КРОВЬ ЗА КРОВЬ, СМЕРТЬ ЗА СМЕРТЬ!

Я, гражданин великого Советского Союза, верный сын героического белорусского народа, клянусь, что не выпущу из рук оружия, пока последний фашистский гад на нашей белорусской земле не будет уничтожен.

Я обязуюсь беспрекословно выполнять приказы своих командиров и начальников, строго соблюдать воинскую дисциплину. За сожженные города и села, за смерть детей наших, за пытки, насилия и издевательства над моим народом я клянусь мстить врагу жестоко, беспощадно и неустанно.

Кровь за кровь и смерть за смерть!

Я клянусь всеми средствами помогать Красной армии уничтожать бешеных гитлеровских псов, не щадя крови и своей жизни.

Я клянусь, что скорее умру в жестоком бою с врагом, чем отдам себя, свою семью и весь белорусский народ в рабство коварного фашизма.

Если же по моей слабости, трусости или по злой воле я нарушу эту свою присягу и предам интересы народа, пусть умру я позорной смертью от руки своих товарищей.

В своем выступлении по радио 3 июля 1941 года товарищ Сталин сказал:

«В занятых врагом районах нужно создавать партизанские отряды, конные и пешие, создавать диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога лесов, складов, обозов. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия».

Этот призыв товарища Сталина был услышан. В тылу врага начали создаваться партизанские отряды для борьбы с германским фашизмом. Советский народ уже знает о замечательных делах прогремевшего на всю страну партизанского отряда под командованием «Деда». Ежедневно Советское информбюро в своих сообщениях приводит факты героической борьбы партизан в тылу врага. Только за одну неделю партизанский отряд под командованием товарища М. совершил несколько смелых налетов — на колонну вражеской пехоты, на мотомехчасть и на мотоколонну. Храбрые партизаны убили 100 фашистских солдат, уничтожили 4 танка, 4 автомобиля, 12 мотоциклов и сожгли 14 автомашин с боеприпасами.

Находясь в тылу врага, партизаны действуют смело и решительно. Они умело применяются к местности, скрываются в лесах, караулят на дорогах, чтобы, выбрав удобную минуту, нанести удар врагу, подорвать его коммуникации, уничтожить живую силу, военное снаряжение, горючее, продукты. Никакие трудности и опасности не останавливают славных партизан. Они, как отважные бойцы, смело глядят в глаза смерти и на деле оправдывают пословицу: «Смелость города берет». Партизанский отряд под командованием председателя Т-кого районного совета депутатов трудящихся напал на город Н., захваченный немецкими войсками. Перебив караул, партизаны подожгли склад боеприпасов. Огонь уничтожил много военного снаряжения и продовольствия. Партизаны убили 85 солдат и офицеров, захватили 19 автомашин, 24 пулемета, батальонную канцелярию и 16 пленных.

Партизанские отряды насчитывают в своих рядах немало бесстрашных героев, проявляющих исключительное мужество и отвагу. Юный партизан Андрей Кондратьев, пробравшись в помещение штаба врага, взорвал его и, убив и ранив 16 офицеров, сам погиб смертью храбрых.

Командиры частей германской армии, расположенных на захваченной территории, пуще огня боятся советских партизан. Они слезно жалуются своему высшему начальству на то, что партизаны не дают им покоя ни днем, ни ночью, перехватывают боеприпасы и продовольствие. Они умоляют начальство отправлять боеприпасы и продовольствие под сильной охраной, иначе оно попадает в руки партизан. Но и сильная охрана не помогает. Литовский партизанский отряд под командованием товарища Ю. напал на фашистскую автоколонну с бензином и разбил ее.

Наш народ не впервые ведет партизанскую войну. В годы Отечественной войны 1812 года русский народ создавал такие партизанские отряды, от которых не поздоровилось огромной армии Наполеона. Шаг за шагом преследовали народные партизаны наполеоновские войска, уничтожая их по частям, обрекая на голод, холод, смерть. В годы гражданской войны украинские, белорусские, сибирские, дальневосточные партизаны, обновляя методы партизанской войны 1812 года, нещадно били врага, пытавшегося уничтожить молодую Советскую республику. И сейчас, когда над нашей родиной нависла серьезная опасность, советский народ всеми силами, средствами борется с вероломным врагом, используя проверенные в борьбе методы партизанской войны.

Советский человек, где бы ни очутился он, в каких бы условиях ни оказался, везде и всюду остается верным своей матери-родине, своему народу. Партизаны, действующие в тылу врага, прекрасно знают, что за их борьбой, за их героическими делами внимательно следит население всего многонационального Советского Союза.

Указами Президиума Верховного Совета СССР присвоено звание Героя Советского Союза Тихону Павловичу Бумажкову и Федору Илларионовичу Павловскому, особо отличившимся в партизанской борьбе в тылу против германского фашизма, и о награждении орденами и медалями целой группы партизан. Это горячие советские патриоты, которых боятся фашистские войска. Это те люди, которых любит и бережет население районов, временно захваченных врагом. Это те люди, которые, не жалея своей крови, жизни, сражаются за родину, помогая Красной армии готовить победу над фашистскими извергами.

С каждым днем все ярче и ярче разгорается народная партизанская война в тылу врага. Все жарче становится врагу на захваченной территории. Почва горит под его ногами. В захваченных селах, городах, лесах, полях враг чувствует себя, как в осажденной крепости. Из-за каждого угла, дерева, из каждой ямы за врагом следят зоркие партизанские глаза, целит меткая партизанская винтовка.

Советский народ, единый и сплоченный, сильный своей организованностью, преданностью партии Ленина — Сталина, напрягает все усилия для разгрома врага. Красная армия и Военно-морской флот героически сражаются с врагом, нанося ему удар за ударом, разбивая и уничтожая лучшие его части. Верные помощники Красной армии — партизаны, действующие в тылу врага — показывают такие же образцы мужества, доблести и героизма, как и бойцы Красной армии.

Слава советским партизанам!

Петрусь Бровка

Перевел с белорусского С. Левман

Как-то поздним вечером часовые привели к командиру партизанского отряда Бумажкову пожилого крестьянина. Он был широк в плечах, малоразговорчив.

— Тихон Павлович, я из «Маяка революции», — сказал крестьянин. — Фомин я. Помнишь, премию на Первое мая ты мне в районе вручал?

Командир отчетливо вспомнил и животновода из колхоза «Маяк революции» и Первое мая этого года, когда он на торжественном заседании вручал ему велосипед за отличную работу.

— Заходи, товарищ Фомин, — пригласил Бумажков. — Тебя помню и премию помню. Заходи.

Животновод рассказал, что утром он видел, как по шоссе к фронту двигалась большая танковая колонна немцев. — Старательно пересчитав машины, он напрямик, по болотам и лесным тропкам, поспешил к партизанскому отряду Бумажкова, секретаря энского райкома партии Белоруссии.

— Они здесь будут не раньше утра, — закончил животновод. — Встреть их покрепче, товарищ Бумажков.

Командир поблагодарил Фомина за ценные сведения. Потом собрал несколько товарищей для совета. Совещались недолго. Решили, что силами одного отряда танковую колонну немцев не осилить. Нужна подмога. Партизан Семен Маханьков ускакал в соседний отряд. Командир этого отряда Павловский, бывший районный уполномоченный Наркомзага, вместе со своими хлопцами поспешил к Бумажкову.

— Работали вместе раньше, поработаем и сейчас.

К утру оба отряда внезапно напали на фашистские танки с двух сторон. Бой был страшен и жесток. Ненависть к гитлеровским захватчикам удесятерила силы партизан. Связками гранат и бутылками с горючим партизаны в первые же минуты подожгли пять головных машин. Колонна остановилась.

Немцы открыли беспорядочный огонь, поражая свои же машины. А гранаты и бутылки продолжали сыпаться то с одной, то с другой стороны. Раздавались оглушительные взрывы. Желтое дымное пламя высоко взметнулось в небо. Партизаны уничтожили в этом бою восемнадцать фашистских танков и бронемашин. Остальные обратились в бегство. Танковая колонна неприятеля до фронта не дошла!

С тех пор оба отряда часто сражаются вместе против врага. Командиры Тихон Бумажков и Федор Павловский — люди спокойные, с могучей волей, не ведающие страха в борьбе — ходят с партизанами по дремучим лесам Белоруссии, наводя ужас на врага. Недавно объединенный отряд Бумажкова и Павловского ночью напал на штаб немецкой дивизии. Преодолев отчаянное сопротивление, партизаны штыками и гранатами перебили всех штабистов и многочисленных солдат охраны. Потом захватили тридцать пять автомобилей, оперативные документы, свыше сорока мотоциклов и велосипедов и ушли в леса.

Фашисты лезут из кожи вон, силясь поймать эти отряды. Но разве поймаешь, когда каждое дерево, каждый овражек у партизан — свои, каждая тропинка — родная, каждый крестьянин — кровный брат! Сегодня они наносят поражение немцам в одном месте, а завтра нападают на них в другом. Нередко за ночь отряды покрывают многие десятки километров.

Ежедневно делегаты отрядов являются в части Красной армии и передают им захваченные документы, сведения о расположении и силах врага. Часто партизаны налетают на тылы фашистов, против которых с фронта наступают части Красной армии.

Доблесть и мужество партизан оценены по достоинству.

Среди награжденных можно встретить женщин и даже детей. Комсомолка Валентина Герасимова — двадцатитрехлетняя девушка. Работает санитаркой в одном из отрядов. Будучи раненой, она вынесла с поля боя двенадцать раненых партизан. Анна Шубенок с риском для жизни взорвала в захваченном фашистами городе Т. запасы горючего. Сейчас она — секретарь комсомольской организации партизанского отряда. Тринадцатилетние ребята не отстают от своих отцов и старших братьев. Женя Жихинский и Павлуша Стройко, оба уроженцы Пинской области, в течение суток собирали сведения о противнике и через фронт доставили их командованию Красной армии.

Еще недавно все эти люди мирно работали. Но пришел грозный час великой освободительной войны, и мирные люди, верные сыны белорусского народа, стали храбрыми воинами. Не на жизнь, а на смерть бьются они с заклятым врагом.

