Меня зажали со всех сторон. Машины справа, слева — всюду. Скорее бы выбраться из города. За мостом стало свободнее, и я прибавил скорость. Только бы успеть убежать.

Знак на шоссе «Скорость не более 40 километров в час». Серый домик. На обочине несколько изуродованных машин. Помятые бока, разбитые стекла. Пост ГАИ и БД. Предлагают остановиться.

— Почему выезжаете в таком виде на линию?

Инспектор оглядывает машину, потом меня.

Я стараюсь собраться с мыслями. 31 августа 1967 года я ехал на автомашине в силу причин и обстоятельств, разбор которых занял бы слишком много времени..

— Видите ли…

Постараюсь объяснить инспектору так, чтобы получилось убедительно. Придется начать издалека.

— Видите ли, в поселке Лукино, где я родился и оставался вплоть до окончания средней школы и поступления в университет, я имел бы возможность… Я объясню, если это не отвлечет нас от основной темы… Я имею в виду… Если учесть то обстоятельство, что как житель сельской местности я долгое время проживал безвыездно в большом городе, в то время как с детства моим любимым занятием было посещение близлежащих лесов… Только не подумайте, что я уклоняюсь от прямого ответа. Я пытаюсь ответить как можно короче. Мне тридцать лет, женат, дети есть, преподаю специальный курс, веду общественную и научно-исследовательскую работу в области, название которой навряд ли представит для вас интерес, и поэтому я позволю себе пока опустить эти сведения. Десять лет, если считать также работу в научно-студенческом обществе, я целиком отдал проблеме, как мне казалось, чрезвычайно важной, хранил ей верность, достойную, очевидно, лучшего применения…

Почему я выехал в таком виде на линию? Видите ли, в связи с сильным переутомлением, а также учитывая то обстоятельство, что сегодня 31 августа, дата для меня в некоторой степени торжественная… Я позволил себе этот автопобег, простите, автопробег, который…

Или он думает, что я пьян?

— Вы имеете в виду вмятину на крыле?

— Предъявите акт.

— У меня его нет. Я ударил машину вечером в темноте о железную балку. Во дворе никого не было, и я не смог оформить своевременно.

— Почему я должен верить? Может, вы человека сбили. Придется задержать документы.

— Товарищ инспектор!

— Вы не имели права выезжать на линию с неисправностью.

— Машина исправна.

— А эта вмятина на крыле?

— Вот! — Мне наконец удается поймать нить. — Именно с намерением ликвидировать вмятину я выехал на линию с неисправностью, поскольку сам не имею достаточной квалификации и жестяным работам не обучался. На станции обслуживания, которая находится в нескольких километрах от вашего поста…

— Не имели права выезжать на линию с неисправностью, — повторяет инспектор сухо.

— Что было делать?

Неужели заберет документы и снимет номер?

Мы входим в деревянный домик, оборудованный грубосколоченным столом и лавкой. Инспектор из кипы чистых бланков берет один, макает перо в чернильницу.

— Товарищ инспектор!

На кончике пера застрял волосок. Его нужно снять и еще раз обмакнуть перо, так как все чернила сошли.

— Товарищ инспектор! Мою вину… безусловно, без всяких сомнений достаточно серьезную, я осознаю до конца, и ваше справедливое замечание…

Инспектор задумчиво смотрит в окно, из которого видно шоссе с зеленой разделительной полосой. Маленькие разноцветные жучки беззвучно ползут из города и в город. Приближаясь, они превращаются в крупных медлительных животных. Скорость не более сорока километров в час.

А из-за горизонта вновь возникают маленькие блестящие панцири. Там идет борьба за первые места у правой кромки шоссе. У дорожного знака игра в перегонки на время прекращается, и машины ведут себя как приодетые образцово-показательные школьники на торжественной линейке. Только зеленая «Волга» упрямо добивается первого места.

Инспектор отрешенно смотрит на дорогу. Что сказать ему? Какие слова позволят объяснить смысл происходящего? Как передать состояние, заимствованное, должно быть, из арсенала пятнадцатилетней юности, — состояние замороженности всех чувств?

Инспектор кладет ручку на стол и выходит из домика неторопливой походкой дирижера большого оркестра. Едва заметный взмах руки — и зеленая «Волга», похожая на кузнечика-богомола, замирает в испуге, словно надеясь, что защитная окраска и неподвижность помогут ей остаться незамеченной.

— Товарищ инспектор!

Он смотрит удивленно, как будто за эти несколько мгновений успел забыть, как я выгляжу, и лицо его выражает недовольство. Я почему-то все еще здесь.

— Забирай документы.

Я наконец замечаю, что инспектор лет на пять моложе меня. Он искоса смотрит на зеленую «Волгу», на спешащего к нему водителя и, предвкушая удовольствие, хмурит брови.

— Уезжай, пока не передумал.

Шоссе опустело. Редкие машины попадались навстречу. Когда за спиной послышался нарастающий гул, я подумал, что это тяжелый грузовик пошел на обгон. Взглянул в зеркало, но ничего не увидел, кроме тонущей в дымке ленты шоссе. Звук шел сверху вниз, и вскоре все переднее стекло заслонил идущий на посадку самолет. Где-то рядом был аэродром. Шум авиационных моторов заглушал прочие шумы. Беззвучно подрагивал капот, молчал радиоприемник — в машине царила тишина. Самолет пролетел над лесом и скрылся.

Мелькнул столбик с отметкой 170, слева в окне проплыли поросшие лесом холмы, а впереди наметились контуры высоковольтных электрических линий. Я свернул на проселочную дорогу, которая шла среди леса круто вверх.

Машина карабкалась, круглые листья орешника подступали к окнам и, как рыбы в аквариуме, ткнувшись в стекло, уплывали прочь. А мы все лезли, и, казалось, горе не будет конца. Я услышал сначала перебои в сердце двигателя, едва заметные признаки усталости, затем протяжный рев. Сцепление никуда не годилось. Машина тянула из последних сил, как большое гордое животное, которое не может свалиться где попало и попытается доползти до своего звериного кладбища.

За перевалом, у развилки дорог, начиналось Лукино, граница которого двадцать лет назад, летом сорок седьмого года, была отмечена убийством змеи. Вместе с Сашей Мягковым мы убили выползшую из леса гадюку, дав клятву верности нашей дружбе. За убитую змею нам полагалось отпустить двенадцать грехов.

Каждый раз, подъезжая к Лукину, я испытывал что-то вроде гордости за дом, в котором прожил семнадцать лет. Было особенно отрадно, что он стоит в таком красивом месте, прямо среди леса. По существу, здесь мало что изменилось с тех пор, но не так хорошо я помнил детали, чтобы заметить мелкие перемены. Впечатления последующих лет, наслаиваясь друг на друга, скрыли их вместе с подвигами и проступками двадцатилетней давности. Это напоминало сказку про сундук, зарытый у подножия дуба. В сундуке — утка, в утке — яйцо, в яйце — иголка и жизнь Кощея. Несколько не связанных друг с другом оболочек, внутри которых спрятана хрупкая игла.

И вот я стою под раскидистым деревом, дышу воздухом эдемским, а машина, кобылка моя, пасется рядом. Что еще нужно мне? Чего желать? Я дома, добрался все-таки, здесь и останусь.

А вот и сам дом, спрятанный за деревьями, за забором, за буйной зеленью участка. Я подумываю о том, как пробраться к нему незамеченным, сквозь заросли кустарника, минуя заборы событий и дрязг, все эти пустые нескончаемые разговоры последних дней, непроходимые, как болотистая местность.

Войти в дом. Влететь, например, в окно второго этажа, чтобы потом спуститься вниз и сесть за стол вместе со всеми, словно никуда не уезжал и ниоткуда не возвращался.

Я все еще не решаюсь открыть калитку, а когда иду по дорожке, то стараюсь не смотреть на дом, чтобы магнетизм взгляда ушел в землю и меня не заметили бы раньше времени.

Мимо сарая, бочки для полива сада, погреба. Мимо двух кустов жасмина у поворота к дому, на которых вместо июньских свадебных цветов звездочки-бонбоньерки, полные семян.

Сад запущен, все заросло травой, сквозь начавшую желтеть зелень просвечивают темные глаза одичавших слив, некоторые из них перезрели и лопнули, так что видна розоватая запекшаяся сердцевина. Большинство яблонь не плодоносит, только одна у заброшенного колодца ломится под тяжестью прозрачных на солнце яблок с румянцем во всю щеку, как у младенцев с мороза и у склеротических стариков.

Две туи рядом с садовой скамейкой, почти не выросшие с тех пор, как я их помню, похожи на нахохлившихся куриц.

И еще одно экзотическое дерево — то ли японское, то ли южноамериканское, посаженное отцом у дорожки к дому. У этого дерева странное имя, которое я никак не могу вспомнить. Кажется, оно созвучно словам «чибис» и «чимабуе». Листья у него узкие и серебристые, ствол гладкий, а цветы в форме расширяющихся трубочек. Сейчас оно стояло без листьев и цветов, с вознесенными к небу голыми ветками. Я дотронулся до ствола. Внизу, у корня, что-то неприятно хрустнуло.

Сквозь капе́ль из водопроводной трубы рядом с крыльцом я слышу три женских голоса, один громкий, раздраженный, наступающий, другой спокойный, как бы уравновешивающий первый, и третий — самый заметный голос бесшабашного и неопытного барабанщика, которому кажется, что чем чаще и сильнее ударяет он в барабан, тем большее впечатление производит его музыка. Голоса на веранде звучат одновременно и неслаженно, как на первой репетиции.

Я вхожу. Ко мне повернуто вполоборота лицо мамы — вопросительное, недоумевающее, невидящее. Рядом, у большого стола, покрытого клетчатой клеенкой, маленькая барабанщица — моя сестрица. Вместо глаз — две черные блестящие пуговицы, мордочка вытянулась в направлении скрипнувшей двери. И наконец, третья фигура стереоскопического цветного крупнозернистого снимка — фигура бабушки. Она смотрит на дверь, то есть на меня, то есть в объектив фотоаппарата, и, как всегда, — от смущения, что ли? — голова откинута назад, нижняя губа капризно наползла на верхнюю. Она, как и мама, получается неестественной на фотографиях, что шестьдесят лет назад, что теперь.

— Ой! — говорит бабушка, и кадр рушится, мама смотрит и узнает меня, сестричка прячется за ее спину.

— Андрюшенька, дорогой!

— Джаник, как хорошо, — говорит бабушка, раскрывая объятия.

— Мариночка, что же ты? Узнаешь? Это же твой братик, Мариночка.

— Здравствуй, — мямлит наконец сестричка моя, пятясь в смущении.

Дом наполняется суетой.

— Я сейчас, — говорит бабушка. — Ты голоден, конечно.

— Поешь как следует с дороги, — говорит мама строго.

На ней новое платье, розовое с серым, замечательно сшитое. По изысканности цвета оно напоминает мне декорации Вирсаладзе к «Щелкунчику».

— Откуда у тебя это платье?

— Нравится? — Мама улыбается неживой улыбкой, словно демонстрирует новый фасон в доме моделей. — Кое-кто еще не забывает твою старушку маму. Это мне Роберт из-за границы прислал, — шепчет она, чтобы не услышали бабушка и Марина.

Я пропускаю реплику мимо ушей. Мне не по вкусу выслушивать ее от собственной матери, как не по вкусу косметические мелочи и яркие тряпки, появляющиеся время от времени в ее комнате, — все эти атрибуты загадочной жизни с поклонниками и почитателями, которых я никогда не видел и в существование которых верю только наполовину. Кстати, моей жене мама часто ставит в вину ее пристрастие к красивым вещицам. Но в этом противоречии вся она. Пожалуй, лишь экс-поклонник, писатель Николай Семенович Гривнин, лицо вполне реальное, — единственный, кто связывает для меня фантастических рыцарей моей мамы с жизнью в Лукине.

Бабушка внимательно вглядывается в меня, словно пытается увидеть очень малый предмет и понять, что он собой представляет, но, кажется, так ничего и не может рассмотреть: глаза не выдерживают напряжения и начинают слезиться. Мама тоже смотрит — с любопытством. Взгляд ее быстр и мимолетен, точно она зачем-то хочет запомнить, как я выглядел в эти минуты. По-моему, она довольна, что я приехал в Лукино один, без Кати.

— Расскажи, наконец, о себе, — просит бабушка.

— Меня утвердили в звании доцента.

— В звании доцента? Это, должно быть, хорошо, сынок?

Для мамы все, что связано с моей работой, все эти звания, ученые степени, формулы, колбы — иероглифы китайской азбуки, из которых можно составить лишь одну доступную пониманию европейца фразу: ее сын — «большой ученый, связанный с секретной работой». Слова «большой» и «секретный» наиболее полно определяют солнечную сторону маминых представлений о деловом мире, в котором рядом с большим ученым, ее сыном, живет дипломат Роберт.

Очевидно, лукинский воздух действовал не хуже триоксазина. Нервное напряжение прошло, и мне показалось, что лихорадка наконец спала. Я попал в иной мир и на время забыл неурядицы последних дней. Мне захотелось праздника. Я хвастался перед радостно улыбающимися родственниками своими аспирантами, курсом лекций, который мне поручили читать, еще не написанной монографией, успехом на львовской конференции — всем тем, что сегодня, пожалуй, уже не имело для меня прежнего значения.

— Не слишком ли много для одного человека, сынок? По-моему, ты распыляешься. И лекции, и книга — разве хватит на все сил?

Я знаю почти наверняка, что скажет на это бабушка. И действительно, бабушка говорит:

— Семьдесят лет назад, в тысяча восемьсот девяносто седьмом году, моему отцу приснился сон, будто во дворе нашего дома вырастает большое дерево…

Каждый раз, когда бабушка рассказывает семейное предание о большом дереве, я словно сам вижу цветной сон. Гигантское дерево вырастает во дворе армянского дома в Баку, разрушенного во время погрома тысяча девятьсот восемнадцатого года, — дома с фруктовым садом, где погибли больной отец, которому снился этот сон, мать и две дочери, не пожелавшие оставить его одного и спрятаться у соседей. Третья дочь, Софья, рассказывающая этот сон, осталась в живых, поскольку находилась тогда уже в Петрограде на партийной работе.

— …Отец заснул на террасе перед заходом солнца, и ему приснилось дерево, которое выросло на глазах и стало таким большим, что заслонило весь город. Отец говорил: огромное дерево одним взглядом не охватишь. Он верил в сны, хотя был адвокатом, культурным человеком.

Бабушка поправляет пучок мягких, чуть вьющихся седых голос, из-под которых на висках и сзади пробились черные молодые пряди. Словно ей удалось договориться со временем и начать жить в обратном направлении: от старости к юности.

— …Тогда отец сказал: я знаю, к чему этот сон. Это древо нашего рода, который будет жить, множиться и не прервется вовеки. Кто-нибудь из моих потомков прославит его. Не тебя ли имел он в виду? — Лукавая улыбка. Нижняя губа предательски наползает на верхнюю.

Никогда в жизни не снились мне такие прекрасные сны. Вероятно, подобный философический сон может присниться человеку только в старости; только в возрасте, которому свойственны мудрость и созерцательность, можно так смело и необычно истолковать его. Ну а перед тем человек долго сидит на террасе, наблюдает за причудливой игрой света, когда и наяву в неверных контурах неба и облаков может привидеться гигантское дерево.

— Сынок, — спрашивает мама, — значит, теперь, когда тебя утвердили доцентом, с деньгами стало немного легче?

— Да, конечно, легче, — говорю я, но уже одной бабушке, потому что мама, увлеченная заботами по дому, не выслушав ответа, уходит с веранды.

— В этом году из-за ремонта веранды, крыльца и колодца все вверх дном: полная денежная неразбериха, — говорит бабушка печально. — Долгов наделали. За Машино новое платье еще не расплатились. Но ведь и в самом деле красивое, правда?

Так, неожиданно, без каких-либо усилий с моей стороны, я узнал тайну Роберта. Мне и в голову не могло прийти, что мама вздумала разыграть или обмануть меня. Просто я столкнулся с одной из ее фантазий, с мифом, настолько слитым с ее повседневной жизнью, что расчленить их было бы невозможно. Подобные фантазии существовали так же реально, «на самом деле», как для древних были реальны боги, живущие в них и вне их одновременно. Я всегда завидовал этой маминой способности.

Бабушка недоуменно смотрела на меня, потому что я засмеялся вроде бы совсем некстати. Я достал бумажник.

— И не думай, — возмутилась она. — Этого еще не хватает. Убери, пожалуйста.

Я настаивал:

— Пусть будет маме подарок от меня. Обычно ей трудно угодить, а тут такая удача.

— Тогда отдай сам.

— Прошу тебя, заплати за платье, но так, чтобы мама не знала.

Наконец-то и я мог выступить в роли графа Монте-Кристо.

В эту минуту мама появляется на пороге, и за ней ее хвост — Маринка.

— Ты, кажется, сказал, сынок, что тебе нравится мое новое платье? — Мама вылавливает из нашего разговора последнее слово и подхватывает его, точно принимает эстафету игры в города. — По-моему, оно мне идет.

— Да, — говорю, — очень нравится. На редкость удачное платье.

Мама счастлива.

— Ну как вы там живете? Как малышка?

— Часто вспоминает тебя. Своим друзьям рассказывает, что ее бабушка рисует лучше всех.

— Ради бога, Андрюша. Я не настолько стара. За мной еще мальчики ухаживают. Неужели и в самом деле она называет меня бабушкой? Пусть лучше зовет Машей, в крайнем случае, татик[2], но только не бабушкой. Я категорически против.

— Так и передам ей.

— Ты бы как-нибудь привез ее к нам. — Бабушка смотрит на меня с мольбой.

— Конечно, ей хорошо пожить у нас летом, — вторит мама и отводит меня в сторону. — В этом году, Андрюша, все равно бы ничего не получилось. У нас с деньгами было туго, и бабушке с двумя ребятами никак не справиться.

— Конечно, конечно… У меня есть деньги. Я дам.

— Вот еще! Оставь свои барские замашки! Самим небось не на что жить… Мы, сынок, обойдемся. А в будущем году что-нибудь придумаем с Лелечкой.

Это ритуал. И родился он вместе с Лелей, моей дочерью, и существует уже пять лет. Ритуал так и называется: «В будущем году что-нибудь придумаем». Мы с Катей каждый год снимаем дачу под Москвой, мама обижается, называет это прихотью и легкомыслием, и неизбежно мы сходимся на том, что на будущий год уж непременно что-нибудь придумаем.

— Почему вы не приехали все вместе? — спрашивает вдруг бабушка.

— Катя не могла. Она… что-то неважно себя чувствует.

Мама вовремя приходит на помощь.

— Должно быть, у нее грипп?

— Грипп, — соглашаюсь я поспешно. — В Москве эпидемия.

— И ты оставил ее одну с ребенком?

— Нет… То есть да, но… Она ходит. У нее легкий грипп, бестемпературный.

На этот раз меня выручает Марина. Она тянет маму за руку, что-то хочет сказать ей по секрету и, к счастью, отвлекает внимание бабушки. Мама раздражается:

— Перестань меня дергать! Тиран, а не девочка.

— Ну, мам, ну послушай, ну, мам…

Несколько смягчившись, мама наклоняется к Маринкиным губам. Та что-то шепчет ей, скосив на меня свои черные пуговицы, долго шепчет, словно рассказывает длинную сказку, и, когда не хватает слов, медленно глотает, делает глубокий вдох и продолжает, а может, начинает сызнова.

— Сестра, — говорю, — подойди ко мне. Я тебя почти целый год не видел.

Сестрица перестает шептать, недоверчиво смотрит на меня, пятится к двери — мол, не на такую напал — и убегает с веранды в сад.

— Дикарка какая-то, — говорит мама раздраженно. — Так и норовит сделать все наперекор. Воистину голубковское отродье.

— Стыдно, Маша. Стыдно так говорить.

— Что за ерунда! Маринка — типичная Турсунян, — замечаю я. — Упряма, как ослик.

— Поневоле Турсунян. Этот подлец не дал ей даже фамилии.

— Зато будет продолжательницей турсуняновского рода, — сказал я, не подумав, что это звучит нелепо. Носителем армянской фамилии стала курносая русская девочка, которая, как и я, никогда не узнает армянского языка. Но фамилия, доставшаяся ей в наследство от военных, адвокатов, священников, революционеров, чьи имена записаны в двухтомной книге биографий по-разному прославивших себя армян, когда-нибудь, возможно, польстит ее самолюбию.

— Надеюсь, ты поживешь у нас? — спрашивает мама.

— До конца дней своих.

— Хотя бы несколько дней. Мы подкормим тебя, ты должен окрепнуть. Какой худой ты у меня, бледный. Шутка ли — такая нагрузка!

В далекие каникулярные месяцы университетских лет, в каждый мой приезд в Лукино выполнялся этот обряд поддержания во мне угасающих жизненных сил. Я должен был как следует подкормиться, отоспаться, хорошо отдохнуть. И тогда в один из оттаивающих от зимы дней или летом, когда цвел ранний жасмин, на наш дом опускалась благодать, мама разглядывала меня, прищурившись и откинув голову, как только что написанный ею этюд, чтобы, не отвлекаясь на детали, увидеть в целом.

— Вот теперь, — говорила она, — совсем другое дело.

— Мама, пойдем на этюд, — прошу я ее сейчас.

Это тоже один из наших семейных обрядов: мы с мамой отправляемся на этюд. Я несу ее мольберт, она — мой альбом и сшитый бабушкой мешочек с акварельными принадлежностями.

— От этой бандитки, твоей сестры, разве уйдешь куда-нибудь?

— Марина останется со мной, — говорит бабушка.

— Она тебя окончательно измучает.

Бабушка недоуменно пожимает плечами:

— Мы с ней все дни вместе.

Я подумал: неужели мама стала теперь так тяжела на подъем? Иначе что бы еще могла означать эта уловка?

— По правде сказать, сынок, мы не ожидали, что ты приедешь. Послали в Москву поздравительную телеграмму и ничего не подготовили для праздника.

— Ничего и не нужно.

— О чем ты говоришь? Сегодня день рождения моего единственного сына! Я схожу в магазин и куплю вина. Или, может быть, лучше водки?

— Я сам схожу.

Мама вынимает из сумки три рубля.

— Как тебе не стыдно?

Три рубля насильно засунуты в мой карман.

— Тоже мне богач, — смеется мама, артистично взмахнув рукой.

— Осторожно!

Но поздно. Мама задевает рукой чашку на столе, и я иду за веником, чтобы подмести осколки.

— Это ведь твоя чашка, — растерянно говорит бабушка.

Разбилась моя чашка с фиолетовыми цветами. Я пил из нее лет двадцать, и она была в определенном смысле последним из могикан. Бабушка расстроена, ей жаль чашку. Вернее, меня. Вернее, то, что вот был я маленький и была у меня своя чашка, а теперь ее нет, и зачеркнута еще одна семейная традиция.

В нашем доме, «проходном дворе», как насмешливо называл его мой отец, всегда было много чашек и прочей посуды, которая билась исправно. По воскресеньям со стола не убирали, потому что всех, кто бы ни пришел, будь то знакомый художник или почтальон, кормили обедом.

Отсюда и большой стол на веранде. Несмотря на это, фиолетовая чашка жила, и в дни торжеств или случайных сборищ, иногда пройдя по кругу весь стол, неизменно возвращалась ко мне.

— Это Андрюшина чашка, — говорила бабушка.

— К счастью! — говорит теперь мама.

Она отнеслась к потере легко, как относилась к потере любых вещей, будь то простая чашка или золотые часы, которые несколько лет назад она случайно сожгла в печке.

— К счастью! — говорю я, чтобы успокоить бабушку, и уношу на совке черепки моей чашки, сентиментальные воспоминания двадцатилетней давности и одну, тоже сентиментальную, детскую мечту, которая поначалу носила средневековые рыцарские доспехи. Потом появилось несколько других вариантов — неких гибридов «Золушки» и «Графа Монте-Кристо».

Вот один из них.

И ощущение каникулярных дней на мгновение возвращается ко мне, как только переступаю я границу нашего сада. Все почти так, как двадцать лет назад. Не хватает мелочи. Может быть, зеленого лыжного костюма с вытянувшейся после стирки резинкой? Я хочу доподлинно вспомнить, каким было Лукино тогда и как я воспринимал его, но там, где ищу, пусто. Что-то произошло с памятью, с моими глазами. Так, если долгое время работать с микроскопом, смотреть в его окуляр, то и после работы глаз по инерции продолжает искать, отмечать и находить мельчайшее, а крупное остается не в фокусе — размытый фон.

То, что случилось со мной, может случиться с каждым. Вы влюбляетесь или, не дай бог, попадаете под трамвай. Вы вполне нормальный и не слишком уже молодой человек, знающий правила уличного движения, умеющий контролировать свои поступки, флиртовать, пить вино и неизменно знать меру во всем. Или однажды вы с удивлением отмечаете про себя, что способны летать по воздуху. Это дает поначалу странное, восхитительное ощущение чуда.

Вы почему-то вспоминаете запах мела, свежевытертой школьной доски и фиолетовых чернил, хотя дело происходило не в школе, не в Лукине, не в Москве даже — во Львове, который в июне 1967 года вернул вам детство и юность с их удивительными ощущениями. Все это вы хорошо помните: и размытый фон Прикарпатья, и события тех дней. Помните, что отрешенное, как бы обращенное к вечности лицо девушки тех далеких времен, когда понятие о женской красоте было иным, вы нашли прекрасным в силу причин, не вполне понятных доценту кафедры органической химии Андрею Березкину. Что все сказанное друг другу было лишь паролем, с помощью которого вы опознали друг в друге тайных посланцев одной страны. Что, сама того не ведая, она была частью вашей биографии, ибо ваш литературный наставник Н. С. Гривнин оказался для нее не только автором некогда популярной книги, но прежде всего своим по сердцу. Что неосуществленные желания и надежды могли осуществиться, нерешенные когда-то вопросы могли быть решены благодаря чуду, которое произошло.

Мне часто потом снился этот город, куда я приехал с иными надеждами, чем те, которые он оправдал.

Мой доклад имел успех. О нем говорили. Меня хвалили, предлагали сотрудничество. Меня узнали, как если бы безуспешно разыскивали все эти десять лет, а теперь я сам явился — пропавший без вести герой. Сказка становилась явью, верность вознаграждалась, порок наказывался.

Если принять во внимание, что все эти годы силою обстоятельств я вынужден был жить, свернувшись в клубок, как еж, то станет ясной расслабляющая сила похвал и отчаянье, которое испытывает несчастное животное, ощутившее в минуту блаженной раскованности прикосновение острых когтей к незащищенному животу.

Нужно еще учесть, что ко времени поездки во Львов я уже лишился двух сотрудников, которых профессор Б. И. Южный перевел на другую тематику. Затем последовало предложение отправить меня на год стажироваться во Францию. Доброе отношение скрывало хорошо продуманное и постепенно осуществляемое намерение закрыть тему. После того как я отказался, одному из оставшихся сотрудников дважды настоятельно рекомендовалась новая должность, предусматривавшая прибавку к зарплате за отреченье, и новая тема. К счастью, меня не предали и не продали.

Да, в те теплые, летние дни во Львове мне хотелось полного, необыкновенного, сказочного счастья. Словно мучимый многодневным голодом, я не мог остановиться, пока не понял, что избыточное насыщение принесло гибель.

В Москве меня ждал неприятный разговор с профессором. Мы сидели в его кабинете, здесь же находился заведующий кафедрой Волнушев — то ли случайно оказавшийся, то ли специально вызванный Южным.

— Как съездили?

Я не предвидел подвоха и уже находился в странном, отрешенном состоянии, словно меня подготовили к операции, дали наркоз, и теперь, что бы ни делали, я не почувствую боли.

— Тут без вас письмецо пришло, — миролюбиво заметил Южный, протягивая мне письмо и многозначительно поглядывая на Волнушева.

Письмо из института фармакологии, куда мы передали образцы нового препарата, кончалось словами: «Дальнейшие испытания не представляются целесообразными». Не исключено, что такое категоричное заключение было написано по подсказке Б. И. Южного — человека в некотором роде всесильного.

— Что будем делать, Андрей Александрович?

Я пожал плечами. Волнушев выжидающе теребил подлокотники кресла. Поскольку Южный соответствующим образом подготовил, настроил его, как только он один умел это делать, было бесполезно что-либо объяснять. Я знал это по горькому опыту.

— Видите ли, мы не настолько богаты, чтобы в течение многих лет вести тему, истратить уйму средств, а в результате получить крохотную опытную установку и вот такое письмо, из которого следует, что ваша последняя разработка не выдержала лабораторных испытаний. Все животные погибли, не так ли, Борис Иванович?

Южный удовлетворенно кивнул, хотя его лицо хранило почти скорбное выражение.

— Таким образом, возникает законное сомнение в целесообразности продолжения работ, несмотря на определенную оригинальность тематики.

— Значит, перспектива, приоритет института, страны не стоят затраченных средств?

— Вы, видимо, не вполне осознаете ту ответственность, которую стремительное развитие жизни, стремительное развитие… накладывает…

Нужно было сдержаться и промолчать, но я сказал, что чувствую ответственность не только перед Борисом Ивановичем и даже не прежде всего перед ним.

— Риск всегда, — сказал я. — Тем более когда никто больше не исследует и даже не предлагает этот класс соединений для фармакологических целей. Чтобы не рисковать, чтобы все заведомо и сразу получалось, нужно воспроизводить или почти воспроизводить чужие патенты.

Лицо Южного налилось склеротической краской, и я подумал: «Господи, пусть делают со мной что хотят».

Казалось, я не мог думать тогда ни о ребятах, ни о годах напряженного труда и был готов поступиться всем, что мы получили, наработали, — сжечь мосты, бежать, лишь бы не вступать в бой, на который уже не хватало сил.

Хотел ли Волнушев примирить нас или доиграть взятую на себя роль?

— Перед вами живой пример, — сказал он. — Борису Ивановичу, как никому, удается совмещать смелый научный поиск с практическими результатами. Может быть, сама постановка темы недостаточно проработана?

— Я уже несколько раз говорил Андрею Александровичу…

Общие, ничего не значащие слова людей, не желающих вникнуть в суть дела, ученых, разговаривающих языком канцеляристов, пытающихся вместо того, чтобы выяснить истину, оправдать заранее продуманные ходы.

Эта беседа в кабинете Южного была недвусмысленным предупреждением, но решения о закрытии темы они не вынесли, словно опасаясь чего-то или кого-то, возможно, проректора по научной работе, который проявлял интерес к теме. Или они ждали момента, когда я сам объявлю о капитуляции?

Мне было все равно. Я почувствовал боль, когда наркоз понемногу начал отходить. «Бедные, не выдержавшие нашего препарата крысы, — думал я. — Бедные мы».

Слева от дороги тянутся огороды, сады. Скоро снимать яблоки. Ветки обвисли, кое-где их подперли рогатинами. За заборами идут большие работы, пересаживают клубнику, что-то копают, сгребают опавшие листья и тут же, на дорожках, жгут их.

Мне приходит счастливая мысль: завтра с утра писать нашу яблоню у колодца.

По другую сторону шоссе тянется железная ограда лукинского Дома творчества. Через писательскую территорию путь к магазину короче, и я вхожу в распахнутые настежь ворота. От сосны к сосне протянута проволока, и на ней укреплен желтый круг с красной поперечной полосой: въезд запрещен. Посторонним въезд запрещен. Вход тоже. Слева, сразу за воротами, крытая стоянка автомашин. Совсем недавно на этом месте была поляна с нежной, светло-зеленой травой. «Пожалуйста, не сливайте воду под навесом», — написано теперь на стене.

Я пошел по дороге, над которой висел «кирпич», по направлению к писательскому дому с белыми колоннами, каменной беседкой у входа и аккуратными цветочными клумбами. Маленький парк подковой охватывал желтое здание.

Страх далекого детства сковал меня. Ноги отяжелели. Ощущение это неожиданно вернулось ко мне, словно долгие годы, забытое, росло и незримо развивалось где-то совсем рядом. Иначе разве захватила бы тридцатилетнего человека эта непонятная робость, сковывавшая его двадцать два года назад, когда он вел тягостные переговоры с родителями, исполняя роль беспомощного орудия — подпорки, слишком слабой для того, чтобы удержать разваливающийся дом? Он был лишь почтальоном, единственным средством необратимо нарушенной связи между опухшей от слез матерью и мрачным отцом.

Писательский парк пустынен. Только у входа в дом хлопочет тощий, высокий человек, прилаживая к двери новую табличку «Вытирайте ноги». Человек действует крошечной отверткой, пытаясь ввинтить в твердое дерево шуруп, нервничает, и я, кажется, даже вспоминаю его лицо в связи с мягкими ковровыми дорожками на лестницах и в коридорах дома, со всей его таинственной атмосферой, писателем Андреем Голубковым и книгой Гайдара, а также со всеми невзгодами, постигшими впоследствии наш дом.

И снова я маленький, деревянный Буратино, уже научившийся говорить, но не умеющий уловить таинственной связи между гайдаровской голубой чашкой, дядей Андреем Голубковым, этим домом с колоннами и уходом отца. Мама лежит в слезах, я повторяю отцу жалостливые заклинания и боюсь упустить хотя бы слово — тогда чуда не произойдет — и сгораю от стыда и горя, когда слышу в ответ скрипучее, растягивающее меня, как на дыбе: «Это решено окончательно и бесповоротно». У отца были тогда такие же холодные, чужие, жестокие глаза, как у Голубкова в последние годы его жизни с нами. Глаза неизлечимо больного человека, полные вины, раскаяния и ненависти.

А в школе — десятиминутная беседа с классной руководительницей после звонка. Мягкий, сочувственный взгляд, который принято называть материнским, острый интерес к деталям семейного конфликта, который я не мог удовлетворить лишь по неведению. Женская рука на моей стриженой голове покинутого отцом ученика. Можно не готовить уроков — мне делают скидку. Я с успехом играю эту первую в жизни роль травмированного ребенка.

Еще одна забавная роль вспомнилась в связи с писательским домом: роль инфанта с кинжалом на поясе, оружием, достаточно надежным даже в слабых руках. Пьеса называлась «Я уйду к папе» и ставилась на сцене нашего домашнего театра всякий раз, когда положение требовало последнего, решительного довода с моей стороны. Грустные, печальные, а тем более жалкие роли были сыграны куда менее выразительно и могли бы в лучшем случае вызвать слезы у сентиментальных зрительниц и испортить косметику на их лицах.

На аллее, ведущей к одному из двух в Лукине продовольственных магазинов, я встретил писателя Н. С. Гривнина.

— Какими судьбами, Андрей?

— Да вот, решил навестить своих. А вы совсем не меняетесь, Николай Семенович.

Жара стояла даже в тенистых аллеях, и не верилось, что это начало осени в средней полосе России. Я отпустил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

— За то время, что мы не виделись, вы успели, наверно, написать несколько книг.

— Всего одну, сынок. Книга называется «Диалог с мадонной».

Николай Семенович поправил шляпу на голове, и я отметил про себя, что выглядит он молодцом, а медлительность, с которой он говорил и двигался, свидетельствовала скорее о мудрости, чем о старческой осторожности.

— А вы, Андрей, не сомневаюсь, привезли на этот раз в Лукино полный чемодан рукописей.

Он взглянул наверх, где что-то коротко прошуршало. Я тоже поднял голову. Над нами резвилась маленькая рыжая белка с хищной мордочкой, грациозным пепельным пушистым хвостом и движениями, словно скользящими по поверхности волн. Ее игра была чем-то сродни нашему разговору.

