцию императорских театров, возглавив там работу репертуарного комитета.

В театрально-литературной среде многогранный талант Александра Александровича, не стесняемый более никакими внешними обстоятельствами, засиял своими бесчисленными гранями на весь Петербург. Мимо этого никак не могли пройти ни собратья по цеху, ни литературная общественность, особенно те, кого условно можно отнести к сторонникам Карамзина. Шаховского засыпали градом сатир и злых эпиграмм. И этот поток значительно усилился после выхода в свет комедии «Урок кокеткам, или Липецкие воды», в которой в качестве героев он вывел вполне узнаваемых столичных лиц. Например, в поэте-балладнике Фиалкине явственно читался Василий Андреевич Жуковский, поданный в пьесе как нелепый карикатурный персонаж, что, однако, не помешало князю в дальнейшем наладить с Жуковским тесное творческое сотрудничество. Князь вообще был человеком крайне противоречивым. Будучи приверженцем шишков-ских идей возврата к архаике и «домостроевского благочиния» имел гражданский брак, что было в диковинку во времена Императора Александра. Показывая себя смелым новатором в жанре драматургии, ставил совершенно провальные спектакли, освистанные и осмеянные публикой. Пушкина крайне интересовали подобные личности. Через Павла Катенина Пушкин познакомился с Шаховским. Их встреча произошла в декабре 1818 года, и она сильно поразила Александра Сергеевича. Более всего Пушкина впечатлила внешность князя. Огромную, тучную фигуру Шаховского венчала непропорционально большая голова с клочками волос по краям обширнейшей лысины. При этом голос князя был очень тоненьким, писклявым, говорил он неразборчиво, заглатывая окончания и шепелявя. Если учесть, что говорил Шаховской очень быстро, понять его было почти невозможно.

У князя, помимо Пушкина, было множество других знакомств с поэтами и писателями, никоим образом не замеченных в симпатии к «Беседе любителей русского слова». Это и сыграло против Шаховского при восшествии на престол Императора Николая. Управление императорских театров было реорганизовано, и Александр Александрович был отстранён от должности вследствие обвинения его в дружеских связях с литераторами из декабристского лагеря.

Шаховскому пришлось уйти со службы, но не из профессии. Он продолжал ставить свои пьесы и писать повести и рассказы, по которым было заметно, что тесное знакомство с Пушкиным не прошло даром: в поздней прозе князя явственно угадывалось его литературное влияние.

Князь так и не узнал о посвящённой ему, Шишкову и Шихматову, пушкинской эпиграмме, хотя почти всю жизнь собирал эпиграммы и стихотворения на самого себя. А их было немало и немудрено, что какие-то из них не доходили непосредственно до адресата. Поэтому закончим наше повествование о Шаховском эпиграммой Вяземского на нашего героя, которая в коллекции князя всё же была.

При составлении использованы издания:

А. С. Шишков. Собрание сочинений и переводов адмирала Шишкова (в 17 частях). Cанкт-Петербург. Типография Императорской Российской Академии. 1826 г.

С. Шихматов. «Иисус в Ветхом и Новом Заветах, или Ночи у креста». Стихотворения князя Сергея Шихматова. Cанкт-Петербург. Типография Императорской Российской Академии. 1824 г.

А. А. Шаховской. Сочинения. Санкт-Петербург. Серия «Дешёвая библиотека». Издание А. С. Суворина. 1898 г.

Все публикуемые тексты приведены в соответствие с правилами современного русского языка.

Короткая и зловещая эпиграмма, посвя-щённая Стурдзе. Хлёсткая и беспощадная как брошенная в лицо перчатка. Она ходила по всему Петербургу, утяжелённая ещё одной фразой, уже совершенно непечатной. Зная Пушкина, не вызывает сомнения, что он искал дуэли со своим адресатом, с этим «солдатским холопом», но судьба в который раз «благословила» Стурдзу, и дуэли так и не случилось.

А. С. Стурдза. Портрет неизвестного художника XIX века

Несмотря на то, что имя Стурдзы вскоре будет известно каждому школьнику, и творческое наследие самого убеждённого сторонника внедрения религиозного образования в России будет возвращено из небытия, пока Александр Скарлатович Стурдза всё же остаётся незнакомым современному читателю. Поэтому включение его в этот сборник наряду с другими, заслуженно или незаслуженно забытыми авторами, ни у кого не должно вызывать серьёзных возражений. В отличие от Кюхельбекера, которого уж точно невозможно отнести к утраченным литературным именам, Стурдзе Пушкин посвятил всего несколько строчек от своей щедрой и крылатой Музы. В переписке Пушкина, правда, сохранилась такая фраза, написанная много позднее анти-стурдзовской эпиграммы: «…Я с ним не только приятель, но кой о чём и мыслим одинаково, не лукавя друг перед другом». Конечно, можно предположить, что:

А можно допустить, что сопричастность Стурдзы к греческим делам, его стремление быть полезным греческому народу в борьбе за освобождение, просто не могли остаться без внимания вольнолюбивого Пушкина, безусловно сочувствующего грекам. Только первый радел за притесняемых христиан, в то время как второй просто по-человечески сострадал угнетаемым людям, восставшим против своих поработителей.

Надо сказать, что и Пушкин, и Стурдза мало менялись с годами. Ничто не могло повлиять ни на их привычки, ни на их убеждения.

