© В. В. Сертаков, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Меня хотели убить задолго до рождения.

Первый крик я издал в месяц Голода, в четную ночь, когда у птенцов гарпий режутся зубы. Придворные хироманты угадали в этом дурной знак, ибо известно, что четные голодные ночи сильны женским колдовством. Повитуха макнула мою крошечную ладонь в кровь матери, и приложила к серому платку. Развернув платок, дука Андрус Закайя понял, что обрел наследника, и на радостях кинул гарпиям пленных хуннских вождей. По канону Херсонеса, белый платок младенцу не полагался, ведь моя юная мать не родилась в цитадели. Ее купили в горах далекой Ивирии за пять талантов самоцветов.

За год до того, отец похоронил очередного хилого отпрыска, исторгнутого гнилым чревом его супруги, благородной Авдии. Отец справил тризну и на три дня замолчал, ибо искренне горюет лишь тот, кто горюет без свидетелей. После завязал глаза седыми косами, зажал в зубах плеть, и на коленях вошел в пещеру весталок. Сколько ударов он вытерпел, не знает никто. Весталки предрекли, что наследника подарит женщина, от света которой Андрус Закайя вполовину ослепнет и которая не сможет разделить с мужем смех. Искать избранницу требовалось по ноздрям. Следовало порвать на части нижний хитон отца, и подносить эти куски самым дорогим девственницам из варварских родов. Та, чьи ноздри затрепещут и потянутся следом за запахом вельможного пота, достойна любых уплаченных денег.

Гадальщицы разбавили патоку надежды ложкой желчи. Тот, кто ждет доброго гонца, сказали они, дождется и худого. Отец не понял, он был согласен на все, лишь бы штандарт Закайя вечно блистал над воротами Херсонеса. Андрус позабыл, что всех нас ждет единая ночь, и с вечностью не стоит играть в кости.

Четыре посольства отправились в подмышки мира, туда, где лгут путеводные карты. Первое посольство погибло в хищных лабиринтах Двуречья. Привезли лишь трех прекрасных девиц, одну с медным, другую с песочным, и третью – с древесным оттенком кожи. Каждая из варварских княжон собрала лучшее, чем могла похвастать ее раса, каждая не понимала ни слова на языке империи, и никто, кроме книжников, не понимал их языка.

Шла война, с севера накатывались орды кочевников. Как верно замечено ромеями, крепкий мир достигается лишь войной. Император вновь даровал моему отцу жезл стратига, и два легиона пеших новобранцев, которым полагались земельные наделы на границах степи. Над куполами цитадели полыхали ведьмины огни, в ущельях жирели стервятники, рыба кидалась на берег, не в силах дышать кровью. Дука Закайя вернулся из похода без руки. Пока некроманты выращивали ему новую руку, дивная наложница с кожей цвета горчичного дерева, завяла и превратилась в щепку. Виновных не нашли. Отец снял кожу с палатинов, не сумевших ее сберечь. Остались две невесты.

Дука Закайя разделил ночи с той, чье лицо светилось, словно песок с берегов Дымного понта. Хранители времени четырежды спускали воду в недельных колодцах, но чрево прелестницы сжигало семя моего престарелого отца. Когда чужестранка начала смеяться шуткам господина, пятидесятилетний стратиг поверил автору «Илиады», изрекшему, что всякое прекрасное недолговечно. Дука понял, что проигрывает битву с вечностью. Доселе точно не известно, повинна ли в случившемся его первая жена Авдия из рода Авдиев, но недаром говорится, что женская месть подобна холодному блюду, что едят на третий день. Шпионы сообщали, что братья Авдии утром носили щедрые дары первосвященнику, а вечером заливали кровью жертвенные чаши. Скифские пастухи в таких случаях говорят, что хитрый телок берет вымя у двух коров. Что поделать, в отличие от дуки Херсонеса, у аристократов подрастали жадные до власти сыновья.