Николай Семенович спросил:

— Почему вы такой грустный? И пожалуйста, расскажите о ваших литературных успехах.

Смех старика казался вызывающим.

— Все хорошо, — сказал я. — В год печатаю не менее пяти вещиц под разными мудреными названиями. Последняя называется «О механизме обрыва кинетической цепи на комплексных ингибиторах».

— Если я правильно понял, вы хотите убедить меня в том, что теперь вас интересует только наука. Но я прекрасно помню, как лет восемь или десять назад вы приносили неплохие рассказы, а такое не может пройти бесследно. Литература — дама ревнивая. Не случайно это слово женского рода.

— Наука тоже женского.

— Разные женщины. Неужели вы променяете прекрасную незнакомку на скучную жену в очках?

Николай Семенович растянул тонкие сухие губы в искушающую улыбку. Осторожно продвигаясь вперед, он отыскивал наиболее ровную часть дороги.

— За мою долгую жизнь, Андрей, я встречал немало молодых талантов. Поэтому я знаю истину, которой вы, наверно, не знаете. Кто начал серьезно работать и тем более имел хоть маленький успех в литературе, тот будет писать всю жизнь, даже если его будут сечь розгами, внушая: не пиши, не пиши.

Я слушал как бы со стороны голос десятилетней давности, но безусловного ощущения тех лет, моего 1957 года, не было — лишь случайные куски старой киноленты, вмонтированные в сегодняшний день. Мы свернули налево, в обход дома. Я пытался избавиться от неприятного чувства, которое усиливалось, а перед глазами продолжала плыть неровная дорожка лукинского парка. Я мысленно проецировал на нее узкие коридоры учреждений, многолюдные аудитории, утлые комнатки солидных редакций, писал на ней свое имя, ученое звание, степень, но снова и снова чувствовал себя робким приготовишкой и заболевал косноязычием.

— Да, Андрей, представьте, Лев Толстой записал как-то в дневнике: «Какой ужас, два дня не писал». Ужас, Андрей. Вы себе можете представить такое? Два дня не писать — это ужас. А сколько дней вы не писали?

— Восемь лет, — сказал я и почувствовал, что мои слова задели его. — Мне не о чем жалеть. У меня прекрасная специальность.

— Ведь я говорю о призвании! — воскликнул Николай Семенович.

— Хорошо, если слово «специальность» вам не по душе, пусть будет — профессия. Посох, на который можно опереться.

— Конечно, литература стара как мир, — сказал Николай Семенович устало. — Что нового можно написать, например, о страстях человеческих? Обо всем прекрасно написано тысячу лет назад. Ракеты, антилюбовь, выращивание эмбрионов в колбах — вот они, ваши новые головокружительные горизонты. В чем видите вы первейшую нужду и потребность нашего, или, если хотите, вашего времени: в том ли, чтобы воспитать или экипировать по последнему слову техники нового человека?

— Отчасти это одно и то же.

Видно, Николай Семенович полагал, что гимназического образования достаточно, чтобы судить о современности. Или я рассчитывал, что моих знаний хватит для споров о воспитании?

Следовало предвидеть, что ничего хорошего из нашего двусмысленного разговора не получится. В кажущейся незначительности происходящего я видел опасность, ибо знал, как ничтожно смещение центра тяжести, вызывающее обвал.

Я знал, что все чудеса земли: любовь к женщине, денежные премии проф. Южного и возможность создать неповторимый мир в искусстве — таят в себе не меньше искушений и опасностей, чем новизна в науке. Не будь таких упрямцев, как мои сотрудники, готовые, словно волы, тянуть повозку по хляби не благодаря, но вопреки тому, что наука стала хлебным, выгодным делом, — не будь людей остро чувствующих, влекомых порывом души на край света, — как далеко смог бы уйти в этом случае человек от замкнутого, ограниченного мирка, стремящегося забыть, что своим возникновением, как и все остальное, он обязан отклонению от симметрии, отречению от некогда принятых методов, форм, отношений — неизбежному конфликту развития?

— И все-таки вы грустны, Андрей. Знаю, вас мучают ненаписанные вещи.

Выйдя на площадку перед домом, мы направились по тому же маршруту.

Николай Семенович спросил:

— Видимо, не хватает времени?

— Нет, — возразил я. — Просто не нахожу теперь в этом смысла. Экспериментировать в лаборатории не менее увлекательно, чем писать рассказы.

— Кто бы мог подумать, что к тридцати годам вы станете законченным технократом.

— Должно быть, наследственное, — сказал я.

— Если имеете в виду вашего отца, он действительно человек сугубо практического склада. — Николай Семенович подумал и неожиданно добавил. — А Голубков, тот полная ему противоположность. Знаете, Андрей, в ту пору, когда я их знал, и в том и в другом была самобытность, что-то глубоко индивидуальное, не повторяющееся в других. Несмотря на сухость и безоговорочную приверженность к технике, ваш отец мне по-настоящему нравился. Я поражался и завидовал его неистощимой энергии. Ведь какой сад он вырастил! Вечерами, после работы, урывками.

— Не только этот, но и еще один, о существовании которого вы, наверно, не знаете.

— Новый сад?

— Вы не поверили бы своим глазам. Весь дом увит виноградом. Осенью со стен свешиваются тугие черные кисти. Я уж не говорю про арбузы, дыни.

— Где этот сад? — спросил Николай Семенович.

— В районе Нового Иерусалима.

— Вот вам и готовый сюжет.

О чем бы мы ни говорили, Николай Семенович все сводил к одному.

— Вы давно не были у наших?

— Целую вечность. Сказать правду, мне неловко появляться в вашем доме после истории с Голубковым. Ведь это я двадцать лет назад познакомил его с вашей матушкой. Теперь доля вины лежит и на мне.

— Мама к вам чудесно относится, — сказал я. — Пожалуйста, приходите сегодня к нам.

— Сегодня не могу. Ко мне должны приехать из города.

— Тогда завтра. Хорошо?

Когда мы вновь оказались перед фасадом писательского дома, я вспомнил, что нужно успеть в магазин до обеденного перерыва.

Покидая пределы лукинского парка, я заставлял себя не вспоминать мои многолетней давности визиты к Николаю Семеновичу, папки с рукописями, его надежду, мое отчаянье, первую, вторую и третью правки, два стакана стынущего чая и одобрительный отзыв одного из местных писателей о моем рассказе.

«А что, — спрашивал я неизвестно кого, — в самом деле дельфинов может тянуть обратно, на землю?» Задав этот вопрос, я впервые за восемь лет задал второй, не менее странный: что могло бы снова побудить меня к писательству? Поразмыслив, я с уверенностью ответил: ничто, но продолжал думать над ним, так как он подкупал своим отвлеченным характером.

Словом, это был один из тех вопросов, которые возвращают вам детство и заставляют испытывать неподдельный восторг. Но теперь-то вы прекрасно знаете истинную цену такого рода вопросам и ответам.

И все-таки. В добротно отреставрированной картине воспоминаний оставался неясным маленький кусочек: поведение студента химфака Московского университета А. Березкина в период с 1957 по 1959 год и то, к чему бы оно неизбежно привело, если бы не девушка по имени Катя. Березкин познакомился с ней в тот тяжелый для него момент жизни, когда был занят решением проблем, которые носили скорее характер анахронизмов и никак не могли быть причислены к текущим. Студент искал друга, но, не найдя его, по предложению Н. С. Гривнина попробовал воспроизвести на бумаге диалог с воображаемым собеседником, которым каждый раз оказывался, естественно, сам. В этом мысленном разговоре он говорил о себе в третьем лице и называл своего собеседника Андреем Березкиным. Еще более опрометчивой была попытка вынести первый литературный опыт на суд редакции художественного журнала. Судья-редактор дал понять, что постоянная оглядка на себя является прежде всего признаком бедности впечатлений и не свидетельствует о широте мышления начинающего автора. Таким образом, круг замкнулся, и разомкнуть его помогла девушка Катя. В ту пору самые отчаянные, рискованные мысли блуждали в его голове, поскольку неудачники склонны к преувеличениям. Он нашел в ее лице вполне реального собеседника, получил серьезную профессию, защитил диссертацию и приобрел подержанный автомобиль.

Но случилось так, что однажды он уехал от девушки, которая стала его женой, и теперь шел по хрустящей под ногами дорожке к продовольственному магазину, чтобы купить бутылку водки и отметить с родственниками день своего тридцатилетия.

Надо отдать профессору должное: он не раз предлагал мировую.

— Если не хотите думать о себе, Андрей Александрович, подумайте о сотрудниках. Им должно быть обидно не получать премий, когда остальные получают. Не занимайтесь донкихотством, спуститесь на землю.

Со временем у нас — я имею в виду нашу группу — выработалось противоядие к искушающим речам профессора. Все знали: обитатели триста сорок третьей комнаты отличаются не только иным стилем жизни (нас называли полуночниками), но и как бы иными представлениями о ценностях и наградах.

После того как Б. И. Южный под благовидным предлогом забрал у меня двух сотрудников, оставшиеся вырыли ров вокруг крепости, и отныне голыми руками нас было не взять. Будто отрешенные от практических забот сегодняшнего дня, мы жили, пожалуй, где-то в грядущем пятнадцатилетии, в 1982 году, тогда как шеф надежно окопался в своем 1952-м. Шестидесятилетний профессор удачно перестроился или совпал со временем, являя собой модный ныне образ руководителя, действующего не с помощью громкоговорителя, но управляющего машиной исключительно экономическими рычагами. И мы, осколки романтической поры, видимо, сильно раздражали его. Наесться, напиться, насытить ближних, купить все, что только можно купить, потребить больше других — и на том закончить свою жизнь? Это было не для нас.

Уже задним числом я пытаюсь понять: что заставляло нас так отчаянно сопротивляться все эти годы под открыто развернутым знаменем, откуда брались силы?

Как ни назвать наше противоборство: борьбой нового со старым, романтики научного поиска с приземленностью умеренного процветания (искусственно затянутого отцветания Б. И. Южного и тутти кванти) — все окажется не вполне точным. Одна Катя, пожалуй, более или менее ясно представляла себе положение вещей, ибо каждый вечер измученный дневной борьбой Лаокоон перелистывал перед ней страницы этого утомительного романа.

О господи, мы жаждали новизны, свежести, открытий! Среди более чем тридцати вполне правоверных учеников и последователей Южного, мы, кстати сказать самая молодая группа лаборатории, ощущали долг перед человечеством, желание, жжение, потребность быть иными. Неверно утверждать, что из этой потребности родилась наша тема. Скорее наоборот. Мы ощущали себя солью земли, забывая о том, что самой землей был как раз Б. И. Южный и его праведные сотрудники.

Еще до поездки во Львов я замечал, как в последнее время что-то происходит с нашим поколением. Будто жили мы каждый сам по себе, растворенные в большом деловом мире, — и вдруг кто-то невидимый протрубил сбор тридцатилетним, мы побежали и стали строиться по росту. Должностной мир менялся на глазах: старики уступали место молодым. К нам приглядывались, нас выдвигали, на нас надеялись. И мы торопились — каждый по-своему.

Тем временем, как иные наши друзья бойко взбирались на близлежащие холмы и холмики и укреплялись там, мы лезли на гору по вертикальной стене. Жизнь гудела где-то внизу, под нами, Южный неистовствовал, уговаривал, угрожал, соблазнял, а мы словно оглохли от высоты.

На львовской конференции я прочитал сорокаминутный доклад, хотя программой в соответствии с нашей старой, прошлогодней заявкой предусматривалось десятиминутное сообщение. Зимой окончился некий затяжной индукционный период в работе — период накопления экспериментальных данных. Как на проявляемой фотографии, начала проступать цельная картина, фрагменты которой писались в течение десяти лет. Словно до сих пор мы владели множеством драгоценных и даже по-своему красивых черепков, а однажды смогли вдруг собрать из них, восстановить разбитый сосуд, не только прекрасный по форме, но и неожиданный по своему назначению. Это произошло как раз в те несколько месяцев, когда отпечатанная программа конференции лежала на одном из рабочих столов в нашей триста сорок третьей комнате.

Пора было вступать в большое дело. Пробил наш час. Мы заново подготовили демонстрационный материал — двадцать слайдов, и, приехав во Львов, я думал только о том, удастся ли заполучить необходимое для доклада время. Дать его мог только один человек, к которому я и обратился.

— Знаете, — сказал он, — всем молодым докладчикам почему-то не хватает времени. Думаю, в этом сказывается отсутствие дисциплины мышления.

— Вместо частного сообщения мне необходимо сделать общий доклад.

— Во-первых, нужно было думать об этом раньше, а во-вторых, — сказал председатель, — во-вторых, молодой человек, не стоит занимать внимание квалифицированной аудитории в течение часа, когда достаточно десяти минут.

— За это время я берусь доказать вам обоснованность моей просьбы.

Не думаю, что в другое время я или иной на моем месте решился бы разговаривать с академиком подобным образом. Но тогда я чувствовал силу, наше право осчастливить мир и потому, возможно, излишнюю резвость. Скорее из педагогического желания проучить меня за дерзость, нежели из любопытства, председатель присел на одно из боковых сидений в конференц-зале.

— Только самое главное, — сказал он. — И пожалуйста, короче. Нарисуйте, что хотите сказать, — так будет быстрее. К счастью, имеется возможность с помощью двух-трех символов сказать то, на что другим требуются километры слов.

Я нарисовал на листе бумаги несколько схем реакций.

— Укажите условия.

Я сделал это также молча.

— Чем объясняете столь неожиданный результат?

«Нашим ослиным упрямством, — хотел я сказать, ликуя. — Верой в то, во что никто, кроме нас, не верил».

— Особой формой радикального состояния.

— Какой именно?

— Пока не знаю.

— Есть доказательства?

— Да.

— Нарисуйте.

Я нарисовал.

— В самом деле. Ваши соединения токсичны?

— Мы преследуем фармакологические цели.

— Простите, вы из какой организации?

Я назвал.

— Г-м.

— Могу ли я надеяться?

— Надеяться на что?

— Что мне дадут время.

— Разумеется. Нужно только посмотреть программу и решить, когда это лучше сделать.

Свой доклад я прочитал на второй день и потом почти не появлялся на заседаниях, потому что все оставшиеся дни мы проводили вдвоем с Ингой. Происходящее в конференц-зале постепенно теряло смысл, я точно проваливался куда-то.

Погода во Львове стояла странная. С утра несколько раз принимался идти дождь, потом светило солнце, улицы подсыхали, и снова дождило.

В левой руке я держал ключ с подвешенной к нему деревянной грушей и поднимался по пологой гостиничной лестнице. На площадке второго этажа меня остановили:

— Вам уведомление на телефонный разговор с Москвой.

Откуда Катя узнала, что я остановился именно в этой гостинице? Может быть, я писал ей, а теперь забыл? И зачем ей понадобилось говорить со мной по телефону?.. Что случилось? С Лелей? С ней самой?

Я нашел коридорную.

— Москву ждете?

— Москву, — сказал я.

— Разговор заказан на двадцать два часа.

Если не Катя, кто еще?

— Что-то случилось, — сказал я Инге. — Иначе бы она не стала звонить.

Мы стояли в плащах посреди гостиничного номера и весь остаток дня не снимали их ни на улице, ни в помещениях, то ли потому, что забывали, то ли оттого, что, не переставая, лил дождь.

Я думал: «Почему за мои грехи должны расплачиваться ни в чем не повинные и без того обиженные мною близкие мне люди? Разве не я всему виной?»

Инга ходила за мной по пятам, словно боялась, что я могу оступиться и попасть под трамвай.

— Ну, пожалуйста, — говорила она, — пожалуйста, не волнуйся. Что могло случиться? Давай пойдем на почту и позвоним. Ты сам позвонишь ей. Уверяю тебя, ничего не случилось. Вот увидишь, — успокаивала она меня и зябко куталась в плащ, не отпуская моей руки.

Мы снова стояли в мокрых плащах, потом сидели на стульях у телефона.

— Она обычно не звонит тебе, когда ты уезжаешь?

— Нет, — сказал я, — иногда я звоню.

В десять не позвонили. Без четверти одиннадцать я звонил на междугородную телефонную станцию. Там ничего не знали об уведомлении. Уведомляла Москва, и знала только Москва.

Коридорная сменилась. Наша старая коридорная сказала ей, что заказан разговор с Москвой то ли на имя Берегового, то ли Березова. Звонили со станции — она не разобрала.

Это была ошибка, вполне очевидная, но я не верил в ошибку. Только бы с Леленькой ничего.

Инга положила талон на трехминутный разговор с Москвой и вышла из комнаты. Каким чудом оказался у нее этот талон?

Было бы нелепо звонить в час ночи ни с того ни с сего, будить их. Завтра Кате рано вставать на работу. Может быть, в самом деле ошибка? Что тогда я скажу ей? Нужно ждать до утра.

Инга вошла в комнату.

— Позвонил?

— Они могут дать Москву не раньше чем через два часа. Знаешь, — сказал я, — у меня это никак не выходит из головы.

— Я пойду, — сказал она.

Когда в половине восьмого утра меня соединили с Москвой, окончательно выяснилось, что это ошибка. Катя не посылала уведомления.

За дверью проходной предприятия, где работала мама, царил дух обжитого деревенского дома. Справа от узкого коридорчика в глухой, застекленной кабине, освещенной электрической лампой, старик вахтер ел суп из алюминиевой кастрюли. Когда я вошел, он продолжал есть, не обращая на меня внимания, как и подобает человеку, уверенному в безупречности возведенной им системы охраны, сквозь которую не проскользнет и мышь. Я набрал номер внутреннего телефона.

Этот псевдодемократический мамин стиль, требующий называть ее на работе по имени, каждый раз вызывал во мне протест, но я не нарушил традиции и сказал:

— Машу Турсунян, пожалуйста.

Женский голос на том конце провода помедлил с ответом. Видно, мама сказала, что я приехал, и меня узнали. Потом в телефонную трубку прилетело далекое эхо, и я представил себе, как с галереи, опоясывающей огромный зал, разносится по всему цеху:

— Ма-ша! Турсу-ня-ан! К телефо-ну!

Через открытую дверь проходной я видел кусок асфальтированного двора, небольшой мавританский газон и угол здания, в котором располагались мастерские.

— Это ты? Ты пришел? — Голос у мамы был возбужденный, должно быть, после быстрой ходьбы по крутой винтовой лестнице на галерею. — Почему не поднимаешься, сынок? — Мама говорила очень громко. Меня не покидало ощущение, что это делается не только для меня, но и для кого-то еще, для всех, кто находился рядом с ней и кто мог бы услышать ее на расстоянии. Похоже на разговор между космическим кораблем и Кремлем. Мне хотелось сказать: «Самочувствие отличное, все приборы работают нормально». — Передай трубку вахтеру.

Старик нехотя прервал трапезу. У него были роскошные усы, переходящие в бакенбарды, и, когда он сказал: «Дежурный ВОХР художественного комбината слушает», — корпус его выпрямился.

— Пропустите…

Вахтер поморщился, отнял трубку от уха и стал слушать на расстоянии.

— Пропустите, — сказала мама так, что в трубке зазвенело. — К Турсунян.

Я вышел во двор. Запахи производственных мастерских были нанизаны по вертикали, как цветные кольца игрушечной пирамиды. Внизу пахло пиленым деревом, выше — едой, на третьем этаже — столярным клеем и папье-маше, на четвертом стоял чернильный запах анилиновых красок и холста, а на пятом — туши и канцелярии.

То же можно сказать о звуках. Роем электрических пил гудел первый этаж, на втором находился буфет, совмещенный с актовым залом. Там с двенадцати часов слышался лязг посуды и приглушенный гул вентилятора.

Андрей Березкин вспомнил бутерброды и пирожные, съеденные здесь в те далекие дни маминых зарплат, когда они отправлялись «кутить» на второй этаж. Здесь же устраивались елки, которые он не любил из-за пронзительных выкриков массовиков и обязательных для всех игр, которые не увлекали. Он чувствовал, что праздник — это нечто менее яркое и шумное, что ощущение праздника приходит всегда изнутри и его почти невозможно запланировать. Но как сказать это маме? Сияющая, с мороза вбегала она в дом. С огромным трудом удалось достать билет — и было бы чудовищной жестокостью признаться в своем нежелании идти туда.

На третьем этаже всегда было тихо, как и на четвертом, где жили скрытной, внутренней жизнью. В лестничных проемах сохли пропитанные пахучим составом разрезанные холсты, в коридор не проникало иных звуков, кроме слабого, монотонного завывания сквозняка, но стоило открыть дверь — и тебя оглушало далекое эхо. Как паутина гнездилось оно в углах и под потолком, и даже шепот, казалось, рождал гул, который прятался в деревянных переплетениях шатких мостков. Маленькие фигурки людей были разбросаны по всему цветистому полу зала, похожему больше на внутренний вид большой церкви, нежели на оформительский цех производственных мастерских.

Андрей шел мимо платформ с ведрами жидких красок, брошенных кистей, пульверизаторов, по расписанному местами холсту, покрывавшему пол. Мозаика цветных плоскостей и линий рябила в глазах, земля уходила из-под ног, как в самолете, когда тот, разворачиваясь, ложится на крыло.

— Молодец, что пришел, — мама улыбалась, оглядываясь вокруг, словно нас окружало плотное кольцо фотокорреспондентов и она хотела получиться анфас на всех фотографиях.

— Познакомьтесь, мой сын. Узнаешь, Настя? Мой сын.

В ответ вздыхали, улыбались, причитали, и я кланялся, как на сцене. Мама вела меня по залу. Так, должно быть, водил когда-нибудь император победителя-полководца по своему дворцу.

— Мой сын, — широкий жест в мою сторону. И в ответ на удивленно-восторженный возглас безнадежно махала рукой: мол, отрезанный ломоть, и пренебрежительно-шутливо, но с удовольствием перечисляла немногочисленные мои титулы, безбожно все путая.

В основном мы встречали маминых «девочек». Они называли меня по имени, узнавали, а я смутно, сквозь впечатления минувших лет, припоминал их лица, многих имен не помнил и поэтому часто оказывался в затруднительном положении, мычал что-то неопределенное в ответ и с удивлением отмечал, что они помнят обо мне многое такое, что сам я почти забыл. Прошедшие годы углубили их черты, изменили цвет волос, но выражения лиц остались прежними, так же как манера говорить и краситься.

— Ты уже видел нашу панораму? — спросила мама.

— Сверху нет, — сказал я. — А внизу ничего нельзя понять. Если можно, покажи сначала эскиз.

На маме был темный фартук, о который она вытирала руки, перепачканные ультрамарином. Окантованный эскиз стоял, прислоненный к спинке старого венского стула, посреди зала. Бумага, которой он был оклеен по краям, кое-где задралась, и стекло было испачкано краской. В импровизации на тему Москвы я сразу узнал мамину манеру: луковичные купола церквей, Кремль, автомобили, река, фонари, высотное здание — все это было прочно сцеплено друг с другом, сопряжено, выходило одно из другого и создавало праздничное впечатление города, наполненного глубоким течением жизни.

— Красиво, — сказал я.

— У меня есть для тебя почти такой же. А теперь поднимемся.

Мы направились к железной винтовой лестнице. Мне, как и раньше, было странно и страшно идти по расписанному холсту. Казалось, на нем останутся следы грязи, которые будут видны потом.

Навстречу нам по залу шла бывшая мамина ученица, и мы поздоровались как старые знакомые. Еще бы не старые. Сколько лет прошло с тех пор, сколько зим?

— Боже мой, Наташа!

— Вы наверх? — спросила она.

— Хочу показать сыну работу.

Маму позвали в раскрасочную.

— Пошли, — сказала Наташа, — я покажу.

— Ты совсем не изменилась, — сказал я.

Она обернулась, окинула меня взглядом с головы до ног, словно сняла мерку, и я понял, что не ошибся. Наташа не менялась. Несмотря на то, что у глаз и у губ стало больше мелких морщин, сами глаза остались теми же, с поволокой, словно пьяные, а губы — полные и красивые. Портрет довольно банальный, но лучше я все равно не сумел бы описать ее внешность.

— По-моему, это ты, мой милый, совсем не меняешься. Такой же, как в двадцать лет.

— Что ж, — сказал я. — Будем тогда считать официальную часть встречи законченной.

Хотя мне хотелось сказать: «Послушай, ведь мы не виделись бог знает как долго». Но при этом возникала опасность впасть в сентиментальные воспоминания.

— Я уже старуха, Андрей. Знаешь, сколько мне?

— Тридцать девять?

Мне показалось, что ей неприятна эта тема.

— Как поживает твое святое семейство? Ты все такой же примерный папа, и Катя по-прежнему не отпускает тебя ни на шаг?

— Не нужно быть любопытной, Наталья.

— Ты зазнался, никогда не зайдешь.

— Я редко бываю в Лукине.

— Маша говорила: стал большим начальником. У тебя, наверно, имеется молоденькая секретарша?

Я живо представил себе нашу триста сорок третью комнату, пропахшую химикатами, лаборантку Валю, всегда усталую от работы и от семейных забот, и ответил:

— Секретарша что надо.

— Ты получаешь много денег?

— Оклеиваю стены.

Она еще раз взглянула на меня, точно легким движением руки пыталась в рисунке запечатлеть характерный жест, и в ее глазах была жалость. Жалость ко мне — преуспевающему технократу, к машине, занятой производством материальных ценностей. Я несколько раз ловил на себе этот взгляд: непримиримый, сочувствующий, подозрительный, завистливый.

— Ну вот, — сказала Наташа. — Вот мы и пришли. Теперь смотри.

Мы стояли на мостках в центре зала и, облокотившись на перила, смотрели вниз.

— Ну как?

— Эскиз мне больше нравится.

— Еще бы, — сказала Наташа, — все пришлось переделать. Сначала расписали, как у Маши на эскизе, в пастельных тонах. Все было хорошо, художникам нравилось. Потом приехали какие-то деятели: церквей много. Ну, церкви — ладно. Забрались наверх. Серо, говорят, тускло. Нужно поярче. А у нас так мягко было, по-весеннему, ты же видел эскиз. Теперь, когда все испортили и нарушили замысел, им нравится.

Мостки раскачивались от каждого движения, и казалось, вот-вот рухнут или перевернутся, как недогруженная лодка. Я попросил Наташу показать расписанные ею тарелки и доски, о которых слышал от мамы, и мы прошли к галерее, потом миновали несколько дверей и в одну из них вошли. Это была комната отдыха с продавленным диваном у правой стены, на которой висела гипсовая театральная маска. У окна стоял стол, испачканный глиной и красками. Несколько венских стульев безалаберно расставлены по всей комнате. В углах — рулоны ватмана, натянутые на подрамники холсты, обращенные лицом к стене, разный художнический хлам. Я обошел комнату, вдыхая знакомые запахи маминой мастерской.

Когда Наташа отвернулась, чтобы окинуть взглядом свои владения и решить, с чего начать, я заметил самую существенную перемену, которая произошла в ней за эти годы. Ее прекрасная длинная шея была перевита грубыми веревками жил, которые, казалось, душили ее. Это было так ужасно, что горло мое спазматически сжалось и издало странный звук, похожий на стон. Она обернулась, вплотную подошла ко мне. Я поцеловал ее в губы.

— Смотри-ка, теперь это у тебя даже лучше получается.

— Как у святого Антония.

— Не издевайся, Андрей, — и, довольно с меня стариков.

— Тебя преследуют старики?

— Старики, Андрей, теперь одни старики. И среди них твой знакомый, Николай Семенович.

— Поздравляю. Это сам великий змей-искуситель.

— Мне, пожалуй, только и осталось теперь, что завести роман с дьяволом, — сказала Наташа печально. — Ну вот, «Сусанна и старцы». — Она достала один из гипсовых дисков. — Сусанна — это я.

— Значит, один из старцев — Николай Семенович?

Наташа не ответила.

— Еще одна тарелка, — сказала она, вытирая фартуком пыль с тыльной стороны диска и ставя его рядом с первым. — «Лот с дочерьми бежит из Содома».

— Не слишком ли они скромны для девиц, совративших своего отца?

— Конечно, нет. Разве ты не понял этой истории? Они были скромными набожными девушками. Иначе бы их не пощадили и сожгли в городе вместе со всеми.

На следующем диске был изображен кутеж. Вино, стол, зеленая скатерть. Я узнал мотив. Мы с Наташей в Москве у ее тетки. Воспользовавшись теткиным отъездом, мы кутили без нее в ее доме. Кажется, это было летом пятьдесят шестого. Как раз вскоре после этого я заболел тифом.

— А это…

— Погоди. Захар?

— После того как я сделала его портрет, он перестал со мной здороваться. Сказал, что я изуродовала его до неузнаваемости.

— Прямо портрет папаши Танги. Он здесь пьяный, конечно, и мудрый, как Саваоф.

Портрет Захара в самом деле был великолепен. Вогнутый диск и материал, из которого он был изготовлен, давали своеобразный зрительный эффект. Словно само время вдавило это лицо, сморщило, избороздило, как топографическую карту, сетью морщин, окончательно отобрало некогда милостиво данное ему и им растраченное. У Захара были все основания для недовольства и даже обиды. Обобщение — всегда отход от конкретного, и кто-то непременно остается в накладе — либо истина, либо модель.

Наташа показала еще несколько своих работ на досках, в том числе «Одалиску» и импровизацию в серо-зеленых тонах на тему «Обнаженная маха». Ее маха была не женщина, а огромная птица, вокруг которой концентрировалось и обретало зловещие формы сумеречное, тревожное пространство.

У одалиски и у дочерей Лота были грустные глаза, несмотря на фривольный мотив темы и почти гротескный характер поз.

— Это старые вещи, — сказала Наташа. — Я начала делать их, когда еще Коли не было, а теперь он взрослый парень, завтра пойдет в первый класс. Ты ведь даже незнаком с ним.

— Мама говорила, что у тебя сын.

— Ты знал Сашу.

— Какого Сашу? — спросил я.

— Сашу Мягкова. Коля — его сын.

Тут и нужно было спросить о нем, все разузнать, расспросить о последних годах его жизни, которые, по всей вероятности, были связаны с ней, но что-то удержало меня. Впоследствии мне стыдно было вспоминать этот скомканный разговор, и я старался убедить себя, что не стал расспрашивать, чтобы не ворошить прошлого, ради Наташи, но в действительности, наверно, я боялся быть замешанным в это дело. В чем упрекать себя? Ну дружили — что из того? Мы были детьми тогда, несмышленышами. Мало ли какие наивные клятвы дают в таком возрасте друг другу. Да и что мы смыслили в этой самой «вечной и нерушимой» дружбе? У каждого свой путь, своя дорога. Сколько не виделись. Все забыто. Никаких обязательств. За давностью лет, так сказать.

Вот и ребят бросил. Бежал в трудное для всех нас время. От Южного бежал, а ребят бросил. Может, предав однажды в детстве, не оплатив детские наши долги, мы с еще большей легкостью, будучи взрослыми, отступаем от собственных идеалов, объясняя внешними, не зависящими от нас обстоятельствами собственные наши падения? Я представил себе маленького Сашу Мягкова, бросающего камень. Коротко разбежавшись и сжавшись в комок, словно для того, чтобы вместе с камнем пролететь добрых шестьдесят метров, он едва заметным движением, чудом оставшись на земле, посылал его в небо.

— Ты зашел бы к нам, — сказала Наташа. — Заодно посмотришь остальные работы.

— Как-нибудь в другой раз.

Десять лет назад из-за этой теперь сорокалетней женщины я испытал нечто сходное с тифозной лихорадкой, болезнью ныне устаревшей и довольно диковинной для жителя большого города, но тем не менее реальной, как и больница на Соколиной горе, специализирующаяся на редких инфекционных заболеваниях. Бред, галлюцинации, высокая температура. Несколько дней подряд я решал заведомо нерешимую задачу — рассчитывал, сколько потребуется неопределенной величины кубов для того, чтобы заполнить все пространство голубой в предрассветной мгле больничной палаты. Был уверен, что схожу с ума.

Но, если разобраться, источник страданий ничтожен: вы всего лишь выпили воду, загрязненную бациллами, которых можно увидеть только в микроскоп. Вас бросило в жар, у вас лихорадка. Словом, человеку присуща болезнь, как говаривал иезуит Нафта, она-то и делает его человеком. Но вот жар спадает, вы встаете с постели, выписываетесь из больницы…

Дверь в комнату отворилась.

— Вы здесь? — спросила мама. — А я искала. Как тебе понравились Наташины вещи? Она, к сожалению, не хочет серьезно работать.

— Не надо, Маша. Он и так ко мне плохо относится, стал воображалой. Говорит, что девочки его больше не интересуют.

— Он у меня такой же положительный, каким был его отец.

— Ладно, — сказала Наташа, — я, пожалуй, пойду пока вниз. Еще увидимся.

Мы остались вдвоем. Я подошел к диванчику, над которым висела гипсовая театральная маска. Какой страх нагоняла она в детстве, какие жуткие навевала сны! Искривленный гримасой рот, пустые, печальные глаза, а теперь — посеревший от времени и покрытый густым слоем пыли, ничего не выражающий кусок гипса.

— Наташка хорошая, добрая баба, — сказала мама, — талантливая очень, но дура. Давно бы могла выйти замуж. И такие славные мужчины за ней ухаживали. Впрочем, ей, как и мне, не повезло, — мама равнодушно махнула рукой куда-то назад, словно отмахиваясь от назойливой, постоянно преследующей ее мысли, которая с годами стала настолько привычной, что больше не беспокоила.

Вечером, поднимаясь на второй этаж по крутой деревянной лестнице нашего лукинского дома, я вспоминал комичное лицо сестрички. После каждой выпитой нами с мамой рюмки она бежала наливать воду в свою, истово чокалась и манерами до того напоминала Голубкова, что невозможно было наблюдать за ней без улыбки. На повороте я споткнулся и чуть не упал, прогромыхав на весь дом. Бабушка испуганно вскрикнула.

— Все в порядке, — сказал я, перегнувшись через перила сверху вниз, откуда слышался перезвон вытираемой посуды и мамин саркастический смешок. Она решила, что я пьян.

Последняя ступенька означала преддверие рая.

Я потянулся к выключателю и включил в коридоре свет. Три его стены были расписаны гуашью и темперой, и левая отсвечивала зеленым стеклом аквариума. Вода вкатывалась в открытую дверь дальней комнаты, и две фигуры, мужская и женская, два человека-амфибии скользили в океанских глубинах. Там, где их тела соприкасались с водой, возникало розовое свечение. Эти двое должны были вплыть в комнату, но почему-то медлили вот уже восемь лет, и временами мне начинало казаться, что они плывут против течения и потому остаются на месте.

Эта роспись — мамин подарок на нашу с Катей свадьбу, которой, собственно говоря, не было отчасти из-за того, что мама считала ее преждевременной, но в основном, я думаю, потому, что момент, когда она могла стать праздником, был упущен. Тем не менее после свадебного путешествия, вернее после первой совместной поездки на юг, нас, еще не отмытых от морской соли, встретили эти двое, вплывающие в мою комнату, которую с тех пор стали называть  н а ш е й  комнатой.

Мне не хотелось идти туда. Комната была слишком большой и, пожалуй, самой неуютной в это сумеречное время дня, а старая мебель — этажерка с книгами, продавленное горбатое кресло и кровать — казалась взятой напрокат из другой, чужой мне теперь жизни.