Стурдзу особенно отличало трудолюбие и пунктуальность. Вкупе с хорошим образованием и знанием языков, эти качества давали ему благоприятные возможности для успешной карьеры и востребованности в системе государственного управления. Поступив в министерство иностранных дел писцом, он уже через весьма короткое время стал личным секретарём канцлера Российской империи, графа Николая Петровича Румянцева. Перечислять все должности, на которых побывал Александр Скарлатович, не имеет особого смысла, таковых случилось немало, но объединяло их одно: они требовали от назначенца конкретного результата работы и строгой отчётности. Стурдзе не приходилось руководить другими людьми или исполнять представительские функции, почётно восседая во главе «присутствия», как это выпадало на долю нашего недавнего знакомца Александра Семёновича Шишкова, нет, Александру Скарлатовичу приходилось много и упорно трудиться, но такая невидимая кабинетная работа нисколько не смущала исполнительного чиновника. Тем более, что Стурдзе доверяли и доверяли в самых что ни на есть высших кругах государства, не исключая и самого Императора.

Как относился Стурдза к Императору, мы не знаем, скорее всего, с крайним благоговением. Зато хорошо известно, что Император благоволил к Стурдзе, доверив ему отстаивать интересы России в рамках созданного им Священного союза. Стурдза прибыл с Александром в город Аахен на первый конгресс этой организации в составе русской миссии, где, в сущности, решалась судьба послевоенной Европы. Вопросы противодействия революционным настроениям и борьбы со свободомыслием на конференции отдельно не рассматривались, однако во всех заявленных темах они, так или иначе, присутствовали. Оставалось только документально оформить разрозненные идеи общественного устроения в свете воззрений российского Императора. И такой документ благодаря Стурдзе появился. Составленная «Записка о нынешнем положении Германии» предназначалась, в общем-то, «для служебного пользования» – тираж её был микроскопический, всего пятьдесят экземпляров, и была она роздана исключительно делегатам проходящего в Аахене конгресса. Как любой текст, выходивший из-под пера Александра Скарлатовича, «Записка» содержала ясный и незамысловатый план победы света над силами тьмы. Где под тьмой, привычно, подразумевались гуманистические идеалы эпохи Просвещения, традиции светского образования и достижения науки, которые неизбежно должен одолеть свет, предста-вимый всепобеждающей триадой: христианским благочестием, цензурой и ограничением образования. Ну и само собой разумеется – при строгом соблюдении жёсткой сословной иерархии. Вероятно, кто-то из участников конференции не выдержал и дал произведение Стурдзы в печать. «Записка» вызвала бурю негодования в немецком обществе, особенно в университетской среде. Ряд немецких политических деятелей, сторонников российского курса, были подвергнуты нападению, а драматург Август фон Коцебу был убит студентом Карлом Зандом, как предполагаемый автор злосчастной «Записки». Когда же стал известен истинный сочинитель, граф Бухгельн вызвал Стурдзу на поединок. «Сочинитель», разумеется, вызова не принял и поспешно отбыл в Россию, укрывшись в своём имении.

Когда Стурдза немного отошёл от потрясений, он вновь принялся за старое. На имя Императора был передан проект об учреждении в России Центрального духовного попечительства. В обязанность данного учреждения входил строгий надзор за соблюдением норм христианского поведения и забота об обращении в православие российских подданных иных вероисповеданий. Стурдзе также принадлежала инструкция для Учёного комитета Министерства народного просвещения, в которой он выступил против энциклопедического характера российского образования, настаивая на замене его религиозным. Германский урок Стурдзу ничему не научил, и он вновь ратовал за введение в государстве жесточайшей цензуры, за ограничение свободы печати, за строгий полицейский контроль над университетами и отмену всех академических привилегий.

Надо сказать, Петербург холодно принял Стурдзу, ставшего по выходе из добровольного заточения в собственном поместье очень популярной фигурой. Столица была чревата декабризмом, и везде Стурдза встречал язвительные взгляды и недобрые усмешки. Многие ходили вокруг него, желая придраться и вызвать на дуэль.

Так писал Пушкин в несохранившейся сатире на мотив известной народной песни.

Стараясь избежать трагической развязки, Стурдза в 1821 году выходит со службы в бессрочный отпуск и переезжает в Одессу, ссылаясь на плохое самочувствие и на необходимость в лечении. Но и там он не перестаёт быть воинствующим клерикалом, сражающимся с неверием и основами рационализма.

Обратимся теперь непосредственно к наследию Александра Скарлатовича и дадим небольшой отрывок из его произведения, по-свящённого товарищу Стурдзы «по музе, по судьбам» – Михаилу Магницкому.

Михаил Леонтьевич Магницкий какое-то время был Симбирским губернатором, однако запомнился он, прежде всего, в качестве попечителя Казанского университета. Пользуясь протекцией князя Александра Николаевича Голицына, Магницкий развернул кипучую деятельность при Министерстве народного просвещения, пропихивая свою учебную программу для высших учебных заведений, в которой науки подменялись упражнениями в благочестии.

Инициатива Магницкого – превращение высших российских учебных заведений в монастыри, была одобрительно встречена государственными инстанциями канцелярии Александра Первого, но пресеклась воцарением брата Александра – Николая. Новый Император, совершенно несклонный к религиозной экзальтации, направил свою комиссию в Казанский университет, выявив в хозяйстве Магницкого бессчётное количество финансовых нарушений и растрату казённых денег. Магницкий с позором был уволен с поста попечителя, имение его, согласно Высочайшему распоряжению, было продано, а деньги от продажи пошли в казну в качестве возмещения нанесённого ущерба.

При составлении использован материал священника Н. В. Неводчикова в издании «Русского архива»:

Воспоминания о Михаиле Леонтьевиче Магницком. Статья А. С. Стурдзы. «Русский архив». Изд. 2-е. Москва. 1869 г.

Публикуемый текст был приведён в соответствие с правилами современного русского языка.