В. Гроссман, П. Трояновский

Город Н., расположенный на правом берегу Западной Двины, по приказу командования был очищен нашими войсками. Армия вывезла все военное снаряжение. Немцы спустили в девяти километрах от города десант — сорок танков, мотоциклистов. Первую атаку на город отбили партизаны. Танки, укрывшись в противотанковых рвах, стали ДОТами; они обстреливали город из орудий.

В городе был пивоваренный завод. В течение суток тысячи бутылок были наполнены воспламеняющейся жидкостью. Смельчаки поползли к танкам. Девятнадцать танков были уничтожены. Кидали бутылки в мотоциклистов. Для этого нужно много отваги — подойти вплотную. Нашлась отвага…

Немцы вошли в пустой, мертвый город. Они вошли не сразу — ждали два дня — боялись войти. Два дня семеро героев ждали немцев близ моста. Когда на длинный мост через Двину вступили немецкие танки и артиллерия, все взлетело в воздух. Взрыв был слышен далеко окрест. Семеро советских людей погибли. И кто из нас спокойно может слышать рассказ об этом беспримерном мужестве!

Жители ушли, мужчины, старики, подростки стали партизанами. Среди них есть крестьяне, сражавшиеся в партизанских отрядах двадцать три года тому назад. Это — профессора партизанства. Среди партизан есть и ребята. Армия дедов и внуков.

Один старый лесник спрыгнул с дерева на немецкого мотоциклиста, сжал ему крепко шею и погнал мотоциклиста к нашим заставам.

Три немецких парашютиста опустились на бугристое поле возле лагеря пионеров. Ребята их измотали, заставили расстрелять впустую все патроны — прятались за буграми. А когда у немцев не осталось больше патронов, ребята выскочили с цепами, стали лупить гитлеровцев. Пригнали всех трех в ближний городок.

Партизаны знают лесные тропинки. Они нападают на немецкие колонны, идущие впереди, составленные из отборных солдат, так называемых «СС». Нападают они и в глубоком тылу на пехотные части.

Пленный немецкий капитан признался, что его напугало и поразило то, что он видел с воздуха со своего «хейнкеля».

Вдоль рек, вдоль опушек бескрайных лесов, на буграх и в лощинах с восхода и до захода солнца работает миллионная рать белорусского народа. Она, эта народная рать, готовит отпор фашистским полчищам. Она строит укрепления. Эти укрепления будут использованы частями действующей Красной армии против озверелого врага.

Человечество, которое живет и мыслит, никогда не забудет, никогда не простит Гитлеру и его подручным этих злодеяний. Вот сухие, проверенные, страшные факты.

Женщины, дети, старики отправились из города по шоссе на Могилев. Немецкие летчики расстреливали уходящих беззащитных людей. Скорбная и молчаливая текла по дорогам народная толпа. Для немецких летчиков это была отличная цель. По ней нельзя было промахнуться. И река народа стала кровавой рекой. И дорога усеялась трупами.

В захваченных селах и местечках Белоруссии немецкие фашисты расстреливали, насиловали, грабили белорусский народ. Тут же, на глазах у потрясенного отца, немецкие фашисты из пулеметов вели огонь по мальчику четырнадцати лет, который все же успел убежать и скрыться в ближайшем лесу. В Смолевичах фашисты согнали весь народ на площадь; тем временем солдаты бросились по пустым домам, и начался неудержимый, страшный грабеж. В город Червень фашистская танковая группа вошла с красными флагами, выдавая себя за друзей. Когда навстречу вышли советские люди, все они были тут же на месте расстреляны из пушек и пулеметов. Неисчислимы злодеяния фашистов!

И белорусский народ, придя в себя после внезапного и коварного нападения заклятого врага, ответил всенародной отечественной войной. Слова великого и родного Сталина глубоко запали в душу каждого советского патриота.

Переплывая многоводные реки, по горло в воде, переходя топкие болота, пробираясь между колоннами немецких танков, броневиков и мотоциклов с пулеметами, советские белорусские патриоты держат связь с великой родиной, выполняют свой священный долг борьбы за честь, за свободу.

В Березинском районе партизанский отряд в сто человек произвел нападение на немецкую мотопехоту, расположившуюся биваком в белорусском селении и занявшуюся, по обыкновению, грабежом. Сто пятьдесят фашистских грабителей было убито партизанами, остальные рассеяны.

Другой партизанский отряд устроил в лесу засаду. По дороге двигались танки противника. Партизаны залегли в густой траве и кустах, близ самой дороги. Когда танки фашистов поровнялись с тем местом, где поджидали их партизаны, навстречу полетели бутылки с горящим бензином. Восемнадцать немецких машин сгорело в этой беспримерной схватке.

Третий партизанский отряд взорвал мост на реке Птичь. Немецкие фашисты наткнулись здесь на меткий огонь партизан. Целый день партизаны сдерживали продвижение врага, подтянувшего сюда значительные силы.

В Несвижском районе крестьяне, пылающие огнем священной ненависти к немецким фашистам, разобрали железнодорожный путь, а рельсы утащили на лошадях в болото, в лес.

В Полоцком районе отряд в 65 смельчаков сжигает немецкие танки, расстреливает немецкую пехоту на дорогах и в селах. Секретарь Домбровского райкома партии товарищ Гончаров вместе со всей своей парторганизацией устраивал одну засаду за другой, беспощадно уничтожая немецких насильников. Окруженная кольцом врагов, вся парторганизация билась до последнего и погибла в неравном бою смертью храбрых.

В Пинске имело место следующее. Три немецких танка ворвались в город Пинск. Фашисты не рассчитали: у них кончилось горючее. Танки остановились на площади. Пинские партизаны вмиг окружили немецкие машины. Ловкие и сильные удары кувалдами по стволам пулеметов — и фашисты уже не могут стрелять. Но их защищает броня. Как же добраться до них? Кряжистые пинские молотобойцы и кузнецы десятками кувалд и молотов начали лупить по броне танков. Вскоре, не выдержавшие этого своеобразного испытания грохотом, немецкие фашисты сдались.

Единый и монолитный встал против заклятого врага своего белорусский народ. И немцы знают о неистребимой ненависти к ним всех белорусских людей.

И я думаю: до какой же степени боятся немецкие фашисты советского народа, если женщины и дети для них враги, которых они стремятся уничтожить!

На линии фронта грохочут залпы. Красная армия громит врага.

За линией фронта, в тылу врага, пылают пожары, звенят выстрелы. Белорусские партизаны уничтожают фашистов.

Наше дело правое, победа будет за нами!

Вл. Ставский

Немцы пришли в село 3. и в тот же вечер расстреляли председателя колхоза пятидесятишестилетнего Павлова, бригадира-комсомольца Федю Колина и делопроизводителя сельсовета восемнадцатилетнюю Паню Петрову.

Потом пошли по домам, грабили дочиста. Брали кур, поросят, носильные вещи, обувь, кастрюли. Ломали печи в поисках спрятанного.

На другой день после прихода немцев член правления колхоза Евдокия Миронова собрала женщин в лесу; взрослых мужчин в селе не было — ушли в Красную армию. Собрались на глухой поляне, тайно, выставили дозорных. Евдокия уселась на траву, пригладила головной платок, откашлялась и спросила:

— Ну, как быть, бабы?

Говорили долго и горячо. Единогласно решили: жить и работать, как жили и работали, — колхозом. А если немцы снова начнут грабить, не давать, защищаться. Выбрали нового председателя колхоза — Евдокию Семеновну Миронову, тридцати восьми лет, вдову, многодетную.

Прошло несколько дней. 12 июля колхозница Наталья Соболева ударила фашистского ефрейтора поленом в грудь, когда он, пьяный, стал приставать к ее пятнадцатилетней дочери. Наталью арестовали и привязали к столбу, вкопанному посреди улицы. Ей не давали ни пить, ни есть. Через двое суток ее повесили.

Тогда председательница Миронова снова созвала женщин в лесу на собрание. Вопрос был один — о гибели Соболевой. Миронова сказала:

— Товарищи! Наша Наташа, наш друг дорогой, повешена. Как нам быть? Сидеть и смотреть? Я вас спрашиваю как председатель. Или взять вилы и драться?

В ту же ночь колхозницы тайком перенесли детей в лес. А на следующую ночь приступили к действиям.

Штаб фашистского подразделения помещался в доме сельсовета. Охраняли его двое часовых: один — на улице, другой — во дворе.

Погода с утра выдалась дождливая. К вечеру дождь перестал, поднялся легкий летний туман. В полночь шесть женщин подкрались к часовым. Прислушались. Все было тихо, равномерно и четко звучали шаги часовых.

Сначала втроем напали на часового, охранявшего вход, свалили его на землю, набросили на голову мешок и прикололи вилами. Со вторым часовым справиться было труднее. Он, видимо, что-то заприметил в тумане, остановился, вскинул ружье, но Миронова ударила его сзади топором в спину. Он упал, на него набросились, придавили, зажали рот. Он потянулся за пистолетом, ему скрутили руки и закололи. С часовыми было покончено. Снова прислушались. Дом спал. В селе тоже было тихо. Только где-то на околице тревожно лаяла собака. Подождали, пока она угомонится, потом тихонько подошли к дому, облили его керосином. Горючего не жалели. Подожгли с четырех сторон. Огонь вспыхнул сразу, пламя взметнулось высоко, и, как бы в ответ, заколыхались в разных концах деревни багровые пятна — это горели избы, подожженные остальными колхозницами. Море огня.

Из штаба во двор выбежал офицер, стреляя на ходу, и тут же упал от удара вилами в спину — ударила девятнадцатилетняя доярка Федосья Щелкунова. Другой офицер показался на крыльце и свалился с раскроенным черепом — удар топора… Подбежали солдаты, раздался треск автоматов. Председательница скомандовала:

— Бабы! В лес!

Женщины побежали в лес, петляя среди кустов, под беспорядочным, но ожесточенным обстрелом.

В лесу, взяв детей на руки, вооруженные вилами и топорами, они в ту же ночь пошли к своим, на восток.

Так начался их долгий путь.

Приходилось двигаться по ночам, укрываясь на день в лесной чаще. Питались земляникой, сырыми грибами. Как-то раз ночью доярка Щелкунова, ходившая в дозор, сказала, вернувшись:

— На дороге немецкий грузовик. Чинится. С ним шофер и еще двое.

Председательница Миронова спросила:

— Как, селянки? Вилами?

Они подкрались к грузовику, окружили его в темноте и кинулись с вилами на немцев. Те бросились наутек: уж не думали ли они, что против них действует батальон? Женщины настигли всех троих и закололи, а грузовик подожгли.