А по правой стене навстречу плывущим шла женщина с девочкой за руку. В перспективе коридора и темного дверного проема их путь казался бесконечным. На женщине был прозрачный хитон, курчавая обнаженная девочка шла чуть позади, держась за материнскую руку и перебивая своими маленькими шажками ее грациозную, почти танцующую походку. Я удивился сохранности красок на сухой штукатурке — пять лет прошло с тех пор, как мама писала эту композицию, пять неотапливаемых на втором этаже зим и оттаивающих сырых весен.

Тогда она ждала девочку — сын уже был, взрослый и женатый, эгоистичный, как все мужчины, а девочка — другое дело, девочка ближе матери, так же как она своей — и несправедливая судьба должна улыбнуться ей хотя бы на этот раз. Судьба улыбнулась. По правой стене шли двое, и двое уплывали прочь по левой стене, безответные, безучастные ко всему, готовые исчезнуть в темном провале двери, замыкающем круг с одной стороны, а где-то за спиной круг должен был вторично замкнуться. Он замыкался третьей композицией, которая и была рай.

Мама расписала эту наружную стену своей летней мастерской недавно, но я уже видел ее в прошлый свой приезд: Адам и Ева в раю на фоне ярко-зеленой плодоносящей яблони. Ева протягивает Адаму яблоко — настоящий штрейфлинг, словно только что принесенный из нашего сада в те времена, когда в нем хозяйствовал мой отец. Округлая, стройная фигура Евы напоминала фигуру моей жены. Она бесцеремонно протягивала Адаму яблоко; змей, обвивший яблоню, был понятным, и в тишине, почти не нарушаемой далекими голосами внизу, я готов был услышать его невнятный, искушающий шепот и вспомнил улыбку Н. С. Гривнина. Дьявол выступал здесь в роли героя, представителя той силы, которая творит добро в твердом намерении совершить зло. Адам — стушевавшийся, робкий, застыл в неживой, почти скульптурной позе, как атрибут этой библейской сценки, а не ее первый участник.

Я улыбнулся. В этой композиции проявилась вся мама с ее культом матриархата, властным характером и вместе с тем горячим желанием быть «только женщиной, Андрей. Мне надоело… Хочу быть слабой, закрепощенной женщиной. Но о чем говорить? Все Адамы одинаковы — беспомощны, слабы и эгоистичны. Да и мы хороши. Кормим этих негодяев свежими фруктами!».

Ева насмешливо смотрела на плывущих, на женщину с девочкой, все понимала, как подачку протягивала Адаму яблоко и царила.

Я прошел в мамину мастерскую, летнюю комнату на втором этаже с тремя застекленными стенами, и почувствовал знакомый смешанный запах красок, скипидара, бумаги и грифелей.

(Когда я хочу вспомнить что-либо касающееся жизни в Лукине, то прежде всего вспоминаю этот запах, потому что он начало начал. От него идет все остальное: сад, Дом творчества и далекий гудок поезда в ночной тишине, когда спишь на веранде с открытыми окнами под молчаливое раскачивание сосен и звезд.)

У глухой стены стояло несколько полок с книгами. Три тяжелых тома «Истории искусств» Гнедича с золотистыми корешками переплетов, альбом Фаворского, маленькая открытка с «Атрибутами искусств» Шардена, а рядом — испачканный красками серо-зеленый диванчик, такой же, как в комнате отдыха оформительского цеха.

На диване лежала пачка рисунков фломастером. («Должно быть, варианты эскиза панорамы», — подумал я.) Дома, крыши, скользящие вертикали подъемных кранов, автомобильные фары, улица, снова улица, вывески, толпа. Десятки городских ликов в различных ракурсах были представлены на листах в этом маленьком, окруженном соснами доме.

Мамины фантазии. Мечты сельского жителя о большом городе. Если бы тогда, еще до войны, студентка архитектурного института, уроженка Москвы Маша Турсунян не приехала в Лукино на каникулы и не встретила бы здесь моего будущего отца, ее жизнь сложилась бы иначе. Не думаю, что при ином стечении обстоятельств она бы осталась жить и работать здесь. Последние ее эскизы окончательно убеждали меня в этом. Новый город, который мама посещала редкими наездами, был на рисунках как бы скорлупой, под которой угадывались черты старой Москвы, которую я помнил очень смутно, но которую безошибочно узнавал в маминых работах. Но и в этой скорлупе содержалось больше открытий, чем я, ее новый житель, мог бы обнаружить в натуре. Мама была прирожденным художником, и, конечно, художником городским. Во всяком случае, мне не приходилось видеть у нее столь удачных сельских пейзажей. Следовательно, решил я, мамина жизнь в Лукине была своего рода затворничеством, жертвой. Кому она принесла ее — моему отцу, бабушке, мне?

Я появился на свет в тридцать седьмом году, после того, как бабушке Софье в силу превратностей ее судьбы и профессии был запрещен въезд в Москву и она вынуждена была жить в Лукине до тех пор, пока ее не реабилитировали. Впрочем, тогда шел уже тысяча девятьсот пятьдесят шестой год, и бабушке исполнилось семьдесят четыре года. Может быть, слабость женского характера или случайное стечение обстоятельств определили мамину жизнь? Как бы там ни было, рассматривая мамины этюды, я был твердо убежден в том, что она достойна лучшей творческой судьбы.

Так я живо представил большой и светлый выставочный зал и все пятьдесят пять импровизаций, висящих на стенах в простых деревянных рамах. Почти не верилось, что всего за полгода можно, как бы покинув мысленно Лукино, создать этот городской мир, полный звуков, запахов жизни и той скрытой гармонии, которая ошарашивает и завоевывает тебя так же неизбежно, как внезапно наступившая весна. Причудливый рисунок, фантастический мамин мир, как и тогда, в июле пятьдесят девятого года, снова убеждали меня в том, что на самом деле, в реальности, все так и есть, как на рисунках, такова истина искусства в самом лучшем, чистом его проявлении, таков порядок вещей. Все же остальное, не совместимое с ним и не вместившееся в него, — наносное. Остальное — ложь, выдумки, слухи.

Да, я отчетливо помнил, как в июле пятьдесят девятого года мама лежала в бреду стрептококковой ангины. Ее голос был тих и спокоен, и потому то, что она говорила, походило не на бред, а скорее на исповедь. Открывая глаза, она не узнавала ни меня, ни бабушки, с которой мы каждый час измеряли температуру ее сгорающего тела в ожидании кризиса. Снова и снова столбик ртути подскакивал почти до предела. Мама смотрела сон вслух. Я вспомнил его несколько лет спустя в Москве на выставке Пикассо у линогравюры «Веселящиеся фавны».

Сон был трехцветным: зеленая трава, ультрамариновое небо и не залитая краской белая вертикальная полоса — ствол березы. Большие чашечные весы — летательный аппарат — стояли на лугу, и на одной из чашек весов был я.

— Смотри, мама, какую я штуку придумал, — говорю я в ее сне, отталкиваясь от земли. Отрываюсь и вместе с весами повисаю в воздухе.

— Осторожно, Андрюшенька.

Я поднимаюсь выше.

— Видишь меня?

— Почти нет, — говорит мама. — Осторожно, не упади. Я очень волнуюсь.

— А теперь?

— Совсем не вижу. Спускайся.

— А так?

— Умоляю, спустись. Почему ты не отвечаешь?.. Подожди! Не улетай! Он сказал, чтобы я передала тебе эти золотые часы в день двадцатипятилетия. Это совсем скоро. Ну вот, теперь ты сердишься… Зачем тебе знать его имя? Ну да, отец. Он сказал, чтобы я отдала их тебе. И я обещала.

Что произвело на меня более сильное впечатление: живописные причуды бредовой фантазии или эти часы — реалистическая деталь, которую я сразу узнал и выбрал из всех прочих в качестве смысловой и сюжетной основы сна? Ибо какой бы дырявой ни была память, она сохранит хотя бы след воспоминаний о вещице с защелкивающейся крышкой и о завитушках, оставленных гравером на внутренней ее стороне, поскольку речь идет не о старомодной безделушке, случайно не попавшей в антиквариат, а о семейной реликвии, показанной Николаем Семеновичем десять лет назад в редкую минуту душевной близости, в период второй правки одного из первых моих рассказов между двумя стаканами стынувшего на столе чая.

И этот кусочек памяти — как забытое за печкой полено, которое в один прекрасный день вы сунули в топку и поразились, сколь сухим, необычным треском разгорелось оно, озарив темную комнату. Но сегодня было тридцать первое августа — время, не подходящее для топки печей. Да и тогда, в июле пятьдесят девятого года, было неподходящее для этого время.

Снимая компресс с раскаленной маминой головы, я окунал горячий платок в чашку с водой, отжимая его и снова прикладывая ко лбу. В темной комнате душной июльской ночью ее голос был тих. В моем горле стояли слезы. Мне показалось тогда, что мама умирает.

В нашей комнате все осталось по-прежнему. Старый номер «Нового мира», читанный в прошлый приезд, совсем пожелтел от солнца и пыли, а мыши подгрызли его корешок. Но бумажная труха уже убрана со стола, вообще в комнате чисто, но душно, не мешает открыть окно, что я и сделал, укрепив рамы крючками, чтобы ночью стекла не разбило ветром. Залетавшие ночные запахи наполняли комнату.

Свет уличного фонаря размазывал по стенам блики, легкие тени скользили по глянцевому крашеному полу. Я переворачивался с боку на бок, не мог заснуть, и жесткой, колючей щетиной, обметавшей лицо, царапал плечо.

Большая луна повисла над мягковским участком.

Я вглядывался в этажерку с книгами и, загадав желание, разыскивал среди утонувших в сумраке переплетов два детгизовских тома Гайдара, подаренных мне Голубковым.

Из окна тянуло запахом далекого костра: то ли кому-то вздумалось ночью жечь мусор на участке, то ли в лесу грибники устраивались на ночевку. За стеной закашляла мама. Я подумал, что утром от всего этого не останется и следа. Восход высветит названия книг, а ночные мысли растают на солнце, как медуза. В комнате, казалось, было дымно, но, подойдя к окну, я не различил ничего, кроме запаха ночи: пахло сыростью, сеном и прелой листвой. Я оставил окно открытым и снова лег.

Я знал, что мне предстоит отбыть срок наказания в той самой комнате, где стены, потолок, пол, даже дверь облицованы зеркальными плитами, чтобы видеть множество отражений. Я буду иметь полную возможность, изучив себя со всех сторон, сделать соответствующие выводы и преодолеть заблуждения.

Когда три месяца назад во Львове я впервые понял, что у меня нет прошлого, а будущее не имеет названия, что заснуть и проснуться можно только с одной мыслью: немедленно увидеть ее, а остальное уже потеряло смысл, — когда я понял это, то подумал о странном течении времени, благодаря которому неделя оборачивается тысячелетием, а мгновение — жизнью. Неделя оказалась не меньше тех восьми лет, которые связывали меня с другой женщиной и с другим понятием времени, Память тасовала факты и сроки, подключала мой сегодняшний день к каким-то другим дням, связывая их в невероятные комбинации, подобно тому как нажатие кнопки связывает две станции на табло метрополитена цепью горящих лампочек.

Недаром слово «любить» в словарном своем значении означает «сильную привязанность, начиная от склонности до страсти, сильное хотенье, избранье и предпочтение кого или чего по воле (волею, не рассудком), иногда и вовсе безотчетно и безрассудно». Я не ушел дальше этого. Машина времени сыграла со мной злую шутку, соединив напрямую доцента кафедры органической химии с лукинским юнцом, пишущим рассказы, и растерянного студента с тридцатилетним отцом семейства.

Возвращаясь к первопричине, я вспомнил, как по дороге из Львова в Москву мы с Ингой ползли на аэросанях по холмистой стране облаков, а когда достигли девяти тысяч метров, обещанных на земле стюардессой, я, как первый раз, был поражен грандиозностью зрелища бесконечных снегов, ослеплен и загипнотизирован непрофильтрованным светом. Мне казалось тогда, что все еще можно не думать о будущем и рассчитывать на чудо.

— Что угодно, Андрей, — сказала тогда Инга, — но мы не должны причинить зло нашим детям. Они, Андрей, такие маленькие, беззащитные.

Тем самым она разом уничтожила веру в чудо, и между нами словно образовалась пропасть. Весь остаток пути Инга рассказывала о своем сыне.

А еще совсем недавно, за день до отъезда из Львова, мы вышли на улицу и переулками прошли к небольшой площади, вымощенной плоским булыжником. Площадь была пуста, запущенна, на правой ее стороне лежали песок и щебенка. Там что-то ремонтировали. Колокольня бросала ровную густую тень на мостовую, и мы старались держаться в ее тени.

Я хотел показать Инге, как цветет райское дерево: маленькие розовые цветы и трезубые листья, а издали — кружевной шар на тоненькой ножке. Их было много в прошлый мой приезд сюда и у памятника Мицкевичу, у кафе «Красная Шапочка», где дети пили молочные коктейли, у вокзала и по всему городу. В этот раз мы не встретили ни одного. Потом я вспомнил, что сейчас июнь, а дерево цветет в мае.

На улицах было так чисто, что плиты тротуара казались стерильным полом операционной. Только там, где продавали цветы, было ярко и весело. Мы вышли на площадь, засыпанную листьями и обрезками цветочных стеблей, а навстречу нам с противоположного ее конца двигалось странное существо — тощая, сутулая цыганка с темной, почти негритянской кожей, иссиня-черными волосами, метлой в руках и зловещим профилем бабы-яги. Передвигалась она то прыжками, то крадучись и почти не касаясь метлой земли, так что одним могло показаться, что женщина подметает площадь, другим — что это спустившийся на землю злой дух. Странными были ее огромные глаза — то сверкающие гневом, то гаснущие и равнодушные, с едва теплящимся в них мерцанием.

Шумная жизнь площади захватила нас.

— Купите розы для девушки!

— Конечно, — сказал я.

Цветочница улыбнулась и принялась вынимать розы из бидона. Капли воды скатывались с шипов на ее старенькое платье.

— Сколько?

Я пожал плечами:

— У нее строгие родители.

— Так. Вы студенты?

— Да.

— Кто же станет ругать за цветы? В наше время это не считалось предосудительным.

— Теперь более строгие правила, — сказал я, и цветочница рассмеялась.

— Тем более когда девушка так молода.

— Это я и хотел сказать. Сколько, вы думаете, ей лет?

— Девятнадцать?

— Дайте еще пять штук.

Было очень весело.

— Родители ругают за плохое поведение, — заметила цветочница, — а не за цветы.

— Сегодня стипендия, — сказал я. — Дайте еще две. Но вы уверены, что ее не будут ругать?

— Так.

— Дайте еще.

— Здесь не меньше пятнадцати штук.

— Я получаю повышенную стипендию.

— Другое дело, — улыбнулась цветочница.

— Ты с ума сошел, ты сошел с ума, — говорила Инга, когда мы спустились к трамвайной линии. — Ужасно дорого.

Мы решили не садиться в тряский, словно пораженный пляской святого Витта, трамвайчик и пошли в гору пешком.

— Двадцать шесть, — сказала она, — я сосчитала. Скажи, тебя не раздражает моя глупая привычка все считать: количество ступеней, этажей, окон? Даже помню, сколько было домов в той карпатской деревеньке.

— А сколько тебе лет, ты помнишь?

— Девятнадцать, — сказала Инга и засмеялась.

— Цветочница действительно приняла нас за студентов.

Я уже знал, что Инге двадцать восемь лет и что у нее сын старше моей Лели.

После того как игра иссякла, Инга много и горько курила. Словно солдат военных времен, она сохраняла окурки, прятала их в коробку, потом докуривала. В маленькой груди ее порой что-то всхлипывало, и тогда она тяжело кашляла. Она тянула эту свою привычку как нечто вынужденное и необходимое, по-хозяйски, как, должно быть, тянула дом, кастрюли, ежедневный быт, который задан самой жизнью и который тем не менее надо как-то преодолеть. Но даже эта черта — курить много и жадно, — даже она не делала ее старше. Напротив, я вновь вдыхал запах свежевытертой школьной доски и видел пропахший табачным дымом закуток мальчишеской уборной.

Или это они заразили меня беззаботной, беспечной молодостью — мальчишки и девчонки, мои студенты — как идущего по улице в праздничный день старика окружает вдруг детвора и принимается водить хоровод? Растерявшись поначалу, он, словно что-то вспомнив, на глазах становится молодым, предается общему веселью, но изношенное сердце дает знать о себе уже минуту спустя.

Каждый раз, возвращаясь в институт после отпуска или из командировки, я убеждался в том, что уже не могу существовать без них. Какое-то особое живительное действие оказывали эти беспричинно смеющиеся, неловкие, незавершенные и оттого как бы стесняющиеся самих себя лица, пахнущие молодостью тела — студенческий мир, в котором и рядом с которым я провел тринадцать лет жизни.

К нам подошел человек: в треугольном вырезе расстегнутой тенниски кудрявились волосы.

— Простите, где купили такие прекрасные цветы?

— На площади, — сказал я.

— Двадцать шесть, — сказала Инга с ребячливой гордостью.

— Вы с Москвы? Я кивнул.

— Не стоило дарить девушке четное число роз, — сказал незнакомец, обращаясь ко мне. — Нужно нечетное.

— Я не знал.

— Такой обычай. Живым дарят нечетное число цветов.

— Что же теперь делать?

— Не огорчайтесь.

— Легко сказать.

— Только обычай. Не стоит обращать внимания.

— Я подарю вам одну, тогда все будет в порядке.

— Не стоит. Раз не знали — не имеет значения.

— Не будем связывать это с обычаем.

Он осторожно вдел цветок в петлицу пиджака.

— Вы давно здесь?

— Неделю.

— Свадебное путешествие?

Я хотел сказать: несостоявшееся.

— Мы в командировке, — сказала Инга.

— Ну и как вам Львов, нравится?

— Да.

Она тряхнула стриженой головой, откинула волосы со лба и была прекрасна в облегающем ее тоненькую фигуру сером платье.

(«С лицом нежным и трепетным, как у женщин времен войны», — почему-то хочется сказать мне.)

— В городах, которые нравятся, лучше не задерживаться долго. Воспоминания должны быть легкими, почти нереальными, а когда долго живешь, накладывается привычка, и это потом мешает.

— Вы, конечно, были на экскурсии?

— Не люблю экскурсии.

— У нас неплохое экскурсбюро.

— Нет, знаете, нужно так: приехать в незнакомый город, бродить по улицам. Какие-то случайные встречи, вот как эта, например.

Мы шли по бульвару мимо большой группы серьезных, озабоченных чем-то людей, и это было похоже на импровизированный митинг или сходку, и я подумал: может быть, что-то случилось в мире?

— Что они делают здесь?

— Болельщики. Обсуждают футбольные новости. Простите, вы куда сейчас направляетесь?

— На гору.

— Хотите, можем подняться вместе. Я работаю на телевидении. Это на горе.

— С удовольствием, — сказала Инга.

— Вы подниметесь по лестнице и окажетесь на площадке, откуда весь Львов виден с высоты птичьего полета.

Мы свернули с трамвайных путей и по крутой извилистой дороге поднялись на гору.

— Посмотрите: маленький кусочек Львова. Пройдите сюда. Когда листьев нет на деревьях — все видно. Оперный театр виден. Мы поднимемся выше, тогда увидите. Наверное, заметили, какие во Львове дома: ни одного похожего на другой. Если бы я не шел сейчас на работу, то повел бы вас в один дом на улице Коперника…

Во дворе телестудии был небольшой бассейн, и одна из стен двухэтажного здания с сильно потрескавшейся штукатуркой доверху была завита плющом.

На вершине горы находилась площадка с несколькими садовыми скамейками по кругу. Город внизу пах липами. К вечеру он будет пахнуть сырой зеленью. А ночью на когтистые крыши падут прохладные, таинственные запахи Карпат.

Инга спросила:

— Это ведь правда ничего, что ты подарил мне четное число роз, а?

Я открыл глаза:

— Который час?

— Одиннадцать. Мы уже позавтракали, сынок, не дождались тебя.

Казалось, что мама вошла в комнату только затем, чтобы взять электроплитку, стоявшую в углу рядом с этажеркой.

— Разве сегодня не рабочий день?

— Специально взяла отгул, чтобы побыть с тобой. Ну и рванул ты, сынок! Вчера ведь, кажется, рано легли.

— Я не спал, — почему-то оправдываюсь я. — Просто лежал с открытыми глазами и смотрел в окно. Только вздремнул на минутку. Так хорошо. Давно не валялся на своей кровати.

— Еще как спал! Без задних ног. Я заходила к тебе час назад. Красивый такой. Во сне ты невероятно похож на своего отца.

И тени вчерашнего нашего с мамой неприятного разговора не проскальзывало в освещенную утренним светом комнату. Мама бросила в мою сторону осторожный взгляд и спросила опасливо:

— Я плохо выгляжу? Сильно потолстела?

— Нет, совсем нет.

— Ну да? — Мамины карие глаза светятся радостью, и вся она преображается. — Конечно, ты не хочешь меня огорчать.

— Нет, правда, выглядишь великолепно.

С лестницы доносится легкий и звонкий топот. Видно, утренний ангел решил пожелать мне удачного дня.

— Кто там?

— Я.

— Кто это я?

— Марина Андреевна — вот кто! — говорит сестричка моя, протягивая для убедительности руки ладонями вверх, совсем как моя дочь, и морща лоб в удивлении от моей недогадливости.

— Доброе утро, — говорю я. — Фрейлина хочет присутствовать при одевании короля?

— Никакая я не Фейля. Я Марина. Ты что, не знаешь?

— Знаю.

— А что такое Фейля?

— Почти что принцесса.

— Ты разве король? Ты кандидат наук, а не король.

— По-твоему, король не может быть кандидатом наук?

— Не обманывай.

— Марина, так не разговаривают со старшими, — говорит мама, стараясь казаться строгой.

— А он не старший.

— Ладно, дочка. Сейчас встану, позавтракаю, и пойдем мы с тобой гулять.

— Какая я тебе дочка?

— Не придирайся к словам, — бормочу я смущенно, — Леля твоя ровесница и тем не менее моя дочь.

— С тем, что я бабушка, я почти смирилась, но что Марина — тетя…

— Пойдем гулять? Давай поедем кататься на машине!

— Хорошо, ступай вниз. Сегодня к нам обещал зайти Николай Семенович, — говорю я маме. — Встретил его вчера на территории Дома творчества и пригласил к нам. Мы поговорили десять минут, но словно и не расставались вовсе.

Тон, которым я это сказал, был взят, пожалуй, напрокат из архива пятьдесят шестого года — тон ученика, возвещающего о приходе учителя. Мама заметила это.

— Поболтать с ним приятно, — сказала она то ли из ревности, то ли из желания противоречить во всем. Не пойму, что руководит ею в таких случаях. — Человек прожил легкую жизнь, хорошо сохранился. Ты идеализируешь его. Я не меньше тебя люблю Николая Семеновича, но и он хорош. Под старость завел себе молоденькую любовницу.

— Вот как! Должно быть, та, с которой он ведет диалог? И хорошенькая она, его героиня?

— Ты имеешь в виду Наташу?

— О, — сказал я, — неужели Наташа?

Мама улыбнулась и многозначительно посмотрела на меня.

— Ты разве не знал?

— Откуда?

— У них жуткий роман. Только, умоляю тебя, никому. Терпеть не могу сплетен.

— Тогда зачем было говорить мне?

— Ты мой сын.

— Для сплетен это имеет значение?

— Ты мой сын, — повторила мама упрямо и рассеянно присела на краешек кровати. От нее пахло духами «Только ты». Слава богу, она не расслышала или не придала значения последним моим словам.

— Да, сынок, весь их легкий, современный стиль не по мне. Случайные связи, поверхностные отношения. Я, по правде сказать, довольна, что ты не попал в среду этой публики. По крайней мере теперь у тебя есть настоящее дело, серьезная профессия, хорошая, деловая среда.

(Как раз то, чего так «не хватало» Голубкову, которому в качестве положительного примера мама постоянно приводила моего отца. Так же как и отцу — Голубкова, я думаю.)

— Стать средним ученым или инженером куда ни шло, а посредственностью, писателем второго сорта, как Голубков например, по-моему, это ужасно. — И чтобы не быть голословной, добавила: — Разве не характерно, что он ушел от меня к этой вертихвостке?

— Я совсем не знаю ее, — сказал я.

— Зато я знаю.

(«И ты не знаешь, — подумал я, — но мстишь ему теперь даже таким наивным способом».)

Имя Голубкова неузнаваемо изменило мамино лицо, которое приобрело теперь и сохранило на некоторое время брезгливое выражение. Она посмотрела мне в глаза, что-то прочла в них; ее щеки порозовели.

— Ты, конечно, и на этот раз предпочел остаться нейтральным. Это проще всего. Нейтралитет — то же, что равнодушие. Ты не любишь меня.

Я сдержался с трудом. Разве не потому приехал я в Лукино, что ты единственная, кого мне хотелось видеть? Не люблю?! Когда ты так говоришь, во мне возникает противодействие, что-то вроде защитного рефлекса, и тогда я поневоле выдвигаю доводы, которые служат печальным подтверждением истинности твоих слов.

— Я не виню тебя, — продолжала мама внешне спокойно. — За это нельзя ни винить, ни осуждать. Только вот что. Я стала замечать, что ты стал другим. — Мама примеряла слово, которое пришлось бы мне впору. — Раньше ты был мечтателем. Кроме того, ты всегда был внимателен ко мне.

(«До тех пор пока Голубков жил с нами, и ты не чувствовала себя такой одинокой», — подумал я).

— До тех пор пока ты не сошелся с Екатериной, — сказала мама. Она так и сказала: «сошелся» вместо «женился». В отношении жены она частенько употребляла это слово.

— Да, был другим. Может быть, объяснишь мне, что нужно ей в жизни, кроме этой вашей мебели, платьев, духов, заграничных ночных рубашек? Нет, что ни говори, поразительно обычный, нетворческий характер.

«Вот, — думал я, — дожили. Или наша беда заключается уже в том, что живем в большом городе?»

— Будь справедлива, мама. Она любит меня. И потом ты преувеличиваешь. Она совсем другая. Зачем же так?

— Еще бы ей не любить тебя.

Я поймал себя на том, что мне приятно слышать это, хотя мама восприняла мое молчание иначе.

— Мне не стоило говорить, но тебя этим не испортишь. Ты вообще так мало значения придаешь моим словам.

Мой довод «она любит меня» повис, как пыль над местом взрыва, и в постепенно осветляющемся воздухе я различил лик мадонны разрушающей. Его следовало бы поместить в галерею рядом с ликом мадонны возносящейся, мадонны тех далеких времен, когда понятие о женской красоте было иным, или рядом с младенцем, подаренным ею миру в качестве компенсации за все разрушения.

— Ты помнишь, как она впервые приехала в наш дом и, не стесняясь, стояла передо мной в одной ночной рубашке и расчесывала волосы? Учти, она еще не была твоей женой.

Это был даже не спор. Доказательства основывались не на фактах, а на впечатлениях и рассчитаны были лишь на чувства убеждаемого. До сих пор не могу понять, что заставило меня тогда возражать маме.

— И в восемнадцать лет она не побоялась… с тобой. Ты ведь был ее первый мужчина?

Невольно я подумал о том, что мама жила с Голубковым пятнадцать лет в незарегистрированном браке. Но это было скорее ее алиби, чем мое.

— Не обижайся, сынок, на то, что скажу тебе. Не ты ее выбрал в жены. Она и ее мамочка, которая приносила тебе в больницу цветы, — они тебя выбрали. Уже тем летом прочно ухватились за тебя. Чутьем угадали, что выйдет из парня толк.

В другой раз я бы, наверно, сказал, что мы с Катей знавали не слишком веселые времена и жили на две стипендии, и толку от меня было немного, и что духи дарил ей граф Монте-Кристо (а маме Роберт — какая разница?), и что подарки, которые он (то есть граф) делал ей на заработанные частными уроками деньги, доставляли ему огромную радость. Я ничего такого не сказал и только был благодарен маме за выступление в мою защиту. Но мамина тенденциозность могла погубить все дело.

— В то время я еще не был знаком с ее мамой. Ты что-то путаешь.

И когда я попытался напомнить некоторые факты, относящиеся ко времени моего пребывания в инфекционной палате больницы на Соколиной горе, лицо ее стало вдруг безучастным, а выражение глаз рассеянным.

— Ты бы еще поспал, сынок.

Мама направилась к двери. Никогда не умела она выслушивать ни отца, ни Голубкова, ни меня даже в самые важные, казалось бы, минуты откровения. Тем не менее память ее обладала удивительной способностью впитывать отдельные слова и факты. И через много дней, иногда лет, воспроизводить их в причудливом сочетании со словами, сказанными другими людьми, в другое время, по другому поводу, и из этой разрозненности синтезировался своеобразный мир, лишенный однозначной логической связи событий и оценок.

Я не обижался на маму. Нам бывало порой трудно договориться, понять друг друга. До сих пор я люблю вкус и запах тушенки, а мама терпеть не может. Консервированное мясо напоминает ей тяжелые, голодные годы войны, тогда как мне — счастливые, сытые минуты детства.

Пора вставать. Я сунул ноги в холодные полуботинки и, не завязывая шнурков, подошел к окну. В саду чирикали птахи, легкими штрихами прочерчивали прозрачный воздух жуки. Дрожала на солнце прилипшая к окну паутина, должно быть, порванная мною вчера вечером. За забором, сквозь зелень участка мелькало чье-то яркое платье, слышались голоса и треньканье бидонов. Моя машина, оставленная вчера днем в тени, стояла на солнцепеке. Воздух был теплым и прохладным одновременно, как только что сорванное яблоко — теплым снаружи и прохладным внутри, а подоконник излучал такую сухость, что прикосновение к нему вызывало спазм в горле.

Ни в один из восьми летних каникулярных приездов студенческих и аспирантских лет, ни позже не привозил я с собой в Лукино плохой погоды. Должно быть, могущественный призрак по имени Белая Полоса, от которого в свое время зависела не только погода, но и наша с Сашей Мягковым судьба, все еще покровительствовал мне. Я хорошо помнил один из тех душных июльских дней, когда от жары и безделья плавились мозги, и все игры наскучили, и, чтобы жить дальше, нужно было придумать что-то невероятное, например, встречу с призраком на пыльном, заброшенном чердаке, где под накаленной крышей еще жарче, чем внизу, и ты вот-вот упадешь в обморок. И солнечный свет мутным серебристым потоком, разбитым стропилами на несколько полос, проникает сквозь единственное засиженное мухами окно, а рядом с тобой товарищ, которому ты наговариваешь на ухо всякую чертовщину, и он, дрожа от страха, отвечает тем же, и вдруг внизу раздается голос бабушки, зовущий к обеду. Еще мгновение — и игра, сказка, видение разрушено — и, чтобы спасти их — бегом, кубарем вниз.

— «Он гнался за нами, ты слышал?», — «Что-то скрипнуло, потом зашевелилось в углу». — «И пошел дым». — «Не дым, а пыль». — «Он сидел там!» — «Дверь мы оставили открытой?» — «Теперь он выйдет и будет мстить. Ведь мы узнали его тайну». — «Кто пойдет закрывать?» — «Ты бежал последним». — «А ты трусишь, да?»

Я старался различить очертания мягковского дома, но не мог: кусты акаций с нашей стороны так разрослись, что погребли здание, и оттуда не доносилось ни одного живого звука.

Мягковский сад, казалось, замер, как полная людей и вдруг притихшая на миг аудитория, после того, как ты вел ее по логической лесенке доказательств, и, наконец, до вершины осталось сделать последний шаг — записать последнюю формулу. И такая тишина, когда с мелом в руке ждешь, кто первый поднимет голову от тетради, потом второй, третий, и вот уже пошел по рядам легкий шумок, и нужно, не дожидаясь, пока реакция аудитории станет неуправляемой, сбить его шуткой, разом снять накопленное напряжение и только после этого продолжать, вернее, начинать новый подъем.

Кроме того, стоя у окна, я увидел несколько полых, упругих шаров, которые плавали в воздухе и иногда лопались — целая вереница прозрачных, переливающихся шаров разной величины. В одном из них отражался наш сад и дом, в другом — солнце, кусочек подвижного расплавленного металла, а третий тяжело плыл над землей, и в нем выпукло отражались переплеты окон. Это было похоже на главный корпус Московского университета, сфотографированного снизу. Некоторые шары сталкивались и расходились, не причиняя друг другу вреда. Наш дом, сад, сосны, машина, сарай, забор, небо, а может быть, и лукинский Дом творчества отражались в разноцветно переливающемся шаре, за которым я следил неотрывно до тех пор, пока меня не отвлек голосок сестрицы.

— Что ты там делаешь?

Она стояла под окном со своим приятелем, по виду школьником (вчера днем она кокетничала с ним у забора), и с бумажных раскисших на концах трубок, которые они держали в руках, скапывала мыльная пена.

— Смотрю на то, как вы пускаете мыльные пузыри.

— Этого мальчика зовут Алеша Пурин, — объяснила Марина со смехом. — Ему четыре года и восемь месяцев.

— Очень приятно, — сказал я.

Алеша Пурин шмыгнул носом. Я отступил в глубь комнаты.

Два мыльных шарика плавали на уровне окна, и на их поверхности пульсировали водянистые точки — признак скорой гибели. Я подумал, что этими шарами можно воспользоваться на лекциях в качестве модели возбужденного состояния атома.

Алеша Пурин напомнил курьезный случай этого года. Я торопился на лекцию. Бородатый человек могучего телосложения остановил меня и спросил, как найти нашу лабораторию.

— Третий этаж, — сказал я, и незнакомец удовлетворенно хмыкнул.

— Слушай, паренек, может, знаешь, где Березкин работает? — Он заглянул в шпаргалку. — Андрей Александрович.

— В триста сорок третьей.

— Что, тоже оттуда? — сказал незнакомец с добродушной улыбкой человека, прячущего в кулаке подарочный леденец, давая понять, что замечательная догадка и моя внешность расположили его к долгой, задушевной беседе.

— Подниметесь по этой лестнице, — сказал я, — там найдете. Только придется ждать.

— Диплом у них делаешь? — спросил незнакомец. — Я уж два года, как защитил. И тут же справился: — А что, хороший человек этот Андрей Александрович? Я, понимаешь, из Свердловска проконсультироваться приехал к вашему знаменитому Березкину. Старый он?

Я подумал: может, мы оба с Алешей такие — непохожие на самих себя жертвы акселерации?

Еще в связи с зыбкой фактурой мыльных шаров я вспомнил сон, который приснился мне под утро и который, если подыскивать эквиваленты, точнее всего назвать «искушением святого Антония». Не итальянским сюрреалистическим «Искушением» начала шестнадцатого века и даже не босховским «Искушением», а «Искушением святого Антония» Калло с апокалипсическими фигурами чудищ и хулиганскими деталями, придающими всей этой мягко нарисованной вещи грустный оттенок. Мне снилось искушение в виде драконов, извергающих ад и пламя, гипертрофированных фигур босховских чудовищ, изображенных чуть ли не в четвертую часть листа, а за всем этим стоял маленький, почти незаметный на рисунке, побеждающий этих чудищ святой человек.

Потом мне приснилась большая клетка, в которой моя дочь играла в куклы. На клетке висела дощечка с надписью: «Отцовские посещения только по воскресеньям. Совместные прогулки по зоопарку». Сон был страшный, хотя никаких ужасов в нем не было. Я старался не вспоминать его и вообще пытался не думать о вещах, не относящихся к практическим действиям ближайших минут.