…В 1838 г. посетил Одессу в первый и последний раз граф М. М. Сперанский. Несмотря на старую дружбу, позднейшие превратности разъединили как-то между собою знаменитых тружеников. Магницкому сперва не хотелось домогаться свидания с первостепенным государственным сановником. Он колебался, потом внял голосу мудрости и приязни, который заставил его написать к Сперанскому следующее замечательное письмо:

М. Л. Магницкий. Гравюра XIX века. Автор неизвестен

«Как скоро узнал я, мой почтеннейший М.М., что вы сюда приехали, первое движение моего сердца, первое чувство всего моего семейства было – обнять старого благодетеля и друга. Но за глупым сердцем говорил разум: ты в опале, люди придворные этой чумы боятся; тот, которого в углу твоём почитаешь ты другом, на большом театре мира не раз показал тебе противное, толкал ногой мертвеца политического; чуждался всего, тебе принадлежащего; угодники, его окружающие, тебя бегали, – что за охота бросаться в холодную ванну? Вчера приезжает ко мне здешний архиерей, друг моего Вологодского изгнания, свидетель коих к вам чувств [Преосвященный Гавриил, архиепископ Херсонский и Таврический. Кстати, в «Памятных заметках Во-логжанина» («Русский архив» за 1867 г. № 12, ст. 1659) преосвященный Гавриил ошибочно назван «Архиепископом Одесским, Харьковским». С 1828 по 1837 г. он был епископом, а потом архиепископом Екатеринославским, Херсонским и Таврическим и жил в Екатеринославе. В 1837 г. за отделением епархии Екатеринославской, он переселился в Одессу и начал именоваться архиепископом Херсонским и Таврическим][1]. Первое слово о вас: как я с вами увидался? – Никак. – За что поссорились? – Не ссорились, и ничего друг против друга не имеем. – Что ж это значит? – и, подумав, добрый пастырь решил: есть в котором-нибудь недостаток смирения. – В обоих, – отвечал я; но как в слове смиренномудрого был завёрнут дух, то оно так принялось у меня на сердце, что в тот же день решился я перед вами смириться. И подлинно, шли мы с вами далеко и долго, разными дорогами и пришли – ко гробу! Ещё шаг, и увидимся там, куда ни мешки, ни орденские мантии не про лезают; надобно бросить всё горючее в дороге, чтоб там не вспыхнуло. – Угодно ли?»

Могло ль не подействовать на высокую душу Сперанского столь искреннее излияние знакомой ему души. После этих разительных строк старые друзья имели частые свидания, но последние для них в юдоли плача, где не всегда сердце сердцу весть даёт.

Если в предыдущих очерках сколько-нибудь удалось нам представить читателям нашим Магницкого, каким он был на закате дней своих, то нетрудно будет им угадать – каковым соделала его сила Божия в борьбе со смер-тию. Покойный заболел от простуды в ненастную и бурную погоду, сокрушившую на нашей гавани мореходные суда. Он затворился дома, но не слёг; лечил себя домашними лекарствами, и три дня спустя, в угодность озабоченной супруге своей, пригласил к себе просвещённого врача, который, с первого взгляда заметив в больном признаки воспаления в груди, настоятельно потребовал кровопускания. Но, увы, напрасны были все убеждения: больной отказывался от средства, никогда в жизни им неиспытанного, и, как бы торопясь в далёкий, безвозвратный путь, решительно отклонил от себя чашу земного бытия. Болезнь усилилась; внутренние лекарства не помогали; больной страдал без малейшей жалобы или стона, страдал и помышлял о вечности. Нас, друзей своих, принимал он с обычным радушием, с изумительным присутствием духа, не изменявшим ему ни на минуту. Беседуя однажды при мне с другим посетителем, больной указал на меня, я промолвил: «Вот, за кого боюсь, когда А.С. заходит ко мне в дурную погоду». Ноября 19-го, после страдальческой ночи, больной начертил слабевшею рукою духовному отцу своему следующие строки: «Лобзаю отеческую руку за возношение любви; но так как прошлая ночь была очень дурна и кашель может усилиться; то я желал бы завтрашний день пораньше или сегодня вечером исповедаться, а после завтрашней литургии приобщиться, и потому желал бы условиться о часах и приличных экипажах, которые будут готовы». Всё совершилось по желанию сердца сокрушённого и смиренного, жаждавшего вечной жизни. Тщетно окружавшие его, говоря о возможности выздоровления, напоминали ему о детях и внуках: собравшийся в путь раб Божий отклонял от себя суетные надежды, и в ответ тихим голосом повторял: «Нет, пора, пора!» Во вторник, 21-го ноября, почувствовав близость смерти, опять послал за духовником, который поспешил к нему и в продолжении двух с половиной часов непрестанно молился у постели его, совоздыхая верою и любовию к небесному Разрешителю всех уз греха и плоти, Господу Иисусу. Ровно в 6 часов вечера преставился раб Божий Михаил, – только 12-ю часами опередивший в вечности благодетеля своего, любвеобильного князя А. Н. Голицына…

Если бы не выписывал Царскосельский лицей журнал «Сын отечества», то этой пушкинской эпиграммы не появилось бы вовсе. Лицеисты не только читали все периодические издания, поступавшие в их библиотеку, но и сотрудничали с ними, посылая туда свои первые литературные опыты.

Конечно, юный Пушкин не мог знать Ры-бушкина ни лично, ни заочно. Адресат насмешливой эпиграммы проживал в то время в Казани, а предстал он перед Пушкиным на страницах «Сына отечества» лишь в качестве автора трагедии «Иоанн, или взятие Казани», неуклюже отбивающимся от нападок критика своего сочинения. Неумение начинающего литератора достойно ответить настырному оппоненту вызвало у пятнадцатилетнего Пушкина ироническую миниатюру, в общем-то, достаточно беззлобную.

Будущий писатель и краевед так никогда и не узнал об этой пушкинской эпиграмме, но выводы из произошедшей «журнальной драки» сделал, вовсе перестав полемизировать в печати с рецензентами.