Лейтенант К. получил приказ разведать скопление фашистских войск в районе, прилегающем к широкой и быстрой реке. Лейтенант установил, что к реке, к мосту и переправам идут тяжелые транспорты с горючим и снарядами, что не позже чем к рассвету следующего дня они переправятся и впрыснут свежую кровь немецким частям, сильно потрепанным в боях с Красной армией.

Лейтенант сделал все, что ему было приказано. Когда он возвращался назад, два немецких истребителя ринулись на него. Лейтенант принял бой и сбил один самолет пулеметной очередью.

Второй истребитель стрелял, изворачиваясь, и ранил лейтенанта в обе ноги…

Вечером он очнулся в лощине, на дне которой протекал прозрачный ручей. Лейтенант напился, опустил в воду раненые ноги, разрезал сукно брюк, перевязал раны, отдохнул и, смочив напоследок лицо студеной ключевой водой, пополз вниз по течению ручья.

Несколько раз сознание его угасало. Он припадал к воде и снова полз, пока его глазам не представились разбитые снарядами, сожженные бомбами избушки. Пахло гарью, развалины кое-где еще дымились.

Уцелела самая крайняя ветхая избушка, окруженная яблоневым садом. Сад ограждали старые толстые липы. Между яблонями лейтенант увидел ульи. Он подполз к пасеке, хотел крикнуть, но из-за кустов высунулось румяное девичье лицо и тут же исчезло. Лейтенант застонал. Голова его упала в траву. Услышав шорох, он поднял глаза и увидел пасечника — такого, как их изображают издавна. Пасечник был худ, сед, мал ростом и бос.

Не сказав лейтенанту ни слова, он трижды кашлянул; в кустах опять показалось девичье лицо, потом оно скрылось. Из-за кустов вышла девушка. Дед показал глазами на лейтенанта и качнул головой вправо. Девушка, подчинившись безмолвному приказу, ушла. А дед поднял лейтенанта, как малого ребенка, на руки и понес к пасеке.

Сознание покинуло К. И так, не придя в сознание, он заснул. Очнулся он, когда совсем смеркалось. На пасеке были люди. Лейтенант слышал их голоса. Они говорили по-немецки, они, как разобрал лейтенант, спрашивали старика, не видел ли он русского летчика, спустившегося в этом месте. Старик, очевидно, был глух. Он громко переспрашивал солдат, и те орали ему в уши немецкие и русские слова, а дед все твердил по-русски и по-немецки:

— Не понимаю. Не понимаю. Говорю: не слышу. Туг стал на ухо, вот оно что.

Один из солдат крикнул:

— Откуда эта старая собака знает наш язык?

Старик тем же бубнящим тоном ответил, что, мол, в 1915 году угодил в плен, три года отсидел в Баварии, ну и подучился.

Солдаты потребовали меду. Дед отвечал, что мед будет позже, в августе, а если, мол, не верите, сломайте ульи и забирайте, что есть.

— Ты, старый пес, — сказал один из немцев, — может быть, и русского летчика спрятал там, где много пчел?

Старик промычал что-то в ответ. Солдаты опять начали кричать, но дед стоял на своем.

— Вилли, тряхни этого пса и пойдем.

Вилли тряхнул старика, и К. услышал его короткий стон. Потом все смолкло — люди ушли, старик затих.

— Дед, а дед, — приглушенно сказал лейтенант. — Что с тобой, дедушка?

— Ничего, скулу сучьи дети чуть не свернули, — отвечал старик, подходя к лейтенанту. — Ты лежи пока.

— Мне лежать нельзя. У меня срочное донесение, понимаешь? Меня надо переправить к нашим.

Дед молчал, вслушиваясь в вечерние шорохи. Из сумеречного света появилась девушка.

— Они пошли по Кривой просеке, — сказала она.

— Кто там?

— Там сидит Сысой.

— Прокукуй, что идут двое, пулемета при них нет.

Девушка ушла.

Через несколько минут вдали быстро закуковала кукушка. Потом она смолкла и через короткий промежуток прокуковала еще два раза. Дед слушал, вытянувшись всем телом. Прошло еще десяток минут, и в лесу раздались два выстрела. Дед сказал:

— Хромой, в армию не взяли, а стреляет ловко. И все за Анюткой моей увивается. Слыхал, как в леску-то два раза грохнуло? Его работа. Хорошо тебе лежать-то?

— Хорошо.

— Анютка перевязала. Обучилась. Вот к ночи мы тебя в другое место переправим, там тебе совсем лафа будет, не хуже лазарета.

— Меня к своим переправить надо, а не в лазарет! — рассердился лейтенант. — Я тебе говорю: срочное сообщение.

— А ты не ори, ты расскажи, авось помогу.

Лейтенант рассказал пасечнику, какое это важнейшее дело. Командование должно узнать о движении вражеского транспорта и выслать к мосту саперов, чтобы взорвать его, и силы, чтобы помешать врагу переправить транспорт через речку.

Пасечник слушал лейтенанта рассеянно, и чем больше тот волновался, тем равнодушнее к рассказу казался дед.

Петрусь Козий работал в лесу. Куртка его лежала на пне молодой березки, топор на короткой потемневшей рукоятке быстро и легко ходил в худых, жилистых руках. Лес казался диким, нетронутым. Пройти тут можно было только знающему человеку. К востоку от Пинска начинались большие зыбкие болота, дальше шли пески, вились в них кривые глубокие колеи, похожие на канавки, и проехать тут могла только опытная крестьянская лошадка, тащившая безрессорную телегу.

Глухой шум послышался Козию. Он перестал работать, прислушался. Шум нарастал, приближался. Слышались металлический лязг, гудение и треск падавших деревьев. Козий стоял, весь сжавшись.

«Идут, — подумал он. — Ну что же теперь делать? Куда мы уйдем?»

Он поднял топор, стал тесать ствол и упорно думал. Нет еще двух лет, как наступила хорошая жизнь. Кто мог подумать, что будет у него корова! Теперь пасется она в колхозном стаде, а в полдень и вечером приходит домой: сама знает свои ворота. И вот идут немцы, идут всё разрушать, отымать…

Он с силой поднял топор, сильно ударил. Оставил его в дереве, поднял голову.

Вылез из-за деревьев танк, помчался по полянке. С другой стороны вылезли еще два. Выскочил из танка человек в кожаном костюме, посмотрел на Петруся.

В холодных пустых глазах пренебрежение. Лицо подтянутое, с рыжими усиками.

— Ну, ты, свидло, — твердо выговаривая слова, сказал человек, — хорошую дорогу знаешь? Марш показывать!

Тоска охватила Козия. Молча он взял топор, заткнул за пояс. Взял куртку.

— Есть дорога, — медленно сказал он, — почему же не быть дороге?

Увидел, как человек достал пистолет из кобуры и стал позади. Все угрюмее становился Козий, губы у него дрожали. Из лесу выходили новые машины — набралась целая колонна. Офицеры достали карты, советовались.

Один с отвращением посмотрел кругом, посмотрел на Козия и крикнул:

— Свинячья страна — свинячьи дороги!

Петруся заставили идти вперед. С глухим рычанием поползли машины, ломая на пути деревья. Петрусь шел тяжело, казалось ему, что не вытащить ноги из вязкой земли. Потом тряхнул головой, оглянулся, внимательным взглядом обвел машины.

Вышли на просеку. Петрусь вспомнил. В сентябре позапрошлого года пришли сюда машины Красной армии. Тогда он с другими белорусскими крестьянами гатил болото, показывал, как пройти. Работали женщины, старики, дети. Этим же топором валил он молодые деревья, командиры жали ему руку — как хорошо тогда было! Вот тут, против старой сосны, вытаскивали они из выбоины машину старого командира. И сам командир, подобрав шинель, помогал в работе, а потом весело говорил:

— Ну, спасибо, товарищи. Теперь заживем мы с вами! Спасибо, братики.

И крестьяне с топорами пошли вперед, потому что за два километра отсюда было гиблое место — топь, болото, откуда ни коню, ни машине не выбраться, а они хотели показать, как там пробраться.

Шел теперь Козий к тому месту и все думал. Вспомнил жену, которая сейчас в хате занимается по хозяйству, вспомнил детишек, увидел новое здание белорусской школы, желтевшее свежим тесом, и вздохнул. Поправил шапку и остановился.

— Вот место есть впереди, — почтительно сказал он офицеру, — его бы скорым ходом брать, иначе трудно.

— Свидло! — с презрением сказал офицер. — Наши машины везде пройдут.

Козий быстро закивал головой.

— Вот и я говорю, на скорости всюду пройдут. Мне дозвольте показать?

Офицеры посовещались, и Козия заставили взобраться на переднюю машину.

Он протянул руку, показал:

— Вон туда! Там пройдем.

Офицер ощерился, придвинул дуло к лицу Козия. Козий посмотрел на синеватую сталь и успокоительно кивнул.

Пошли машины. Сильнее заревели моторы. Козий махал рукой и кричал:

— Наддать надо, сильнее давай, шибче!

Дедом его прозвали не за седину, бороду или старость. Годами он был моложе многих других бойцов партизанского отряда. Дедом его прозвали за большой жизненный опыт, мудрость, смекалку и находчивость — все те житейские качества, которыми отличаются наши колхозные старики, бывалые, видавшие виды и знающие жизнь деды.

«Наш Дед сказал», «наш Дед велел», «наш Дед просил» — эти короткие слова всеми воспринимаются как обязательные. Железная сознательная дисциплина, которой отличается партизанский отряд сельсовета, во многом обязана высокому авторитету командира отряда — Деда.

Удивительнее всего было то, что этот человек, проявивший себя прекрасным стратегом, в прошлом не имел серьезного военного опыта, если не считать двухгодичной службы в кавалерии.

Председатель передового сельсовета, не раз красовавшегося не только на областной, но и республиканской доске почета, Дед сколотил крепкий, дружный партизанский отряд, в который, как весенние ручейки в реку, стекались из окрестных колхозов, из районного центра коммунисты, непартийные большевики, бородачи-колхозники и молодежь, люди различных профессий. Есть в отряде бухгалтер из финотдела, два агронома, машинисты местной электростанции, пять трактористов МТС. Они составляют не только боевой авангард отряда, но и считаются первыми консультантами по всем противотанковым операциям.