В ящике для инструментов я разыскал старую голубковскую бритву и пачку лезвий «Нева». Ума не приложу, как случилось, что они уцелели в нашем доме, подверженном генеральным маминым уборкам, во время которых выбрасывалось огромное количество лишних вещей. За исключением книг, это, должно быть, единственное, что сохранилось от Голубкова. В доме, где полновластно царствовали теперь три женщины, мужчины не оставили заметного следа, и даже посаженный отцом сад пришел в такое состояние, что совершенно потерял свое лицо. Но таким он мне больше нравился: запущенный, дикий, похожий на обветренного далекими ветрами и обросшего горожанина, вернувшегося из глухомани.

Колодезная вода обжигала щеки, отвыкшие от безопасной бритвы. Я понял, что мне не хватает маленького закутка умывальни, чтобы в полной мере насладиться лукинской водой, освященной памятью тех далеких жарких дней, когда мы с Сашей Мягковым устраивали всемирный потоп, разрушавший нами же построенные из песка крепости. Тело быстро высыхало, а потом кожа вновь становилась такой горячей, что больно было дотронуться.

Я ловил себя на мысли, что ни разу не вспомнил с любовью о тех, кто остался за пределами сегодняшней жизни, словно кусок протяженностью в восемь лет был вычеркнут незримым редактором в корректуре, и теперь оставалось только проверить ее, подписать и срочно вернуть в редакцию.

— Скорее одевайся и садись завтракать, а то опять все остынет.

Я подошел к столу, за которым осталась сидеть одна бабушка. Перед ней лежало несколько газет. Судя по неровно заглаженным перегибам, они были уже прочитаны. Я поцеловал мягкие волосы, напоминающие тонкий, прохладный пух, и уселся напротив.

— Пишут о большой химии и о химиках, — сказала бабушка, положив изуродованную подагрой руку поверх газеты.

Раньше, когда я приносил в дом утреннюю корреспонденцию из почтового ящика, прибитого к забору рядом с калиткой, бабушка с готовностью уступала мне первую очередь, и эта жертва, казалось, доставляла ей радость. Если я первым брался за чтение, она еще тише, чем обычно, ходила по дому, наблюдая со стороны, словно пытаясь правильно истолковать выражение моего лица.

«Это ужасно, когда человек замыкается в мире личных переживаний», — любила она повторять, обращаясь то ко мне, то к маме. Под «личными переживаниями» она имела также в виду мою постоянную занятость.

Сама же бабушка, думается, раз и навсегда, должно быть еще в начале века, научилась смотреть не только на свою судьбу, но и на войны, революции как на нечто цельное и взаимно связанное, социально обусловленное. Вернее, она всегда, когда требовалось, умела растворить свою судьбу в деле, которым занималась, — это было не жертвой, а потребностью для нее, и потому она как никто другой умела искать и находить в частном целое — почти так же профессионально, как умеет это делать мама, когда окидывает одним взглядом мелкую рябь красочных мазков, соединяя их в одно изображение.

Ей как-то всегда удавалось совмещать газетные сообщения, эти большие радости и трагедии, с нашей провинциальной жизнью в Лукине. Ведь мы хорошо знали: бабушка, читающая газеты, и бабушка, суетящаяся у стола, чтобы накормить каждого, кто переступит порог дома, — это все та же любимая наша бабушка Софья. Мамина печаль, Маринкины заботы, мой приезд — и это каким-то образом должно было вместиться в общую картину мира, возникающую перед ней с неизбежным постоянством в тот утренний час, когда, шурша газетными страницами, она склоняется все ниже, чтобы разглядеть мелкоту букв. И когда неловко перевернутая страница, соскользнув с колена, почти неслышно ложится на пол, она наклоняется, чтобы поднять ее. Если же кто-нибудь поспешит опередить бабушку, она неловко улыбнется, словно извиняясь, что причиняет нам неудобство.

Но, может, она нарочно роняет газету. Маленькая хитрость воспитателя в надежде, что кто-то обратит внимание на упавший лист. «Вы читали?» — спросит тогда она как бы невзначай, поскольку первое и самое главное, чего ждет бабушка от каждого утра, — это газеты. Мне всегда казалось удивительным: утренняя передача по радио последних известий, тихий звон наушников под подушкой, чтобы не разбудить Марину, досрочно приносят ей то, что часом позже принесет почтальон. Тем не менее она еще до завтрака погружается в мир едва шелестящих от дрожания руки газетных страниц с жадностью путника, утоляющего жажду, черпая в них подкрепление своим угасающим день ото дня силам.

— У тебя, как видно, самая нужная теперь профессия, — говорит бабушка. — Только и пишут о химии. Ты чем сейчас занимаешься?

— Тем же, чем раньше.

— Чем именно?

— Это слишком специально, ты не поймешь.

— Пойму, — обещает бабушка. — Ты ведь связан с практикой, с заводами?

— Да, с фармацевтическим.

— Хороший завод?

Она спрашивает о заводе таким тоном, и выражение лица у нее при этом такое, словно она — официальное лицо, проверяющее состояние дел и научно-технический уровень моей работы. Своим ответом я словно должен заполнить пробелы между черными типографскими значками с тем, чтобы конкретными и яркими жизненными примерами подтвердить правильность получаемой ею из газет информации.

— Главное, что ты связан с людьми. Меня всегда окружали люди. Даже в самые тяжелые годы я не знала одиночества.

— Можно подумать, — заметил я, — что кто-нибудь из нас может жить вне людей.

— Когда человек замыкается в себе…

— Когда ему замыкаться? И как? Человек ежедневно ходит на работу, с утра и до вечера в лаборатории, на лекциях. Он загружен, загроможден делами, а домой приходит — снова дела. Ему не то что замкнуться, вздохнуть некогда.

— Да, — говорит бабушка, — это конечно.

Задумавшись, она намазывает хлеб маслом, и бутербродов на столе уже так много, что одному человеку, даже самому могучему, с ними не справиться, а бабушка продолжает резать хлеб.

— Вот именно, — говорю я, — связь с людьми. Без этого как жить? Но современный человек живет поспешно, не то что получает, а буквально проглатывает образование, торопится все успеть, а если вдруг остановится на минуту, то собьется с ритма, потеряет дыхание, и что-нибудь непременно случится с ним. В семнадцать лет мы уже знаем столько сложных вещей, о которых в ваше время понятия не имели, а вот самое, казалось бы, простое и очевидное, старое как мир едва постигаем к тридцати годам. Мы слишком хорошо знаем, что такое сверхсопряжение в молекулах, и слишком плохо, что на самом деле означают такие слова, как мама, папа, любовь, — слова, о которых нам попросту некогда думать.

— Куда же в таком случае вы спешите?

Бабушка спрашивает: куда? Я вспомнил: Первого мая сорок седьмого или сорок восьмого года, когда по радио передавали парад с Красной площади, когда рев танков, звуки труб и торжественный голос диктора наполняли весельем лукинский наш дом, бабушка сказала, что настанет время, когда изобретут радиоприемник, в котором будет вырезано маленькое окно, и там, на экране, можно будет увидеть все, о чем говорят. Я учился в школе, а бабушка тогда была еще совсем молодой и быстро ходила по дому — тем не менее она сказала, что до того времени доживу только я, а ей уж никак не дожить. Я обещал: и ты доживешь, бабушка. Непременно придумают такое лекарство, чтобы люди долго жили.

— Куда вы спешите? — спрашивает она.

Может быть, все эти годы я спешил поступить в университет, сдать экзамены, защитить диссертацию, спешил так, что в конце концов работа стала и отдыхом, и развлечением — чуть ли не единственной формой существования — может быть, я бессознательно спешил сдержать слово, изобрести лекарство для бабушки? Ну а другие, те, что меня окружают, мои друзья — куда спешат они, куда мы спешим все вместе?

Инга!

Я передумал. Мне не нравится роль обвиняемого. Хочу получить роль судьи и надеть мантию.

Пишу тебе из Лукина. Здесь вполне подходящее место для анализа мелочей, которые помогут решить исход дела в мою пользу. Лукино стоит на холмах, но такой горы, как во Львове, нет. Много хвойных и смешанных лесов, в которых легко заблудиться, потому что они тянутся на многие километры.

Местные жители говорят, что в этом году много грибов, как перед большими войнами. Ты, конечно, помнишь эти разрушительные войны. Ведь мы знакомы тысячу лет.

Тысячу лет жили первые люди сразу после сотворения мира. Потом бог решил, что люди слишком легкомысленны: не стоит так долго им жить. Теперь они живут гораздо меньше. Тысячу лет мы одинаково горячо любили этот мир, полный тайных созвучий, и чем сбивчивее и бестолковее были слова, тем яснее проступал смысл сказанного.

Мы поймали за хвост жар-птицу, которая, как ей и полагалось, улетела. Оставшиеся от нее перья сданы в костюмерную. Ими украсят шляпу актера, исполняющего роль графа Монте-Кристо.

Я собирался написать тебе веселое письмо о Лукине и вспомнил про тростинку, в которую выговаривался болтливый королевский парикмахер. «У короля растут рога», — сказал он, и ему стало легко на душе. Теперь я втайне надеюсь, что меня определят на место судьи для вынесения ему смертного приговора за разглашение государственной тайны.

В Лукине есть довольно большое озеро, по берегам поросшее камышами. В воде отражаются облака, и сквозь прозрачную воду на дне можно заметить контуры подводного города, а если приглядеться получше — ничего нет.

Зато есть лодочная пристань с синими лодками, покататься на которых стоит 30 копеек в час. Есть клуб, где по вечерам показывают кино, и два магазина.

Сейчас погода стоит прекрасная, а когда пойдет дождь — на душе станет совсем спокойно. Капли будут стекать по лицу и заползать за воротник.

Ты помнишь? Мы идем по львовскому ночному шоссе в ливень, укрыв головы пиджаком, и твои белые туфли на шпильках — вдрызг.

О Львове я упомянул к слову, по ассоциации с водой лукинского озера. Просто так я не вспоминаю теперь о нем, и это добрый признак. Значит, я почти здоров. Во всяком случае, я нейтрален, как универсальный индикатор, опущенный в дождевую воду.

Инга! В ремарках нашей пьесы сказано, что у судьи должно быть нейтральное лицо. Такое, как у меня сейчас. Еще раз: я  и м е ю  п р а в о  н а  э т у  р о л ь.

Ты должна подтвердить, что у меня было такое лицо, когда мы ночью ехали в дождь по Москве. Мы плыли сквозь мрак, и ничего, кроме мелькания стеклоочистителей, не было видно. Когда через сорок дней и сорок ночей дождь кончился и потоп схлынул, я остался один, и теперь мой ковчег — на Араратских горах. Должно быть, это все-таки не случайно, что Ной числится моим родственником по материнской линии. Но зачем-то вскоре после потопа был построен Содом и сожжен за грехи. Если верить мифу, то из всех жителей города спаслись только Лот и две его благочестивые дочери. Они долго жили на Горе, как мы с тобой во Львове. Но в конце концов из всего этого получилось вот что: девицы споили отца и спали с ним по очереди. Не могу понять, зачем понадобилось сначала строить, а потом сжигать Содом.

В Лукине цветут астры, гладиолусы и георгины — печальные цветы упадка летней империи. Писатели пишут книги, художники ходят на службу, а я среди них ни то ни се.

Но я не сказал главного. И сейчас меня манит к себе тот дом с надвинутой на глаза крышей, который глухо и одиноко стоит в карпатских лесах. Чтобы в городе, где нас никто не знает, накупить еды и вина, захватить на непредвиденный случай запасную канистру с бензином и уехать в ночь и приехать утром, в туман, а потом пойти навстречу постепенно проступающему изображению дома, открыть дверь, перенести из машины продукты и вещи и затопить печь.

И тогда война, которую я мысленно веду с тобой и которая является лишь отчаянным актом самозащиты, сменится долгожданным миром, имя которому… (дальше жирно зачеркнуто).

Мне кажется странным, что этот тихий мальчик Новосельцев непрошеным гостем вторгается в мой сегодняшний день. Два года назад вместе с другими ребятами он пришел в научно-студенческий кружок, которым я руководил по линии НСО.

Как часто наши симпатии отдаются тому, кто напоминает нам самих себя или близких друзей «тех далеких, невозвратимых лет»! Почти эфемерное (чем именно напоминает?) чувство родства с учеником посещает, наверно, каждого, кто ежегодно наблюдает сотни молодых лиц. Впрочем, призрак этот является к нам не слишком часто, будто опасаясь потерять таинственность и возможность вызвать любовь.

Новосельцев походил на школьника, то есть, как и я, выглядел значительно моложе, но только своих двадцати лет. Одно казалось необычным и странным в том портрете десятилетней давности: спокойные, как бы увядшие глаза. Такие глаза могли принадлежать много пожившему (во всяком случае, много пережившему) человеку или невинному младенцу, что казалось более верным, поскольку у мальчишек, которых я помнил, у мальчишек военной поры были другие глаза: озорные, лукавые, гневные. Я хорошо помнил совсем другие лица сверстников, а также тех, кто вернулся в Лукино с войны, и прежде всего ласковые глаза Голубкова. Лицо Новосельцева имело мягкое, расслабленное, какое-то неопределенное выражение.

Я спросил, чем бы он хотел заняться, хотя многие преподаватели против того, чтобы с начинающими говорить на равных. Некоторых новичков отпугивает возможность сделать свой первый выбор в науке. Иные, загоревшись, быстро гаснут, и их не видят на кафедре вплоть до начала лабораторных работ, предусмотренных учебным планом. Остаются единицы, и это естественно. Те же, кто изъявляет готовность исполнять приказы и замыслы других и чувствует себя неуверенно, когда таковых не поступает, составляют впоследствии большую армию тружеников качественно иного рода.

— Пожалуй, я занялся бы синтезом, — отвечал Новосельцев на мой вопрос.

Я предложил провести пробный опыт по прописи, и он быстро, хорошо с ним справился. Пока другие с трудом преодолевали первые учебные рубежи, пока пропускали занятия из-за нехватки времени, а то и вовсе исчезали; пока от начала к концу года число кружковцев стремительно убывало, чтобы вновь подкатить могучим валом следующей осенью; пока происходил естественный отсев, отбор, обогащение породы, Новосельцев делал поразительные успехи. Я знаю цену этим словам применительно к студенту, ибо и мы в свое время, дрожа от нетерпения, вскакивали на коней, неслись во весь опор. За год Новосельцев синтезировал несколько новых веществ, провел одну не описанную в литературе реакцию. Мы предложили с ним новый способ получения труднодоступного вещества, послуживший предметом авторской заявки.

Что ждал я от новоявленного гения: благодарности, верности? Ожидал найти в нем воплощение, некий итог моих трудов, усилий, надежд? Хотел обрести как бы более удачливого, чем я сам, сына, чтобы втайне гордиться его будущей славой? В его годы мне даже не снились такие успехи, и я хотел лишь видеть, как загорятся его глаза, как мы вместе поскачем вперед.

Но он по-прежнему был спокоен, выдержан, тих. Будто предшествующие поколения людей растратили весь свой пыл в боях, трудах, безумствах, ничего ему не оставив. Я так мало узнал о нем за два года совместной работы. У него были молодые сорокалетние родители, и я решил спросить о них, рассчитывая, что, может быть, эта тема способна высечь искру огня. Он не был скрытен. Казалось, ему нечего скрывать, но и рассказывать о себе нечего. Пожалуй, родители не слишком интересовали его: это было видно по лицу, безлично-равнодушному разговору. Словно он и не родился вовсе, не произошел, но как отмершая чешуйка коры отслоился от них.

Мне казалось: бледная звезда прилетела к нам из иной галактики, где иначе мыслят, иначе живут и чувствуют. Попроси любого из нашего поколения вспомнить детство с его печным отоплением, игрой в казаки-разбойники, гибелью отцов на войне и приходом с войны веселого человека в кожаной куртке с орденом Красной Звезды на груди. Чего не вспомним, не наплетем!

В последние годы я все чаще встречал студентов с такими же спокойными, чуть флегматичными лицами, будто отрезанными от наших напряженных, озабоченных лиц хлеборезкой — основным орудием булочных времен карточной системы.

Может, война сделала нас такими? Война и то, что было после нее? Может, наше нервное, рвущееся, словно убегающее от последних пуль поколение просто ошалело от горя и радости, от того, что осталось жить? Может, именно заложенная в нас защитительная пружина избыточного действия, порожденный опасностью инстинкт самосохранения заставляли, да и теперь заставляют, жать на всю железку?

— Хочу ходатайствовать перед кафедрой, — сказал я как-то Новосельцеву, — чтобы вас оставили в аспирантуре.

Долго я берег для него этот подарок, хорошо помня тот весенний день 1959 года, когда примерно теми же словами мне объявили о том же. Что-то бешеное, радостное, сумасшедшее вырывалось тогда из груди, подкатывало к горлу.

Ничто не переменилось в лице Новосельцева. Он даже не отнял рук от штатива, на котором укреплял прибор.

— Спасибо, я подумаю.

И уже по инерции, почти не слыша последней фразы, как человек, у которого взрывом оторвало ногу, но который не осознал еще, что произошло, я продолжил:

— Завершите начатое.

Словно униженно просил об одолжении, а он, все такой же спокойный, невозмутимый, маленький старичок, вежливо отказывал мне.

— Нужно подумать. Я не уверен, что в учебном институте достаточно современный уровень…

Я едва удержался, чтобы не назвать его сопляком.

— Смотри́те, — сказал я ему, — не пожалейте.

Видимо, я сказал это зло, потому что Новосельцев недоумевающе смотрел на меня, точно не понимая причины раздражения.

Так ведь и должно быть. Это правильно, убеждал я себя. Они люди другого времени, иной судьбы. Прекрасно, что имеют смелость, возможность, самонадеянность для того, чтобы выбирать, привередничать, искать лучшее, чем позволяли себе искать мы.

Никогда раньше я не чувствовал, а теперь ощутил ущербность, что ли, свою. Я был как бы мелким служащим, которого обидел богатый мальчик, — и не знал даже способа отомстить ему. Мне продемонстрировали пример того, как спокойно и величественно, без суеты, с истинным аристократизмом, можно продумывать стратегию собственной жизни.

Ведь и мысли такой не возникало, чтобы отказаться. Что, кроме полной, всепоглощающей благодарности учителям, пригласившим меня во взрослую, достойную жизнь, мог я испытать? Да и совести не хватило бы отказаться.

«Нет, — говорил я себе, — это никак не связано с тем, что мальчик Новосельцев владел педальной автомашиной, о которой мы когда-то не смели даже мечтать».

Может, я злился даже не на студента Новосельцева, а на себя самого. На то, что не могу, не умею быть другим — спокойным, выдержанным, расчетливым. Потому что с Новосельцевым никогда не случится того, что случилось со мной. И это хорошо. На что рассчитывать, как не на будущее, избавленное от наших заблуждений.

Но кто знает, не более ли страшные ошибки подстерегают его?

Я все-таки ждал, что Новосельцев вернется. В этом году он окончил институт и ушел, даже не попрощавшись.

На траве было холодно сидеть, сумерки перешли в ночь. В мерцающем горячем свете вспыхивало в темноте карпатских предгорий ее лицо. Два вздрагивающих пальца держали сигарету. Когда огонек погас, мы провалились в темноту.

— Ну, пожалуйста, — говорила Инга, — расскажи, как ты меня любишь. Так хорошо. Я могу без конца слушать. Поверь, я так устала. Какой тяжелый был этот год. Мы с ним все выясняли, выяснили что-то. Несколько раз он уходил от меня, потом возвращался. Не хватало характера. Он умница, хороший человек, но я его не люблю, Андрей. Все так сложно. У нас сын. Он любит отца, отец его любит, а я им жизнь порчу. Но и без меня мальчик не может. А я разве смогу? Он ведь еще совсем маленький… Всему виной, наверно, боязнь привычки. Боюсь привычки жить. Вот и к тебе уже привыкаю, и боюсь этого. Привычка — это страшно, Андрей. Уже не жизнь, а существование. Всегда что-то должно оставаться непредвиденное, случайное. Я часто думаю об этом. Я, знаешь, боюсь того, что стала взрослой. Эта боязнь сродни болезни. Боюсь, что вещи, каждая из которых — чудо, начнут исчезать, нити, их связывающие, — рваться. Боюсь ослепнуть и оглохнуть. Ведь так страшно, когда жизнь (я не имею в виду дело, работу, скорее все остальное), когда вся остальная жизнь превращается в осмотр достопримечательностей на платной экскурсии…

Как все это, однако, было похоже на девчоночью игру во взрослую женщину!

Березкин припоминал, что сам думал о чем-то подобном, что многое из того, о чем путано говорила Инга Гончарова, так и не было додумано им. Что это было и когда? Не фрагменты ли диалога десятилетней давности с воображаемым собеседником слушал он в тот вечер?

Теперь он, наверно, писал бы иначе. Точные знания и опыт помогли бы в попытке осмыслить жизнь в целом, ибо ее частные закономерности он изо дня в день постигал в лаборатории.

Березкин думал: что определяет людское родство в первую очередь — биологическое или духовное начало? Ведь должности наших друзей, любимых, наставников — это конкурсные должности, которые не передаются по наследству, а определяются сродством душ и общностью устремлений.

Но если так, возникал второй вопрос: что в тебе от них, от далеких и близких предков? Откуда все эти любви и привязанности — не предопределены ли они в некотором роде? Не по древней ли картотеке заполняешь ты штаты друзей? Но свобода, конечно, дороже всего. Свобода выбора — сколько соблазна!

Подоплека подобных рассуждений крылась в растерянном состоянии Березкина. Порой он чувствовал себя деревом, у которого подрублены корни. Из родственников по турсуняновской линии он ни с кем, кроме обитателей лукинского дома, не поддерживал отношений, и ни с кем, кроме отца, по березкинской. Он был абсолютно свободен от родственников, от обязательств перед ними, от их обязательств перед ним, от чувства родства. Ведь его отец и отчим смогли освободить себя от ответственности перед своими детьми — почему бы и ему не чувствовать себя свободным?

Современное космическое чудо: парить в воздухе и быть невесомым. Но потребность в родной душе, в своих корнях, в своей земле, в весомости земного вашего существования приходит как напоминание о долге и бывает столь велика и насущна, что вы бросаете все, срываетесь с насиженных мест и, подобно блуждающим огням, оказываетесь то там, то здесь в поисках надежного пристанища.

В оставленном на заднем сиденье автомобиля портфеле я обнаружил черновики двух статей для «Журнала органической химии», которые собирался посмотреть по возвращении в Москву. Перелистывая страницы, я начал читать с ручкой в руках и не отложил, пока не кончил чтение. Исправляя ошибки и неточности, я подумал, что моим сотрудникам (соавторам фармакологических побед 1982 года) — умникам, талантам, эрудитам — трудно порой грамотно составить простую фразу на родном языке. В сущности, в чем-то, наверно, все мы очень темные, слабые, беспомощные люди (в том смысле, в каком мама говорит: «Я у тебя такая темная»), а вовсе не всесильные, неуязвимые технократы, какими нас пытаются иногда представить. Что-то мы умеем делать хорошо, и другим это кажется чудом, а нечто гораздо более простое совсем не умеем и тогда чувствуем себя беспомощными юнцами.

Странный был день. Теплое, неспокойное утро, в сердцевине которого спрятаны холодные тени осени. Нет привычного и непринужденного ощущения дома. Постоянная тревога, словно забыто и не сделано что-то важное, и поздно что-либо исправить. Точно допустил ошибку во второй корректуре, и большее, что могут для тебя сделать теперь в редакции, это дать исправление опечатки в следующем номере.

Так бывает каждый раз, когда начинаешь работу, не уверенный в том, что сможешь довести ее до конца.

Я начал с легкого карандашного наброска единственной в саду плодоносящей яблони, потом наметил заросшую травой клумбу с флоксами, угол нашего дома с водонапорным баком, ту его сторону, из окон которой видна живая изгородь границы с мягковским участком, и несколько сосен, снизу бурых, а сверху светлых и гладких, точно зашкуренных.

Сто лет не брал я карандаш в руки. Несколько раз начинал рисовать заново поверх старых зарисовок до тех пор, пока окончательно не запутался в беспорядке скрещенных линий и сдвинутых в пространстве форм.

Мне не удалось вступить в дружеское общение с садом, несмотря на то, что я искренне хотел этого, прилагал к тому все силы. Всегда покровительствующий мужчинам нашего дома, он стоял теперь равнодушный, отчужденный и не принимал меня. Может быть, следовало прийти к нему на свидание не с карандашом, а с лопатой, как это делал в свое время мой отец? Ведь это он посадил и вырастил сад. Но пришла беда. У выбранного участка оказались два застройщика, две творческие индивидуальности, и каждый явился со своим проектом. Вот тогда-то и наступила полная неразбериха, как на фотографии с наложенными негативами, на одном из которых — сад, а на другом — мастерская художницы. Единство замысла было нарушено, и некогда цветущий сад пришел в запустение.

Конечно, и сад и мастерская могли быть возможной, хотя и не единственной, причиной развода.

(В связи с этим, вероятно некстати, я припомнил маленький эпизод: осенним вечером мама надевает пальто и шляпку с вуалью — и контрастирующий с ее мягкими движениями, порывистый, почти мальчишеский жест отца. Мама, видимо, уходит на свидание с Голубковым. Отец просит ее остаться, обещает почти невозможное для него: поездку в Москву, театр, ресторан, консерваторию. Я вспомнил также, как плакал отец, и при мысли об этом, как и тогда, такое ощущение, будто на твоих глазах потрошат человека.)

…Да, и сад, и мастерская, конечно, но истина все-таки была спрятана не здесь, а в пограничных районах таких понятий, как нетерпимость, измена, мужская гордость, слезы, которых не прощают, любовь.

Там же следовало искать и причину холодных отношений с отцом, вернее, отношения отца к сыну как к живому и постоянному напоминанию позора и горя, которое принесло явление человека в кожаной куртке с орденом Красной Звезды на груди. Березкин-старший после этого не то чтобы не хотел видеть сына, скорее желал не видеть его, так будет точнее. А все остальное можно было отсечь одним ударом ножа: э т о  р е ш е н о  о к о н ч а т е л ь н о  и  б е с п о в о р о т н о. Что же касается Андрея Березкина, то его отношение к отцу формировалось под девизом «папа нас бросил» и под мелодичный звон голубой чашки. Какая уж тут любовь! Руководствуясь подобными рассуждениями, начинающий судья склонен был оправдать отца и осудить мать, но когда одна чаша весов перевешивала, он испуганно принимался бросать гирьки на другую.

Так, безуспешно пытаясь понять истину, он вел себя беспринципно уже в силу того, что в равной мере был сыном обоих родителей. Аналитический ум Березкина и артистическая натура Турсунян дали в сочетании воистину странный гибрид.

Запутавшись в многочисленных причинах, он отбросил их и рассмотрел следствия. Следствиями являлись одиночество матери и процветающий сад отца в районе Нового Иерусалима. Получалось, что в выигрыше оставался отец, если допустить, что слово «сад» может служить эквивалентом слову «счастье».

В маминых словах «поэтому я ушла от него», сказанных ею сгоряча вчера вечером, было больше истины, чем показалось сначала. Ведь уходит тот, кто делает первый шаг по направлению к человеку в кожаной куртке или к девушке по имени Инга, а побеждает тот, кто делает второй шаг. Второй шаг принадлежал отцу — и он победил. Голубков сделал оба шага, и тоже победил. При таком освещении дела Андрей Березкин безоговорочно переходил на сторону побежденного, которому могло бы понадобиться, по крайней мере, его участие, а победителям ничего не нужно — с них достаточно и победы.

Да, этот сад любил мужчин. Даже Голубкову, не ударившему для него палец о палец, сад подарил несколько страниц действительно прекрасных — лучшее из того, что он написал.

Так мы сидели в саду, рисовали и размышляли — я и моя сестра.

— Зачем ты делаешь каля-маля?

— Мариночка, — говорю, — мы же договорились: сначала нарисуем, потом будем смотреть, у кого что получилось.

— Ладно.

Потом она сказала:

— Эту яблоню посадил твой папа?

— Да, — сказал я и поймал ее искоса брошенный взгляд.

— А зачем?..

Сестра спохватилась, поняв, что сказала глупость, проглотила конец фразы и заметила между прочим, чтобы сгладить неприятное впечатление от бестолкового вопроса:

— У меня тоже есть папа.

— Конечно, — сказал я. — Ты не нажимай так сильно, а то все карандаши поломаешь. Второй раз я не стану чинить.

— Ладно, — сказала Марина. — Он в Африке.

— Кто в Африке?

— Мой папа живет в Африке.

Нижняя губа ее чуть наползла на верхнюю, как у бабушки, когда та стесняется или чувствует себя неловко (такой она получается на фотографиях), лоб — точная копия голубковского — наморщился: она ждет от меня каких-то слов, дополнительной информации, которую я не могу ей дать.

(Позже я спросил у мамы, какими судьбами занесло Голубкова в Африку.

— Так уж получилось, сынок. Мы смотрели по телевизору какую-то передачу. Слонов показывали, обезьян, и вдруг она начала задавать эти свои детские вопросы. Нужно было что-то ответить.)

— Он, наверное, стал совсем черным, — сказала Марина.

— Не думаю.

— В Африке все черные.

— Ты слишком много разговариваешь, — сказал я, — сейчас опять карандаш сломаешь.

На очереди был вертикальный столитровый водонапорный бак на треноге. Бак рыже-красного цвета, каким красят обычно крыши. Малоприятный цвет, который почти не замечаешь по причине широкой распространенности. Передать акварелью его почти невозможно, гуашью или темперой, должно быть, проще. Но я не мог обойтись без этого бака, лет двадцать пять назад поставленного отцом на прочные железные ноги и время от времени подкрашиваемого Захаром Степановичем Двориным.

Без этого бака не существовало бы, наверно, лукинского дома с торчащей из стены трубой и мелодичными ударами капель по кирпичу. Или же в том, что я не мог обойтись без него, сказалась папина черта характера — пристрастие к инженерии, к точному воспроизведению деталей, наследственная уверенность в том, что лишенная практической основы фантазия означает отход от правды? В данном случае было, пожалуй, именно так, ибо игнорирование такой существенной детали, как водонапорный бак, только из-за того, что мне неприятен его цвет, означало бы выбор легкого пути.

Наконец я подобрал наиболее подходящий цвет. Рядом ложился размытый серый с зелеными наплывами.

Я подумал: как отнесется к этому мама?

Марина совершенно легла лицом на альбом и с одной стороны стерла карандаш до самой деревяшки, так что больно было смотреть и невыносимо слышать, как терзал он бумагу.

— Мариночка, — сказал я, — ты себе глаза испортишь.

— Так интересней, — сказала Марина точь-в-точь как моя Леля, но послушалась, села прямо и взяла другой карандаш. До чего же они похожи — тетя и племянница! Я находил общее в нетерпеливом движении их лиц, в рассеянной манере слушать — черты, которые меня раздражали в маме, трогали в бабушке и которые я с удивлением замечал в себе самом.

Как все-таки отнесется к этому мама?

— Вылитый папаша, — скажет она после того, как ошеломляющее известие — мое решение — станет известно ей, и, справившись с ним, добавит: — Жениться в двадцать лет, родить ребенка, потом расходиться — вылитый папаша!

В глазах ее застынет брезгливое выражение судьи эпохи матриархата.

— Вылитый папаша, — скажет мама, точно давно уже предвидела эту запись в моем генетическом коде, наследственное проклятье.

Она, конечно, скажет так, вне зависимости от своего отношения к Кате, откажется от победы в силу неизбывной женской черты — солидарности с побежденными.

— Мои дети рисуют, — произнесла мама, заходя со спины, и я почувствовал неприятный холодок между лопатками, словно она читала мои мысли, рассматривая этюд.

Я вздрогнул и обернулся.

На какой-то миг время остановилось, как в тот раз на шоссе, когда я почувствовал легкий толчок в спину, словно кто-то сидящий сзади тронул меня за плечо. Я обернулся и увидел автобус, повисший в воздухе, в сиянии ореола сверкающих на солнце осколков стекла. Мгновение длилось, стекла не оседали, автобус висел в воздухе, чуть завалившись на бок, как большой неуклюжий зверь в прыжке, потом вдруг все встало на свои места, чтобы не двигаться до приезда инспектора, а я вышел из помятой машины и некоторое время почти не мог дышать, думал, что отбиты легкие.

И теперь, как моментальный снимок (только снимок не дает ощущения, будто отбиты легкие), мамино лицо — красивое, с безумным взглядом больных одиночеством глаз, снимок, который в тот самый миг, когда оживет, перестанет быть отражением катастрофы, поскольку, что бы там ни было, все позади, и худшего не случится.

— Мама, как ты считаешь, по-моему, у Марины лучше, — неуверенно сказал я, но сестренка не могла оценить моего благородства и принять добровольную капитуляцию, поскольку ее уже не было рядом.

— Дай-ка кисточку, — попросила мама.

Она ополоснула кисть и, не выдавив из нее лишнюю воду, решительно стала смывать краску с листа: хотела свести на нет мою работу в отместку за принадлежность к роду мужчин или не знаю уж там за что. Мне было все равно. Этюд не удался — отдельные куски, не собранные воедино. Особенно вываливалось из плоскости листа ржавое пятно водонапорного бака.

В этом мамином стремлении уничтожить сделанное я усматривал следствие ее нервозности и наблюдал за происходящим как бы со стороны, точно инспектор уже приехал и подтвердил, что авария произошла не по моей вине, все формальности позади, и мысль о том, что нужно теперь выправлять крыло или кузов, еще не стала главной. Важно, что никто не погиб и машина на ходу.

Мама последовательно, мазок за мазком по диагонали смывала краску, словно мыла окно, и за ним проступал умытый дождем мир, в котором все еще господствовал летний зеленый цвет, но уже проступал и желтый, главным образом, на земле. Когда все было кончено и мой набросок обрел новую жизнь, мама сказала:

— Вот видишь, совсем другое дело. Нужно мягче брать. Это же акварель.

— Мама, я хочу тебе что-то сказать.

Неторопливой походкой к нам приближался Николай Семенович Гривнин.

— Как хорошо, что вы пришли, — сказала мама, искренне обрадовавшись его приходу.

— Все цветете, Машенька.

— Не издевайтесь.

— Немного похудели, вам идет.

— Кого это может интересовать теперь? — говорит мама, передавая мне кисть. — Как скучно я живу, как неинтересно. Даже вы забыли меня.

— Скучно? Но ведь вы художница, дорогая. Если вам неинтересно жить здесь, придумайте себе что-нибудь еще. Придумайте мир, в котором бы вы хотели жить, и живите себе на здоровье. — Искушающая улыбка, пестрый пиджак букле, ворсистая шляпа с небольшими полями.

Он исподлобья взглянул на этюд.

— Вы предатель, Андрей. Вместо того чтобы сесть за роман, беретесь за краски и карандаши.

— С этим покончено, — сказал я так же твердо, как когда-то говорил мой отец. — Окончательно и бесповоротно.

— Отреклись от меня прежде, чем пропел петух. Но мы еще с вами сочтемся. А пока…

Он извлек из-за спины бутылку вина.

— Поставьте ее в ледник. Будем отмечать день вашего рождения. Как видите, я помню. И еще это, — сказал он, передавая мне второй подарок. — То, что обещал вам вчера. Прочтите-ка вслух дарственную надпись.