Впрочем, упомянутая трагедия была у Рыбушкина первой значительной пробой пера, впоследствии Михаил Самсонович заявит о себе не только как писатель, но и как поэт и историк, этнограф и издатель, краевед и педагог. Надо сказать, что Рыбушкин довольно-таки счастливо сочетал в своей деятельности занятие для заработка – педагогику, с занятием для души – литературой, вкупе с сопутствующими ей краеведением, историей и этнографией. А изданием первого в регионе частного журнала «Заволжский Муравей» он, вне всякого сомнения, вписал себя в историю культуры своего края.

Самым значительным произведением Ры-бушкина, пожалуй, является «История Казани», где он показал себя наблюдательным и дотошным исследователем. Он методично фиксировал в своём сочинении не только все городские события и деяния исторических лиц, повлиявших на судьбу Казани, но и описывал местные традиции, особенности быта, фиксировал социально-культурные типажи, подробно разбирал топографию города, не забывая отмечать все произошедшие в ней изменения. Значительная часть книги была посвящена нашествию Пугачёва, что не могло не заинтересовать Пушкина, работавшего над «Историей Пугачёвского бунта». Неизвестно, встречался ли Пушкин с Рыбушкиным в бытность свою в Казани в сентябре 1833 года, но его книга «История Казани» была в пушкинском собрании. По завершению своей работы Пушкин пошлёт её автору только что отпечатанный том «Пугачёва» со словами искренней благодарности за «любопытную историю о Казани». Ещё одну книгу он направит Александре Андреевне Фукс, жене врача, этнографа и краеведа Карла Фёдоровича Фукса, которого Пушкин навещал в Казани. Александра Андреевна была самым преданным сотрудником журнала «Заволжский Муравей», основанного Рыбушки-ным, и Александр Сергеевич, безусловно, не мог оставить такой факт без своего внимания и одобрения, будучи тонким ценителем книг и истовым поборником издательского дела.

«Заволжский Муравей». Выходящее дважды в месяц издание М. С. Рыбушкина

А к издательскому делу Рыбушкина подвигла не только его любовь к литературе и стремление педагога образовывать сограждан – ведь он всё-таки был преподавателем Казанского университета, и это обстоятельство не могло не повлиять на образ мыслей и характер поступков Михаила Самсоновича. Однако в то время, когда он исполнял обязанности Секретаря Отделения словесных наук, ему была предложена ещё одна почётная должность – управляющего Университетской типографией. Это случилось в конце 1830 года, а уже в 1832 году увидел свет первый выпуск периодического журнала «Заволжский Муравей». Девизом издания было двустишие:

Девиз с головой выдаёт в Михаиле Самсо-новиче дилетанта первой трети девятнадцатого века. Дилетанта совсем не в том значении, в котором дилетант нам представляется теперь: как неумелый и смешной в своих претензиях на профессионализм любитель. Дилетант пушкинской поры был не только любящим своё занятие, – от латинского «любить» и образовано это слово, дилетант того времени был человеком весьма искушённым, технически очень хорошо «подкованным» в своём деле.

Дилетантизм тогда являлся своеобразным кодексом дворянского образования и воспитания. Детям из знатных семей, наряду с обязательным французским, на высоком образовательном уровне преподавалась живопись, музыка и словесность. Причём зачастую наставниками приглашались признанные в обществе и профессиональной среде мастера. Примеров здесь можно приводить множество, достаточно напомнить, что литературе будущего Императора Александра Второго обучал сам Василий Андреевич Жуковский.

Мы немного знаем о характере и личной жизни Михаила Рыбушкина. Нам известно, что после Казани в 1835 году он был назначен Директором училищ Астраханской губернии, а позже, в 1843 году – Директором Пензенских училищ. В связи с переездом в Астрахань прекратился выпуск его частного журнала, зато перед ним, как исследователем и краеведом, открылся совершенно новый, не менее благодатный и интересный материал. Человеком Рыбушкин был, конечно, очень своеобразным. Об этом можно судить по немногочисленным посвящениям и книжным автографам. И если бы Пушкин продолжал следить за Михаилом Самсоновичем, то дело не обошлось бы одной-единственной юношеской эпиграммой. Только вряд ли они были бы столь же беспощадны и жестоки как те, что адресовал Пушкин своим принципиальным противникам и врагам. Над Рыбушкиным можно было бы только беззлобно посмеяться, как над неловким и не в меру искренним человеком.

При составлении использованы отрывки из астраханского, второго издания книги:

М. Рыбушкин. Записки об Астрахани.

Изд. 2-е. Тип. А Штылько. Астрахань. 1912 г.

Публикуемый текст был приведён в соответствие с правилами современного русского языка.

Птолемей Александрийский, живший во II-м веке по P. X. и почитавшийся в своё время одним из лучших географов, пишет, что около реки Кубани, на пространстве обширных степей, обитал в древности народ Астурохани. В IV столетии на местах нынешней Астраханской губернии, между реками Доном и Волгою, жили Акациры, вероятно Козары. Столицею их владетелей был город Атель, что по мнению Сестенцевича и Карамзина, нынешняя Астрахань. В V веке появляются уже Ко-зары под сим их наименованием. В исходе VI века при устье Волги показывается город Ба-лангиар; под конец VII-го на степях Астраханских видны селитбы Хвалиссов, коим, как надобно думать, принадлежал и Балангиар. В исходе VIII века владения Хвалиссов распространяются далее, а на обширных степях от моря Каспийского до жилищ помянутого народа видны кочевья Узов. В IX веке Узы подвигаются далее к северу, а Хозары к югу; Балангиара же, или смытого водами Каспийского моря, или перенесённого на другое место, при устье Волги уже не видно. В XI и XII столетиях жилища Хвалиссов занимают место между реками Волгою и Яиком, примыка-ясь ближе к первой, но никаких селений при их устьях не находится.