В отряд входят две женщины: жена Деда и тетя Глаша — председатель колхоза, занимающая в отряде место «продотдела» и разведчика, а когда требуется, и пропагандиста, чтеца. Тетю Глашу неофициально считают помощником Деда. Спокойная, рассудительная, смелая, она ни в чем не уступает Деду. О всех бойцах этого молодого партизанского отряда, конечно, не перескажешь, но нужно хотя бы вкратце упомянуть о самом юном бойце — семикласснике Леше, любимом единственном сыне тети Глаши. Было вполне естественно, что в отряд она ушла вместе с ним — самым близким и дорогим ей существом. Дед тоже любит смелого юношу и не боится давать ему сложные и серьезные поручения.

Дед особенно полюбил Лешу после того, как тот принес сведения о восьми фашистских танках, замаскировавшихся у крутого оврага, вблизи шоссейной дороги.

Командир усадил Лешу возле себя и строго спросил:

— Ты не путаешь? Танки ли ты видал, может, машины, оставленные кем-нибудь?

— Танки, товарищ командир, фашистские, с этой чертовщиной, как вы ее зовете, ну, намогильным знаком…

Дед улыбнулся.

— Точно укажи место.

— Первый овраг будет там, где колхозный завод глину брал, второй овраг, а они за третьим. Там такая чаща есть…

Дед вызвал двоих партизан и вместе с Лешей отправил в дополнительную разведку. Паренек не ошибся. Точно в том месте, где он говорил, гуськом стояли восемь немецких танков.

Из донесений трех разведчиков Деду стало ясно, что танки — в вынужденной засаде, так как у некоторых из них нет горючего. Леша сообщил командиру интересную подробность: к танкам на машине приезжали офицеры и о чем-то долго совещались с танкистами. Потом один танкист, должно быть главный, был усажен на машину, и машина куда-то укатила — видно, за горючим.

Дед вызвал тетю Глашу. Затем был вызван весь отряд.

Перед выступлением командир разделил партизан на три группы и подробно определил задачи каждой. В первой группе находились стрелки, во второй — партизаны, вооруженные бутылками с горючим, в третью группу входили трактористы.

Стемнело. Отряд во главе с Дедом бесшумно подошел к оврагам. Леша вскарабкался на дерево. Дед и еще несколько партизан сделали то же. «Бутылкометчиков» послали вперед. Те незаметно добрались до оврага и потом по сигналу, данному Дедом, метнули тридцать зажженных бутылок в крайние четыре танка. Из первой четверки танков высыпало двенадцать человек. Дед открыл по ним стрельбу из ручного автомата, его дружно поддержали партизаны. Двенадцать фашистских танкистов были сражены.

Четверкой незажженных танков завладели трактористы. Три танка им удалось увести, а четвертый заклепали с помощью партизана, кузнеца Г-ко… Первая боевая вылазка отряда длилась не больше часа, успели же партизаны за это короткое время очень много.

Из штаба Н-ского полка, куда трактористы переправили трофейные танки, Деду отправили письмо. Оно было подписано комиссаром полка, старым другом Деда.

«За первый подарочек спасибо, — писал комиссар. — Думаем, что не откажешь в новых подарках. От души желаем успехов».

Отряд Деда наносит настолько серьезные удары фашистам, что штаб одной части выслал солдат на розыски партизан. И ищут они Деда. Да где им найти его! Ветра в поле не сыщешь, а отряд Деда быстрый, как ветер.

Еф. Садовский

Семен Кирсанов

Совсем недавно все здесь радовало глаз. Живописное украинское село утопало в садах. На ветвях фруктовых деревьев наливались полновесные плоды. На полях непроходимой стеной стояли тучные хлеба. Ранним утром из колхозных ферм на луга выходили стада. В колхозном пруду плескались стаи белоснежных гусей.

Теперь здесь мертво и пустынно. Все уничтожено. В село ворвались фашисты. Они рыскали по селу, как голодные волки, но не нашли ни крошки хлеба, ни стакана воды, не встретили ни одного живого существа. Все жители села — старики, дети, женщины — поголовно ушли в леса.

Пока фашисты располагались на ночлег, в чаще леса, раскинувшегося за топкими болотами, собирался партизанский, отряд. У ветвистого дуба сидели молодые парни (их имена по понятным причинам изменяем) — коренастый и угловатый пастух Максим В., помощник колхозного садовода юный Иван М., однорукий зоотехник Гавриил Н.; тут же присела колхозная птичница юная Шура Д. Седеющий колхозный плотник Степан Михайлович К., присев на корточки, рассказывал молодежи о том, как в 1918 году в этом же самом лесу собирался на совет партизанский отряд.

Старик вспоминал, как на село нагрянули немецкие оккупанты, как здесь в лесу был создан партизанский отряд и как он громил врага.

— Отряд наш был невелик, — говорил колхозный плотник, — командовал им матрос Приходько; смелый он был, отчаянный человек. Вначале оружия у нас не хватало, но мы напали на немцев, отбили у них пулемет, винтовки и патроны и немецким оружием били их самих.

— Мы тоже сегодня пойдем в налет, — решительно сказал пастух, — вот и добудем оружие.

— Добре, сыны! Только действовать нужно с толком, — ответил старый партизан, — а то винтовок у нас маловато — всего десять штук, да и гранат нам дали немного…

В эту же ночь молодые партизаны пробрались знакомыми тропинками к селу; они незаметно подкрались к самой околице. Шустрый пастух пополз на разведку. Вскоре он вернулся и прошептал:

— Фашисты у фермы. Спят, сволочи…

— А танков нема? — деловито осведомился Степан Михайлович.

— Ни, нема… Только пушка стоит да два пулемета.

— А часовых сколько?

— Двое.

— Значит, фашистов тут немного, — заключил Степан Михайлович, — не больше взвода. Будем нападать, ждите мою команду.

Парни лежали тихо, зорко всматриваясь в темноту. И вот команда подана.

Двадцать восемь смельчаков с криком набросились на фашистский взвод. В стане врагов началась паника, разрывы гранат ошеломили немцев, они беспорядочно стреляли во все стороны, видимо предполагая, что в село вошла крупная часть Красной армии.

Старый партизан увидел, как из одной хаты выбежал растерянный офицер. Фашист перескочил через плетень и спрятался за ним. Заметив офицера, однорукий зоотехник ринулся на него с самодельной саблей. Тот попытался бежать, но его настигла меткая пуля пастуха. Офицер свалился.

— Ты хотел нашей земли, гад, — получи ее! — проговорил зоотехник, добивая врага самодельной саблей.

Удар был стремительным и молниеносным, молодые партизаны захватили солидные трофеи: много винтовок, два пулемета, патроны. С богатой добычей храбрецы вернулись в чащу.

Так началась боевая биография партизанского отряда, который поклялся бороться до последнего вздоха с заклятым врагом, беспощадно мстить фашистам за поруганную землю, за слезы своих матерей и сестер, за плач детей, покинувших родное село.

«Летучий отряд» — так назвали себя партизаны. Отряд этот неуловим, он появляется то тут, то там, по пятам преследует врагов, атакует обозы, вылавливает разведчиков, преграждает путь фашистским танкам.

Недавно на крутом берегу реки, заросшем густым кустарником, немцы искусно замаскировали орудие. Это была очень удобная позиция. Но юная партизанка птичница колхоза Шура Д. обнаружила вражеских артиллеристов и немедленно сообщила о своем открытии друзьям.

Летучий отряд решил на рассвете атаковать сонных артиллеристов и сбросить в реку вражеское орудие. Так и поступили. Десять партизан подкрались к артиллерийской позиции, перебили расчет и сбросили орудие с крутого обрыва в реку.

Молодые колхозные партизаны из Летучего отряда активно помогают Красной армии и в решении отдельных тактических задач. Так, недавно они взорвали мост через реку С. и задержали на много часов переправу мотомеханизированной части противника. Расчеты врага, предполагавшего захватить важный объект, расположенный в черте города Н., провалились.

Однажды мимо леса проходил фашистский кавалерийский отряд. На дороге немцы встретили самого юного партизана, Ваню С.

— Стой! — закричал фашистский унтер. — Признавайся, ты большевик?

— Ни, пану. Ни, пану… — ответил голубоглазый парнишка.

— А кто твой отец? — на ломаном русском языке продолжал допрос унтер.

— Мой батько давно помер, я один с матерью. Лесник, живу вон там, — и он сделал жест в сторону леса.

— А не знаешь ли ты дорогу в город?

— А як же? Добре знаю…

— Веди нас, — приказал унтер, — а если обманешь, вот что получишь! — И он потряс в воздухе револьвером.

Ваня повел бандитов извилистой лесной дорогой. Фашисты встревожились. Унтер то и дело останавливал проводника:

— Не туда поведешь — расстреляю!

Уже смеркалось. Лес редел. Он сменился кустарником. Дальше широкой полосой простирались топкие болота.

— Теперь сюда, — сказал Ваня. Он указал в сторону топи.

В это время грянули выстрелы партизан, застрочил пулемет, лошади шарахнулись и увязли в болоте. Фашистский унтер наконец понял, с кем имел дело…

Так бродят в эти суровые дни отечественной войны молодые партизаны из Летучего отряда. Они не знают ни сна, ни покоя.

М. Котов, В. Лясковский

Перед вступлением немецких фашистов колхозники «Красного луча» — женщины, дети и старики — покинули село. Остались только мужчины, способные носить оружие. Все имущество, машины, хлеб и скот колхоз своевременно отправил в тыл. Все было сделано для того, чтобы врагу не досталось ни одной крохи советского добра.

Когда враг стал приближаться, колхозники ушли в лес. Все были настороже, готовы к бою.

И вот парторг колхоза товарищ В. получил сообщение, что две фашистские моторизованные части окружают село.

— Что ж, нам не впервой громить врагов, — сказал парторг, старый партизан, бывший в 1920 году проводником конников 14-й дивизии.

Была светлая, лунная ночь. Колхозники осторожно пробирались через лес к большой дороге, по которой двигались прорвавшиеся фашистские мотомехчасти. Оружием партизанам служили лишь несколько старых винтовок, четыре гранаты да топоры, которые были у всех. Люди захватили с собой также бутылки с бензином.