На четвертый день после начала львовской конференции мы отправились на экскурсию в Карпаты и через несколько часов по плану должны были одолеть перевал. Я трясся на заднем сиденье старого драндулета, одной из тех машин, которые часто используют в качестве похоронного транспорта. После того как переехали по деревянному мосту мутный и быстрый Стрый, пошел мелкий дождь, а за окнами поплыли сырые низины, заросшие мелкими ирисами.

Вот тогда-то меня и стукнуло. Автобус, который нас обгонял, с глухим ударом рухнул в кювет, туда же свалился прицеп грузовика, шедшего навстречу. Чугунное кольцо, которым крепился прицеп, раскололось. Мне было нечем дышать. Ни вздохнуть, ни выдохнуть — будто что-то заклинило, но голова была ясная, и я мог еще двигаться на том запасе воздуха, который оставался в легких. Я выбрался на волю. Наш автобус почти не пострадал, только в задней части, как раз в том месте, где я сидел, была глубокая вмятина, обшивку покоробило, и из-под нее сыпались древесные опилки и труха.

Меня обступили.

— Сильно ударило?

— Считайте, что повезло.

Несколько человек занялись шофером автобуса. К счастью, машина оказалась без пассажиров. Лицо шофера было в крови, он потерял сознание. С первой попуткой его отправили в больницу. Потом довольно долго ждали милицию и не расходились: думали, вот-вот поедем.

— Как это случилось?

— Должно быть, тот, кто обгонял нас, не увидел грузовика.

— Здесь плохая видимость. К тому же скользкое шоссе. Дождь.

— Ему бы лучше полежать или хотя бы посидеть где-нибудь, — кивнув в мою сторону, сказала девушка, имя которой я забыл. Помнится, у нее было странное имя, похожее на «грех» и на «Гретхен» одновременно. Но и что-то от слова «иволга» было еще в этом имени.

Да и сама она напоминала птичку. Маленький рот, мелкие черты лица, столь поразительная в птицах легкость тела, контраст между неподвижностью комочка, прилепившегося к электрическому проводу, и мельканием рассекающих воздух крыльев. И еще в день дорожной катастрофы мне показалась примечательной ее улыбка.

Я готов был поклясться, что когда-то однажды уже видел ее. Но когда, где? Что-то давно знакомое было в этой улыбке: трогательно-детское и будто испуганное — словно я держал в руке трепещущего, случайно залетевшего в окно воробья.

Я попытался поймать ускользающую ниточку памяти, но то, что вспоминал, совсем не относилось к девушке со странным именем Инга. Это были дом, поселок, писательский парк, две нахохлившиеся, как курицы, туи — фрагменты видов Лукина моего детства. Я вспомнил игру в казаков-разбойников, переговоры через забор между нашим и мягковским участками. Ну конечно — ее улыбка. Это была улыбка Саши Мягкова!

Мы добрались до перевала, и в томительном ожидании обеда жевали хлеб, принесенный официанткой.

Дождь перестал, и окна в ресторане запотели.

Так проходило наше первое путешествие в Карпаты. Второе состоялось через несколько дней. Тогда невероятной казалась даже мысль, что у нас с этой двадцатилетней на вид девочкой может быть что-то еще, кроме веселой и беспечной болтовни двух случайно встретившихся в дороге людей. С ней не нужно было вымучивать фразы ради поддержания пустого разговора, как это часто бывает с незнакомыми людьми, когда не о чем говорить. С ней в любую минуту можно замолчать или запросто встать и уйти. И поэтому было хорошо сидеть в распаренном ресторане с запотевшими стеклами.

Чем-то она неуловимо напоминала мою маму. Может, своей непосредственностью? Или отрешенным лицом и выражением глаз, как бы начисто отрицающим всякую значимость материально-житейской стороны жизни?

Такой я вижу ее и сейчас, склонившей голову набок и улыбающейся исподлобья, победоносно и застенчиво. Ее полуоткрытый рот, потемневшие от курения зубы, сосредоточенную складку у переносицы (хочет что-то спросить или понять, или надеется услышать неслышимое?). Ее лицо в ореоле запотевших стекол аквариума, за которым зелеными водорослями прорастают отроги Карпат. Жаркий дух помещения и оглушительная тишина, как будто действие продолжается, а звук выключен, будто время остановилось. Ее голос, звучащий в полной тишине с легким придыханием, как если бы она говорила в микрофон.

Инга Гончарова рассказывала свою родословную Андрею Березкину. Он узнал, например, что ее отец — выпускник ИФЛИ — поэт, погибший в войну, имя и стихи которого были хорошо знакомы Березкину. Что в жилах более далеких ее предков текли те же взбалмошные крови писателей, художников, поэтов, дерзавших объять необъятное, назвать вещи своими именами, — тех, чья непомерная гордыня бросала вызов церкви, конкурируя с ней за право посредничества между людьми и вселенной.

Березкин слушал рассказ Инги с удивлением. Ее манера говорить сбивчиво и разрозненно в искренней попытке наиболее точно выразить трудную мысль каким-то образом была связана с далеким, призрачным, чуть ли не фантастическим миром, в котором будущий доцент кафедры органической химии дискутировал с воображаемым собеседником и старательно усваивал уроки лукинского писателя. Несмотря на отсутствие четких формулировок, Березкин каждый раз вполне верно понимал, что именно имела она в виду, а порой сам заражался этой свободой, впадая в благостное косноязычие. Точно ему представился случай с удивлением и с невольным удовольствием отметить, что даже после десятилетнего перерыва он не разучился гонять по шоссе на велосипеде.

Они говорили легко и просто, не боялись слов, не хотели казаться друг другу сложнее или проще, глупее или умнее того, чем были на самом деле. Им не нужно было притворяться.

До сих пор Березкину казалось, что от решения некоторых проблем и вопросов он уже несколько лет как избавлен, освобожден, так сказать, по возрасту. Но его собеседница начисто отвергла это предположение, и, чтобы не ударить в грязь лицом, он отчаянно бросался в атаку на стареньком своем Росинанте.

Стекла в ресторане начали отпотевать и потекли. Впрочем, довольно скоро мы ушли оттуда, и теперь я уже не помню, где именно происходил наш разговор с Ингой — в ресторане или на улице. Мы и впрямь должны были стать хорошими друзьями, чтобы по субботам собираться где-нибудь вчетвером — две супружеские пары, которым есть о чем поболтать. Но дьявол был начеку, змей успел обвить ствол яблони задолго до того, как мы открыли рты, чтобы сказать первые слова, а съеденное вдвоем яблоко было отравлено и того раньше.

Мы вышли из ресторана и теперь шли по сырому шоссе. Низины и склоны Карпат были густо утыканы крошечными мохнатыми деревцами, и справа, в котловине, лежала маленькая деревушка — наше будущее пристанище — как случайный мазок по загрунтованному холсту.

Инга ликовала:

— До чего славно здесь, до чего хорошо! Я так люблю дождь.

Ни одного однообразного участка местности не виднелось вокруг. Я подумал, что где-то в этих краях должно было сложиться представление европейцев о рае, и понял: счастье может носить имя местности. Воздух напитан дурманом, загадкой; насыщенность юга сочетается со среднерусским спокойствием лугов и перелесков. Временами такое чувство, что ты в Подмосковье, но где-то змеей прошуршит по камням горный ручей, соскользнет под ногами земля на склоне. И особенно деревья. Их гигантские размеры постоянно напоминают, что ты не дома.

Когда Инга Гончарова и Андрей Березкин возвращались к месту стоянки автобуса, она опустила лицо, и на ее тонкую шею упало несколько капель с дерева.

— Конечно, ты не ожидал, что мне двадцать восемь лет, что у меня муж и большой сын.

Потом она взяла его за руку, откинула волосы со лба и весело сказала:

— Вот и хорошо. По крайней мере, теперь мы знаем почти все друг о друге.

— Побежали, — сказал он. — Это гудят нам.

— Прочтите-ка вслух, Андрей, — сказал Николай Семенович.

Я прочитал: «Диалог с мадонной» и то, что было написано чернилами на титульном листе поверх названия книги:

— Не будем размениваться на годы, — сказал Николай Семенович. — В текущем тысячелетии я жду от вас повесть или роман.

— А что, если долг останется неоплаченным?

Ни искушающая улыбка Николая Семеновича, ни его манера говорить не действовали более на меня, как яд, к которому успел привыкнуть со временем.

— Я думаю, Андрей, — сказал Николай Семенович, не обращая внимания на мой тон, — думаю, что на этот раз вы напишете вещь на мотив приезда в Лукино. О вашем саде, об отце, о райских кущах, о возвращении в страну детства.

— Хватит вам мучить моего мальчика, — сказала мама. — Пошли в дом.

Из комнаты на веранду вышла бабушка, смущенная и немного искусственная, как всегда, когда приходят гости, поскольку ей уже трудновато сразу, в одно мгновение, забыть ноющую боль в ноге, только что случившееся головокружение, тяжесть всех своих восьмидесяти пяти лет, быть легкой и приветливой, как пятьдесят пять лет назад в Баку, когда этот молодой человек в шляпе, корреспондент местной газеты, потом режиссер и драматург Рабочего театра приходил к ней в гости. Но и до сих пор по праву старшинства она, протягивая при встрече руку, чуть покровительственным тоном говорит ему:

— Здравствуй, Николай.

«Молодой человек» снимает шляпу, склоняется к ее руке, целует, и что-то робкое и покорное появляется в его лице.

— Как поживаешь, Сонюшка?

— Хорошо, Николай. Я всегда хорошо.

— Что-нибудь пишешь?

— Воспоминания для Политиздата. — Мягкое выражение лица, несмотря на жесткий характер профессии и всей кочевой, неустроенной жизни, редкое выражение в таком возрасте, присущее только самым сильным, добрым, жизнелюбивым, и так трудно определить его словами, подыскать точный эквивалент.

Если же писать о детстве, как говорит Николай Семенович, то бабушкин портрет должен быть еще более мягким, как, скажем, пишет свои натюрморты Моранди. Вся сложность и своеобразие в том, конечно, что и мамино искусство, и лукинский писатель Н. С. Гривнин, и пишущий эти строки — весь мир, окружающий нас, как в фокусе, сходится в бабушке. Это отзвук ее талантов, страстей, привязанностей, противостояний, генетический кроссворд, который не так-то просто разгадать. Попросту говоря, я еще не готов, не знаю, как за это следовало бы взяться. Что-то еще должно прийти ко мне, помочь найти нужные слова. Потребует ли это отречения от родственных чувств, которые сейчас заставляют меня смотреть на нее под определенным углом и видеть в постоянном ракурсе любви и привязанности? Тогда, может быть, я в самом деле нырну в эту тему, а пока думаю о подступах к ней и о частых наших спорах.

Мой натиск она выдерживает обычно с достоинством мушкетера, а потом, взволнованная, не спит всю ночь. Я раскаиваюсь жестоко, ощущаю себя почти убийцей, и все-таки мы вновь возвращаемся на прежние орбиты, должно быть, оттого, что если свойственно людям любить друг друга, то они непременно доводят свое чувство до исступления, безжалостно бередя раны свои и тех, кого любят. Они вкладывают в свое чувство всю горечь проблем и сомнений, которые составляют основной предмет их духовной жизни.

Наши споры убеждают меня в ее совершеннейших человеческих качествах: верности, постоянстве и цельности внутреннего мира, который загадочен для меня, далек от моего собственного, но который я не могу не уважать в ней.

Створки раскрытых окон веранды поскрипывали на ветру, дом временами наполняли влажные садовые запахи, и на какое-то мгновение казалось, что вернулся май, жаркие шары одуванчиков заполонили землю, и скоро придет настоящее лето с ярко-зелеными жирными папоротниками, паутиной и вечерними запахами июньских трав.

— Слышал, какие успехи у нашего Андрея? — спросила бабушка.

— Он у нас гений, — сказала мама, потрепав меня по щеке.

Жест получился искусственным, не то чтобы фальшивым, но совсем неуместным.

Я вышел в сад. Деревья нежились в лучах уже неяркого солнца, боясь шелохнуться. Сад замер. Только над дорожкой, ведущей от калитки к дому, мелькнула черная кепка и послышалось монотонное шарканье ног по земле. Я почти догадался, кто это мог быть, когда силуэт кепки пересекал стволы сливовых деревьев, приближаясь к кустам жасмина.

«Ангел-хранитель, — подумал я. — Старый ангел, исполняющий роль мужчины в этом женском раю».

— Дядя Захар пришел, — шепнула Маринка и добавила по секрету: — Пьяный.

Я долго ждал, когда, наконец, появится кепка из-за кустов, а она все не выплывала, словно человек в кепке затаился и тоже ждал. Лишь однообразные звуки, чем-то напоминающие звуки пилы, перепиливающей бревно, свидетельствовали о движении.

Несмотря на однообразный ритм, движение было многолико и возникало в памяти, как рука с молотком, заколачивающая гвоздь, устало сложенные на коленях руки. И руки на веслах. Я вспомнил впервые увиденное с лодки озеро, белые лилии и кувшинки, прыжки рыб на засылающей глади, заходящее солнце, выглядывающее из-за ладони облака, как лампа из-под абажура, скрип днища о камыши и мошкару, точно клубок дыма после выстрела. И рядом дядя Захар на веслах. Все это было каким-то непонятным образом связано теперь со звуком распиливаемого дерева. Отец, как всегда, был занят в саду, и обещанное им путешествие по озеру так и не состоялось, если бы не случайный приход дяди Захара по поводу продажи досок, предложение сходить на озеро и неожиданное согласие мамы. И вот мы уже за пределами сада, провожаемые завистливым лаем Дика, которого впоследствии, уже при Голубкове, Захар сам и похоронил.

…Он появился из-за кустов неожиданно — сгорбленный старик с хитрым лицом Саваофа, как неожиданно кончается монотонный тоннель и машина вырывается вдруг из темноты на волю со скоростью света при скорости семьдесят километров в час. Я невольно вспомнил его портрет Наташиной работы. Никогда не глаженные штаны, стоптанные ботинки, потертый, лоснящийся пиджак с оттопыренными карманами, кепка, которую я помню столько, сколько помню себя, сгорбленная фигура и тяжелая, заикающаяся походка.

— Зачем убежала? — ворчливо сказал он, обращаясь к Марине, словно бранил дочку, а заодно и ко мне: — Здорово, Андрей, — точно последний раз мы виделись с ним вчера, и протянул свою грязную, тяжелую какую-то руку.

Он извлек из карманов маленькие яблочки, которые сорвал, должно быть, в писательском саду, и разложил на скамейке.

— Яблоки прямо с неба, — пошутил я.

— Ешь.

— Запретный плод!

— У-угощаю, ешь. Как живешь?

— Ну, — неопределенно сказал я.

— Все учишься?

— Отучился, Захар Степанович.

— Хочешь высоко на гору залезть? Молодец, учись — большим человеком будешь.

— Большим человеком, — повторила Марина и засмеялась.

И он засмеялся, показывая обглоданные коричневые корешки зубов.

— Ты извини, я пьяный. Четверку с утра принял и у писателей еще стакан.

— Я так и понял.

— Один пи-сатель уговорил.

— Что делать.

— Я у них в ко-отельной работаю. Ше-эстьдесят рубликов в месяц.

Когда он заикался, его голосовые связки издавали ревущий звук, как сорвавшаяся с ноты труба.

— И на комбинате восемьдесят рубликов.

— Целое состояние.

— Ну и так, кому что надо.

— Рубликов двести?

— Хватает, — сказал он. — А ты?

— Двести восемьдесят.

— У-у-у, — он восхищенно покачал головой и, подумав, сказал озабоченно: — В Москве жизнь дорогая. А жилье?

— Кооператив.

— В рассрочку?

— На пятнадцать лет.

— Петля, говоришь?

— Что?

— Сколько рубликов?

— Сорок в месяц.

— Тьфу, петля.

— Об этом как-то не думаешь.

— Петля, да и только. Слушай, Андрей, что скажу. Бросай ты все это к черту!

— Мариночка, передай маме, что дядя Захар пришел.

— Нет, — сказал он, — я пойду.

— Мама, дядя Захар пришел! — Чирик-чирик-чирик! Марина бежала к дому.

— Это новое крыльцо вы делали? — спросил я.

— И крыльцо, и колодец. Я их у-уговариваю кухню расширить.

— Что ж?

— Сорок рублей.

Захар взглянул на меня трезво и с издевкой, словно до сих пор только притворялся пьяным.

— За пристройку?

— Нет, в месяц.

— Вы все об этом…

— А если здесь жить? Дом есть. Еще, не соврать, лет двадцать пять простоит. Сад есть. Сорок рубликов платить не надо.

— Я уж и то думаю.

— Работу, что ли, себе не найдешь? Вон я тебя шофером к писателям устрою. Хочешь? Рубликов на сто тридцать. И яблоки можно продавать. С этого сада знаешь сколько взять можно? Ужас! Как жить будешь. Барином. Барином жить будешь! — выпалил он убежденно, будто надул резиновый шар, но несколько передул, и шар лопнул.

— Ладно, — сказал я, — подумаю.

— В свою Москву ведь уедешь.

— Не уеду.

— Правильно, Андрюша. Петля ведь?

— Петля.

— И мать с бабкой довольны будут. Верно говорю?

— Верно.

— Плохо одним. Конечно, я им тут помогаю. Но я, Андрей, деньги беру. А денег у них немного. Верно говорю?

— Ангел-хранитель нашего дома, — сказал я, представляя Н. С. Гривнину Захара Степановича.

— Один из персонажей «Диалога с мадонной», — сказал Николай Семенович.

— Даже так?

— Как же, как же.

— Я его знаю, — сказал Захар Степанович. — Он у писателей отдыхает. Здравствуйте, Николай Семенович.

— Работает, — поправил я. — Это Дом творчества, а не дом отдыха.

— Молчу, — проворчал дядя Захар, воровато озираясь. — Что со мной разговаривать?

Мне казалось, он чем-то смущен и поэтому заикается чаще обыкновенного. Плутоватое его лицо стало вдруг глупым и заискивающим, словно среди многих бессмысленных фраз он пытался отыскать ту, которая обеспечила бы ему независимость и свободу, но с отчаянием чувствовал, что его, как бабочку, прикололи к пробке. Пытался махать крыльями, но улететь не мог.

— Вы становитесь исторической личностью, Захар Степанович, — сказал я. — Попадаете в большую литературу. О «Диалоге с мадонной» пишут в газетах.

— Ну его к черту, — сказал он беззлобно. — Я читал. Ну его, — повторил он обиженно.

— Что, не похож? — спросил я.

— Не похож. Не п-похож! — Крикнул он вдруг агрессивно. — И мой сын не похож.

— Хуже или лучше?

Николай Семенович с двусмысленной улыбкой молча наблюдал за нами.

— Ладно, Андрей. Ты смеешься. Ну тя к черту. Слушай, Семеныч, — обратился он к Гривнину. — Я, конечно, извиняюсь. Я молчу, ко-онечно. Зачем в таком виде изобразил?

— В каком? Ты же положительный герой у меня, — сказал Николай Семенович. — И сын твой тоже. Самый что ни на есть положительный.

— Крутишь, Семеныч. У, крутишь, — сказал он, погрозив пальцем. — Ладно, молчу. Дурак пьяный, молчу.

Бедный Захар, подумал я, козел отпущения местных художников. Но он уже снова хитро посмеивался, сосал папироску, плевался изжеванной бумагой мундштука, точно выговорился человек, облегчился и вновь чувствовал себя хорошо.

— Послушай, Семеныч, ты за-ачем писателем работаешь?

— А что?

— Дюже не идет. Дюже. Старый ты, страшный.

— Такой уж страшный?

— Ужас какой. Верно говорю. Вот Андрею бы пи-исателем — пошло. Да-а. Он молодой, интересный.

— И я ему об этом твержу, — сказал Николай Семенович.

— Правда, Андрей? — Обратился ко мне Захар. — Приглашает? И не думай даже — иди.

Он замолчал, подумал про себя, шевеля губами, словно вспоминая старую обиду. Наконец вспомнил:

— Нет, не ходи. Ну их! Лучше шофером иди.

Тут я услышал переполох в доме.

— Андрей, — крикнула мама. — Андрюшенька, дорогой, мы хлеб забыли купить. К обеду ни куска. Может, сходишь? Но ты, наверно, очень устал. Ладно, сынок, не нужно. Нет, не беспокойся, я сама схожу.

Это обычная мамина просьба. Просьба-альтернатива. Пожалуй, даже приказ. Вежливый ультиматум.

— И я пойду, — говорит сестра.

— Никуда не пойдешь, — говорит мама почти автоматически, поскольку в той игре, в которую они постоянно играют, на пароль: «я пойду», — существует отзыв: «не пойдешь». И я вмешиваюсь не для того, чтобы разрушить мамину систему воспитания или как-то изменить ее, но лишь потому, что сегодня утром дал Марине слово пойти с ней гулять, и теперь представлялся единственный случай. Позже мы навряд ли выберемся, учитывая, что у нас гость.

— Может, отпустишь ее? — прошу я. — Мы быстро.

— Хорошо, — говорит мама великодушно, — только при условии, что она будет себя вести как следует.

— Обещаешь?

Сестра утвердительно мотнула головой.

Получив вместительную сумку для хлеба и, само собой разумеется, рубль («Бери и не пижонь. Тоже мне богач нашелся»), мы покидали пределы лукинских наших владений.

— На машине поедем? — спросила Марина.

— Нет, здесь рядом.

— Ну пожалуйста.

— Это не быстрее, чем пешком.

— Пусть.

— Мама будет ругать.

— Ничего.

— Что значит «ничего»?

— Она не узнает, — нашлась Марина.

— А ключ от ворот?

— Он на гвоздике, я принесу. Вот этот, — сказала Марина, вернувшись.

Я запустил двигатель и, пока разогревался мотор, посмотрел, хорошо ли легла краска на крыло. Марина спросила:

— Это твоя машина?

Вопрос был дипломатического или скорее риторического характера, не знаю уж, что имела она при этом в виду, потому как не первый раз приезжал я на своем «Москвиче» в Лукино.

— Ты уже спрашивала об этом. Я тебе отвечал.

— А кто ее купил?

— Сам и купил.

— Она хорошая, — сказала Марина, опасливо поглаживая вздрагивающие лоснящиеся бока.

— Она послушная, — сказал я, — в отличие от тебя.

— Подожди меня, — сказала она вдруг. — Я сейчас. Только не уезжай, ладно?

Я решил, что ей нужно в маленький домик на краю участка, и обещал, что без нее не уеду, а потом смотрел вслед пятилетней, похожей на мою дочь, девочке с прелестными ножками, затянутыми в серые колготки, в сером платьице и с белым бантом в каштановых волосах. Девочке, у которой так мило и женственно двигалась правая рука при ходьбе, и так своенравно оттопыривался мизинец на левой. Должно быть, я даже ревновал ее к тому парню, с которым она будет встречаться лет через десять.

Я ждал ее за воротами в машине, а когда она появилась, ахнул от удивления. На ней было красное вельветовое платье, а все остальное: колготки, туфли, бант, — было прежним. Но какое превращение! Она шла не спеша, исполненная достоинства и сознания собственной красоты, и, действительно, была невероятно хороша в новом наряде. Я подумал, что моя машина слишком скромна для нее. Когда она подошла, я открыл дверцу и сказал:

— Какое красивое платье!

Она ответила смущенной улыбкой.

Тогда я сказал:

— Раз уж мы на машине, поедем, пожалуй, на станцию. Там продают более свежий хлеб.

Мы остановились на обочине асфальтированного круга, где обычно разворачивается автобус лукинского Дома творчества. У переезда с той и с другой сторон выстроились машины. Их почему-то не пропускали, хотя вот уже минут пять никаких поездов не было.

— Я пойду с тобой, — сказала Марина.

Мы шли по привокзальной площади, взявшись за руки. Две толстухи с ополовиненными мешками семечек плевались шелухой, разлетавшейся по ветру, и, подталкивая друг друга, кивали в нашу сторону. Старичок железнодорожник оглянулся, и я долго чувствовал спиной его любопытный, пристальный взгляд. Яркое платье сестры и мой городской вид делали нас привлекательными для привокзальной публики.

Мы перешли через пути, в маленькой хлебной лавочке, примостившейся у обочины шоссе, купили три горячих, благоухающих хлеба и, довольные столь успешным исходом вылазки, отправились в обратный путь.

Машина успела нагреться на солнце. От нее пахло бензином и теплой резиной, а внутри было душно. Я открыл оба окна и спросил:

— Тебя не продует, когда мы поедем?

Она не ответила.

Тогда я предложил ей отщипнуть кусок от буханки, но она отказалась, и в ее отказе почудилось мне что-то странное, тем более, что, когда мы были в булочной, она с таким нескрываемым вожделением вдыхала духовитый пшеничный запах, что во рту становилось сладко.

— Тебе не напекло голову?

Она лениво покачала головой и отвернулась к окну.

— Если не возражаешь, давай остановимся у почты. Мне надо позвонить. Подождешь меня?

Она покорно вылезла из машины и, пока мы шли к маленькому неказистому домику с рекламой сберкассы на фасаде, не проронила ни слова.

«Денег накопил — машину купил». Мужчина со стертым лицом жулика протягивал небу сберегательную книжку, как бы призывая его в свидетели защиты, которая попытается доказать, что машина куплена на трудовые доходы.

Я попросил соединить меня с Москвой и наблюдал, как телефонистка ковырялась с бесчисленными штырьками, то выдергивая их, то вставляя в гнезда.

— Симпатичная у вас дочка, — сказала телефонистка. — Москва? Москва говорит! Идите во вторую кабину. Москва? Говорите.

На том конце провода кричали:

— Алло! Плохо слышно. Валя, выключи мотор! Теперь хорошо. Андрей Александрович?

— Добрый день, — сказал я, не узнавая своего почему-то вдруг охрипшего голоса. — Как прошел опыт?

— Лучше, чем ожидали. Выход шестьдесят пять процентов. Но не это главное. Вчера получили два письма. Прекрасные результаты. Высокая эффективность при очень низкой концентрации.

— Почему тогда у фармацевтов все крысы погибли?

— Опыты проводили на собаках. Эль-де-пятьдесят имеет астрономическую величину.

— Непонятно.

— С крысами несовместимость — или как это там у них называется? Такие вещи бывают. Сережа ездил к ним. На крысах пробовали комбинированный препарат: могло сказаться видовое различие. В сравнении с фентиозиновыми препаратами наши имеют гораздо большую активность.

— По-моему, еще рано радоваться. Все-таки человек — не собака.

— Только крысы такие чувствительные.

— Если бы на обезьянах подтвердилось…

— На обезьянах и на свиньях. Даже на человеке.

Мне показалось, что я ослышался.

— Сережа к ним ездил и просил… Там у него товарищ работает… Вообще они очень заинтересованы в нашем препарате… Сережа попросил, чтобы ему вкололи.

— Он что, с ума сошел? — заорал я в трубку.

— Испытания затягивались, и он решил ускорить дело. После полученных результатов почти ни у кого не было сомнений. Мы уж его ругали. Но, с другой стороны, вы ведь знаете, Андрей Александрович, нашу ситуацию. Нужно было как можно скорее прекратить разговоры о бесперспективности нового препарата.

— Что с ним?

— С Сережей? Ничего. Хотите, позову к телефону.

— Теперь надо связываться с Шепелевичем.

— Все сделаем. Отдыхайте спокойно. Как погода?

— Солнце, жара. Сейчас немного легче.

— А у нас с утра дождь.

— Видно, сюда не дошел.

— Вам звонила днем женщина. Назвалась вашей знакомой. Алло! Фу! Что за черт? Вы меня слышите?

— Да-да.

— Звонила женщина. Какое-то странное у нее имя. У меня записано, сейчас посмотрю.

— Не нужно, — сказал я поспешно. — Нет-нет, не нужно. Потом как-нибудь.

— Еще главный инженер завода звонил. У них с сырьем не ладится.

— Что именно?

— Он хотел говорить с вами.

— Хорошо, я приеду.

— Отдыхайте спокойно. Вы же в отпуске.

— Я приеду, — сказал я.

После кабины в помещении почты казалось прохладно и даже сыро. Я взмок с головы до ног и теперь остывал.

Со своего места за обеденным столом я вижу домик, вырезанный бабушкой из куска ватмана: двери, крышу и даже балкон, на котором стоит человечек в красном тюрбане. Марина сказала, что это продавец ковров. Всего несколько прорезей, два-три карандашных штриха, но белый двухэтажный дом, как настоящий. Не просто дом, а далекой давности, тысяча восемьсот какого-то года дом на одной из улиц восточного городка, терпкий аромат которого он излучал.

«Вот откуда у мамы это художническое умение так просто и верно передавать характер предметов, — подумал я. — Она не приобрела его вместе с профессиональными навыками, а унаследовала от бабушки Софьи». Не только у Марины этот дом, но и у меня в детстве был прекрасный кукольный театр с куклами из папье-маше, целиком сделанный бабушкиными руками, и вереницы зверей и детей: взявшись за руки, они водили хороводы вокруг елки. Дети, звери и елка были вырезаны из бумаги. Бабушка не любила наводить лоск, пользоваться клеем, и если приходилось соединять две крайние фигурки, чтобы получился хоровод, сшивала их ниткой на скорую руку. То, что нитки были видны, не портило впечатления от всей композиции в целом — напротив, подчеркивало ее безыскусную, непритязательную прелесть.

Мы сидели за малолюдным обеденным столом на веранде. Я отвлекся от белого домика из ватмана и спросил:

— Где Захар Степанович?

— Ушел, — сказала бабушка. — Ни за что не захотел остаться обедать с нами. Он стал нелюдим. Ведь у него, Андрей, такое горе. Несколько месяцев назад его сын на мотоцикле разбился. Мастер-краснодеревщик, единственный сын, он был его гордостью.

Где-то колесили сейчас его пыльные, стоптанные башмаки, где-то прикладывался он к «четверке» — столь обычная, будничная для нашей местности картина: пьяный Захар. А может, и не пьяный. Может, у него просто походка такая — тяжелая и заикающаяся.

Это была вторая смерть, о которой я узнал после приезда в Лукино, — узнал случайно, за столом, между первым и вторым блюдами. Она почти не произвела на меня впечатления, ибо я никогда раньше не видел погибшего. Но бабушка сказала, что у Захара Степановича Дворина погибла его гордость, и некоторое время все молчали, хотя никто из нас не был виноват в том, что произошло.

Но эти руки на веслах, этот засыпающий фантастический мир озера — тысячелетней давности долг, который неизвестно когда и чем смогу оплатить, был предъявлен мне сегодня и застал врасплох. Нет, не то я говорил ему и вел себя совсем не так, как должен себя вести должник.

Я вспомнил его портрет Наташиной работы, вдавленное лицо, яблоки из писательского сада, его шутки и последний взмах крыльями бабочки, которая не может улететь. На этот раз кредитор пришел в образе ангела-хранителя, и поначалу я не узнал его.

— Такое несчастье, — сказала мама. — Я всегда волнуюсь, когда ты едешь на машине. Столько случаев на дорогах.

Неловкую паузу прервал Николай Семенович:

— Расскажи, что пишешь сейчас, Сонюшка.

— Должна начать воспоминания о Лукашине, только все времени не хватает, — говорит бабушка, точно оправдываясь.

«Вот тебе и свобода, — подумал я. — Еще один ее вариант». В самом деле, человек, казалось бы, свободен: у него персональная пенсия (и, значит, материальная свобода), профессиональное умение писать, но мешает досадная деталь — нет времени. «Потому что Марина», — говорит мама. «Потому что дочь художник, — добавляю я, — и нет мужчины в доме. Потому что ее добрая душа не способна отказать нуждающемуся в помощи». И вот сотни безымянных добрых дел, не зарегистрированных ни в послужном, ни в каком другом реестре. Ходатайства, письма какие-то. Просят сообщить даты, которых не могут разыскать в архиве, — нужен живой свидетель. И живой восьмидесятипятилетний свидетель пишет письма, воюет с Маринкой, на все это тратит массу времени и сил.

Да и возраст, конечно. И время. В связи с этим возникает вопрос, который задает Николай Семенович и ответ на который бабушка дает, как бы подойдя к нему с другой стороны. Словно ее спрашивают по-детски нетерпеливо: «Кто в тереме живет?» А она спокойно открывает дверь и предлагает: «Взгляните сами».

— Я чувствую, что моя жизнь переполнена, — говорит бабушка.

— Это какой Лукашин? — спрашивает Николай Семенович.

— Председатель Совнаркома Армении в двадцатые годы.

Ну хорошо, в восемьдесят пять лет не стать маразматической старухой, сохранить ясность ума — это одно. Но вот что удивительно. Мне никогда не приходила столь обычная в таких случаях мысль — могла ли она когда-то и в самом деле быть молодой хорошенькой женщиной, которую я видел на фотографии девятисотых годов? Это так очевидно для меня: тактичная, тихая бабушка, которая в детстве неистово верила в бога, потом увлеклась астрономией (не в этом ли корни того, что Николай Семенович Гривнин назвал: «Вы предали меня трижды, прежде чем пропел петух»), нашла свое призвание и место в революционном движении, носила в сумочке прокламации, дважды была замужем (мама — дочь от второго брака), в оккупированном англичанами Баку в белой шляпке садилась в поезд вместе с дедом — франтом с внешностью коммерсанта, багаж которого состоял из бомб, патронов и типографского набора. Потом работала редактором журнала, вовремя не разоблачила двух врагов народа, за что была наказана по всей строгости законов того времени. Однако впоследствии выяснилось, что это ошибка — перед ней извинились.

И так всю жизнь. Работа днем, а ночью нужно писать заказную статью или шить рубашку для Машеньки, потом — штанишки для Андрюшеньки, теперь — мастерить игрушки для Мариночки. Неистребимая потребность деятельности, работы, ставшей убеждением, душой, сущностью, без которой немыслимо существование.

— Вы говорите: искусство, — вздохнула мама. — Живите искусством, утешайтесь искусством. Я лишь служанка, исполнитель.

— Все искусство теперь такое, — сказал я.

Бабушка не вмешивалась в разговор.

— Вот откуда в вашем доме исходит разрушающее начало, — воскликнул Николай Семенович, указывая на меня. — Берегитесь его! Этот Березкин из рода Турсунянов хочет похоронить цивилизацию.

Он хмыкнул, отчего кожа на губах натянулась и стала гладкой и бескровной, словно после ожога.

Как он все-таки постарел!

— В этом отношении у Андрея плохая наследственность, — шутила бабушка. — Вредные гены воинов-разрушителей. Его прапрадед, мой дед, еще в детстве поклялся погубить всех турок.

Мне казалось, что каждый за столом говорит о чем-то своем, не прислушиваясь к тому, что говорят другие.

— Слава богу, что хоть ты не связал свою жизнь со служанкой, — сказала мама, обращаясь ко мне.

— Теперь нет служанок.

— Тем не менее, — продолжала мама, переиначив смысл сказанного, словно возвращаясь к вчерашнему нашему разговору, — если бы ты все-таки женился на служанке и бросил ее с ребенком на руках, на порог дома бы тебя не пустила, несмотря на то, что ты мой сын. Уж я бы не стала размазывать кашу по тарелке.

Какая-то птичка на крыльце пела свою однообразную песню.

— Вы преувеличиваете свою праведность, Мария. Но мы отвлеклись. Андрей что-то хотел сказать в связи с Сонюшкиными воспоминаниями о Лукашине.

Я подумал: поговорю с мамой после того, как уйдет Николай Семенович.