В исходе XIII века на берегах Каспийского моря господствует царство Капчакское или Золотая Орда, а неподалёку от бывшего Ба-лангиара образуется Астрахань или Цытри-хань, которая в конце XIV столетия становится столицею царства Астраханского, могущество коего продолжалось до покорения его под Державу Российскую.

Тогда как положение нынешнего края Астраханского от IV по XIV столетие, т. е. в промежутке тысячелетия, было сомнительно и существование города того или другого наименования при устьях Волги зависело от произвола случайных обстоятельств, или от набегов неприятельских, а, может быть, и от действия моря, некоторые писатели думали, что царство Астраханское в старину именовалось Тмутараканью и более двухсот лет находилось под державою Великих Князей Российских, что продолжалось до времён Батыевых. В это время усилившиеся Татары, удержав за собою сие царство, неподалёку от нынешней Астрахани, основали свою столицу. Отец истории нашей, Нестор, пишет: «В сии ж времена (1022) Мстиславу сущу в Тмутаракани, и пойде на Косоги и одолев единоборством Князя Косожского, по обещанию своему, возвратись в Тмутаракань, заложи церковь Св. Богородицы, и совершию, и проч.». Из сего Нестерова повествования Эмин заключает, что здесь под именем Косогов разумеются Казаки, и что жилища их находились около Дона, а, следовательно, неподалеку от нынешней Астраханской губернии. В той же Несторовой летописи под 1307 годом сказано, что Бопяв и Шарукан, Князья Половецкие, воевали около Лубпи, далее же, что в 1111 году пошли на Половцев Святополк, Изяслав и многие Князья и приступили к городу Шураканю. К ним вышли на встречу жители и, поклонясь Князьям Русским, вынесли вина и рыбы.

Рычков во введении к Астраханской топографии на стр. 33, в примечании, между прочим, говорит: «Могло статься, что оный город, Тмутаракань – некогда перенесён был к устью Волги, где ныне Астрахань, и назывался сперва прежним именем от реки Терека, или от старинного города Тархи, по-русски Таракань, что имя сие впоследствии превращено в Астрахань…»

………………………………………….

…Укрепление Астрахани поручено было Воеводе Черемисинову. По его представлению вновь отстроившийся город для безопасности от набегов неприятельских и содержания в страхе народов кочующих, приказано было обнести палисадом и укрепить каменными стенами.

Начало построения Кремля Астраханского, имеющего некоторое сходство с Московским, относят к 1582 году, когда по указу Царя Феодора Иоанновича велено было поставить восемь башен, в опасных местах большие, а в прочих малые, с тремя, на каждой из них, бойницами. С восточной стороны построить башню пространнее других для удобности подъезда. Материалы для кладки стен привозимы были из развалин прежней татарской столицы Сарая, которая находилась на расстоянии 70 вёрст от Астрахани на берегу Ах-тубы.

Кремль расположен на бугре против Волги. Он имел прежде четверо ворот: одни со стороны Волги, под красною башнею; другие, служившие путём к белому городу, под соборной колокольней; третьи с севера и назывались Никольскими, по причине построенной над ними церкви во имя Николая Чудотворца, а четвёртые с юга или Житные, получившие свое название от бывшего тут двора житного. Крепостные стены окончены постройкою в 1692 году. Окружность Кремля заключала в себе 945, длина 225, а ширина 175 саженей. С восточной стороны примыкал к Кремлю белый город, простиравшийся по протяжению того же бугра. Длину его составляли 435, ширину 240, а окружность 1185 сажен. В этой части города находилось шесть ворот: 1) Гарянские, 2) Староисадные, 3) Спасские, 4) Вознесенские, 5) Решёточные и 6) Мочаговские.

Кремль достопримечателен историческими воспоминаниями, кои должны быть незабвенными для Астрахани: в первое время его существования, в так называемом дворе Ца-ревичевом имели своё пребывание потомки прежних астраханских владетелей; здесь в стране заблуждения и неверия воссияла первая заря христианства. В 1614 году Кремль сделался добычею Марины Мнишек и Заруц-кого, а воевода, князь Хворостинин, лишён жизни; в нём сын Марины объявлен царём России; сюда собирались казаки с Терека и мурзы татарские, по одному слову Заруцко-го, готовые истребить астраханских жителей, отсюда наконец этот вождь мятежных казаков вёл переговоры с Персией о сдаче Астрахани. В 1667 г. изменою стрельцов и астраханских жителей Разин овладел Кремлём, Астраханью и даже всем краем. Отсюда мятежники предпринимали походы в Персию, Саратов, Самару и Симбирск. И здесь-то, наконец, сброшен со стен разъярённою чернью и мятежниками Митрополит Иосиф…

А годом ранее, в анонимном призыве к благотворительности, опубликованном в газете «Русский инвалид», Пушкин угадал авторство Пучковой и посвятил ей следующее:

Являлась ли Екатерина Пучкова полноправной участницей шишковского клуба «Беседа любителей русского слова» или нет, мы не знаем, но то, что она была почитательницей сочинений Александра Семёновича – известно точно. Кроме Шишкова молодая писательница выделяла из литературной среды поэтессу Анну Бунину, но скорее всего, почитание «русской Сафо» было вызвано у неё женской солидарностью и желанием лишний раз обратить внимание читающей публики на присутствие женщин в российской словесности. Пучкова искренне считала, что для процветания литературы в России «должно желать, чтобы женщины полюбили русское слово». Рецепт Пучковой может показаться очень простым, если не странным, однако такое утверждение вполне согласуется с мыслью Пушкина о том, что именно женщины являлись основными читателями его сочинений, и благодаря женщинам в немалой степени случилась популярность его творений и его громкая слава.