Несколько часов колхозники, притаившись, лежали на опушке леса. Тем временем на дороге остановился отряд немецких мотоциклистов и танкистов. Они поджидали транспорт с горючим и боеприпасами. После полуночи вражеский лагерь замолк. Вокруг прохаживались часовые.

— Пора, — прошептал парторг. — Передайте всем, чтобы ни единого выстрела! Руби топором, хватай за глотку. Часовых снимаю я да Петро. Рубить без промаха.

Колхозники бесшумно подползали к лагерю с двух сторон, следуя за парторгом и бригадиром Петром. Они увидели, как сзади часового вдруг мелькнула коренастая фигура вожака партизанского отряда. Обезглавленный топором, часовой упал. Парторг мгновенно ринулся на другого часового. В это время по всему лагерю зазвучали глухие удары топоров.

Вражеский лагерь был полностью уничтожен. Три фашистских танка попытались отразить неожиданное нападение красных партизан. Прозвучало два орудийных выстрела, затрещали пулеметы. В ответ моментально полетели бутылки с бензином и зажженными фитилями. Вспыхнуло пламя. Три вражеских танка загорелись.

Сорок трупов фашистских мотоциклистов и танкистов — таков итог смелого налета красных партизан. Только часть машин успела выбраться и в панике удрать. Вслед им затрещали немецкие автоматы, которыми вооружились колхозники.

Машины, оставшиеся на поле боя, были полностью уничтожены.

Партизаны снова ушли в леса.

Иван Ле

— Не плачь, мамо, мы еще вернемся!

Матвей наспех поцеловал старуху в сухие, потрескавшиеся губы. Ребятишки (их было двое у Матвея) не понимали, что война пришла на порог их мазанки. Только увидя слезы взрослых, они заревели, стали хвататься ручонками то за юбку бабушки, то за платье матери. Ксения, поторапливаемая мужем, связывала в узел белье и плакала, молча отвернув от детей красивое лицо.

— Матвей, Ксюшу-то оставил бы дома, — уговаривала мать. — Куда с ее здоровьем в партизаны! Я ее в сарае с ребятишками спрятала бы. А? Матвеюшка?

— Мамо, — строго оборвал Матвей и почувствовал, что, сердясь, он легче может избежать слез. — Ксения у нас поварихой в отряде будет. А тебя, мать, очень прошу за детьми последить…

Сняв со стены дробовик, Матвей Телюк шагнул к двери и сердито прикрикнул на жену:

— Давай быстрее, не на свадьбу, на войну собираешься.

На дворе его уже ждал отряд. Матвей — командир — приказал молодому хлопцу, сидевшему на арбе в голове колонны:

— Микола! Погоняй к лесу.

Обоз тронулся.

Старуха стояла на пороге хаты и махала цветным платком, снятым с головы. Глаза ее были сухи и строги.

Уже утих за лесом скрип обоза, похожий на дальний журавлиный клекот, а Федосья Степановна, мать Телюка, еще долго стояла в странном забытьи, глядя на белые венчики ромашек, потоптанные ногами ее сына. Мир погрузился в тишину. Зеленые головки подсолнухов на огороде, налившиеся докрасна вишни над забором, буйная пестрота цветов на лугу — все казалось теперь ненужным и мертвым.

За рекой что-то странно заурчало. Из-за поворота дороги вынырнуло облачко пыли, похожее на степную перекати-поле траву, и вдруг из него вылетели на ясную дорогу пять мотоциклистов. Старая Федосиха метнулась в хату, быстро сняла со стены пожелтевшую фотографию сына в буденновке и в портупее крест-накрест и, запалив пучок соломы, сожгла ее над шестком. Она не забыла сдуть пепел в печку и открыть окно, чтобы выпустить дым. Схватив детей на руки, она быстро вынесла их из хаты во двор. Поставив ребят на землю, Федосиха сбегала в травяник за лестницей, приставила ее к сеновалу и легко, как кошка, перетаскала туда малышей.

Дом бригадира колхоза «Заря социализма» Матвея Телюка стоял в центре села. Резное крыльцо, голубые ставни, железная крыша, палисадник с цветами, а главное, простор и солнце в комнатах привлекли сюда фашистских разведчиков.

— Старуха, приготовь нам яичницу с салом да постели чего-нибудь помягче, ночевать у тебя будем, — крикнул, видимо, старший из девяти офицеров.

Другие стали раскладывать на столе карту.

— Милости просим, — певуче протянула Федосиха. — Только вот насчет еды извините — все колхозники вывезли. Сама третьи сутки голодаю.

Офицеры переглянулись. Двое из них с усмешкой вышли из хаты. Долго рыскали по селу, но, видимо, не найдя съестного, вернулись злыми, спорили, перемешивая немецкие слова с русской бранью. Затем один из них, заметив в садике гуся, выскочил в окно, сцапал птицу за длинные крылья и со злобой, как выжимают мокрый платок, скрутил шею гусю. Последний крик птицы и густой, липкой струей брызнувшая кровь рассмешили немецкого офицера. Он крикнул что-то старухе, стоявшей у окна, но та не поняла по-немецки. Переводчик, обнажив желтые зубы, перевел:

— Господин офицер говорит, что шеи комиссарам и партизанам он будет крутить быстрее, не пачкая кровью костюма.

Старухе захотелось ударить по пухлой роже фашиста. Но тот, словно предвидя ее намерение, сам хлестнул ее в лицо окровавленным гусем.

— На, старая ведьма, да смотри не поленись выщипать гуся так, чтобы я не только пера, но и пушинки не нашел на его теле.

Никто не скажет нам, о чем в эти минуты думала Федосиха. Но одно мы знаем: ей, советской женщине, было трудно смириться с тем, что рядом ходят выхоленные, наглые барчуки с перстнями на пальцах (многие из них выглядели совсем мальчишками). Они бродят с оружием по миру, безнаказанно убивают тысячи людей, насилуют девушек, грабят…

Федосиха сходила за водой к колодцу. На дворе стояли грязные танки. Солдаты после утомительного марша спали прямо на земле. Было тихо. Из села ушли даже собаки.

Она вернулась в хату. Офицер дал ей маргарину, и Федосиха принялась жарить гуся. Запахло жареным.

Федосиха, подав гуся на стол, вышла во двор за водой для самовара. Наглухо закрыла ставни дома, крепко заперев их на болты. Принесла из сарая соломы и постелила гостям на пол вместо постелей. Сама ушла спать в сени. И сюда она натаскала соломы. Потом слазила на сеновал, спустила по лестнице ребятишек и тихо наказала:

— Бегите в лес, к пруду, там вы найдете папу с мамой. Только немцам на глаза не попадайтесь. Слышите?

Ребята удрали. Федосиха разыскала в сумерках бочку с керосином для колхозного трактора, налила керосину в цинковый подойник и прошла в сени. Через несколько минут она приоткрыла дверь, проверила, не следит ли кто за нею. Солдаты спали. Часовой ходил по улице, мимо палисадника, у закрытых ставен. Небо заволокло тучами. Федосиха закрыла двумя болтами дверь сеней. Было слышно, как бьется сердце. Чиркнув спичкой, она подняла с пола пук соломы, зажгла его и, открыв дверь, молча бросила в хату. Офицеры в панике кинулись на огонь. Сбившись в кучу, они стали тушить огонь сапогами. В одно мгновение старуха, с проворством девушки схватив подойник с керосином, плеснула из него на фашистов. Каждый из них превратился в живой столб пламени. Старуха успела захлопнуть дверь на щеколду. Раздались крики и беспорядочная стрельба. Во дворе застрочил пулемет, и солдатские приклады стали бить в дверь. Федосиха взобралась на высокую охапку соломы, достав седой головой потолок, и плеснула керосином еще и вниз.

Пламя красным шарфом окутало ее. Цинковый подойник загремел по полу.

Впрягшись в оглобли вместо коней, солдаты тащили пожарные бочки. Огонь уже рвался сквозь крышу. Стали тушить пожар ведрами. Вытащили баграми обгоревшие трупы офицеров. Но огонь не унимался. Отсветы пожарища касались опушки леса, куда ушли партизаны. А огонь все крепчал, все выше поднимался к небу, и в фантастическом пламени его многочисленных языков таилась чудесная, несокрушимая сила.

А. Гуторович

— Смотри, Артемьев, — сказал старший лейтенант, — есть на дороге опасные места. Надо аккуратнее ехать.

Сержант вытянулся и ответил обычным своим тоном:

— Есть аккуратнее ехать, товарищ старший лейтенант! Все будет сделано.

Три машины, покрытые брезентами, перетянутые веревками, были готовы. На каждой машине рядом с шофером сидел боец с винтовкой. Артемьев неторопливо обошел грузовики, потыкал носком сапога покрышки: крепко ли они держат воздух, приказал бойцам и шоферам держать наготове оружие и гранаты и сел рядом с шофером передней машины. Старший лейтенант не уходил. Лицо его было сурово, и Артемьев сказал с теплотой в голосе:

— Задание выполним. Патроны будут доставлены.

Когда въехали в лес, где у дороги, наклонившись от старости, стояли большие дуплистые ветлы, Артемьев приказал прибавить ход, а сам, перегибаясь, глядел, не отстают ли задние машины.

«Плохое место, — подумал Артемьев, — да вот уже несколько километров не видно ни души».

Но поворот проехали благополучно, а дальше лес редел и за ним голубоватым клинком блеснула река.

«Как будто все хорошо», осторожно подумал Артемьев, и вдруг какой-то сухой треск или рокот послышался впереди, и, прежде чем он успел принять решение, из-за почти незаметного закругления дороги показалась колонна германских мотоциклистов.

Артемьев был боевой командир, он хорошо знал, как в таких случаях важна быстрота маневра. Но мотоциклисты выскочили так внезапно и быстро, что преимущество первого удара было за ними, и тоненькие черные дула их пулеметов глядели прямо на грузовики.

— Стоп! К бою, под укрытие! — звонко скомандовал Артемьев, и весь план боя, который он перед выездом подробно разъяснил своим людям, снова встал перед ним. Он с огорчением подумал: «Резанут они сейчас нас… Успеть бы только…»

Мотоциклисты развернулись с хода, пулемет переднего затрещал. Посыпались стекла кабины артемьевского грузовика. Шофер скатился вниз, волоча винтовку. Артемьев ясно и спокойно отдавал распоряжения, выбирал лучшую позицию, стрелял, думал о том, что надо обязательно послать часть людей в обход, чтобы забросать противника гранатами.