— Ничего существенного. Просто вспомнил, что о пароходе «Лукашин» Севанского пароходства было написано в очерке Ивана Катаева об Армении.

— Это ведь очень старый очерк.

— Тридцать третьего или тридцать четвертого года.

Бабушка пожала плечами. Ее смуглые, почти детские губы выражали участие.

«Как странно, — подумал я, — теперь и этот пароход связан с будущим воспоминанием об этом вечере».

Сколько так или иначе, прямо или косвенно связанных вещей, лиц и улыбок несет в себе каждый. И все они — вещи и лица — разрозненные и удаленные друг от друга сами по себе, сцеплены между собой в тебе, одно выходит из другого, как дома и улицы на маминых эскизах. Еще я подумал о том, что сказке о сундуке, в котором спрятана утка, не хватает цельности, непрерывности бытия. Слишком уж они разъединены и независимы, эти носители жизни Кощеевой: сундук и утка, яйцо и игла. Ведь жизнь — цельное образование, ни от чего в ней не откажешься, ничего не откинешь, не спрячешь на дне моря.

Марина вмешалась в разговор:

— Бабушка, кого ты больше любишь, Андрея или меня?

Бабушка сначала в растерянности оглядывала сидящих за столом, словно в поисках поддержки, потом нашлась, протянула Марине руку.

— Пять пальцев на руке. Смотри: это ты, мама, Андрей, Катя, Лелечка. Кого могу я больше любить?

— Она так гордится тобой, — шепнула она мне, когда Марина отвернулась и не слышала нас. — Ей не дает покоя тщеславная мысль о том, что обращается к тебе на «ты». Учти, у нее большая потребность в тебе, единственном мужчине нашего дома.

— Почему не берете укроп? И ты, Андрей. Почему вы все говорите и ничего не берете со стола?

Я взглянул на бабушку, которая распрямила уставшую, затекшую от постоянной сутулости спину, и понял вдруг, что эта маленькая, слабая, смотрящая сейчас поверх наших голов женщина и есть главная опора этого дома, его «единственный мужчина», не считая меня, являвшегося редкими наездами.

Бабушка долго не выходила замуж. Подпольщики тех лет, особенно немногочисленные женщины, сделавшие своей профессией революцию, боялись обременять себя любовью, семьями, дабы ни на миг не отвлечься от великого дела. Порой я чувствую родственность нашего с ней положения с той только разницей, что рано женился, — но как бы мимоходом, почти не отвлекаясь от гонки, в которую нынешний человек включается со школьной скамьи. Для некоторых эта гонка обретает со временем конкретную цель. Для других — и для меня в том числе — она лишь ритм. Но на большой скорости даже такая мелочь, как маленький камень, даже отсутствие сменщика, который успел отдохнуть или просто имеет больший опыт, чем ты (прежде всего я имею в виду отца или того, кто мог бы его заменить), грозит аварией.

Мы вылетаем на скоростные автострады — уверенные в себе, энергичные, сильные, образованные — ибо какая-то сила, сродни той, что мощными толчками сотрясла Россию в начале века, выталкивает нас теперь в жизнь. Не дожидаясь родительских напутствий, одержимые молодостью, мы мчимся, не заботясь о собственной безопасности и, значит, об успехе состязания, хотя, казалось, только о нем и печемся.

Мы мчимся по шоссе ночью и днем, крутим педали в первых рядах. Гром прокатывается над нашими головами, сверкает молния, отражаясь в мокром шоссе, и вот уже кто-то, пораженный гигантским электрическим разрядом, сваливается на обочину и тихо дымится, пока к нему не подоспеют на помощь и не попытаются спасти.

Я вышел ненадолго в сад, а когда вернулся, бабушка и Марина уже сидели перед телевизором на веранде. Экран мерцал, и обе зрительницы были далеко от лукинского дома, отправившись в одно из тех увлекательных путешествий, о которых лет двадцать назад, в мае сорок седьмого или сорок восьмого года, мечтали мы с бабушкой.

Это такое обычное теперь путешествие все-таки оказалось возможным, несмотря на то, что спасительное лекарство так и не было изобретено.

Марина обернулась, состроила мне рожицу. Вполне очевидно, что для нее этот волшебный ящик — одно из развлечений, таких же, каким в свое время был для нас с Сашей Мягковым самокат на трех подшипниках — одном большом и двух поменьше. Но для бабушки и для меня телевизор навсегда останется чудом, хотя вряд ли когда-нибудь мы станем говорить об этом.

Не только телевизор, но и колдовство сентябрьского вечера, будто отраженного в зеркале воспоминаний прошлых лет, чуть заметное колыхание занавески, далекие гудки электричек и расплавленное заходящим солнцем окно — все это нанизалось единственным в своем роде ощущением на ниточку лукинских воспоминаний. Все это вместе взятое, а не отдельные факты и эпизоды, полное и цельное ощущение раскованности и равновесия, реальной возможности постичь язык птиц, диалог поездов и миф о человеческом счастье — все это стало воздухом, средой, атмосферой запоздалого обеда, а затем ужина, на застекленной веранде одного из лукинских домов вечером 1 сентября 1967 года.

За столом сидели Мария, Марина, Андрей, бабушка Софья и писатель Николай Семенович Гривнин, которому когда-нибудь, возможно, придет мысль описать эту вечерю, этот закат, дом и семейство. И кто-нибудь из присутствующих, конечно, останется недоволен написанным, подобно Захару Степановичу, изображенному в «Диалоге с мадонной» не так, как ему хотелось. Самим фактом такой публикации будут недовольны Березкины-Турсуняны, тем, что, не спросив на то позволения, их использовали в качестве моделей. И в этом проявится лишь природная человеческая непокорность, ибо едва ли кто из выведенных в будущей книге лукинских жителей считается со старым мусульманским запретом изображать человека, поскольку изображаемый согласно поверью лишается половины своей силы, той половины, которая похищается дьяволом и переходит на лист бумаги вместе с чертами лица, выражением глаз и застывшей на века позой, которую избрала для него прихотливая фантазия художника.

— Андрюша, — шепнула мама, — ты, конечно, подвезешь Николая Семеновича?

— Конечно, — сказал я, хотя до Дома творчества было рукой подать, дольше выводить машину.

— Он подвезет вас, — сказала мама.

Николай Семенович помедлил с ответом, и мама добавила полушепотом:

— И речи быть не может. Какие пустяки! В свое время вы для него столько сделали, столько уделили ему времени, сил.

Я чувствовал себя неловко, словно дал понять, что не хочу услужить Николаю Семеновичу, и тем самым вынудил маму оказать на меня давление. Теперь, как и раньше, мне были непонятны эти десантные операции, лишенные всякого стратегического смысла.

— Если вас не очень затруднит, Андрей.

— Мне самому пора двигаться, — сказал я. — Нам по пути.

— Куда, Андрюшенька? Так вдруг… Ты не говорил, что собираешься уехать сегодня. Куда же на ночь глядя?

В глазах бабушки вспыхнул испуг, сменившийся печалью. Словно прощалась она со мной навсегда.

— Хотя бы остался до утра, сынок.

— Срочные дела, — объяснил я. — Нужно торопиться.

До чего долгим и непонятным был этот день, лишенный текущих проблем, действия, новых людей и событий, странный какой-то день, иной не только по образу жизни, но и по образу мыслей.

Как говорит бабушка, в себе самом долго не просуществуешь. Как бы ни был велик мир, какие бы связи и привязанности ни соединяли тебя с ним — центр его всегда тем не менее будет там, где осталось твое дело, лекции, книги, сотрудники, твои обязательства, твоя боль и судьба. Мне не приходилось выбирать, как моему студенту Новосельцеву.

Мы попрощались в спешке, и я вышел в сад. Машина стояла недалеко от ворот, между лиственницей и липой, укрытая их нижними ветвями. Скудные лучи пробивались сквозь кроны деревьев и угасали, не достигая подножий. Солнечная поляна перед воротами превратилась теперь в маленький островок, затягиваемый длинными тенями деревьев, и сад, ставший пустыней, лишенной звуков, был готов поглотить его.

Я вспомнил самые счастливые годы: старенькую пятнадцатиметровую лабораторную комнату с двумя вытяжными шкафами, куда являлся ежедневно, кроме воскресных и праздничных дней, к девяти утра и которую покидал в десять вечера, чтобы, за час добравшись до дома, в двенадцать лечь спать, в семь проснуться, а в девять вновь оказаться в лаборатории. Жизнь была сплошной и цельной. Мы ужинали в институтском буфете, готовили кофе в аппарате Сокслета, потом молча работали каждый на своем месте. Лаборатория заменяла дом и семью. То были годы великих надежд, целиком сформировавшие нас. Потом мы уже не умели иначе.

Я не мог заставить себя отдыхать так, как это понимают мама и Катя, то есть гулять, загорать, читать, ходить в кино, заниматься спортом. Выдерживал обычно несколько дней, после чего, не находя себе места, доставал контрабандно вывезенную из Москвы работу и только тогда успокаивался.

Нет, я отдыхал. Когда Катя говорила: «Ты совсем не отдыхаешь», она, видимо, имела в виду что-то иное. Ей просто казалось, что я как бы обижен и обойден, не получаю от жизни некое общедоступное благо — то, чем все остальные обеспечены и в чем я, собственно, вовсе не нуждался.

Только там, сначала в старой, а потом в нашей новой триста сорок третьей комнате, ровный шум вытяжной вентиляции которой напоминал гул оформительского цеха, где работает мама, я чувствовал себя на коне, во всеоружии, в доспехах и с развернутым знаменем в руках. Чувствовал, что не случайно явился в этот мир, что мое дело — единственно возможная для меня форма общественно полезной жизни.

Когда-то я хотел работать днем и ночью, без отдыха, без перерывов — как бы со стопроцентным коэффициентом полезного действия перевести свое существование в ту достойную человека жизнь, о которой всегда мечтал. Увы — нужно было есть, спать и лечиться от болезней, которые посылала судьба и которые мы сами себе выбирали. Когда-то я думал, что у бога перед людьми имеется только одно преимущество: возможность опровергнуть или хотя бы преодолеть закон термодинамики, предрекающий неизбежность потерь.

Подойдя к машине, я вдохнул смешанный запах бензина и человеческого жилья, погладил по холке кобылку мою, включил зажигание и запустил двигатель.

(Из машины я был перенесен на двадцать лет назад, в темную комнату, куда просачивался слабый свет из дверной щели и слышны были приглушенные голоса взрослых. Но нет, это был далекий свет маяка, корабль находился в открытом море, а его единственный пассажир неведомым образом был защищен от превратностей стихии.)

— Вы готовы, Андрей?

У калитки стояла мама, сестра, бабушка — все в каких-то застывших, неживых позах, и чуть в стороне от них Николай Семенович.

Я выехал из ворот, развернулся, остановился рядом с большим раскидистым деревом и, не заглушая двигателя, вышел из машины.

Ворота были распахнуты настежь, дом стоял темный, пустой, словно разграбленный, а его немногочисленные жители, три маленькие женские фигуры, невидящими глазами смотрели на урчащий от нетерпения автомобиль.

Такие глаза бывают у пешеходов, когда они перебегают улицу или провожают машину глазами в ожидании зеленого светофора.

Первой улыбнулась Марина. Она вдруг вырвалась из маминых рук, подпрыгнула и обхватила мою шею. Я почувствовал осторожный поцелуй в щеку.

— Андрей-Берендей, — сказала она, — приезжай к нам поскорей.

Я шлепнул ее по мягкому месту и опустил на землю.

— Счастливо, Андрюша, — сказала бабушка, крепко сжав мою руку слабыми своими руками.

Она сказала это так, будто еще раз хотела напомнить мне сон своего отца о могучем дереве или как учительница, дающая последние наставления любимому ученику. Выпускные экзамены на аттестат зрелости остались позади, я одолел начальный курс наук, прочитал все газеты, и если что-то не усвоил или пропустил — она советовала мне в самые короткие сроки наверстать упущенное. Ведь времени до начала приемных экзаменов остается слишком мало.

— Пока, — сказал я, стараясь, чтобы прощанье прошло как можно непринужденнее.

Мама обняла меня, поцеловала несколько раз, и я почувствовал, как левая ее рука ищет мой карман. Мне стало досадно и стыдно от того, что она, как когда-то, сует мне на прощанье десятку, так жалко ее, прижавшуюся ко мне мокрой от слез щекой, что я растерялся, не нашелся, как поступить, поцеловал ее еще раз и побежал к машине.

Потом ждал, когда подойдет Николай Семенович.

Три фигурки махали руками, я видел их в зеркало, потом одна из них опустила руку и скрылась в калитке, а две другие — совсем маленькая и чуть побольше — продолжали махать, пока я не потерял их из виду.

— Довезите меня только до развилки, — попросил Николай Семенович.

— Здесь?

— Остановите.

— Николай Семенович, — задержал его я, — пожалуйста, навещайте их хотя бы изредка.

— Конечно, Андрей. А вы, в свою очередь, не забывайте о своем долге. Надеюсь, что в следующий свой приезд вы привезете…

В последний раз мелькнула его улыбка, дверца хлопнула, и я включил первую скорость.

Переднее стекло постепенно покрывалось следами разбившихся мошек, жучков, каких-то диковинных насекомых. Дрожало прилипшее к стеклу чье-то опаловое крылышко, рядом с густой прозрачной каплей трепетала половина зеленого комара, и, казалось, навсегда была припечатана к стеклу распластавшая крылья мушка. С каждым километром число несчастных увеличивалось, точно всех их неумолимо тянуло к стеклу.

Я включил радиоприемник, машина наполнилась звуками, и ко мне снова вернулось ощущение детских лет, когда из уснувшего лукинского дома я уходил в открытое море на белом быстроходном судне, которое с высокого ночного берега казалось карнавальной игрушкой, праздничным бенгальским огнем под лениво мигающими южными звездами.

Радио сообщало: в результате обстрела американской базы Донгха было убито и ранено 360 военнослужащих, из них 300 американцев, взорвано четыре нефтехранилища, повреждено несколько самолетов и вертолетов…

На землю спустился туман. Он пеленой повис над дорогой и клубами блуждал по обесцвеченным темнотой полям. Я включил фары и сбавил скорость. Через матерчатую перегородку радиоприемника в маленький автомобиль ворвалось тяжелое дыхание мира, которое заглушило все мелкие звуки.

Из Афин сообщали, что начат новый процесс по делу Аспида. В обвинительном заключении названы деятель партии союза центра Папандреу, два генерала, два полковника, три офицера, один журналист, один рабочий и один депутат.

Видимость вновь стала хорошей: должно быть, низина осталась позади. Круги света, как собаки, бесшумно скользящие по следу, вырывали из темноты отдельные мелкие предметы: кусок ветоши на шоссе, дорожный знак, пустой деревянный ящик на обочине.

Я уезжал из Лукина почти с тем же чувством, что и приехал, с надеждой получить успокоение, возможность избавиться от хаоса, который владел душой и был надрывным перезвоном нескольких колоколов: каждый пытался быть первым и заглушить остальные, но лишь усиливал общее звучание. Пожалуй, в Лукине я получил все, что мог: и временное убежище, и ту надежду, которая рождает дерзкую мысль о свободе, если можно назвать свободой поездку в автомобиле по убегающему в ночь шоссе. Но так или иначе, если сегодня у вас есть пункт А, откуда вы уезжаете, и пункт Б, в который вы должны прибыть, считайте, что еще не все потеряно.

Пункт Б, куда я должен был прибыть, — это дом моего отца в районе Нового Иерусалима. Уже днем я понял, что не смогу избежать этой поездки, но, пожалуй, не ожидал, что она состоится так скоро. Я ехал в Новый Иерусалим на ночь глядя. Не следовало ли объяснить мою поездку тягой к святым местам в преддверии опасности?

Часа через три я был на месте. На лай собаки из дома вышел человек. Он тяжело и медленно шел к калитке. Это были шаги человека, который несет очень тяжелый груз. По мере того, как он приближался и в темноте сада проступал его силуэт, я узнавал отца. То, что я сказал маме: «Он совсем не постарел», было, очевидно, полуправдой, потому что сейчас, в темноте, еще не видя его лица, я отчетливо слышал перебои в ритмичном звуке шагов — слабость пожилого, усталого организма.

Мы поздоровались. Отец улыбался. В его улыбке проскользнула тень смущения, и поэтому она снова напомнила мне улыбку Саши Мягкова, когда тот однажды сжульничал в одной из наших детских игр. Искусственная, закрытая улыбка — симуляция радости. Впрочем, такой она могла показаться в связи с плохим освещением и тем напряженным состоянием, в котором я все еще находился. Так улыбался отец когда-то при встречах с мамой. Именно так улыбался Саша Мягков задолго до того, как его нашли на железнодорожной платформе отравившимся метиловым спиртом. Улыбка, которую я уловил, не вязалась с крепкой фигурой отца, а фигура не вязалась с теми давно потерявшими цвет гимнастеркой и галифе, которые были теперь на нем и которые я помнил еще по Лукину. Вместе с немногими вещами он забрал с собой эту улыбку и эту старую рабочую одежду.

В глубине сада виднелся сарай, освещенный изнутри электричеством, откуда поступал к калитке тщедушный, рассеянный свет. Ночью за городом освещение таких небольших строений, спрятанных в темных углах, невольно вызывает мысль о карнавале или балаганчике. На участке только один этот сарай был освещен, а основного дома, замаскированного живой стеной виноградных листьев, кустами и темнотой, почти не было видно.

Пока мы шли к сараю, отец продолжал улыбаться одними губами, отчего щеки сбились в плотные шарики, и время от времени повторял:

— Ну как вы там?

Я отвечал:

— Все по-прежнему. Все хорошо, — и читал в его лице нетерпение. — Наверное, оторвал тебя от работы?

Я избегал называть его отцом или папой — в этих словах чудилась мне фальшь — и обращался безлично: ты.

— Ничего, — сказал он, и комочки еще энергичнее запрыгали на лице, будто кто-то особенно старался, дергая их за невидимые нити. — Как мама?

— По-прежнему.

— Бабушка еще жива?

— Жива.

Тот, кто со стороны мог видеть нас, наверняка получил бы удовольствие от этого поистине театрального зрелища, этакий городской хлыщ в узконосых туфлях и труженик в рабочей одежде. На самом деле, несмотря на внешнюю несхожесть, мы стояли на одной социальной ступеньке — отец и сын, инженер и преподаватель. Тем не менее он с недоверием поглядывал на мой костюм, его коробили отдельные мои слова, которые, я знаю, он считал чересчур мудреными, и вообще, будучи сторонником простоты во всем, он, по-моему, где-то в душе не мог примириться с тем, что я и есть его сын.

Видимо, причину нынешнего моего положения он стал бы искать в испорченности, тогда как я склонен скорее отнести ее к беззащитности.

Откуда оно взялось — давно позабытое чувство незащищенности, столь не соответствующее тому автопортрету, который я рисовал всего год назад?

Собака лаяла не переставая, рвалась с цепи при виде чужого, и нам пришлось обойти ее конуру стороной. Отец прикрикнул, но пес, не послушавшись, продолжал надрываться. Мы вошли в сарай. У правой стены стоял верстак, на котором лежали молоток, рубанки, стамески, наполовину обструганный столбик в метр высотой, а пол был завален белыми стружками, мягко шуршащими под ногами.

— Ты садись, — сказал отец, поправил старую пилотку на голове и взял в руки рубанок.

Я сел на табуретку, стоящую в углу мастерской, и заметил, как успокоились его щеки, каким свободным и блаженным стало вдруг выражение лица, словно издерганному отсутствием табака курильщику дали наконец сигарету. Я не смог найти более удачного сравнения, когда увидел столь разительные перемены, хотя отец никогда не курил и пил не больше благовоспитанных барышень девятнадцатого столетия. Казалось, каждая минута, потерянная для работы, доставляла ему невыносимое страдание. Точно человек, которого мучают по ночам кошмары, он пытался работать как можно больше, чтобы подольше не ложиться в постель, чтобы устать и не видеть снов.

Все-таки в Лукине он был другим. В его движениях, в выражении лица было больше силы и достоинства. Правда, с тех пор прошло более двадцати лет. Он сильно постарел. Жалел ли он когда-нибудь о том, что некогда обрубил «окончательно и бесповоротно»? Не думаю. Скорее всего сожалению он предпочел заботу о своем обрубке, который нужно было постоянно массировать, чтобы тот не разболелся всерьез. И он массировал, строгал столбики, которые в дальнейшем намеревался забить по периметру участка, протянув между ними тонкие нити. По замыслу, это была хитроумная система защиты сада от воров с электрической сигнализацией, со звонком и загорающимися электрическими лампочками — что-то похожее на детскую игру.

С тщательностью, всегда ему свойственной, отец поочередно двумя рубанками строгал дерево, довольный тем, что я не мешал работать и не задавал лишних вопросов. У меня их попросту не было, и я, в свою очередь, был благодарен отцу, который в них не нуждался.

Равномерные звуки снимаемой стружки усыпляли. Тело одеревенело от продолжительного молчаливого сидения на табурете, и все ощущения покинули его, точно тебе на лицо надели операционную маску и теперь наступала общая анестезия: ты уже начал сбиваться со счета, который заставляла вести дающая наркоз сестра.

Очнувшись от дремы в тот момент, когда отец перестал строгать и отложил рубанок, я почувствовал слабость и прилив тошнотворной сентиментальности: мираж, что я снова дома и что этот сильный пожилой человек, рассматривающий на свет по касательной, ровный ли получился столбик, — мой отец. Мой отец! Я могу ему все рассказать, поплакать на его плече, могу, наконец, остаться здесь навсегда. Но волна довольно быстро схлынула, муть осела.

— Рад, что повидал тебя, — сказал я, вставая. — Теперь поеду. Мне пора.

— Ты приехал в неудачное время, — сказал отец. — Сейчас темно, а то бы я показал тебе несколько новых моих яблонь. Впрочем, пошли. У тебя есть с собой какая-нибудь тара?

— Нет, — сказал я. — Ничего такого нет.

Отец озабоченно покачал головой, вышел из сарая и через некоторое время вернулся с небольшим холщовым мешком.

— Пошли.

Мы вышли в сад. Перед тем как покинуть сарай, он повернул выключатель у входа, и на участке в разных местах зажглись лампы. Теперь сад излучал голубоватое сияние, что делало ощущение карнавала полным. Картина была прекрасной, загадочной и жутковатой одновременно. Освещенный в мрачноватой темноте поселка сад, призрачные тени, четкие, увеличенные контуры отдельных листьев. Трансцендентное представление, единственным автором и исполнителем которого был мой отец. Его ассистенты: вторая жена и сын — мой младший брат — были сейчас в Москве, а он приехал в Новый Иерусалим после работы, чтобы ускорить строительство оборонительной системы из ниток и дать мне это незапланированное представление.

Как, должно быть, страшно ночевать здесь одному! Впрочем, когда ноет обрубок и надо спешить со строительством оборонительной системы, не страшнее ли находиться среди людей в шумном, многонаселенном городе, среди тех, кто не знал тебя в тот период, когда ты был цел и не искалечен?

Я хочу лишь сказать, что пепелище на месте катастрофы невозможно скрыть от внимательного и заинтересованного в истине наблюдателя даже плодоносящим садом. Нет-нет да и потянет сырым запахом разрушения и долетит до тебя и сядет на одежду несколько седых, легких хлопьев того, что некогда было жизнью.

Навряд ли сегодня я смог бы предложить отцу способ избежать минувшей катастрофы и остаться целым. Я знал только, что ему не повезло когда-то, что он проиграл, оказался слишком слабым или слишком сильным, что иногда дает одинаковый результат.

Впрочем, я снова утрирую в попытке найти истину.

Мы двинулись в глубь сада, пролезая под ветками яблонь и иногда сбивая головами плоды, которые, скатываясь по спине, глухо падали на землю.

— Ты посмотри, сколько паданцев в этом году, — говорил отец. — Хотя жаловаться не приходится: в целом урожай неплохой.

Он нагнулся и без лишней суеты, обстоятельно стал собирать в мешок валявшиеся на земле яблоки. Я помогал ему.

Среди упавших яблок попадались и хорошие, но большинство было поражено червями. Мы довольно быстро наполнили мешок, и, когда я выпрямился, на уровне глаз оказалась мощная ветвь на подпорке, усыпанная большими, крепкими плодами. Я невольно залюбовался ею.

Отец заметил, куда я смотрю, отвел взгляд в сторону и сказал:

— Видишь ли, Андрей, сначала нужно использовать паданцы. А эти могут еще повисеть.

— Разумеется, — сказал я, испытывая привычное чувство скованности.

Он попросту забыл, что вчера был день моего рождения, иначе бы непременно расщедрился на несколько этих, с ветки. Впрочем, зачем мне они — и те, и эти — куда я их дену? Но у отца было такое довольное лицо, что я не решился огорчить его, не приняв подарка.

Собака, на время утихшая, вновь залаяла, когда отец пошел провожать меня до калитки. Свет был выключен, сад погрузился в темноту, и лишь сарайчик светился всеми своими щелями.

— Только вот что, — сказал он на прощанье, минуту помявшись, — не забудь вернуть тару. Мешки бывают нужны здесь.

Его лицо вновь изобразило улыбку, щеки сжались в комочки, но на этот раз маска носила следы глубокой печали и недоговоренности, словно эти последние слова были сказаны помимо его воли.

Детская страсть наша, непостижимые для зрелого ума мечты! В восемь лет мы надеемся стать пастухом или летчиком, в десять — клоуном, в семнадцать — поэтом. В двадцать два мы становимся обладателями вполне уважаемой, солидной профессии, и что остается от них, от бесплодных детских мечтаний?

О, мы достигаем высот, недосягаемых для юного воображения: поднимаемся высоко в гору, выше, чем пасут свои стада пастухи, парим над холмистой страной облаков и пишем для избранных — нас понимают лишь посвященные в таинство ремесла. Мы летим к далеким звездам и хватаем их с неба, едва протянув руку. Мы набиваем ими полные карманы — все нам кажется мало. Нужно заполучить еще вон ту звезду. И снова протягиваем руку, пытаемся схватить, но в руке непривычно пусто. Мы не рассчитали дистанцию: та звезда гораздо дальше, вне пределов досягаемости.

И, промахнувшись однажды, ощутив непривычную пустоту в руке, мы чувствуем, как неумолимо начинаем терять высоту, падать на землю. Впрочем, и это для нас не впервые. Привычно дергаем за кольцо парашюта, но что-то там не срабатывает, дергаем кольцо запасного — вновь неудача, и теперь надежда только на чудо. Нас в самом деле спасает чудо, дублирующая система, отработанная еще в детстве, когда мы собирались сталь комическими актерами и репетировали одну из самых смешных комедийных ролей. Вспомнив ее, мы начинаем смеяться, а засмеявшись, пробуждаемся от страшного сна.

Сколько еще дней, месяцев, лет и столетий уйдет на понимание того, что человек не может быть одинок или несчастен, когда есть дело, общее с другими людьми? Когда труды, предназначенные для нынешних и будущих людей, дадут ему возможность перевоплотиться в нечто большее, чем позволяют физические законы материальным частицам вселенной. Когда человек начнет жить в ином временно́м и пространственном измерении. И если существует бессмертие — то это, возможно, оно и есть.

В двенадцатом часу ночи Андрей Березкин покинул квартиру Голубкова и сел в свой автомобиль. У первого светофора он свернул налево и по узкой улочке, стесненной небольшими домами, спустился к реке. На противоположном ее берегу огней было мало, а на том, где он находился, было светло, и вода в легкой ряби огней лежала тиха и спокойна.

Мысли его блуждали. То он вдруг вспоминал, что забыл в Лукине эскиз, подаренный ему мамой перед отъездом, и пугался, что не найдет его там, где оставил. Мама могла выбросить лист случайно во время генеральной уборки или вновь подарить кому-нибудь, или какое-то другое стихийное бедствие грозило навсегда поглотить рисунок фломастером: купола церквей, мосты, уличные фонари на тонких, как у одуванчиков, ножках. То он принимался думать обо всех полученных подарках одновременно: и о данном ему в долг романе, и о забытом эскизе, и о мешке паданцев из сада отца.

Когда автомобиль миновал высотный дом и въехал под мост, все приглушенные обычно звуки вернулись к нему здесь, точно пропущенные через усилитель. Гул мотора, работа колес, движение воздуха — миллион колебаний, существование которых незаметно, как биение пульса, насытили пространство. На мгновение водителя оглушило эхо, и машину вынесло в тишину.

С набережной он повернул на полупустынную улицу и, въезжая во двор, включил ближний свет.

Вряд ли теперь улетим: нет билетов. Главу делегации и еще двух академиков так или иначе отправят, а получить билеты для всех практически невозможно. Кто-то что-то упустил, какая-то неувязка вышла, а послезавтра начало симпозиума.

И вот один из наших говорит:

— Если через час у меня не будет билета, уеду в министерство и сдам валюту. Сколько времени можно терять?

Ему что, он летает на такие симпозиумы по нескольку раз в году, а для меня это первый международный симпозиум.

— Как с билетами?

— Через час выяснится.

Что для меня важнее: увидеть чужую землю или прочитать доклад? Ведь я единственный из членов нашей делегации, кто впервые пересекает границу.

Задвигался, загудел народ. Дают-таки билеты на самолет. Через Варшаву? С посадкой?

— Какая разница, — говорит все тот же. — Через Варшаву так через Варшаву.

Определенно мне не суждено улететь в Будапешт. Первый рейсовый автобус уходил в Шереметьево с аэровокзала в шесть двадцать пять. Самолет улетал в семь сорок. Можно не успеть. В таксопарк дозвониться невозможно: сегодня суббота — завтра воскресенье. К десяти дозвонился: до восьми утра заказов на легковые такси не принимают. Идти пешком? Скажем, если в двенадцать ночи выйти из дома, к семи, пожалуй, будешь на месте.

— Ложись спать. Я сама соберу чемодан.

— Какой смысл? Два часа ночи.

— Ставлю будильник на четыре утра.

…Что за треск? Куда несет меня — в преисподнюю? И все падаешь, падаешь…

— Вставай, на самолет опоздаешь. Доброе утро.

Светает. Какое прекрасное утро! Чуть дымится асфальт. Тени деревьев, редких машин. Москва необыкновенно свежа в это утро. Гулко. Аэровокзал все еще освещен изнутри. На стоянке полным-полно свободных такси.

Ленинградский проспект, шоссе, лес вдали. Прощай!

Шереметьевский аэродром. Международный. Небольшой санаторий улучшенного типа. Пусто. Рано. Слишком рано. На час раньше, чем нужно.

Служащие таможни — две женщины в серо-синем сидят рядышком за своей белой конторкой, как за партой. Спецшкола. Курсы повышения квалификации.

— Заполните декларацию.

Декларация прав человека. Стартовая площадка для полета в космос. Посадочный талон. Разговоры.

— Не знаете, где нас поселят?

— Говорят, в гостинице «Будапешт».

— Где это?

— Новая гостиница.

— Я слышал, что в «Геллерте».

— Программы нет, не знаешь, когда доклад.

— Что, если завтра?

— Вас это волнует?

— Транспорт, говорят, дорогой.

— Как везде…

Все позади. Все заглушил шум моторов. Экстерриториальность.

— Не знаете, какая там погода сейчас?

— К обеду успеем?

— В самолете будут кормить.

Кормят: красная икра, черная икра, лососина, буженина, вино, масло, маслины, помидор, хлеб, булочка, шоколад, кофе, яблоко. Это завтрак.

Кто-то взволнованно сообщает:

— Варшава не принимает. Делаем посадку в Берлине.

Кто-то интересуется:

— Потом полетим в Варшаву?

Общее возбуждение, шутки, смех. «Училка заболела! Двух последних уроков не будет!»

Это еще Россия или уже заграница?

Берлин. Расчерченное поле аэродрома, флажки, фонарики — аккуратный макет образцово-показательной клиники. Чистота и порядок. Немецкие стюардессы в белых косынках поверх синих шапочек похожи на сестер милосердия. Не успевает самолет остановиться, подают трап.

Воздух прозрачен, светит солнце, легко дышится. Одиннадцать часов по берлинскому времени.

Едва слышно звенит оса в воздухе. Оса-разведчик. За ней прилетает целый рой рыжих ос. Одного из наших оса жалит в губу. Губа распухает. Первое заграничное впечатление. Встреча прошла в теплой, дружеской обстановке.

Зал ожидания. В буфете маленькая бутылочка пива стоит не помню уже сколько марок, или пять форинтов. Мало это или много? Мелькают стаканы, блестят пачки сигарет, сверкает никелем автомат, слышится разноязыкая речь.

Это и есть заграница?

Посадка. Заученная улыбка стюардессы. Самолет стоит рядом с дверью каменного дома, о котором хочется сказать «блок» или «бокс». Зажигаются габаритные огни. Зажигаются и гаснут. У самолета нервный тик.

На территории аэродрома пасут овец. Пастух, собака. Явное нарушение какого-нибудь параграфа, мимо которого мы не проходим — пролетаем.

И какой бы сплошной, одинаковой ни казалась земля с воздуха, пока мы не набрали высоту, под нами плыла немецкая карта. Дорф… бург… кирхе. Правильно расчерченная, аккуратно распределенная земля: черепичные красные крыши, игрушечные автомобильчики на участках, яхты на Шпрее. Но с высотой более однородным а анемичным становился облик земли.

Почти незаметно прилетели в Варшаву. Новое здание аэропорта: гигантский парник, мастерские художников. Любовный шепот из репродукторов, признание в любви по радио: «Ты меня любишь? — Я люблю тебя». На самом же деле: «Самолет Варшава — Будапешт вылетает…» Пши-пши-пши, я люблю тебя. Это и есть заграница?

Где кончилась Германия и началась Польша? Где начнется Венгрия? Сверху не видно. Россия, Германия, Польша, Венгрия — в самолете мало что изменилось. Специфика экстерриториальности?

— По-моему, нет никакой надежды прилететь сегодня в Будапешт.

— Теперь нас посадят где-нибудь в Софии.

— Вы против?

— Меня это совершенно не интересует.

Вот зануда!

Будапешт.

— Товарищ Л., здравствуйте. Товарищ К., здравствуйте. Мы ждем вас с раннего утра. Наш аэрофлот не знал, где находится ваш самолет. Запрашивали Москву, но оказалось, что Москва тоже не знает. Вы, должно быть, устали с дороги. Может, поедем сначала в отель, а потом на регистрацию. Или наоборот. Как вам будет удобно. Это ваша машина, товарищ К. Это ваша машина, товарищ Л. Остальные товарищи пусть садятся в автобус.

Это и есть заграница?

Кинетика — слово греческое, означающее «относящийся к движению». Как область науки, кинетика изучает развитие процессов во времени. Я привожу эту справку, прежде чем сделать первые шаги по земле Будапешта и включить хронометр.

Меня поселили в отеле «Университас» на Ирини Йожеф, в южной части Буды, неподалеку от моста Петефи (Петефи хид), рядом с Техническим университетом, в здании которого были прочитаны пленарные и секционные доклады симпозиума.

Вот как оно начиналось. Взмыленный новичок опустил на пол чемодан, портфель, симпозиальную папку для бумаг и увесистый пятитомник препринтов, только что врученный ему в зале регистрации любезно улыбающейся сотрудницей.

— Русский? Шпрехен зи дойч?

— Нет.

Выразительный жест рукой: одну минуту. Вы не говорите по-немецки, я не говорю по-русски. Сейчас все уладим.