Каким бы ни был Александр Семёнович Шишков поэтом, но человеком он был неплохим, и как умел, помогал Екатерине Пучковой. Когда умерла её родственница, на попечении которой она находилась, Шишков предоставил ей возможность проживать вместе со своей семьёй. Пучкова была круглая сирота, её отец, Георгиевский кавалер, полковник, скончался почти сразу же по увольнении со службы от многочисленных ран, полученных им в турецких и шведских походах русской армии. Неоднократно она получала вспомоществование от императрицы Елизаветы Алексеевны, супруги Александра Первого, но денег этих всё равно не хватало, а уж о литературных заработках приходилось только мечтать.

Современники утверждали, что отсутствие денег и привело её к сотрудничеству с Третьим отделением, когда она, совсем не бескорыстно, выполняла особые поручения главы Тайной канцелярии, графа Бенкендорфа. По некоторым свидетельствам граф высоко ценил своего агента и никогда не сомневался ни в её преданности, ни в её лояльности. «Что может быть злее и безумнее как вооружаться на веру, на все законы, гражданские и церковные…», – верноподданнически писала она в одной из своих статей.

Подобно своему благодетелю Шишкову, Пучкова особо отмечала пользу от чтения церковных книг. В них Екатерина Наумовна видела средство для исправления человеческой природы и духовного возрождения, предполагая, что читатель посредством церковной литературы «познакомится с добродетелью и прямодушием предков своих; полюбит их и сам сделается добродетелен…»

Многие говорили, что она была умна и образована, хотя литераторы, к мнению которых стоило бы прислушаться, не сильно ценили художественные достоинства её сочинений. Вот что писал о ней дядя Пушкина, Василий Львович:

«Известная девица Пучкова только что выпустила в свет небольшой сборник рассказцев и размышлений; я его лишь перелистывал. Сей автор женского пола – величайшая почитательница Шишкова, Шихматова, Глинки и компании. Это ей хвала. Ей неполных двадцать лет, она носит очки (двукружие), по-видимому, чтобы казаться более красивою, так как она очень безобразна. Говорят, что она умна; об этом ничего не знаю: я никогда с ней не беседовал и видел её два или три раза в Лицее Мерзлякова».

Журнал «Сын отечества», в котором публиковалась большая часть произведений Е. Н. Пучковой

Судьба не была благосклонна к Екатерине Наумовне. Личная жизнь у неё не сложилась, а жизнь в литературе закончилась, едва начавшись. К двадцатым годам она совсем прекратила писать, о чём письменно сокрушался будущий наш герой, князь Шаликов. Она полностью отгородилась от мира с приёмной дочерью, сильно нуждаясь и мучаясь от многочисленных недугов. Вслед за сентиментальным князем и мы помянём добрым словом Екатерину Наумовну и не будем здесь приводить её текстов, тем более она сама когда-то предупреждала:

Или вот ещё о нём же:

М. Т. Каченовский. Гравюра Г. И. Грачёва. 1887

Случай играл в жизни Каченовского ничуть не меньшую роль, чем происхождение и связи в судьбе его покровителя, графа Алексея Кирилловича Разумовского. Сначала случай помог юному Михаилу поступить в Харьковский коллегиум, на тот момент ещё не ставший семинарией, где наряду с церковным, можно было получить и среднее светское образование. Затем, не без доли случайности, Михаил Трофимович оказывается на военной службе. Точно так же неожиданно вдруг обращается Каченов-ский и к статским делам. Вновь поступив в войска, он опять оказывается во власти непредвиденных обстоятельств: из-за служебной халатности его помещают под арест, и если бы не взявший на себя вину генерал Дурасов, то никаких эпиграмм Пушкина в адрес «курилки-журналиста» мы бы так и не прочитали.

Но недолгое заточение Каченовского кардинально поменяло его судьбу, где он, наконец, ясно осознаёт, чему обязан посвятить свою жизнь. Прозрение Михаила Трофимовича случилось благодаря знакомству с капитаном Сергеем Николаевичем Глинкой, будущим писателем и историком. Глинка делится с арестантом книгой Ивана Болтина «Примечания на историю России Леклерка», которая настолько впечатлила проштрафившегося полкового каптенармуса, что тот твёрдо решил продолжить дело русского гуманиста екатерининской эпохи.

Выйдя в отставку, Каченовский поступает библиотекарем к графу Разумовскому. Алексею Кирилловичу пришёлся по нраву бывший сержант Таврического гренадёрского полка, любящий чтение и умеющий достойно потрафить начальству. Когда граф становится попечителем Московского университета, то перевозит с собой в Москву и Каче-новского, сделав его управителем собственной канцелярии.

Благодаря содействию Разумовского Михаил Трофимович не только становится редактором «Новостей русской литературы» и «Вестника Европы», но и получает степень магистра философии, ни дня до того не проучившись в высшем учебном заведении. Через год новоиспечённый магистр уже доктор философии и изящных искусств, а ещё через некоторое время – профессор, преподающий в Московском университете риторику, словесность, статистику и историю. Обвинить Каченовского в невежестве сложно: недостаток систематического образования он умело компенсировал природным умом и трудолюбием, а также начитанностью в самых разнообразных областях знаний. Однако серьёзным учёным он так и не стал, хотя считается основателем «скептического направления» в русской историографии. Последнее, конечно, можно объяснить едкой полемичностью Ка-ченовского и его крайне осторожным отношением к фактам. Но студентам нравилась экстравагантность необычного профессора, критически воспринимавшего не только подлинность общепризнанных литературных памятников, но и всей русской истории. Лекции Каченовского не сохранились, но Тютчев, будучи его студентом, отмечает их сухость и бесстрастность, наградив своего учителя эпиграммой «Харон и Каченовский»:

Зато в отповедях своим противникам Ка-ченовский был остроумен и красноречив. Превратив свой журнал «Вестник Европы» в обличительный рупор, он не забывал никого: ни Карамзина, ни Жуковского, ни Вяземского, ни Пушкина… Разумеется, Пушкин тоже не оставался в долгу:

Каченовский и лично нападал на Пушкина, и предоставлял страницы журнала для своих единомышленников, недолюбливавших поэта. Пушкина, конечно, раздражали неловкие выпады в свой адрес, однако совсем всерьёз он Каченовского не принимал:

А личная встреча Пушкина с «Курилкой» произошла лишь однажды, в сентябре 1832 года, в стенах Московского университета на диспуте относительно подлинности «Слова о полку Игореве», где Пушкин доказывал подлинность памятника, а Каченовский – обратное. Скорее всего, их публичный спор проходил корректно, ибо в письме к жене Александр Сергеевич писал об этом событии с юмором, как о курьёзе. Этот факт указывает на не столь однозначное отношение Пушкина к гиперактивному учёному-самоучке. В чём-то же был симпатичен Каченовский нашему национальному гению? Ироничное отношение к кому-либо поэт позволял себе только при наличии некоторого сочувствия и понимания. Здесь дело, наверное, в том, что Пушкину импонировало стремление Каченовского вывести науку из университетских аудиторий, сделать её общим достоянием, наряду с литературой, живописью, музыкой. И в этом, пожалуй, главная заслуга Михаила Трофимовича, несмотря на все его заблуждения и безосновательные нападки на тех, кого мы продолжаем помнить и кто до сих пор не утратил своего значения в науке и литературе.

В качестве свидетельства литературного дарования и образчика стиля нашего героя приведём здесь небольшую журнальную публикацию.

От Киевского жителя к его другу (Письмо I)

Всё, или ничего – говоришь ты в суровом письме своём (Которое не напечатано и потому остаётся неизвестным публике.), жалуясь на моё молчание! Разве так водится между друзьями? Я имел свои причины к отговоркам. Пускай так; люблю рыться в полусогнивших запылённых рукописях (это по твоему; отыскивать следы давно протекшего времени!), люблю перебирать старинные монеты и читать старинные сказки, похожие иногда на Бову Королевича (по твоему это: смотреть на оставшиеся памятники и на повести о древних происшествиях проницательными очами здравой критики!). Так что ж? Разве поэтому должен я беспрестанно твердить одно и то же, или в двадцатый раз повторять в длинном письме то, о чём столь часто мы с тобою говаривали и в несравненном Петрополе и в Москве белокаменной! Будет материя, будет и речь; а ты не ленись и продолжай писать ко мне об искусствах изящных, которыми всегда восхищаюсь и о которых желаю, непременно желаю, знать твоё умозрение.

У нас в Киеве, как и везде, с жадным удовольствием читают «Историю государства Российского», – с удовольствием и признательно-стию за долговременный труд, предпринятый почтенным автором, дабы, смело повторю слова его – сделать Российскую историю известнее для многих даже и для строгих судей его. Что имели мы до сих пор со времени появления наук в России? Простые выписки из летописей различно понимаемых, выписки более или менее многословные, без соображений, без исторической критики. Даже на Ломоносова в его Российской Истории смотри с любопытством единственно как на великого человека: как основатель Петрополя и с повелительным скипетром в деснице и с орудием хирурга для нас равно чудесен. Без сомнения, материалы исторические доныне ещё не собраны, не изданы, не очищены критикою; но в последние шестьдесят лет одни иностранцы сколько сделали полезного для истории нашего Отечества, хотя большею частию трудились для посторонней цели! Если прибавить, что историограф пользовался такими пособиями и средствами, которые для прочих любителей отечественных древностей недоступны; если прибавить, наконец, что пленительный талант его многих заохотит ко чтению давно ожиданной истории: тогда всякий согласится со мною, что важный труд сей будет иметь полезное влияние на умы и что каждый благомыслящий сын России должен принять его с чувством признательности. Вот моя мысль, вот мысль многих наших знакомых. Но отдавая должную справедливость труду и таланту, я весьма не согласен с закоренелыми поклонниками, которые хлопочут о том единственно, чтобы божок их всем и каждому казался совершенен, непогрешителен, как тибетский Далай-Лама. Такое смирение, весьма странное в сём случае, может быть ещё и весьма вредным для успехов здравой словесности. Она не терпит ни олигархии, ни деспотизма: благоразумная свобода есть стихия, которою живёт она и без которой мертвеет. Либеральные правила суть краеугольный камень литературной конституции у всех образованных народов, во всех странах просвещённых. Там журналисты дают отчёт о выходящих в свет книгах, предлагая о них суд свой, который, по крайней мере, занимает публику, показывает ей предметы с разных сторон, даёт пищу её любопытству. Чем важнее сочинение, тем скорее узнают о нём любители чтения, тем быстрее сообщаются или отталкиваются мнения, тем более в умах жизни, движения, тем более побудительных причин к новым розысканиям. А у нас? Вышла «История государства Российского», и тотчас господа редакторы журналов, каждый в свою очередь, отдали честь ей высокопарным приветствием, как военные караулы мимо едущему генералу отдают честь играни-ем на трубах или барабанным боем. Генерал проехал, и всё затихло. Ни один из редакторов не взял на себя труда, прочитавши творение, сказать что-нибудь дельное, полезное или хоть занимательное для публики (если не для автора, ибо он может и не читать рецензий)! А что причиною сему? Конечно, не лень тех редакторов, которые хотели бы сказать свои мысли о книге, предложить свои суждения, заметить ошибки и показать источник оных; нет, а закоренелая привычка некоторых читателей к первым впечатлениям. Или лучше скажу, их собственная лень, не дозволяющая им немного приподняться, посмотреть вокруг себя на все стороны, сравнить предметы одни с другими, подумать о том, что было прежде и что впредь быть может. Кому приятно видеть вокруг себя нахмуренные лица? Отчасти по сей причине наша критика ищет себе лёгкой добычи, или сбирает плоды с одного невежества, как говорит Батюшков, в досаде на лень журналистов. Ты сам уведомлял меня о литературном гонении на Мерзлякова за то, что разбирая сочинения Сумарокова, Хераскова, Озерова, он дерзнул найти в них между прочим слабые места и недостатки. Вот награда мужеству! Его же за этот мнимый грех назвали естетиком, и разборы его сочинений естетическими! Как, неужели сим знаменитым покойникам, неужели же почтенным теням их нужно притворство наше и ласкательство, ко вреду здравого вкуса? Находясь в обиталище жизни бесконечной, они более не требуют фимиама похвал суетных и ничтожных, и если желания их простираются до юдоли здешнего мира, то без всякого сомнения клонятся ко благу той республики, в которой оные подвижники были деятельными, полезными и знаменитыми гражданами.