Андрус очень любил девочек, моих старших сводных сестер. Тем утром он умылся молоком, лично разжег курильницы у ступней Многоликой, и помиловал, осужденных на казнь воров. Дука послал за дочерями, и двумя племянниками, взял их за руки, и поднялся на лобное место, перед обсидиановой статуей Быка. Желоба для стока крови пересохли впервые за много лет, народ трепетал, каменная глотка истукана гудела от жажды. Андрус не привык ждать, но терпеливо стоял, пока его бледная, прозрачная от гнева супруга не показалась на парадном балконе. Севаста Авдия скрипела зубами, ведь гнев от безумия отличается лишь краткостью. Дука говорил тихо, однако слова его свинцовыми каплями падали в уши горожанам. Его речь записывали три писца, языком плебса, рубленым слогом воинов и вязью Мертвой империи. Глядя в глаза супруге, наместник Таврии озвучил то, о чем боязно даже молчать. Если сеть колдовства упадет на его новую жену, обещал властитель, вечно голодный Бык напьется родовитой крови Авдиев.

Как известно, буквы плебеев принято сеять слева направо, слога воинов глотают сверху вниз, как удар секиры, и только язык Мертвой империи ветвится, даруя ряды толкований. Так случилось и с речью моего отца, сохранившейся в дворцовой библиотеке. Гораздо позже, в ночь, когда мне зашили пуповину, хироманты сдули пыль с кожаных переплетов, поставили напротив страниц зеркало, и прочли в нем то, что не посмели передать вслух. Воистину, кто посмеет заявить льву, что пасть его зловонна?

Стратиг перевез уцелевшую наложницу в бастион Иллирус, родовое имение дедов. Башни Иллируса не отбрасывали теней, ведь из вечернего сумрака сучили пряжу весталки. На заре паутина, оплетавшая лабиринты стен, получалась столь прочной, что удерживала внутри кокона кусок времени. Таким образом, защитники бастиона всегда выигрывали день у любого неприятеля. Ворота крепости снес еще прадед прадеда Андруса, владевший заклинанием Лабиринта. К чему ворота, когда стены, высотой с мачту океанского парусника, змеятся и текут каждую ночь?

Закайя приставил к девушке немых служанок, и выпустил из подвалов женского двора мантикор. Едва дневной свет сменился тьмой, он выпил кубок мужской мандрагоры, положил под язык засахаренную ягоду и вошел к моей будущей матери. Как принято у новобрачных Херсонеса, он держал в левой руке единственное оружие – крошечный нож для шнуровки корсета. Едва властитель разрезал на груди моей будущей матери шнуровку, его глаза ослепило медное сияние. По коврам спальни заполыхали огни, так светилось в полумраке тело его возлюбленной. Сбылось предсказание – глаза стратига потеряли половину силы. Закайя попробовал развеселить жену, но чужестранка не улыбнулась ни одной его шутке. Ее ноздри дрожали, как у охотившейся пантеры.

Хранители времени дважды спустили недельный уровень воды, когда ушей стратига достигло мрачное известие. Опять война, восточная граница гнулась под ударами кочевников хунну, еще недавно поклявшихся беречь ворота империи. Когда степняки скормили мирный договор своим тощим свиньям, мой будущий наставник Фома осмелился побеспокоить отца на его личной войне. Послушай, дука, сказал книжник Фома, мы поручили волку стеречь наших овец. С большим трудом Андрус вырвался из медного плена, облачился в дубленую кожу саламандры, и убедился, что похудел почти вдвое. Андрус смотрел в Небесный глаз, внимал доносам нетопырей, зубы его скрипели. Стратиг наблюдал, как по дорогам и без дорог громыхают полчища хунну. Впереди везли заклинателей с зашитыми веками, ведь только слепцы способны приручить василисков. От мертвящего взгляда ручных змеев гибли птицы и осыпалась в прах степная трава.

Стратиг гонял вестовых, пригоршнями раздавал приказы, но мысленно оставался с той, что навсегда отобрала его смех и половину зрения. В день, когда отец покидал бастион, произошло то, что вначале приписали колдовству моей будущей матери. Лабиринт стен внезапно явил непослушание, и едва не задавил в гранитных жерновах кортеж властелина. На самом деле, лабиринт задавил наемных убийц, посланцев знати.