Рядом суетится сорокалетний доктор наук из Баку.

— Что она сказала? Куда нам идти? Если не возражаешь, пусть нас поселят вместе. Я, правда, храплю. Но это ничего, как думаешь?

— Думаю, все уладится.

И вот она подходит. Грациозно стряхивает пепел с сигаретки.

— Я говорю по-русски. Пожалуйста, что вы хотите?

Я хочу сказать, что она очень красивая. Пши-пши-пши… Может быть, красота — это некий общий признак? Может быть, именно это и есть заграница?

— Отель «Университас», пожалуйста. Тысячу пятьсот форинтов, пожалуйста — регистрационный взнос.

Карман похудел на добрых полкило.

— Все в порядке. Отель «Университас», пожалуйста. Возьмите материалы симпозиума, пожалуйста. Улица направо, обратитесь к портье.

Портье выменял ключ от номера на мой служебный паспорт — синюю книжицу с золотым тиснением.

— Когда я смогу получить мой паспорт? — тяжеловесно спрашиваю по-английски.

— Я думаю, — невозмутимо отвечает портье по-русски, — вы получите его завтра.

Ирини Йожеф утца, 9, отель «Университас», номер 510. Лифт.

— Пятый этаж, пожалуйста.

Не понимает.

— Файв флоо.

Не понимает.

Вспоминаю красноречивый жест продавца пива на берлинском аэродроме: пять пальцев. Пять. Немая азбука.

Объяснились. Поехали.

Два стола, две настольные лампы, две кровати, два шкафа. Двухместный номер на одного. Одно окно в незнакомый город. Уф! Наконец-то можно умыться.

Хитрая вещь — кинетика. С первых опытов, как правило, невозможно добиться воспроизводимости результатов. Так бывает, когда мы впервые покидаем родные места. Теряем привязанности, обретаем свободу. С годами все больше ездим, все чаще уезжаем и возвращаемся, наш опыт повторяется точка в точку, и, вспоминая первый отъезд, первый опыт любви и разлуки, мы говорим: неповторимо.

Неповторимо первое впечатление от ярких дорожных знаков, от Дуная, от зала регистрации, от женщины «что вы хотите?». Неповторимо первое ощущение иной земли, хотя все это не столь важно для науки, которая ценит воспроизводимые результаты. Первые опыты и первые впечатления для нее — неизбежная дань неблагодарной работе: отработке методики. Что наблюдаете вы, что регистрируете? Отсутствие плавных закономерностей. Прыжки результатов. То завышения, то занижения — «излишняя» чувствительность природы к вашим грубым попыткам овладеть ею.

В первый день приезда, глядя из окна отеля «Университас», я понял вдруг и ощутил в полной мере детскую страсть к часам — кинетические опыты пробуждающегося сознания. Ведь ребенок так же длительно и внимательно умеет слушать легкомысленный голосок неумолимо утекающего времени, как взрослые умеют думать.

Восемь дней в Будапеште — мало это или много?..

Ирини Йожеф утца из окна отеля «Университас», какой-то мост через какую-то реку, за которой что-то.

Чемодан, портфель и препринты ушли в шкафы, новичок умылся, потратил первые двадцать семь форинтов на обед (первое, второе и пиво), затем вернулся в номер пятьсот десять, выглянул в окно, увидел потонувшую в сумерках улицу, с удивлением отметил про себя, что его как самого молодого члена советской делегации одного поселили в этом молодежном (наиболее дешевом) отеле, и тяжело вздохнул, вполне ощутив свое одиночество. Затем с нерешительностью первоклассника и немым восторгом младенца вынырнул из-под ярко освещенного подъезда в темную ночь незнакомого города, языка которого не знал.

Семь минут — мало это или много? Столько времени занимает путь через мост. По хронометру. На самом деле он занимает гораздо больше времени, и вот почему. Скажем, вы плывете, удаляясь от морского берега. Скорость и время трудно оценить. Берег большой, люди на нем маленькие, других ориентиров нет. Качественный скачок происходит где-то на границе ста-двухсот метров. Берег далеко — таково принципиально новое состояние пловца. Пожалуй, хронометр не отстукал и минуты, как вы удалились от ярко освещенной пристани, от группы автотуристов, которых притянуло к яркому свету, точно рыбок к лампе, от знакомого портье, от номера пятьсот десять, и теперь… Как сказать? Теперь вы один в ночи, и бог вам в помощь.

Семь минут — это почти бесконечность. Огромный мост в неизвестность, под ним — большая вода, редкие пешеходы навстречу, их непонятный язык. Семь минут — это начало и конец моста, упирающегося в бело-розовое кафе — эттерем, в уютную улочку, яркую витрину магазинчика, в четко расчерченный белой краской полосатый переход и яростно мигающий светофор. Семь минут — это дистанция, ограниченная с одного конца мягким светом отеля «Университас», с другого — обжигающим светом незнакомого ночного города.

Первый эксперимент многое определяет, от него многое зависит — зачастую успех предприятия.

За мостом — один город, здесь — другой. Там — прохладно и тихо, здесь живет свет. Там пахнет сном, здесь — развлечением. Первая пометка в рабочей тетради: два города. Автомобиль, мчащийся по ночной улице с огромной скоростью (обычной для Будапешта скоростью), вдруг тормозит у полосатого перехода, чтобы пропустить вас, еще стоящего на тротуаре. Вы ждете в недоумении, и водитель ждет, делая круговые движения высунутой из окна рукой: проходите.

Если туда семь минут, то обратно — семь секунд: первая невоспроизводимость кинетических результатов, заставляющая усомниться в существовании этого бесконечного моста с широкой проезжей частью для машин, просторным путем для пешеходов и узенькой дорожкой для велосипедистов. Невоспроизводимость, связанная, быть может, с усталостью экспериментатора. Семь минут плюс семь секунд оказались слишком большой нагрузкой для его нетренированных ног.

Вернувшись в номер, я решил познакомиться с программой симпозиума. На один из двух письменных столов водрузил тяжелый пластиковый мешок с препринтами, на другой — симпозиальную папку для бумаг и, сняв пиджак, принялся за раскопки.

Помимо сияющих яркими глянцевыми обложками препринтов, я обнаружил в мешке не менее яркие проспекты, да и в папке оказалось много разных бумаг и картонок. Каждый, кому довелось в детстве порыться всласть в старом родительском шкафу или развернуть елочную хлопушку с подарками, поймет счастливое состояние первооткрывателя великих бумажных ценностей.

Наибольшую ценность представляла, пожалуй, подробная карта Будапешта — надежный поводырь слепого иностранца. С севера на юг она была пересечена голубой полосой Дуная и испещрена названиями проспектов, мостов, улиц и переулков. Даже дома с номерами были указаны на ней. Вспоминая премудрости картографии, я погрузился в созерцание этой розово-желтой картины и совершил свое первое путешествие по Будапешту.

Карта делила столицу Венгрии на две части: западную — Буду и восточную — Пешт. Рассматривающий эту карту мог определить, что находится в одиннадцатом районе Буды на Ирини Йожеф, переходящей в Петефи хид и далее — в Ференц кёрут, Йожеф кёрут, Ленин кёрут, Сент Иштван кёрут, Маргит хид. Таким образом, поставив ножку воображаемого циркуля где-то в центре Буды, на Хедьялья ут, я описал полукруг в Пеште, связал Петефи хид с Маргит хид, вспомнив оброненную кем-то в Москве фразу: «Не забудь побывать на острове Маргит».

От Маргит хид до Петефи хид перекладинами пожарной лестницы сверху вниз по Дунаю сбегали мосты: Сечени ланцхид, Эржебет хид и Сабадшаг хид. На названии моста Эржебет я задержал внимание. Так звали студентку нашего выпуска: Эржи. Эржебет Венцел. В перерывах между лабораторными работами мы выходили с ней покурить в коридор. Она садилась прямо на ступеньки узкой лесенки, словно на ступеньки дунайской набережной. Эта манера курить не скрываясь и сидеть на ступеньках, столь необычная для студенток тех лет, простота и естественность, с которой она это делала, — удивительное сочетание, которое и сейчас при воспоминании о тех днях вызывает мысль о необычном, было связано с именем Эржи. Напоминанием о ней послужил Эржебет хид, мост через Дунай, третий сверху, если считать от острова Маргит.

Рассматривая карту, я постепенно пополнял словарь картографических терминов. Хид — мост, кёрут — кольцо (магистраль кольцевая), тер — площадь, ут — проспект, утца — улица. В Буде больше простора. В Пеште — несметное число цукразд — кондитерских, эттеремов, ночных баров, магазинов, эспрессо с музыкой и без музыки, театров, музеев, кино. В толчее улочек Пешта, сплошь апплицированных черными значками дымящихся чашек, театральных масок, танцующих пар, кипело бурное веселье жизни, которое опалило и мои крылышки, едва час назад я пересек Дунай и ступил на землю Пешта.

Итак, полукруг Петефи хид — Маргит хид был очерчен, оставалось разбить его на сегменты, на земельные наделы, которые следовало безвозмездно передать свободным часам отведенных на Будапешт дней. Какие манящие названия! Непкёзтаршашаг, Ракоци, Барош, Ваци, Кошут, Уллои, Мартирок, Аттила, Сент Геллерт рапкарт, Барток Бела.

Я мысленно замыкал круг по Малому Кольцу и вновь возвращался на Петефи хид через Ирини Йожеф. В ближайшие дни предстояло пройти по всем этим улицам, подняться на гору Геллерт, посетить Szépművészeti Múzeum — музей изящных искусств, и этого, считал я, будет достаточно при той напряженной программе симпозиума, которую я успел просмотреть, прежде чем взяться за карту.

Однако секретариат симпозиума приглашал также посетить выставку лабораторного оборудования, выставку современной венгерской живописи, графики и скульптуры, представление, даваемое Национальным ансамблем в театре Эркеля, и неофициальный прием в Венгерской национальной галерее. Кроме того, к услугам иностранца были кинематограф, развлечения для шестнадцати- и двадцатилетних, антиквариаты, религиозный сервис, спорт, зоо, представления под открытым небом, круизы по Дунаю с музыкой, танцы, кабаре, стриптиз ревю-бара с десяти вечера до пяти утра в восьмом районе Будапешта на Йожеф кёрут, шестнадцать ночных баров, включая Африканский и Мулен-Руж, американский фильм «451° по Фаренгейту» и «Блоуап» итальянского кинорежиссера Антониони.

Иностранцу предлагали также посетить озеро Балатон, отведать гуляш и халасли. На рекламных фотографиях были яхты, машины, овцы, загорающие девицы, старинные развалины, заходящее солнце — туристический рай.

Невинная игра в цветные проспекты подспудно вносила поправки в серьезные планы. Во всяком случае, благодаря ей я узнал, что такое халасли.

Помимо приглашения на прием в Венгерскую национальную галерею и билета в театр Эркеля, в симпозиальную хлопушку были вложены две отпечатанные типографским способом карточки с именем, фамилией и страной, из которой прибыл делегат. Вложив одну из них в язычок папки для бумаг, а другую — в прямоугольную планшетку, изготовленную в виде значка, я прикрепил последний к левому отвороту пиджака. Надев пиджак, я был готов надеть на себя также маску неприступной солидности, принадлежности к той части человечества, которую мало что интересует, помимо изысканного языка формул.

Мой доклад согласно программе должен был состояться через три дня, в четверг, в три часа после полудня.

Утром меня разбудил звук тикающих часов. Казалось, я слышал его всю ночь. Что-то торопило то ли спать, то ли проснуться. Семь пятнадцать. Так начинался второй день в Будапеште. После завтрака нас везли куда-то на автобусах, звучали речи, болели уши от жесткой пружины наушников, все хлопали.

Ну а после был Пешт. Я вышел из ресторана «Адам Сорцо» на Непкёзтаршашаг, куда попал сразу после первого пленарного заседания. Прельстился блеском входной двери, толкнул ее и очутился в пустом зале, где было полутемно. Светились рекламные витражи «Адама Сорцо». Зал был отделан деревом, никелем и цветным стеклом. Ко мне никто не подходил до тех пор, пока я никого не звал. Когда позвал, подошли двое. Я попросил принести суп халасли (дань рекламе!), а на второе — бифштекс.

— И то, и другое? — вежливо спросил один из официантов.

— Да.

— Халасли и бифштекс? — переспросил официант так, будто не понял, что я имел в виду.

Мы объяснялись с трудом. Но он повторил свой вопрос столь выразительно, что я почувствовал: тут что-то не так, и сказал на всякий случай:

— Халасли. Пока достаточно.

Официант ушел, довольный, что понял меня наконец.

На крошечном столике для одного едва умещались пепельница и подставка для пивного стакана. Женщина за стойкой, находившейся в глубине, наводила порядок, который и без того был безупречным. Позади нее находилось зеркало, совсем как на чудесной картине Мане, только хозяйка была чуть постарше, и, пожалуй, то было все-таки не зеркало, а многочисленные ряды бутылок и никель автомата-прессо.

Когда принесли заказ, оказалось, что халасли — это целый рыбный обед. Для моей скромной комплекции бифштекс в соседстве с халасли мог быть воспринят как шутка.

Около часу дня я вышел на Непкёзтаршашаг — тихую, широкую улицу посольств. «Парижская цукразда». Плетеные стульчики кафе, вынесенные на тротуар. Серо-зеленая гамма парижских пейзажей Марке. Много иностранцев, неизменно напоминающих великовозрастных школьников.

У площади Седьмого ноября я свернул на Ленин кёрут, в мир дневных витрин Пешта, бело-розового дыхания весны, роднящего этот город с пышным цветением армянской земли. Йожеф кёрут, Ракоци ут, Кошут утца. Налево и направо рассыпался серпантин улочек и переулков. Потом я вышел на Ваци, где старые дома имели свой запах старины, иной, чем в старомосковских или староленинградских домах, ближе — к таллинской Маргарите, к старым домам Риги и Львова. Эти смешанные запахи надушенного старческого тела, еды и жилья погружают в полусказочный, неподвижный мир прошлого. Все время идете куда-то и никуда не приходите. Вдруг над головой что-то гремит, падает, словно куски подтаявшего льда сорвались в водосточную трубу. Это опустили жалюзи в одном из окон верхнего этажа.

Сначала замечаешь крупное: дома, улицы, площади. Потом людей. Самые яркие — дворники в полосатых фосфоресцирующих жилетах, бабочки-адмиралы. Самые беспечные — молодые. Ходят в обнимку, целуются, как улыбаются: ты меня любишь? — я люблю тебя. (Мы на острове. Нас никто не видит, и мы никого не видим.)

В тот день с моста Маргит, соединяющего Пешт с Будой, я впервые увидел здание Венгерского парламента. («Самое красивое здание, самое сильное впечатление», — гласит реклама.) Я стоял на мосту и смотрел. Нагромождение сталагмитов, готика выветренных пород, оттаивающих сосулек. Парламент с моста Маргит казался расстрелянным, изрешеченным пулями замком, в котором не осталось никого в живых. Я подходил к нему совсем близко и видел газовые фонари вокруг, похожие на перевернутые торты со свечами (сталагмиты наоборот — сталактиты.) Человек с длинной палкой ходил от фонаря к фонарю, поворачивал рычажки, пускал газ, и через несколько секунд начинал пульсировать бледно-голубой свет.

Тихие сумерки размывали контуры Пешта, превращали увиденное в воспоминание, в сон.

«Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй». Все уничтожило, подлое, подчистую. А какие были великолепные строения, какая гармония форм — расцвет кулинарного искусства барокко!

Дракон в гостях — это почетно, но и опасно, конечно. Пираний в костюмах и в вечерних платьях, дамы, товарищи, господа — уважаемые делегаты, представители научно-технической интеллигенции. Пустели столы. Чудище успокаивалось, устраивалось поудобнее, довольно урчало. Его чешуйчатый хвост шевелился где-то внизу, на беломраморных ступенях Венгерской национальной галереи, а его головы, окутанные клубами табачного дыма, — на верхних этажах, поближе к ласкающим глаз произведениям живописи и скульптуры.

Когда-то чудище было прекрасным юношей и, может, еще станет им. Юношу превратила в дракона злая колдунья по заранее намеченному, тщательно разработанному плану на неофициальном приеме, даваемом в честь всех участников симпозиума.

Разве не для того мы ехали сюда — дамы, товарищи, господа? Наше пребывание в Будапеште оправдывалось прежде всего контактами, которые наиболее успешно могли быть налажены в результате превращения каждого из нас в частицу дракона.

Но я нарушил временной принцип повествования, пропустив целый день и начав с его конца. Пропустив несколько десятков экспериментальных точек, попадающих на утренние и вечерние секционные заседания, я начну новый отсчет от семи тридцати пяти после полудня.

Вместе с другими иностранцами я сел в один из автобусов, поданных к подъезду отеля «Университас» на Ирини Йожеф утца, чтобы ехать на прием. Шофер в ливрее и чуть ли не в золотых галунах торжественно восседал на своем троне, и специальные люди поддерживали садящихся под локотки. Гостей готовили к торжеству по всем правилам изощренной системы IBUSZ — венгерского бюро путешествий.

Автобус постепенно наполнился, но два-три места так и остались свободными, и эта незанятость нескольких мест, возможно, также входила в расчеты бюро.

Мягкий старт, сладковатый запах табачного дыма, мягкий свет. С Ирини Йожеф первый поворот направо, по Эгри утца до Петефи хид, разворот под мостом, переезд через Дунай, с Ференц кёрут поворот налево на Уллои ут, далее — Кальвин тер, Музеум кёрут, Танач кёрут, мимо представительства IBUSZ на углу Байчи Жилински, по каким-то маленьким пештским улицам вплоть до самой Венгерской национальной галереи.

Ну вот, дамы, товарищи, господа, вот мы и приехали. Портал, выполненный в греко-дорическом стиле, эклектические башенки по бокам, а в центре бронзовая колесница, запряженная тройкой скакунов. Но до фронтонов ли, читатель, до сумятицы ли стилей, когда сумятица мыслей и чувств, усугубляемая медленным, как на похоронах, вхождением во храм, полностью овладела неопытным экспериментатором?

Хорошо, что неофициальный — может быть, меньше строгостей!

Шпалера официантов в черно-белом: белые куртки, черные брюки, белые перчатки. Свечи, люстры, огни. Поднимаетесь по одной из лестниц, чтобы побродить среди мункачевских картин в окружении очень вежливых людей, не успевших еще наладить деловые контакты со злой колдуньей. Без нее так же трудно вступить в разговор, как трудно найти место рукам и глазам при переходе из зала в зал. Ходите среди бронзовых, каменных и деревянных наяд, свыкаетесь с обстановкой и в своей смелости заходите столь далеко, что оказываетесь один в какой-то дальней комнате среди обнаженных дев, страстных лобзаний и однообразных пейзажей девятнадцатого столетия.

Куда идти теперь? Куда делись остальные? Быть может, прием окончен и все разошлись по домам? Куда могла ускользнуть столь многочисленная экскурсия?

Тихо. Гулко стучат шаги по пустым залам оставленного людьми дворца, и, собираясь покинуть его, как это сделали остальные, вы замечаете вдруг на белокаменных лестницах черного, тяжело дышащего, чешуйчатого дракона, пожирающего дворцовые съестные запасы.

Кто вызвал его к жизни, кто дал сигнал, кто сказал: кушать подано? Чтобы ответить на эти вопросы, пускаетесь в рискованное путешествие по телу дракона, осенив себя крестным знамением.

Вилки, тарелки, бокалы, жующие рты. Сидя на балюстраде, стоя и на ходу, люди жуют, пьют — насыщающиеся микрочастицы ненасытного дракона. Вдруг чувствуете, как вас начинает затягивать. Потихоньку, постепенно. Вот только что, минуту назад, вы еще путешествовали по поверхности этого тяжело дышащего тела, а теперь словно проваливаетесь в него, становитесь им. Одраконивание. Боевое крещение, так сказать. Проза жизни. Неужели так долго нужно было постигать великолепие чистоты и простора дворца, чтобы при выходе столкнуться с драконом, ужаснуться, отвратиться от него и в одно мгновение стать им?

Где дают есть, пить?

В центральном зале, где находится одна из самых крупных драконьих голов, и внизу, в вестибюле, где его хвост.

Тянутся руки с тарелками, руки с вилками. Американцы, французы, немцы, японцы, чехи, поляки — дамы, товарищи, господа. Через головы, через руки — к столу, к столу!

Сандвичи, салатики, трансильванские штучки…

Дракон исчезал, растворялся, расползался. Люди-муравьи растаскивали по кускам его огромное черное тело. И каждый выходящий из дверей Национальной галереи был весел и пьян и исполнен гордости за то, что выполнил свой долг: укрепил ранее наметившиеся контакты и завязал новые научные связи.

Утром следующего дня я карабкался на будайскую гору Геллерт. Гора носила имя венецианского епископа, колесницу которого взбунтовавшиеся язычники сбросили с вершины. Когда-то здесь, на месте разросшегося парка, произрастал прекрасный виноград, а по ночам ведьмы устраивали на горе шабаш, собирались для обсуждения своих зловредных планов и заключали блудный союз с чертом. В древних документах многочисленных судебных процессов по обвинению в колдовстве не раз говорилось, что обвиняемые по ночам прибывали на гору Геллерт верхом на метле.

Прилетали сюда некогда Мастер и Маргарита, и волшебная Гора была пристанищем их несчастливой любви. Разве не здесь, не на высоте птичьего полета, наконец-то посчастливилось Мастеру закончить свой роман о пятом прокураторе Иудеи, а доценту Андрею Березкину выступить в роли судьи? Но не исключено, что то были иные горы.

Во многих старинных городах есть они — обиталища ведьм, чертей, экзальтированных юношей. Есть такая гора в Москве, есть во Львове, в Ереване и в Таллине. Ее высота и доступность кружат головы молодым, навевают сладостные воспоминания старикам, и плетутся вокруг горы тонкие кружева легенд для еще не родившихся. Такие горы привлекают бесчисленное множество туристов и иностранцев — любителей достопримечательностей, охотников до чужих легенд.

Увы, Геллерт оказалась маленькой Ай-Петри, горой романтической и неприступной, когда смотришь на нее со стороны моря, и вполне доступной при более близком знакомстве с ней. Но что-то значительное все-таки сохранилось в ее облике с тех пор, когда преследуемые гуннами племена, кочующие в поисках новой родины, перешли через Дунай у ее подножия, там, где теперь Эржебет хид — самый юный мост Будапешта.

Сворачиваете на тропу с широкой дороги, ступаете на газон, на который одному богу известно, можно ли ступать, и попадаете из туристического мира IBUSZ в незатоптанный мир Горы.

Когда до вершины остаются считанные шаги, вы останавливаетесь, чтобы отдышаться. Вершина означает половину пути, самую трудную ее половину. Дальше дело пойдет легче — как-никак спуск.

Приближаясь к вершине горы Геллерт, я приближался к половинному сроку моего пребывания в Венгрии. Была среда, четвертый день, если считать с того момента, когда наш самолет приземлился на будапештском аэродроме. Половина экспериментов позади, методика отработана, кинетические точки первых четырех дней заграничного опыта нанесены на график. До вершины несколько десятков шагов, несколько часов жизни в Будапеште — целая вечность для недолгого века командированного на восемь дней иностранца.

Вершина. Памятник. «Советским героям-освободителям — благодарный венгерский народ». Память о тех, кто погиб, чтобы вернуть жизнь городу. Чтобы спустя четверть века мы могли собраться здесь на свой научный симпозиум — венгры, русские, итальянцы, немцы.

Туристы. Они осматривают панораму Будапешта. Возлюбленная Маргарита глазами туристов. Маргит — неотъемлемая часть рабочей программы IBUSZ. «Еще раз обращаем ваше внимание… Незабываемое впечатление! Экскурсия по городу, обед с национальными венгерскими блюдами и венгерскими винами. Выставка цветов. Посещение знаменитого, ставшего символом Будапешта здания парламента, построенного в неоготическом стиле. Показ мод в одном из лучших венгерских салонов. Посещение одного из элегантных открытых бассейнов Будапешта. Программа может быть расширена посещением винной катакомбы в Будафоке — центре венгерского виноделия, где участники будут обслужены обедом. Предусматривается, что произведения Баха и Листа будут исполняться органистом Дьёрдьем Пешко, артистом европейской знаменитости. Перед туристами открыты широкие возможности для спорта и приятного времяпрепровождения…»

Вниз, под гору, быстрее, чем наверх. Незаметнее как-то. Ты легок, как планер, и кругами, кругами планируешь вниз. В просветах между деревьями мелькает лик Маргариты. В дымке непогоды, в тумане дождливого дня. Разве был тот день серым, дождливым? Да, кажется, так. В записной книжке следы дождя. Несколько слов расплылось, и теперь их невозможно разобрать. На всей странице неповрежденной осталась одна фраза: «Будапешт, как в чаше, — в полукружье холмов».

Вниз, вниз. Затейливый узор эстакады, ажурный серебряный Эржебет хид. А вот и трамвайчики, шум машин, приходский костел Эржебет с двумя зелеными главами на той стороне Дуная. Возвращение на землю.

С чего пришла мне тогда в голову эта сумасбродная мысль — искать на улицах Буды Эржи Венцел, мою институтскую приятельницу? И почему именно в Буде, а не в Пеште, например? И почему бы попросту не обратиться в справочный стол?

Какие только романтические фантазии не внушают волшебные горы, каких глупостей, безумств и подвигов не совершаем мы, подчиняясь их приказу! Впрочем, то была спасительная фантазия. Спасибо ей.

Определив, что нахожусь на Хедьялья ут, и свернув направо, в карту я больше не заглядывал, так как мог встретить Эржи в любой улочке, на любом перекрестке, и карта в данном случае была бессильна помочь мне. Оставалось целиком полагаться на случай.

Буда — особенный город. Во-первых, он менее люден, более тих и зелен, чем Пешт. Во-вторых, по характеру рельефа он ближе, пожалуй, к южным городам. В-третьих, он более стар. Если Пешт выглядит городским красавцем, богатым и галантным, то Буда — скорее житель гор, несколько скрытный житель. Какая-то постоянная сжатость скул, затаенная робость и сила ощущаются в его домах, крутых улицах и спусках-провалах к реке.

Я бродил по Буде, всматривался в лица прохожих, искал Эржи. Узнаю ли? Конечно, узнаю!

Эржи Венцел… Мы курили на ступеньках рядом с дверью институтской кафедры, обитой черной клеенкой. Задумавшись, она едва касалась пальцами губ и привычно поправляла светлые легкие свои волосы. В тот летний день тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года, когда мы забрались на львовскую гору… Но как попали туда? Ведь в шестьдесят третьем она уехала в Будапешт, и мы больше не виделись.

Тем не менее память (или фантазия?) настаивает: в шестьдесят седьмом году во Львове. «Знаешь», — говорила она… Так забавно произносила это слово: долгое «а» и слишком мягкое «ш». Разве у нее был акцент?.. Львов, закарпатская деревушка восточнее Ужгорода, горы, деревья неимоверной величины, Эржи, первая повесть о любви, долге, страстях человеческих. Она говорила, что чувствует себя здесь как дома… Действительно, с Будапештом, который я видел теперь, много общего. Белые цветы табака в окнах, брусчатка, жалюзи, балкончики с витой загородкой. Рококо. Карнизы, барельефы. Белое, серое, светло-зеленое. И вдруг как вызов — ярко-красная мальва на подоконнике…

Кристина кёрут…

Может, ее звали Кристиной? У нее были черные блестящие волосы, и она решительным жестом отстраняла их. Нет, нет. Я больше придумываю, чем вспоминаю, вернее, вспоминаю когда-то придуманное. Или новый опыт усиливает, оживляет, делает сиюминутными старые впечатления? Это только кажется, что можно куда-то уехать, поменять место жительства, зажить новой жизнью. Где бы мы ни были, в нас неизбывно продолжается старая жизнь — дни нашей юности, судьба того, первого, дома, города.

Ее звали Эржи Венцел… Тысяча девятьсот шестьдесят третий год, шесть лет назад. Мы, еще студенты, сидим с ней на ступеньках перед кафедрой и не знаем, что в шестьдесят седьмом уедем в закарпатскую деревеньку. В том самом шестьдесят седьмом, во время работы над первой повестью, после того как в шестьдесят третьем она навсегда уедет в свой Будапешт.

Странный город. Точно вымерший. Может, потому, что идет дождь? Кто живет в этих домах, в старинных дворцах? Мы с Эржи Венцел.

— Ты меня любишь?

— Я люблю тебя.

Какой у нее был голос? Почти слышу его, готов услышать: голос в Карпатах…

Пожалуй, все это было уже. Гораздо раньше, с другими и у других. В Праге. (Гора, дом на исходе пригорода. Тысяча девятьсот двадцать четвертый год…) Или в Марбурге? (Когтистые крыши, деревья, надгробия…) Или на станции Деревня, на Волшебной горе, где-то в районе Ретийской цепи?..

Было и, наверно, еще не раз будет.

Ее звали Эржебет Венцел, студентку из Будапешта. «Ты странный, — говорила она. — На тебя иногда находит, и ты начинаешь придумывать то, чего вовсе не было. Я, правда, тоже странная. На меня тоже — когда как. Хорошо, — говорила Эржи Венцел, — хорошо быть чуточку странным. Совсем чуть-чуть. Как ты думаешь?»

Что за улица? Имени Хуняди Яноша. В просветах между домами Дунай. Крутые лестницы с каменными ступенями ведут вниз. Как в страшном сне. Спускаешься, спускаешься и все время боишься сорваться вниз, в пропасть.

…Буда — это загадка, сфинкс, если хотите. Он будоражит странные, одной тональности воспоминания, задает вопросы, на которые невозможно ответить. Сфинкс спрашивает, и вы судорожно начинаете рыться в памяти и второпях путаетесь. Первый его вопрос — это гора Геллерт, второй — срывающиеся к реке улочки, полузабытый мир сказок, а третий…

К третьему я пришел совершенно случайно, усталый путешественник, измученный экивоками ренессансных строений, пустынными горбатыми улицами, крошечными за́мками для одного и уютными за́мками для двоих. Я шел к нему, как бы догадываясь, что здесь, в Буде, должно быть что-то еще, некая игла в яйце, в которой скрыт основной смысл, некое старинное дерево, под которым собака зарыта.

И когда наконец силы земли и неба убедились в том, что я выдержал искус и вынес возложенные на меня испытания, и решили, что я пришел в себя настолько, что могу вновь приблизиться к сфинксу и услышать его третий вопрос, они легонько, так, что я этого почти не заметил, втолкнули меня в Танчич Михай утцу, которая и вела к цели.

Это третье и в самом деле оказалось иглой — шпилем готического собора венгерского короля Матьяша, знаменитого владыки эпохи Ренессанса.

Снова готика! Сварное сооружение из колючей проволоки. Красиво, ничего не скажешь, да и современно, пожалуй. Этакая разъеденная солью подводная скала. Сочетание ущербности и могущества — печальное свидетельство эпохи.

Я обошел готический сталагмит, углядев розетку над входом и покрытые глазурью башенки. Наверху шпиль, похожий на хвост глубинного морского чудовища, а внизу две интуристки, увлеченные фотосъемкой собора. Осмотрев все это, я решил, что с меня на сегодня хватит, и направился к брустверу Рыбацкого бастиона не столько затем, чтобы повнимательнее разглядеть сахарные головы с кружевными фижмами этой изящной достопримечательности Будапешта, сплошь засиженной туристами, сколько для того, чтобы спуститься на дунайскую набережную и пройти по ней до здания Технического университета на Ирини Йожеф утце.

Интуристки тоже, кажется, собрались уходить и делали свои последние щелк-щелк! Все возможное они сняли, получили, так сказать, в безвозмездное личное пользование, а что еще нужно туристу? Щелк-щелк — и можно двигаться дальше.

Из разрозненных реплик гидов и околособорной публики я понял, что в соборе Матьяша происходили коронации венгерских королей и что турки в свое время использовали его в качестве мечети. В моем блокноте уже значились украшенные куполами и мраморными колоннами будайские купальни, сохранившиеся со времен турецкого ига XVI—XVII веков, и крутая сорвиголова улица с мусульманским названием Гюль-Баба.

Я направлялся к дунайской набережной, но неожиданно повернул назад и вернулся к собору — сам не знаю зачем. Не могу вспомнить причины и даже не сумею, пожалуй, подыскать подходящего повода для объяснения. Должно быть, то были силы земли и неба, которые втолкнули меня в Танчич Михай утцу — маленькую улочку, крыши домов которой покрыты мелкой почерневшей от времени черепицей с едва проступавшим теперь, а некогда доминирующим красным цветом.

Я вновь приблизился к собору Матьяша. Было по-прежнему пасмурно. Людей на площади осталось мало. Последний набег туристов миновал, а следующему не пришло время. Я оглядел собор и собрался уходить.

«Здесь что-то есть», — услышал я странный шепот, но, когда обернулся, рядом никого не было.

Что же? — пытался понять я, в который раз разглядывая узкие окна и сюрреалистические детали архитектуры, определенно напоминающие фотографические лики собора Парижской богоматери.

«Здесь ищи, здесь», — шептал голос, на который я больше не реагировал. И правда, я искал добросовестно, но ничего не смог разглядеть. «Хватит, — подумал я. — Хватит с меня этой готики и этих голосов. Как видно, я схватил простуду — вот и мерещится всякая чертовщина».

— Здесь ищи, здесь.

— Всего хорошего.

Наверно, силы земли и неба всполошились не на шутку, потеряв власть над своим подопечным, потому что именно в тот момент, когда я окончательно решил уйти, я отчетливо услышал голос, который сказал: «Внутрь иди». И я пошел.

Внутри собор был в лесах, в металлических, кое-где поржавевших конструкциях. Я прошел по запыленному, выложенному плиткой полу и услышал тягучие звуки, которые доносились откуда-то справа и усиливались по мере моего продвижения. В соборе Матьяша играл орган. Я замедлил шаги. Музыка подчинила их своему ритму, и я шел теперь очень медленно, медленнее, чем на приеме в Венгерской национальной галерее. Я шел так медленно, точно на ногах были гири. Звуки сначала усиливались, потом достигли предела. Притвор кончился, и я оказался в храме, который был пуст. По обе стороны стояли запыленные деревянные скамьи. Охристые, мягко сходящиеся в купол стены излучали золотой свет, а из окон, залатанных синими и желтыми кусочками стекол, проникали колючие, режущие глаз лучи дня.

Чем больше я всматривался в витражи, тем более непонятным казался достигаемый с их помощью зрительный эффект. На них невозможно было смотреть долго — начинали болеть глаза. От них невозможно было оторваться. Электрическая дуга, пламя ацетиленовой горелки, вспышка магния представляли собой всего-навсего неяркий свет дождливого дня, поглощенный в значительной мере цветными стеклами витражей.

Оконца пылали, спокойный теплый свет освещал помещение храма, и звуки органа, вздымающиеся к куполу и оседающие медленно, как пена морская, эхом дробились на мельнице осколчатых окон.

Я сидел на скамеечке для молящихся, пытаясь постичь, что такое свет, от чего зависит его яркость, и недоумевал, как можно увеличить яркость, уменьшив интенсивность света. Неужели правда существует тайный способ превращения льда в пламень?

Таковы были эти витражи — наглядные пособия азов диалектики в метафизическом классе средневековья.