Бой шел, но самыми опасными оставались две машины на проселке, которые били по грузовикам с другой стороны.

«Снять их, снять надо, — подумал Артемьев. — Я сам к ним подползу».

Было мало шансов пробраться туда незамеченным: местность открытая, но он все же решил это сделать.

Вдруг на проселке что-то случилось. Артемьев остановился, прислушался. Сквозь пулеметную дробь он ясно различил несколько отрывистых выстрелов. Пулеметы замолкли. Там мелькнула маленькая фигурка, помахала Артемьеву рукой, а через минуты три отрывистые выстрелы раздались на дороге, в тылу у немцев. Еще две машины прекратили огонь, а две оставшиеся стремительно уходили, исчезая в клубах пыли.

— Партизаны, самые что ни на есть партизаны! — радостно закричал шофер и наивно добавил: — А ведь я о них только по песням знаю.

Шесть или семь подростков, явно смущаясь, стояли перед грузовиками. У двоих были карабины, у одного — русская винтовка, у двоих — германские, кавалерийского образца. Старший, голубоглазый паренек, объяснял:

— Мы уже не впервой в бою. Местность своя, каждую тропку знаем. Стережем немцев, на охоту за ними ходим. Этих с утра выследили, — и конфузливо добавил: —Мы бы раньше напали на них, да случая не было. Спасибо, что вы помогли. Заняли их стрельбой, а мы — сзади.

— Помогли! — пробормотал Артемьев. — Вы нам помогли. За выручку спасибо. А не молоды вы еще воевать, а?

— Когда война с фашистами, нет молодых, — сказал голубоглазый паренек, — тут все деревни стали партизанскими. Мы уже добыли себе оружие, а сейчас и это возьмем, — он показал на пулеметы мотоциклов. — Мы вас проводим, товарищи!

Через пять минут машины продолжали свой путь. Патроны были доставлены. Командир батальона, хорошо знавший Артемьева, всегда спокойного, спросил его:

— Что с вами, товарищ сержант? Случилось что-нибудь?

— Случилось, — ответил Артемьев, — очень важное случилось, товарищ капитан. — И он рассказал командиру о партизанах.

Кирилл Левин

Еле заметная тропинка вьется между мшистыми кочками. Справа и слева болота — ни пройти, ни проехать.

Рослый юноша, наш проводник, то и дело всматривается и вслушивается в шорохи. Мы пробираемся медленно и осторожно вперед.

— В эти места, — говорит проводник, — немцам не пройти. Утонут в болотах. A нам здесь каждый кустик знаком.

В густой чаще скрылся наш проводник. Его не было минут десять. Неожиданно он показался с другой стороны и сообщил:

— Можно идти дальше.

На ходу он шепотом рассказывал:

— На этом месте была вчера жара. Наш отряд шел цепочкой. Впереди Анка — комсомолка, про которую я давеча рассказывал. Командир ее в разведку послал. Ушла она метров за восемьсот вперед. А мы один по одному за ней. Вдруг мы перестали сигналы получать. Поняли — где-то опасность. Командир — вперед, мы следом за ним. Подошли к Анке. Она прижалась к дереву и, не поворачиваясь к нам, шепчет: «Немцы на просеке на мотоциклах».

Мы залегли у дороги. Только они показались, мы как ударили из автомата — у них и моторы заглохли. Один свалился, остальные трое хотели было наутек, но не тут-то было! Налетели партизаны. С мотоциклов их, конечно, долой, — машины забрали: пригодятся.

Мы узнали волнующую биографию партизанского отряда, действующего в глубоком тылу противника.

Это было на прифронтовой небольшой железнодорожной станции. Враги осаждали ее два дня. Они надеялись захватить запасы продовольствия и снаряжения. Двое суток бойцы Красной армии мужественно отстаивали станцию. Командование приказало не отходить до тех пор, пока все самое ценное не будет вывезено. Угонялись последние эшелоны с продовольствием и снаряжением, уходили в глубокий тыл местные жители. К концу вторых суток приказ командования был выполнен. Все самое ценное вывезли.

На рассвете красноармейская часть снялась с занимаемой позиции. Когда бойцы уже были на новом рубеже, партизаны подожгли станцию и склады. Огненные языки лизали небо. Партизаны уходили во временный тыл.

Мы миновали густой валежник. Перебрались через болото. Землянка. У входа часовой. В тесной землянке, на низких нарах, вооруженные люди. Знакомимся. Мужественные, сильные люди. Они объединились в партизанский отряд по призыву любимого вождя. Они поклялись именем замученных стариков, женщин и детей, что будут жестоко мстить фашистам, что не уйдут с поля священного боя за правое дело, пока хоть один фашист будет топтать родную землю.

В отряде восемь комсомольцев. Смысл их боевой жизни — уничтожить врага. Они показывают пример доблести, бесстрашия, выполняют самые опасные поручения. Их собрания немногочисленны, но очень и очень содержательны. Их дела мало кому известны, но в каждое дело они вкладывают свою душу патриота, всю силу горячей любви к родине, весь пыл своей пламенной юности.

— Ребята у нас отличные, — говорит комсорг партизанской группы Виктор К.

Мы разъяснили Виктору, как поступать.

Еще задолго до отхода красноармейской части из села Н. колхозники готовились к вооруженному сопротивлению. Они вооружились, заготовили боеприпасы, продовольствие. И уже в первую ночь в штаб вражеской части полетели гранаты. Немцы подняли на ноги всех солдат, которые до самого рассвета вели безуспешные поиски виновных. Наступил день. Немцы решили, что опасность миновала. Но партизаны появились в другом конце села. Фашистский зарядный артиллерийский ящик со снарядами взлетел в воздух. Три дня партизаны не давали заснуть немцам.

Среди партизан есть и пожилая женщина. Ее стараются не обременять работой. Но она, как родная мать, заботится о каждом. В этом отряде ее сын Виктор и дочь Анка.

— А старик-то ваш где, тоже в отряде?

Она на минуту закрывает передником лицо. Плечи ее вздрагивают. Она плачет и тихо говорит:

— Тяжко, сыночки, ох, как тяжко! Наш старик машинистом работал. Захватили его фашисты.

Время уходит. Трудно расставаться с ними, суровыми, такими близкими, такими родными. На прощанье Виктор говорит:

— Просьба к вам есть. Если можно, напишите от нашего имени в ЦК комсомола такое письмо:

«Мы, комсомольцы Н-ского партизанского отряда Виктор К., Анна К., Иван М., Григорий В., Никита Л., Иван Д., Вера 3. и Лида М., заверяем Центральный комитет ленинско-сталинского комсомола, что будем драться до последней капли крови, будем уничтожать фашистов, где бы ни встретили их. Не будет им пощады!»

Р. Июльский

В стороне от дорог, по которым двигались вражеские колонны, с каждым днем растет и ширится движение партизан, наводящее страх на захватчиков. Броневики прошли шестьдесят пять километров и остановились вблизи небольшой наполовину сожженной деревушки. Броневики встали в рощице. Капитан Хрустицкий вышел из машины и с тремя красноармейцами пошел по канаве вдоль дороги.

Вот и деревня. Капитан и красноармейцы идут мимо обгоревших домов. У крайней избы они увидели седого старика.

— Здравствуй, дедушка.

— Ну, здравствуй, — осторожно ответил крестьянин.

— Немцы не проходили?

Старик молча посмотрел на пожарище.

— А куда пошли немцы?

Старик молчал.

— Не бойся, дедушка, говори смело, я свой.

Когда старик убедился, что имеет дело с советскими людьми, он повеселел, приободрился и, кликнув внука, сказал ему кратко:

— Проводи командира.

— Идемте, товарищ капитан, провожу вас, — сказал парень и отрекомендовался: — Меня зовут Василь, я здесь для связи.

Парень шел и рассказывал, как первый немецкий разъезд, войдя в деревню, начал расспрашивать:

— Яйца есть?

— Нет, — сказали ему.

— Молоко есть?

— Нет.

— Для большевиков у вас все есть, — злобно сказал немецкий офицер.

За разъездом прошла немецкая колонна, и в деревне запылали дома. Кое-где возле домов, в пыли, лежали тела расстрелянных немцами крестьян. Деревья превращались в виселицы. Колхозники скрывались в лесу. Некоторые перебегали из деревни в деревню, из колхоза в колхоз. И если где-нибудь находились не успевшие эвакуироваться люди, им рассказывали о зверствах фашистских варваров. Деревни пустели. Лошадей и коров угоняли в лес, там же прятали и тракторы. Люди забирались поглубже в чащу, куда не смеют сунуться фашисты.

Вскоре захватчики почувствовали силу народного гнева.

В канавы у дорог падали подстреленные гитлеровские солдаты, опрокидывались взорванные немецкие грузовики.

Капитан и паренек в нахлобученной кепке подошли к роще. Парень посвистел. Среди сосен показался невысокий человек лет сорока, с рыжеватой бородкой, с немецким автоматом через плечо.

— Откуда? — спросил капитан, показывая на автомат.

— Разжились.

— Большой отряд?

— Усиливаемся. Прибывают новые товарищи.

— Добавить вам оружия?

— Можно взять, если есть лишек… А то и так разживемся. Наше дело, — сказал командир партизанского отряда, — действовать всюду — на дорогах, тропинках и в лесу. Фашистской сволочи от нас нигде житья не будет.

Каждое слово партизана дышало ненавистью к захватчикам и уверенностью, что враг скоро покатится с захваченной земли.

Капитан рассказал партизану об обстановке на фронтах. Многое партизанам уже было известно. Речь товарища Сталина, сведения о крепнущем с каждым днем отпоре врагу, о разгроме многих немецких частей разными путями уже дошли до партизан.

Капитан получил важные сообщения о движении немецких частей. Он узнал, что небольшая колонна танкеток проследовала на О. Ничего серьезного в этом не было. То был один из разгаданных немецких приемов — попытка как-нибудь просочиться в наш тыл, чтобы наделать шуму, создать видимость окружения и посеять замешательство.

Через несколько минут броневики разведчиков уже мчались проселочными дорогами к О. Вскоре они заметили колонну и обстреляли ее. Танкетки нырнули в лес. С ними шел автобус. Простреленный пулями, он остановился. Из него выскочили несколько штабных фашистских молодчиков и также скрылись в лесу, куда не могли повернуть броневики.