Нет, я не люблю такого мучительного принуждения; я желал бы, чтобы редакторы журналов имели более уважения истинного к достопамятным феноменам в нашей литературе. Долго ли одни иностранцы будут провозвестниками и судиями авторских произведений нашего Отечества! Не снесу, не стерплю, не допущу, и на первый случай, к стыду столичных ваших журналистов, примусь рассматривать предисловие к «Истории государства Российского», в котором многие места восхищают мою душу, но где также есть кое-что вовлекающее слабую голову мою в соблазн критикования. Ты первый получишь писание моё с полным правом напечатать его где угодно, хотя бы то было в Калькуттских журналах или Пекинских придворных ведомостях. Vale et me ama [Будь здоров и люби меня (лат.)].

P.S. Не забудь же об изящных искусствах; а иначе страшись моего… молчания.

Европейская война была весьма благоприятна для американцев. Пользуясь ею при помощи нейтральности своего флага, они распространили мореплавание своё и торговлю, обогатились за счёт всех наций, сделали удивительные успехи в благоустроении земли своей, и так сказать, целым веком подались вперёд. С другой стороны, ограничение сей же торговли, невпуск товаров и эмбарго возродили у них фабрики и мануфактуры, появление коих было столь скоропостижно и усовершенствование столь значительно, что невероятно, чтоб когда-либо изделия прочих народов могли привесть их в упадок, а известно; что англичане потеряли от сего на несколько миллионов фунтов стерлингов ежегодного вывозу своих товаров.

Художники, выехавшие из Европы, соединили свои знания и способности с американскою предприимчивостью, и ободряемые покровительствующими законами и свободою, превзошли, так сказать, самих себя. Не имея английских богатств для учреждения обширных заведений, и чтоб заменить некоторым образом дороговизну рук, которая там несравненно выше нежели в Англии, американцы прибегли к усовершенствованию различных машин, и сделали их проще и легче в действии. В сей части показали они особенно творческий ум, и во всём том, где нужда была изобретательность, имели чрезвычайные успехи. Механические изобретения совершенно заменили в Соединённых Областях человеческие руки. Там всё делается машиною: машина пилит каменные утёсы, работает кирпичи, куёт гвозди, шьёт башмаки и проч… Особливо мельницы всякого рода, доведённые до возможной степени совершенства.

Но ничто не поразило меня столько, как Стимбот (паровое судно) и, чем более рассматривал я оное, тем более удостоверялся в истинной пользе сего чрезвычайного изобретения. Совершенно убедившись, что введением его в Россию мог бы я оказать услугу своему Отечеству, я употребил всё время своё, всевозможные способы, не щадил ни трудов, ни денег, для узнания таинственного устроения Стимбота…

…С приятностию представляю себе пользу, которая проистечёт от заведения Стимботов в России. Сколько тысяч сильных рук возвратятся на поля, обещающие щедрое воздаяние за обрабатывание их, поля, кои возделываемы были слабыми руками сиротствующих жён или дряхлых старцев. Веселие, супружеская любовь и верность водворятся в сёлах опустелых, и крестьянин, вместо изнурения под би-чевою, таща барку и часто погибая, найдёт за плугом истинное богатство и здоровье. Сверх того сбережётся величайшее сокровище наше и драгоценность, строевой лес, употреблённый теперь в великом количестве на сооружение барок, которые, перевезя груз свой в половодье, разламываются и истребляются, или встречают на пути своём разные остановки и опасности, от чего, кроме потери леса, страждет сама промышленность, торгующие подвергаются большим убыткам, а жители терпят в самых нужных вещах недостаток; или платят за них чрезмерными ценами.

Вероятно, что на будущий год увидим мы первый Стимбот, переплывающий из Петербурга в Кронштадт. Торговля неминуемо восчувствует выгоду от сего удивительного заведения. Всякий, имеющий нужду быть в определённое время в Кронштадте, не будет зависеть ни от ветра, ни от дурной погоды. За весьма малую плату Стимбот будет перевозить безопасно и скоро все товары и тяжести, что теперь подвергается большим затруднениям и стоит немалых издержек для торгующих.

Обыкновенно первые предприятия, всякая новость кажутся либо излишними, либо трудными; то самое было в Америке с г. Фульто-ном, когда он заводил Стимботы. Все ему пророчествовали неудачу и убыток: теперь убедил он так сильно в противном, что все хотят употребить деньги свои на сие заведение. За всеми издержками, каждый Стимбот по реке Гудсоновой приносит ежегодно не менее 40,000 рублей.

Конечно, равенство состояний в Соединённых Американских Областях и дух весьма деятельной торговли, суть причиною беспрестанного множества путешествующих и хотя бы заведение Стимбота в России не принесло тех обширных выгод заводчику, кои получает он в Америке, но не менее справедливо, что польза от него для России столько же существенна и значительна, как и для Соединённых Областей.

Примечание первого публикатора этой статьи священника Н. В. Неводчикова.