Свод поддерживали трубчатые колонны, мозаичный пол по цвету напоминал морское дно. Нутро, душа храма являли собой антитезу колючим наружным стенам, антитезу сталагмиту. Это была воплощенная в архитектуре притча о ежике с острыми иглами и нежным телом. Даже сплетения железных строительных конструкций не могли лишить храм мягкости и совершенства. Это была готика в ее новом качестве — «готика изнутри».

Продолжая наблюдать световые эффекты готических витражей, я пытался объяснить их высоким расположением окон над низко лежащими облаками. Но что значили эти объяснения, если сам собор был подобен воздушному кораблю в полете.

Я вновь чувствовал себя здоровым и не замечал недомогания, которое было вызвано, конечно, сыростью и продолжительной прогулкой по Буде.

Очередная партия туристов гуськом прошла мимо и скрылась в боковом помещении, где находился музей. Они с любопытством разглядывали меня, пытаясь понять, что я здесь делаю.

На самом деле я ничего не делал. Просто сидел на пыльной скамейке и убеждался в том, что опыт горы Геллерт подтверждался новыми неопровержимыми данными собора Матьяша — «этакой разъеденной солью подводной скалы». Очередная серия «опытов изнутри» вносила необходимую поправку к отработанной методике эксперимента.

В четверг вечером все участники симпозиума из космополитического театра витрин и улиц Пешта перебрались в Национальный венгерский театр.

Театр Эркеля — новой постройки здание — расположен в Пеште на Кёзтаршашаг тер, неподалеку от Ракоци ут. В восемь часов вечера здесь должен был начаться концерт государственного национального ансамбля Венгрии.

Я подумал: что, если Эржи окажется здесь, среди делегатов симпозиума или среди гостей? Мы оканчивали один институт, у нас одна специальность. А теперь мы собрались все вместе в театре Эркеля впервые после торжественного открытия симпозиума и приема в национальной галерее, разрозненные ранее десятками аудиторий и секционных заседаний. Но ни в фойе перед началом концерта, ни в многоместном зрительном зале я не нашел Эржи. Либо ее не было здесь, либо я искал не там, где следовало.

Свет погас, и я вынужден был прекратить поиски. Что-то странное творилось со мной в тот вечер — видимо, продолжение болезни, подхваченной на горе Геллерт и на сырых улицах Буды. Я проваливался куда-то, впадал в забытье, видел цветные сны и пробуждался от аплодисментов. Сны разворачивали декорацию предгорий Карпат, по которым мы бродили с Эржебет Венцел.

…Закарпатье, студенческий лагерь, тысяча девятьсот неважно какой год. Мелкая речушка, цепной мост («ланцхид» по-венгерски). Ланцхид Сечени и Эржебет хид — будапештские мосты. А тот — подвесной, скрипучий. Омут, камни. Бесконечная гряда холмов, опушенных травами, и две маленькие удаляющиеся фигурки. («Ты меня любишь?» — «Я люблю тебя».) Колючий репейник, зной, будто подстриженные, головы холмов.

А помнишь, Эржи, вечера в «Колыбе», в маленькой закарпатской корчме, в километре от студенческого лагеря? И нашу дорогу — петляющую тропу. Гигантские деревья, обрыв. Корчма «Колыба» — имитация разбойничьей венгерской чарды прошлого столетия. Грубосколоченные столы, скамейки, отгороженный деревянным заборчиком уголок корчмарши и открытый очаг, где жарят мясо.

Эржи Венцел, королева чардаша! Как отчаянно играли музыканты! Конечно, скрипач был не так роскошно одет, как этот, на сцене — в коже, атласе и серебре, но пританцовывал, подыгрывая тебе, так же игриво: давай-давай-давай! И смычком своей скрипки дирижировал едва-едва.

Эржи Венцел — королева чардаша. А скрипач тот был королем, абсолютным монархом. Давай-давай-давай! Мы слушали чардаш, жарили мясо, и это было в студенческом лагере в тысяча девятьсот каком-то году…

Черт возьми, Эржи, что за новые противоречивые опыты? Избалованный столичный житель, я никогда не любил ансамбли. Ты ведь знаешь: все эти березки, дубинушки, лезгинки, праздничные концерты по телевидению — все это было не по мне. И в голову никогда бы не пришло. Как лучше объяснить?.. Сегодня в театре Эркеля, именно здесь, Эржи, я понял, что ты — истинная венгерка. Я знал это всегда, но до конца понял только теперь, окруженный дисциплинированно похлопывающей публикой. Они, наверно, неплохие люди, но никто из них не был в закарпатском студенческом лагере и не знал тебя. От них все это слишком далеко, и я бы предпочел, Эржи, чтобы их не было рядом, чтобы я остался один в зрительном зале. Чтобы мы остались вдвоем.

Куда направимся на этот раз? Прямо на гору, на лесоповал? Вокруг ни дровосеков, ни лагерной нашей ватаги — только ночь и гора…

Я сказал: «ни лагерной нашей ватаги». Разве это было в пионерском лагере двадцать лет назад, и ты была первой девочкой, из-за которой я дрался с соперником на деревянных шпагах в небольшом парке за спортплощадкой? Смутно припоминаю. Пузатый мальчик Купидон натягивает тетиву, целится в меня из своего лука.

Нет, Эржи, это было гораздо позже, хотя и очень давно.

…Вдруг я услышал ее голос. Он звучал в Карпатах и порождал эхо. Это был, пожалуй, не тот голос, каким она обычно разговаривала со мной, и не тот, каким спрашивала: «Ты меня любишь?» Такой голос должен был быть у нее, если бы она пела. В нем словно сплелось все характерное эржи-венцелское, лишь ей одной присущее и принадлежащее: легкость, непринужденность, хрипотца, бег без оглядки, страсть, игра… Я слышал голос, летящий со сцены театра Эркеля, стремительно спускался навстречу ему с той горы, с лесоповала и, оглушенный аплодисментами, сам посылал беспомощно жалкие, ничего не значащие однообразные звуки хлопающих ладоней на перенасыщенную электричеством сцену.

Это было в четверг вечером, в день моего доклада, в переполненном зрительном зале театра, куда были приглашены участники международного симпозиума.

Следующий день — пятница — был последним днем работы симпозиума, днем его официального закрытия. В моем распоряжении оставалось два дня. В воскресенье в это самое время самолет поднимет нас в будапештское небо и унесет в Москву. Затем я напишу отчет о своей поездке, и с первым заграничным опытом будет покончено.

К двум часам дня затих главный корпус Технического университета. Он затихал последним, остальные с самого утра пребывали в спячке. Куда-то исчезли многочисленные таблички в зале регистрации, и прекраснейшая из женщин с неизменной сигареткой тоже куда-то исчезла.

Спешно демонтировалась выставка приборов. Представитель венгерских авиалиний «Малев» складывал вывески, свою конторку и свои некогда ярко иллюминированные ширмы: «Экономьте время, пользуйтесь услугами «Малев». «Прямые полеты из Будапешта в 32 города Европы, Среднего Востока и Северной Америки». Фирма «Бекман» подала к подъезду автофургон и теперь погружала в него свои приборы — блестящие эмалью и никелем дорогие игрушки для взрослых.

Я должен был передать Службе Слайдов кассету, которую не успел вернуть вчера после доклада. Широкая панельная лестница вела на второй этаж. По дороге я заглянул в главную аудиторию, где вчера читал свой доклад. Два экрана, ряды стульев сверху вниз. Сигнальная лампочка, которой уже нет, находилась на столике кафедры, рядом с докладчиком. Лампочка у докладчика, кнопка у председателя. Красная лампочка загорается — твое время истекло.

…«Еще полминуты, господин председатель». И снова красная лампочка. «Я кончил, господин председатель. Уважаемые коллеги, благодарю за внимание». «Леди и джентльмены, у кого будут вопросы?» Жидкие аплодисменты, обычные в таких случаях. Не жиже и не гуще, чем у большинства других. Аплодисменты вполне нормальной, я бы сказал, концентрации…

Представитель венгерских авиалиний «Малев» уже упаковал свои декорации. Дела представителей фирмы «Бекман» тоже двигались к концу. На улице у входа двое рабочих снимали флаги с флагштоков, бросали цветные полотнища на землю, спешно сворачивали их и складывали в одном месте. На земле в одной куче лежали флаги Испании, Индии, Англии, все вместе похожие на большую цыганскую юбку. Несколько осиротевших флагов еще продолжало висеть. Цветистая юбка мира пополнялась новыми красками.

В моей симпозиальной папке коллекция визитных карточек — следов «припаянных» научных контактов. Ослепительно белая карточка мистера Киото с четкой черной печатью: с одной стороны английский текст, с другой — японский. Карточка француза с коричнево-золотым тиснением. Карточка англичанина с завитушками заглавных букв. Простенькая карточка доктора из Баку, который храпит по ночам, отпечатанная на фотобумаге и аккуратно вырезанная ножницами.

В последний раз я смотрел на здание Технического университета, которое выглядело теперь как женщина, снявшая косметику на ночь и накрутившая бигуди. Официальная программа исчерпана.

Отдав кассету Службе Слайдов, я отправился в Пешт, с тем чтобы побывать на острове Маргит. Я сел на шестой трамвай, следующий по маршруту Ирини Йожеф — Ференц кёрут — Сент Иштван кёрут. Если не считать вечерней поездки на автобусе в Венгерскую национальную галерею и мимолетного, как сон усталого человека, пути с аэродрома, трамвай номер шесть был первым моим транспортом по городу.

Ференц кёрут из окна трамвая был похож на Йожеф кёрут, и последний ничем не отличался от идущего за ним Ленин кёрут. Трамвай разочаровывал меня теперь так же, как в Армении разочаровал киноаппарат. Чудо будапештских улиц исчезло. Осталось дрожание бесцветных документальных кадров, отснятых робкой рукой дилетанта.

Старенький, отживающий свой век трамвай, безнадежно устаревшее достижение девятнадцатого столетия, показался мне в тот день хитрым, многоопытным ловцом душ. Его мутноватые окна вызывали откровенную неприязнь. Он так спешил, а я был так потрясен метаморфозой пештских улиц, что оба мы не заметили, как снова оказались на другом берегу Дуная.

Остров Маргит остался позади справа, и, выйдя из трамвая, я обнаружил, что нахожусь на улице Мартирок, в северной части центральной Буды. Отсюда не так далеко до Кристины кёрут, Хуняди Янош ут, Танчич Михай утцы, до готического собора короля Матьяша.

На углу Мартирок и Терек я остановился у скромной витрины небольшого кинематографа, где были выставлены малозанимательные фотографии — кадры фильма, который в нем шел. Это был «Блоуап» итальянского кинорежиссера Микеланжело Антониони.

Припомнив, что в моей коллекции приглашений, билетов и рекламных проспектов значился также и этот фильм, я взял в кассе билет на ¹/₄7, что означало, как мне не без труда удалось выяснить у многотерпеливой кассирши, 18⁴⁵.

Я гулял по острову Маргит среди платанов, грелся на солнышке, проводил время в свое удовольствие. Ни забот, ни обязанностей.

Когда я вспомнил о билете в кино, было около половины седьмого. Солнце не то чтобы собиралось покинуть остров Маргит, но уже подумывало о вечернем отдыхе и работало вполсилы. Я поднялся со скамейки, и ровно в шесть сорок пять стоял у дверей кинозала, протягивал свой билет и знаками просил билетершу показать мое место, потому что сам ничего не мог разобрать на крохотном синем бумажном лоскутке.

Кинозал был узким и длинным, точно чулок. Розовые обшарпанные стены, атмосфера старого дома, крошечного заведения, чуть ли не частной чьей-то лавочки, живо напомнили ныне уже не существующие «Новости дня» на Пушкинской площади в Москве, старую палочку-выручалочку школьников-прогульщиков, киношку, в которой любой билет стоил рубль старыми деньгами.

Мое место было сзади, в боксе из крашеной фанеры, который вроде бы выполнял здесь роль ложи. Вход был рядом, и я видел всех входивших — в основном молодежь от пятнадцати до двадцати лет. Вдоль стен горели тусклые лампочки, в открытую дверь врывался солнечный вихрь дня, и даже когда начался нескончаемый киножурнал, вернее несколько киножурналов, зрители все шли. Это продолжалось минут тридцать. Опоздавшие занимали места, сопровождаемые билетершей с фонариком. Зрители смеялись непонятным остротам диктора, вводная часть явно затянулась, и маленький кинозал превратился в дискуссионный клуб, где каждый обсуждал свои проблемы, изредка поглядывая на киноэкран.

Наконец лента сменилась. «Блоуап». Режиссер Микеланжело Антониони. Цветной широкоэкранный фильм. Зал затих. Фильм шел на английском языке, титры были венгерские, и каждый из присутствующих так или иначе понимал смысл происходящего. Впрочем, говорили на экране мало.

Слишком трудно рассказать о фильме, который имеет непосредственное отношение к предмету настоящих заметок. Это задача не только трудная, но и неблагодарная, поскольку, каждый замысел, очевидно, наиболее удачно может быть выражен в присущей ему форме. В данном случае — в кинематографической, поскольку речь идет о фильме. Если бы «Блоуап» не явился случайным, но, как оказалось, необходимым экспериментом в ряду будапештских опытов, я никогда бы не посмел пересказывать его содержание. Трудность усугубляется тем, что фильм этот в некотором роде притча и потому многозначен. Мне остается лишь извлечь из него то, что поможет прояснить расплывчатые контуры темы «иностранец».

«Блоуап» — фильм о фотографе. Человек в рабочей одежде снимает рабочих. Снимает тайком, из-за угла. Потом садится в машину, приезжает в свою мастерскую и переодевается. Оказывается, что одежда рабочего — театральный костюм, маска, средство проникновения в иную среду.

Фотограф фотографирует все, что вмещается в кадр, все, за что платят: рабочих, натурщиц, влюбленную пару. Снимает явно и тайно, прячась, как вор, в кустах. Этот фотограф не любитель, не турист — профессионал. Он не развлекается, а работает: снимает с расстояния и почти в упор, многократно, кадр за кадром, точно возделывает землю. Пот градом катится по его лицу.

«Блоуап» — фильм о художнике, мучительное размышление о его назначении, его судьбе. Об ответственности и о профессиональном долге. О «скрытой камере» и о том, насколько верно видит художник, исследователь тот мир, который окружает его. «Что ты видишь?» — таков чисто практический вопрос честному художнику, заданный средствами киноискусства.

Ты надеваешь костюм рабочего, но видишь ли ты окружающий мир глазами рабочего? Ты снимаешь влюбленных, но что ты знаешь о них? Кто они? Почему боятся твоей фотокамеры? Почему стремятся заполучить отснятую тобой фотопленку? Может быть, это вовсе не влюбленные? Кто тогда: преступники, заговорщики? Какую надпись сделаешь под фотографией? Какая истина соответствует ей?

Не в силах ответить, ты, фотограф, начинаешь увеличивать, разрабатывать крупные планы. Ты печатаешь крупно их лица, деревья, поляну, часть забора, кусты. Ты изучаешь предмет, прежде чем вынести суждение о нем. Влюбленные. Что стоит за этим: страсть, счастье, преступление? Влюбленный Отелло, влюбленный Вертер, влюбленный Канио…

Вдруг ты восклицаешь: я вижу! Что увидел ты? Пятно. Серое, продолговатое пятно там, под кустами, где целовалась влюбленная пара. Что за пятно такой странной формы? Задав себе этот вопрос, ты продолжаешь увеличивать и внимательно рассматриваешь увеличенные микрофотографии. Ты смотришь и не видишь. Видишь и не можешь понять.

Тогда ты возвращаешься на ту поляну, где несколько часов назад снимал влюбленных. На то место, где на фотографии бесформенное пятно. Ты нагибаешься и видишь труп молодого мужчины.

Ты бросаешься прочь от места преступления, идешь к друзьям за советом: что делать? Но разве ты судья или следователь? Только фотограф. Зачем же впутываться в темную историю? Сделай вид, что ничего не видел. Оставайся с нами, пей вино, кури наркотики. Так советуют друзья.

В растерянности ты бежишь среди ночи, на этот раз к себе домой, в мастерскую, и застаешь любимую с другим. Не слишком ли много для одного дня? Или ты сошел с ума? Может, и вправду все это только померещилось?

Но в твоих руках фотодокумент — то серое пятно.

Ты докажешь…

Ты входишь в мастерскую, в пустую, разграбленную мастерскую. Нет фотографий, нет пленок. Нет доказательств. Преступники унесли все.

— Что случилось? — недоумевает твоя любимая, входя в мастерскую, зевая, на ходу застегивая халатик.

— Я ничего не видел, — отвечаешь ты подавленно.

Ты уже не веришь себе.

Но ты видел, от этого никуда не деться. Ты видел и получишь тому доказательства. Снова пойдешь на ту поляну, не дожидаясь утра, сфотографируешь труп с близкого расстояния и увидишь на фотографии именно то, что видел в натуре. У тебя будут объективные доказательства.

Ты бежишь на то самое место, смотришь… Там, где на микрофотографии ты различил продолговатое пятно, где увидел труп молодого мужчины, пусто. Ты опоздал. Злоумышленники (может быть, те двое?) скрыли труп и ограбили твою мастерскую, чтобы замести следы.

А если все это пустая случайность, если это тебе показалось? Ты художник, у тебя сильно развитое воображение, повышенная чувствительность. Ты мог не видеть трупа, а лишь вообразить его, у той женщины могли быть иные веские причины просить у тебя злополучную фотопленку. Ограбление мастерской могло быть не связано с убийством.

Что ты видишь, художник? Истину? Оболочку предметов? Плоды разгоряченного воображения? Извечный агностицизм, сопутствующий творчеству, в современной антониониевской окраске цветного широкоэкранного фильма «Блоуап». Не игра ли то в теннис несуществующими ракетками? Не пустые ли выдумки мечтателя?..

Слово «блоуап» — результат синтеза двух английских слов. Blow означает дуть, раздувать (огонь, например), пускать (пузыри), хвастать, тяжело дышать. Up — означает приближение, указывает на истечение срока, на завершение или на результат действия, на увеличение, повышение в значении, на близость или сходство, на более высокое положение. Глагол «blowup» переводится на русский язык как надувать, раздувать, взрывать, взлетать на воздух, выходить из себя. В фотографии это слово означает: увеличивать.

Я вышел из зрительного зала, ушел с зеленой поляны, из ателье мод, покинул фотоателье Антониони, чтобы очутиться на оживленной вечерней Мартирок ут. Шел пешком по Малому Кольцу Пешта в сторону отеля «Университас», преследуемый антониониевским вопросом: «Видел ли то, что видел?» Видел ли Буду, Пешт? Достаточно ли шести дней, чтобы рассмотреть их? Может быть, я видел вовсе не их, а свое о них представление, неразрывно связанное с особым положением иностранца и с воспоминаниями об Эржебет Венцел, моей сокурснице? Даже не о ней — о ком-то другом. Ведь как ни стремись слиться с чем-то тебе не принадлежащим, все равно останешься частицей своей судьбы, страны и до конца сможешь понять и постичь только ее.

Болезнь, легкая простуда, схваченная на горе Геллерт, вспыхнула теперь с новой силой. Но в моем распоряжении оставалось еще полтора дня, неполных сорок часов, за которые я должен был разыскать Эржи и получить неопровержимые доказательства тому, что видел то, что видел.

Фильм «Блоуап» оказался своеобразным будапештским хорвирапом, что по-армянски значит глубокое место, подземелье. Недаром эти слова созвучны. Он явился незапланированным программой IBUSZ испытанием иностранца и путешественника глубиной. Я бы даже сказал: искушением глубиной. Почти завершив ответственные опыты и совсем было собравшись покинуть лабораторию, он вдруг получил данные, заставившие его усомниться в достоверности предыдущих результатов. Путешественник по суше уподобился капитану, который преодолел океан на утлом суденышке, пережил вместе с командой морские болезни, штормы и шквалы и увидел наконец очертания долгожданной новой земли. Но то оказался свой берег, от которого он некогда отплывал. Какая-то роковая ошибка заключалась в его расчетах.

Иностранец никак не мог выбрать, куда бы ему зайти, чтобы перекусить, несмотря на то, что цукразды, эттеремы и прессо встречались на каждом шагу и были полупусты. Возможность выбора, пусть даже выбора эттерема, где можно поужинать, именно она определяла свободу действий в жестком регламенте дней, отпущенных на путешествие. Очевидно, неудовлетворенность по поводу утомительного балансирования на грани «вижу — не вижу», «понимаю — не понимаю» могла быть частично компенсирована свободой выбора.

Я свободен, раз могу выбирать. Раз я выбираю — значит, разбираюсь. Примерно так рассуждает иностранец, задетый критикой фильма «Блоуап». Вдруг у него начинается зуд, чесотка свободомыслия. Он чувствует себя богачом, имея три сотни форинтов в кармане и несколько десятков часов времени. Ибо времени, как и денег, иностранцу отведено лишь столько, сколько отведено. На все его опыты дано меньше восьми дней, и, как при работе на редкой, не ему одному необходимой установке, он должен уложиться в столь малый для поисковых исследований срок, получить надежные результаты и, как только время истечет, уступить свое место другим.

Итак, деньги и время — та валюта, которую иностранец может потратить, и щедрость его сродни отчаянию. Ограниченность возможностей, вынуждающую его быть скупым, он пытается восполнить выбором эттерема, ощущением свободы, которое заставляет его быть щедрым.

Не зная языка страны, приходится, в придачу к деньгам, отдавать за каждую мелочь массу времени, множество словесных знаков различной государственной принадлежности из скудных своих запасов, будь то чашка кофе, авторучка или подарок для жены. (Не те, эти, пожалуйста. Не эти. Красные. Ред щоуз. Третьи с краю. Айн, цвай, драй.)

Сравнивая, соизмеряя и дополняя свои предыдущие опыты опытом итальянского кинорежиссера, я шел по Малому Кольцу, пока жажда не загнала меня в маленькую кофейню. Одной чашки кофе оказалось мало, и я выпил две — первую за четыре, вторую за три форинта. Кажется, так. Какая-то разница, во всяком случае, имелась, и обусловлена она была тем, что первую чашку я пил сидя и мне подавала официантка, вторую — стоя у стойки. Кофе и в том и в другом случае имел одинаковый вкус, и вода, к нему подаваемая, была одинаково низкой температуры. За ручкой прессо стояла женщина, похожая, как и та, в ресторане «Адама Сорцо», на рыжеволосую девушку Мане.

Вот и все. Я ходил по Пешту, как по квартире, в которой прожил много лет и которую собирался покинуть теперь навсегда. Ходил и спотыкался о расставленные невпопад чемоданы.

Мне больше ничего не хотелось познавать. Желание просто жить на улицах этого города, дышать его воздухом подавило все остальные. Что-то расковывающее, освобождающее, облегчающее силу земного притяжения было заключено в нем.

Я почти заблудился в хитросплетениях улиц. Попав в прохладный поток воздуха и оглядевшись, понял, что вышел к Дунаю. Четыре распластавших крылья орла, расположенных на самых высоких точках моста через реку, служили ему украшением и охраной. На том берегу виднелась гора Геллерт. Я раскрыл карту. Это был Сабадшаг хид — мост Свободы. Перейдя по нему Дунай, оказываешься в Буде, рядом с гостиницей «Геллерт», откуда до Ирини Йожеф рукой подать.

Последним шансом, последней надеждой встретить Эржебет Венцел был Szépművészeti Múzeum — Музей изящных искусств на площади Героев, почти в самом конце Непкёзтаршашаг. Мы могли встретиться здесь из-за родственности наших пристрастий. Я знал это по московскому Музею изящных искусств на Волхонке, куда мы часто приходили с Эржи. Они и внешне казались похожи, московский и будапештский музеи: тот же классический стиль, портал с колоннами.

На что я надеялся? На силу закономерной случайности, на неизбежность встречи двух родственных душ в ненамеченном месте в неназначенный срок? Тем не менее запланированное еще в начале приезда в Будапешт посещение музея было связано с последней попыткой увидеть Эржебет Венцел.

Случайность — неотъемлемое условие нашей встречи. Когда я забуду об истинной цели прихода, на мое плечо мягко ляжет рука Эржи. Она спросит:

— Ты все еще любишь меня?

Музей изящных искусств. Суббота. Канун отлета из Будапешта в Москву. Входя в музей, я заранее отказываюсь от попытки хронометрировать опыты. Это еще более безнадежно, чем пересказывать «Блоуап», поскольку в данном случае опыты протекают не столько во времени, сколько в двухмерном пространстве полотен и в трехмерном — бронзы и мрамора. Время здесь исчисляется не минутами — столетиями.

Я ждал Эржи сначала на первом этаже среди малых женских фигурок Майоля, повторяя старый урок надежды, сдержанности и долготерпения как необходимых условий достижения совершенства формы — урок, усвоенный еще в Москве, в классе с гладким каменным полом и большими окнами, в светлом и чистом пространстве, где властвуют французы. Я долго ждал ее среди чувственного мрамора и энергической бронзы Родена, потом поднялся на второй этаж. Передвигался по залам как придется, поднимался и опускался с волны на волну, полный тщетных усилий переплыть море. Французы, испанцы, англичане, голландцы. Эль Греко. Рот мученика: узкие, длинные окна готического собора Матьяша. Серо-зеленая, как Непкёзтаршашаг, инфанта Маргарита Веласкеса.

Потом я ждал Эржи у француза Дени, у панно Пюви де Шаванна, в городском уголке Мориса Утрилло, долго ждал у англичан. Французы вселяли надежду, англичане — мужество.

Я дал зарок, Эржи, не вспоминать о тебе все это время, иначе чудо не произойдет, и мы не встретимся.

В музее на Волхонке мы сначала определяли с тобой общую протяженность маршрута, пролетали весь путь как бы на самолете, оценивая особенности и характер ландшафта, бегом-бегом по залам, потом отправлялись медленно бродить, делая частые остановки различной продолжительности в зависимости от того, насколько привлекала нас та или иная местность. Мы не намечали заранее дневки, как иные туристы, не выбивались из последних сил, чтобы преодолеть намеченное расстояние. Нас не столько интересовали достопримечательности, сколько собственные потребности и привязанности, нами руководила лишь тяга путешественников к новым землям. Поэтому мы старались обходить стороной сожженные поляны многочисленных стоянок туристов.

Я не назову нашу систему новой или оригинальной. Она существует, очевидно, столько же, сколько противоположная ей система туризма — школа запланированных стоянок и стереотипных достопримечательностей.

Как это важно — взглянуть новыми глазами на старую живопись, на добротные труды голландцев! Пока я ждал тебя, Эржи, и пока времени впереди было предостаточно, я вернулся к старым мастерам, возле которых провел не меньше часа. Как видишь, новейшие опыты потребовали старинных ссылок.

Из залов нового искусства, где выставлена «Прекрасная Вероника» Кокошки, меня потянуло вдруг в шестнадцатый век, вглубь, и, минуя три полотна Рембрандта, я остановился у двух полотен его предшественника — Мужицкого Брейгеля, или Смешного Брейгеля, у двух полотен, на одном из которых изображено Распятие, на другом — проповедь Иоанна Крестителя. Библейские сюжеты, назидательные новеллы перемежались стилизованными натюрмортами современников. Весельчак Брейгель представил две поучительные картинки из жизни гуманистов, вернее, сеятелей papaver somniferum — опийного мака религии.

Что нового в сюжетах для искушенного зрителя второй половины XX века? Почти ничего. Один проповедует, другой распят за проповедь на кресте. Особого внимания заслуживали, пожалуй, не фигуры гуманистов и мучеников, а публика, слушающая одного, распинающая другого. В большинстве своем любопытствующая публика — добросовестная участница коллективного бесплатного зрелища.

Кто слушает Иоанна, расположившись на земле и на суку могучего дерева? Любопытные дамы, мужчины, полные сочувствия к словам говорящего, кивающие в знак согласия. Его внимательно слушают туристы шестнадцатого столетия, пришедшие поглазеть на достопримечательность, — впрочем, достойные все люди: дамы, господа, добропорядочные крестьяне, благонадежные горожане.

Кто распинает Христа? Они же. Смена впечатлений, так сказать. Послушали проповедь, отправились на экзекуцию. И то интересно, и это. Даже трудно сказать, что интереснее. Обидно, что фотоаппарата нет, а то бы — щелк-щелк! — и фотокарточка на память. Мол, проповедника слушал, Христа распинал. Впрочем, чего на них, на распятых, долго смотреть? Скука… Висят себе и висят. Одному из них на пике губку, смоченную желчью и уксусом, ко рту поднесли. Ну и что? Сколько можно на это глядеть? Аж скулы от зевоты ломит. Хоть бы чего-нибудь еще показали… Двое не вытерпели бездействия, за ножи взялись. Две собаки на первом плане. Собакам тоже скучно. Одна опустила голову, другая тявкает не переставая. Каждый занимает досуг как умеет…

В это время я почувствовал, что кто-то стоит за моей спиной. Кто-то заглядывал то с одного, то с другого бока, словно затем, чтобы рассмотреть лицо и опознать. Я обернулся.

Передо мной стоял старичок, музейный смотритель. Он что-то сказал, но я не понял, что именно. Тогда он показал на часы и сделал жест, точно запирал дверь на ключ. Мое время истекло. Старик виновато пожимал плечами.

Итак, я не встретил Эржебет Венцел.

Почему я должен был встретить ее? Она могла выйти замуж и уехать из Будапешта. Или, может быть, мы так изменились с тех пор, что, встретившись случайно, не узнали друг друга. Никто бы, пожалуй, не смог назвать истинную причину моего невезения.

В воскресенье, как и в первый день, меня разбудил звук тикающих часов. Семь утра. Сквозь тонкий капилляр потекли последние песчинки перевернутых семь дней назад песочных часов.

Остается так мало времени, что я могу позволить себе лишь небольшой круг по Будапешту, последний круг: Мюэдетем ракпарт — Сабадшаг хид, затем тот же путь вдоль Дуная в обратную сторону по Пешту: Петефи хид — Ирини Йожеф — отель «Университас». Делегатский значок почти полностью покрывает на карте район последнего путешествия. Не путешествия — прогулки по знакомым местам.

Хорошо запомнились утреннее солнце, детская коляска на небольшой площади перед Мюсаки Эдетем. (Музыкальный университет — может, так это переводится?) Двое молодых, играющих с детской коляской людей: по очереди толкают ее, коляска катится, и я не вижу, есть ли кто в ней. И лиц не могу различить. Требуется увеличение, приближение. Требуется время, которого нет.

Динамический рисунок площади: как бы от брошенного в центр камня расходятся круги — постоянные волны от центрального камня площади.

Теперь я начинаю сомневаться, на той ли площади видел их. Я не фотографировал, у меня нет доказательств. Несколько дней подряд я рылся в фотоальбомах Будапешта, фотодоказательствах других людей, но той площади не нашел. Это было странное занятие. Я рассматривал фотографии Будапешта и не узнавал его. Тот Будапешт, в котором я прожил семь дней, был совершенно иным. Фотографии давали не облик его — рабочий портрет, описание довольно подробное, но неточное.

Последний путь по Петефи хид, показавшийся таким долгим в первый день приезда, когда я шел по нему в Пешт, и таким мимолетным, когда возвращался в Буду.

Длинная тень моста отражалась в серо-зеленых, мутных водах Дуная. Крошечная тень передвигалась вдоль большой, последняя оставалась неподвижной. Маленькая тень время от времени исчезала, совпадая с тенями опорных столбов. То она была, то со не было. Была ли она на самом деле?

Что оставлял после себя иностранец, путешественник, мимолетный визитер — тень в Дунае? Одна мысль задержала меня на мосту. Может быть, это старая, невысказанная любовь к Москве выплеснулась нежданной нежностью к Будапешту? Может, все-таки легче оказалось объясниться на чужом языке? Так неумело, поспешно, словно вспомнив и боясь позабыть, мы раздаем порой не по назначению старые наши долги: чужим городам, чужим матерям и женам. В этот последний день в Будапеште я задал себе еще один странный вопрос: смог ли бы я остаться здесь навсегда? Здесь или еще где-либо, где, судя по всему, мне должно быть хорошо. Это ли не испытание для настоящей любви? Но нет, я не мог представить себя живущим ни в одном городе, ни в одной стране мира, кроме той, которой принадлежу. Я предупредил портье, что за мной придет машина, чтобы везти на аэродром. Уточнил на пальцах: аэродром, самолет Будапешт — Москва, машина. Он никак не мог понять, что такое машина.

— Автомобиль, — сказал я.

Смущенная улыбка: не понимает.

Я подыскивал слова: автомобиль, автобус, авто.

Портье расплылся в улыбке.

— Авто? Да, да, конечно.

Я поднялся в номер, собрал вещи и не стал ждать — спустился вниз.

На улице было жарко. Петефи хид, отель «Университас», Ирини Йожеф были белесы от яркого света, почти бесцветны. На какое-то мгновение мысль о том, что обо мне забудут, показалась привлекательной и желанной. Потом испугался: что, если в самом деле забудут?

Назначенное время истекло. Я стоял на краю тротуара, и мимо на огромной скорости проносились машины. В растерянности я глядел по сторонам, недоумевал и злился. Из подъезда вышел портье с каким-то лощеным иностранцем, показал в мою сторону. То ли я что-то забыл в номере, то ли в последнюю минуту кому-то из делегатов понадобилось переговорить со мной. Самое подходящее для этого время. Ко мне подошел человек в лакированных ботинках: красавец, разведчик, спецуполномоченный. Разве я в чем-нибудь провинился? Меня решили задержать? Может быть, в своих одиноких прогулках по Будапешту я заходил не туда, куда следовало, и видел то, что не надлежит видеть иностранцу?

Человек улыбнулся. Ниточка усов поползла в сторону:

— Ваша машина. — Он жестом показал в сторону подъезда, у которого осталось заметно поредевшее множество машин туристов, чьи голоса я слышал в первый день, отправляясь в далекое путешествие по Петефи хид.

— А я, вы знаете, ждал-ждал, думал, никто не приедет, собирался такси искать…

Человек улыбается и молчит, а в глазах у него плывет, как у боксера при нокдауне.

— Вы меня понимаете? — спрашиваю.

Ослепительная улыбка.

— Я плохо говорю по-русски.

Сверкает эмаль новенькой «Волги», качается брелок на ключе зажигания. Мы кое-как изъясняемся на сложном англо-русском наречии.

— Будапешт — очень красивый город.

(Откуда взять другие слова? Так мало их в скудном словаре обоим нам понятных слов.)

— Вы впервые в Будапеште?

— Впервые.

Но за окнами мчащегося автомобиля уже нет Будапешта.

Аэродром. Зал регистрации. Шоколад, сувениры, купленные на последние форинты в аэровокзальном киоске. Ожидание. Преддверие экстерриториальности.

Вдруг я увидел молодую женщину. Она стояла и курила рядом с киоском, где продают сувениры, кого-то искала глазами в толпе.

— Эржи! Эржи! Венцел! — крикнул я.

Она оглянулась и смотрела некоторое время в мою сторону, но не увидела, не узнала меня, потому что нас разделяли люди и расстояние, и сам я видел ее с трудом в просветах между идущими.

Эржи, это была она. Она не могла понять, кто окликнул ее, и недоумевала. Должно быть, чувствовала себя в ту минуту как я у собора Матьяша. Ведь мне так и не удалось обнаружить того, кто сказал: войди.

Эржи Венцел, это была она. Или я ошибся? Теперь наша встреча почти не имела смысла. Оставались считанные минуты, и я лишь хотел убедиться в том, что видел ее. Но поздно. Я сделал последний шаг, отделяющий зал ожидания от зала таможни.

Пути назад не было.