Поздно вечером капитан докладывал командиру части о первых результатах разведки.

— А «язык» где?

— Будет «язык», — убежденно ответил капитан. — У нас связь с партизанами. Они в лесу хозяева. Добудут нам «языка».

И действительно добыли.

Наутро перед командиром части стоял плененный унтер-офицер из того самого автобуса, который накануне обстреляли разведчики. В блиндаже командира на ящике были разложены вещи, вынутые из автобуса: немецкие карты, железный ящик с пломбой, платья, куски материи, женские туфли, тапочки.

— Я прошу, — сказал пленный вытягиваясь, — задавать только такие вопросы, на которые позволяет отвечать мне достоинство унтер-офицера германской армии.

— А это что? — презрительно сказал командир, показывая на вещи, награбленные фашистами. — Вот каково ваше офицерское достоинство!

Фашист не нашелся что ответить.

А. Садовский

Неслыханные насилия чинят над польским населением в захваченных городах и селах гитлеровские бандиты. Вырвавшиеся из фашистского ада беженцы с ужасом рассказывают о диких расправах над женщинами, стариками и детьми, о массовом истреблении поляков.

Участник одного из партизанских отрядов, действующих в районе Л. (Западная Украина), товарищ М. сообщил следующее:

— Злодеяния средневековых инквизиторов и садистов бледнеют перед теми ужасами, которые принесли польскому народу фашистские орды. Ворвавшись в Л., немцы согнали на небольшую площадь всех, кто не успел скрыться. Под дулами пулеметов, установленных на мотоциклах и танкетках, фашисты потребовали выдачи коммунистов и работников советских органов. Напрасны были угрозы. Все молчали. Не добившись ничего угрозами, пьяный фашистский офицер с железным крестом на груди на ломаном русском языке стал объяснять, что, мол, немцы борются за культуру, за цивилизацию.

Из толпы выбежал старик с криком:

— Знаем мы вашу культуру, испытали ее на своих спинах в Варшаве и Кракове!

Он бросился к офицеру и плюнул в его испитое, красное от алкоголя лицо. Старик тут же на месте был расстрелян.

Местный лавочник оказался провокатором и немецким шпионом. Узнав от него, что старик по национальности поляк и что двое его сыновей ушли с партизанским отрядом, офицер бросился к толпе со сжатыми кулаками, истошно крича:

— Поляки будут знать меня!

Обращаясь к жителям местечка Л., он скомандовал:

— Поляки, два шага вперед!

Вначале вышло вперед несколько женщин и стариков, а затем все жители, собравшиеся на площади, — украинцы и русские. Это еще более взбесило пьяную банду.

Раздалась команда на немецком языке, и в безоружную толпу посыпался град пуль. Обезумевшие от ужаса женщины и дети разбегались во все стороны. Их преследовали озверевшие гитлеровские солдаты. Площадь была устлана трупами. Четырнадцатилетнюю девочку, забравшуюся в ужасе на дерево, унтер-офицер снял выстрелом из пистолета. Нескольких детей изверги закололи штыками на глазах у их матерей.

Вскоре немцы занялись грабежом магазинов и общественных организаций.

Я наблюдал все это с чердака одного из домов, имея задание командования партизанского отряда разведать силы врага. Кровь стыла у меня в жилах, все в груди клокотало от ненависти и гнева. Хотелось броситься на бандитов, но меня сдерживали приказ и чувство долга перед отрядом. Когда я пробирался к своим, меня остановил немецкий патруль.

— Большевик? — спросил унтер-офицер.

Я молчал.

— Поляк? — послышался снова вопрос.

— Поляк, — ответил я.

— Связать его, — раздалась команда.

Связанного и раздетого, привели меня в дом, где помещался прежде сельсовет. В одной из комнат сидело несколько офицеров. Перед ними на столе стояли пустые бутылки из-под рома и коньяка. Как потом выяснилось, это были палачи из гестапо.

— Ну, будешь ты отвечать, где спрятаны большевики? — на польском языке обратился ко мне один из них.

Я ответил, что большевики никогда не прячутся, что они сражаются до последнего вздоха со своими врагами и никогда не предают своих товарищей.

Не успел я это сказать, как почувствовал удар чем-то тяжелым по голове. У меня потемнело в глазах, и я потерял сознание.

Когда я очнулся, в комнате перед столом стояли три человека из местного населения. Я узнал их — это были поляки. Один из них — настройщик пианино, два других работали в хлебопекарне. По их лицам обильно струилась кровь.

— Расстреляю!.. — неистово кричал один из офицеров.

Он допытывался, где находится партизанский отряд и кто из местного населения снабжает его продуктами. Все трое молчали. Тогда произошло нечто ужасное. Скомкав газету, палач поджег ее и поднес пламя прямо к лицу настройщика. Раздался дикий, нечеловеческий крик. На несчастной жертве загорелись борода и волосы. Человек упал без сознания. Пытки и издевательства продолжались несколько часов. Обессиленных, измученных, нас поместили в сарае пожарной команды. Мысль о побеге не покидала меня ни па минуту. Под утро я попросил одного из солдат принести воды, и когда тот принес, мы сообща повалили его на пол, оглушили лежавшим в углу кирпичом и бросились бежать. Вдогонку нам раздались беспорядочные выстрелы. Два моих товарища были убиты, а мне и еще одному — рабочему хлебопекарни — удалось убежать. Я чувствовал острую боль в руке — был ранен. Остаток ночи мы провели в небольшой часовне на кладбище.

Утром мы отчетливо услышали выстрелы. Они приближались. Издали доносились крики «ура» — самое страшное для немцев. В местечко ворвался наш партизанский отряд. Застигнутые врасплох немцы были уничтожены. Вооружение отряда пополнилось новенькими автоматами, ящиками боеприпасов, пятнадцатью мотоциклами и двумя танкетками.

Радости жителей не было предела. Партизан целовали, обнимали, угощали молоком, салом, фруктами. Со слезами на глазах рассказывали жители об издевательствах немцев. За три дня пребывания фашистов в местечке были убиты шестьдесят три человека, из них пятьдесят поляков.

Над свежей могилой своих матерей, жен и детей партизаны и все жители местечка заявили:

— Невинная кровь призывает к мщению. До последних сил мы будем биться с озверелыми бандитами. Уничтожим фашистского зверя. Победа недалека!

Особую страницу в историю героизма впишут дети.

Безразлично, какую фамилию носил этот двенадцатилетний мальчик, как его звали. Таких, как он, появляется теперь много. Я пишу именно о нем потому, что как раз его историю, простую и потрясающую, рассказал мне очевидец.

Уже гудят по дороге немецкие танки. Вот-вот покажутся у околицы стальные каски. Старая украинская деревня, которая хорошо помнит борьбу с немцами двадцать с лишком лет назад. Поблизости лес — можно углубиться в зеленую чащу, притаиться, нападать издали на вражеские части.

Все мужчины уходят в лес. На лошадей — и айда! На дороге пыль. И в облаке пыли бежит за верховыми двенадцатилетний мальчик. Партизаны уходят, оставляют его в деревне.

Детские руки хватаются за стремена, дрожащие пальцы вцепляются в конские гривы. Но как взять с собой в лес двенадцатилетнего, на долю и недолю, на жизнь и на смерть, на борьбу, в которой нужны силы мужчины и выдержка мужчины?

И все же жаль этого мальца, который, обливаясь слезами, бежит за лошадью, отчаянно цепляясь за стремена. Детское сердце ранено до дна: не признали достойным партизанских рядов, не признали достойным взять в руки оружие. А он чувствует, всей душой чувствует, что и он может так же. Так же, как другие. И он хочет быть таким же, как другие. Лошади бегут все быстрее. Босые ноги не поспевают по запыленной дороге. В голосе отчаяние.

И вот кто-то, сжалившись, наклоняется с седла, подает небольшой предмет.

— На-ка гранату. Сиди в деревне, если что — дашь знать. Замечай, что и как. А если понадобится — лупи гранатой.

Слезы моментально высыхают. Детские руки обхватывают холодный металл гранаты. Да, теперь все в порядке. Граната. Как у партизан. И поручение — как взрослому человеку.

Граната спрятана за пазуху. Двенадцатилетний мальчик идет, возвращается в деревню. Как поручено — примечает. Никто не обращает внимания на ребенка. Немцы еще не осмотрелись в деревне, еще осторожно задержались на окраине.

Мальчик примечает. В избе у дороги — штаб. Суетятся немецкие офицеры. Часовые у дверей. За пазухой прикосновение металла. Маленькая рука осторожно проверяет. Нет, граната никуда не девалась, она тут, за пазухой. А в избе, на окраине деревни, — немецкий штаб, немецкие офицеры.

Прежде чем они начнут грабить деревню, прежде чем начнут жечь избы, убивать детей и женщин, прежде чем разразится ад, о котором малыш хорошо знает, — прямо-прямо в ту избу. Его голос не дрогнет, глаз не моргнет, когда его резким голосом окликнет часовой. Он жестами показывает, что у него есть сообщение для штаба, что ему непременно надо войти.

В дверь выглядывает офицер. На ломаном украинском языке спрашивает, в чем дело. Голос мальчика не дрожит. Он смотрит прямо в глаза офицеру. Так и так, он хочет сообщить, где скрываются партизаны.

Его ведут в избу. Там за столом сидят шестеро тех. Склонившись над картой, они трещат по-своему между собой. Глаза от карты поднимаются на вошедшего.

Так и так. Мальчик подсчитывает, примечает. Шестеро. Эполеты, знаки различия. Нет никаких сомнений — высшее офицерство.

За пазухой холодное прикосновение гранаты. Холодно смотрят детские глаза. Считают, рассчитывают. Как и куда надо подойти. Как надо сделать, чтобы удалось. Он отвечает спокойно, рассудительно. Так, мол, и так. Ушли из деревни партизанить. Все до одного.

Жесткие голоса нетерпеливо расспрашивают. Мальчик медленно, спокойно отвечает. Рассказывает целую историю. По-крестьянски, не торопясь, подробно. Чтобы было время рассчитать. Чтобы успокоить этих за столом, если они случайно что-нибудь заподозрят.

Наконец самый главный — он сидит посредине — машет рукой. Довольно. Он уже все знает — что ушли и как ушли. Осталось узнать одно: где они?

Переводчик повторяет мальчику вопрос:

— Где партизаны?

Мальчик делает шаг вперед. Вот он уже у стола. Лицом к лицу с шестерыми. Спокойным, недетским голосом он говорит прямо в лицо шестерым офицерам:

— Партизаны везде.

И молниеносным движением выхватывает из-за пазухи гранату. Молниеносным движением в тех за столом. Прежде чем они успели вскочить, прежде чем успели крикнуть, понять, что происходит, приходит смерть.

И с ними двенадцатилетний мальчик. Один за шестерых. Его детское личико застывает в жесткие, суровые черты взрослого человека. На мертвом лбу величие героя.

Его не схоронит никакая могила, его не засыплет родимая земля. Детское тело обратится в золотое пламя в сожженной хате. Золотым пламенем загорится над украинской деревней пламенное отроческое сердце.

И потому безразлично, как была его фамилия, каким именем звала его мать, когда он бегал по полю. Он один из сотен — этот порыв детского сердца, мужество ребенка, который знает, понимает и умеет любить так же горячо, как взрослый человек. И умеет погибнуть так же прекрасно, как взрослый человек.

По дороге движется большая черная машина. Поля серебрятся от росы. Дорога из серебряного блеска впадает в черную раму леса.

И тут сразу на опушке — оклик. Из рва выскакивают двое. Им не больше чем по пятнадцати лет. Деревенские мальчики. В руках оружие — старые берданки.

Машина останавливается. Осторожно, с нацеленными дулами они подходят к автомобилю. При блеске месяца ясно видно, как дрожат в их руках берданки. Крадущимися шагами, готовые на все, они подходят.

Подумайте — глухая ночь, на горизонте пожары, вдали монотонный непрестанный грохот. Черный лес, пустая дорога, и на пустой дороге большая черная машина. Не видно, кто сидит внутри. Быть может, там десяток вооруженных до зубов людей, быть может, пулеметы, быть может, черт знает что. Это могут быть торопливо несущиеся вперед диверсанты, шпионы, немецкие офицеры.

И навстречу этому неведомому из лесу выскакивают двое, не больше чем по пятнадцати лет.

— Стой!

Мы останавливаемся. Торопливо открываем дверцу. Торопливо прячем выхваченные револьверы.

— Пропуска!

Суровый детский голос. Конечно, мы показываем пропуска. Малец при лунном свете внимательно, со сдвинутыми бровями читает. Возвращает пропуска. На детском лице — облегчение. Теперь они уже спокойно разговаривают с нами. Их руки уже не дрожат. Караул, да, караул. Тут сейчас за лесочком их деревня. А они сторожат на дороге. Мало ли что может случиться.

Мы уезжаем, оставляя за собой этот караул, двух пятнадцатилетних мальчиков, которые с берданками в руках сторожат дорогу у своей деревни. Двух мальчиков, которые выскочат из рва, кто бы ни появился на дороге. Двух мальчиков, которые в эту жуткую лунную ночь, полную шепота и вздохов деревьев, глядят на розовеющее зарево в небе, слушают далекий грохот и несут на своих плечах всю тяжесть ответственности за этот отрезок дороги. Нервы натянуты до крайности. Воля напряжена до последних границ. Легко быть героем, когда не понимаешь, что такое тревога. Но эти двое героически преодолевали в себе обыкновенный детский страх. Страх перед ночью, войной, страх перед неизвестным. Эти двое вопреки дрожи в руках шли навстречу чему-то, что могло оказаться смертельной опасностью, что в их представлении, когда они выскочили из рва, и было опасностью.

Двое пятнадцатилетних. А сколько их вчера, сегодня караулит по лесам, по дорогам, по околицам деревень и поселков? Сколько их, заменяющих ушедших на фронт мужчин, на оклик «стой» получают пулю в сердце! Кто назовет имена их всех, запишет деревни и местечки, где они жили и в которых уж никогда не достигнут возраста взрослого человека!

Имя им легион.

Собственной кровью платят наши дети долг родине, которая дала им солнечное, счастливое детство советского ребенка. Собственную кровь льют наши дети на чашу весов, которую мужество, любовь и истина перетянут на нашу сторону.

Ванда Василевская

Он по нескольку раз с горящими глазами перечитывал письма отца с финского фронта.

Володя гордился отцом. Он рассказывал всем ребятам в школе о том, как красноармейцы бьют белофиннов, и авторитет его и в школе и в отряде возрос необычайно; и на его белокурую голову ложился отсвет славы его отца.

В один зимний день пришел почтальон. Володя бросился к нему. Давно не было писем с фронта. Почтальон подал ему конверт необычной формы, странно посмотрел на мальчика, ласково погладил по голове и быстро ушел, не сказав ни слова.

Это не предвещало ничего хорошего. Мамы не было дома, и Володя до самого ее прихода не решался вскрыть странный конверт. Так и застала его мать заснувшим на подоконнике, с вытянутым грустным личиком. Конверт был крепко зажат в руке.

Командование сообщало, что «лейтенант Илья Арсентьевич Козырев погиб смертью храбрых за родину».

Когда началась война с немцами, Володе только что исполнилось четырнадцать лет. Он вместе с сестренкой Зиной отдыхал в пограничной деревне у тети, купался, ездил верхом. Но каждый вечер бегал в сельсовет за газетами. С дружком Женей Яковлевым и седым пастухом Фролом Игнатьевичем они усаживались на завалинке и долго обсуждали сложные международные вопросы.

Бои происходили совсем недалеко. Из села эвакуировали детей. Мать была на работе в Ленинграде и не могла приехать за ребятами. Тетя увезла маленькую Зину. А Володя категорически отказался уехать. Он не спал целую ночь. Он долго, совсем не по-детски думал. Наутро вместе с Женей Яковлевым Володя ушел в лес.

Фрол Игнатьевич сказал им, что в лесу расположились красноармейцы. Вот они и понесли бойцам две кринки молока и два каравая хлеба. В лесу их встретил политрук. Поблагодарил за молоко и хлеб, внимательно выслушал просьбу: принять их в армию, чтобы бить фашистов.

— Нет, — сказал политрук, — принять вас в армию нельзя, вы еще малы. Но помогать красноармейцам вы можете.

Оказалось, что политрук был на финском фронте, слыхал о лейтенанте Козыреве и даже находился с ним по соседству. Политрук тут же дал ребятам задание: сбегать в соседнее село узнать, подошли ли туда немцы, сколько их и какие у них машины.

Это было настоящее боевое поручение. Володя и Женя прибежали в свое село. Жителей там почти не осталось. Даже седой как лунь Фрол Игнатьевич ушел с колхозным стадом на восток.

В опустевшем отделении милиции они нашли две старые берданки, прихватили их с собой и побежали к соседнему селу. Не доходя до околицы, Володя заметил солдат в незнакомой одежде. Немцы! Он ухватил Женю за полу рубашки, и оба упали на дно канавы. Они очень перепугались сначала. Но ведь у них было боевое поручение! Ребята спрятали берданки в канаве и пошли дальше. В селе действительно были немцы. Они хозяйничали там, резали кур, свиней. Солдаты не обратили никакого внимания на двух босых ребятишек в выцветших голубеньких рубашках. Ребята прошли по всему селу. Володя запомнил количество танков, машин, мотоциклов, сосчитал даже людей. Затем ребята незаметно выбрались из села, взяли в канаве свои берданки и побежали в лес.

Политрук внимательно выслушал их, записал сведения. Потом посмотрел на Володю теплыми, почему-то немного грустными глазами и прижал его к груди. У Володи взмокли ресницы. Ну, это уж было совсем ни к чему! Будто он, Володя, был не разведчиком, а какой-то девчонкой, нюней!

С этого дня началась боевая жизнь Володи Козырева.

Он встретил в лесу партизанский отряд под начальством одного коммуниста из района. В отряде ему и Жене дали настоящие винтовки и по двадцать патронов. Ребята выполняли роль отрядных разведчиков.

Вскоре Володя стал уже заправским бойцом и достал даже две гранаты, которые носил у пояса.

В одном из походов он потерял своего друга Женьку Яковлева и очень горевал. Но начальник разведки старший лейтенант Жданов взял его к себе. Володя полюбил его, как старшего брата, и не расставался с ним. Ходил с ним в самые опасные разведки. Бойцы-разведчики очень привязались к белокурому синеглазому мальчику. Так он и остался среди них — сын разведроты.

Когда несколько бойцов отстали от своей части и были отрезаны немцами, Володька получил особое задание. Он проник знакомыми тропками в тыл к немцам и вывел бойцов к своим.

Тут уже сам полковник обнял Володьку, выразил ему благодарность и сказал, что он достойный сын своего отца. Это было высшей похвалой для Володи.

И вот полк, в котором теперь состоял Володька, пошел в наступление. Перед полком шла разведка во главе со Ждановым. И в разведке, конечно, наш Володя. Володя направился, как всегда, прямо в тыл к немцам. Видит, на перекрестке дорог дощечка. А слова немецкие. В школе Володя имел по немецкому «хорошо». Прочел он слово «штаб» и еще какое-то слово: что-то вроде «панцыря». А что это значит, понять не может. Пожалел Володя, что на «отлично» по-немецки не вытянул, но теперь уже ничего нельзя было поделать. Подошел к селу, понаблюдал — и обратно.

Вернулся ночью. В лесу было страшновато, и сильно билось сердце. Но он был бойцом и разведчиком, ему нельзя было бояться! К Жданову добрался Володя благополучно. И про дощечку штаба рассказал и про непонятное слово.

Старший лейтенант был очень доволен результатами разведки и тут же сообщил о них полковнику.

А наутро передовая рота пошла в атаку. Жданов категорически запретил Володе идти в бой.

— Твое дело разведка, — сказал он ему, — очень большое и важное дело. Мы не можем рисковать тобой. Если что с тобой случится, полковник с меня голову снимет. Да я и сам… — Жданов оборвал фразу и опять как-то странно посмотрел на Володю.

Володя обещал не ходить в атаку, но не выполнил обещания. Он бросился в бой вместе со всеми бойцами. Он взял бутылку с горючей жидкостью и бросил ее в фашистский танк. Он стрелял из винтовки и сам видел, как от его выстрела упал толстый фашист. И он вместе со всеми бойцами ворвался в деревню.

Он знал, Володя: если бы его отец смотрел на него сейчас, он был бы доволен своим сыном.

Ал. Исбах