Но месть снова пришлось отложить.

Просвистела ледяной крошкой зима, наступил месяц Голода. Гонец из цитадели сменил трех коней, прежде чем перед ним засияли походные штандарты Таврии. К весне полки тяжелых катафрактов продвинулись далеко на север, но окончательно извести степняков не сумели. Стратиг Закайя допрашивал пленных вождей, когда ему подали серый платок с отпечатком детской ладони. Он возрадовался и скормил несговорчивых хунну гарпиям. Но радость дуки была недолгой, ибо следом за добрым гонцом из облака пыли явился худой.

Прознав о том, что родился наследник, хироманты поднялись в дворцовую библиотеку. Они поставили зеркало перед папирусами, и стали читать тайную вязь Мертвой империи задом наперед. Дука Закайя позабыл, как год назад, на форуме Быка отхлестал супругу короткой речью, каждое слово которой сочилось ядом. Яд пропитал полузабытый язык ромеев и вернулся новым смыслом, который никто из ученых не посмел озвучить.

Всего пара строк. Мой отец прочитал перевернутые строки, кинул послание в огонь и вышел из шатра, чтобы никто из турмархов, командиров железных полков, не видел его глаз. Андрус вспомнил то, что забыл в пещере весталок. У вечности всегда выпадают лучшие кости.

Вот они, строки.

«Если же не настигнет смерть Мануила Закайя, сына Андруса, до его совершеннолетия, то суждено ему вскрыть Свиток проклятых»

Я – Мануил Закайя, и вот главная причина, по которой меня хотят убить.

Игла больно пульсировала в руке.

Женечка равнодушно разглядывала пузырьки в капельнице. Иногда она отворачивалась к темному окну. Там искрили морозные узоры и переливались блестящие шары на елочке. Пахучую красивую елочку принесли аспиранты, смотреть на нее совсем не хотелось. Во время утренних процедур Женечке стало почти все равно. Она знала, что после капельниц силы вернутся, но жизнь станет еще короче. А папа… лучше бы он вообще не звонил! При нем так трудно не плакать…

Где-то сипло дышала Галка. Еще в палате обитали Лиза и Дианка, но тех укатили смотреть телевизор.

И тут все началось.

… – Вам туда нельзя!! – взвизгнула медсестра.

Но рослая, смуглая блондинка ударила ее пальцем в горло, вторглась в палату и захлопнула за собой дверь. Потом она придвинула к двери кровать Галки вместе с хрипящей Галкой и ее капельницей. Потом одним плечом толкнула к Галкиной кровати шкаф. И подошла к Женечке, на ходу расстегивая мокрый кожаный плащ.

Женечка равнодушно следила за скуластой бандиткой. В дверь уже стучали.

– Евгения Бергсон? Праправнучка Евгении-Леопольдины Бергсон, Тайной Вожатой храма… – с непонятной почтительностью произнесла женщина в парике, и бережно водрузила на тумбочку толстый рюкзак. Слова она выговаривала слишком тщательно, акцент был явно не английский. – Извольте подняться, нам пора. Послезавтра суббота, а вы не прошли по Краю слов. Меня зовите Ольгой, я – ваш Вестник.

В дверь барабанили. Женщина нервно дергала себя за волосы, слишком белые, слишком блестящие для настоящих, смотрела ожидающе, жадно. Чем-то неуловимо она напоминала кошку. Наверное, после фразы про какой-то там ритуал и про вестника, Женя должна была как-то отреагировать.

– Вы меня пугаете, – прошептала девушка. – Пожалуйста, подвиньте Галю на место, она плачет. Здесь палата раковых, интенсивная терапия, мы все умрем. Вы меня спутали…

– Я? Спутала? – нахмурила черные брови Ольга. – Великолепно замечено! Прошу прощения, я могла бы спутать новобранца, но не Вожатого малого круга. Вставайте, сударыня, печать вскрыта, нас уже ищут!

Женька в ужасе помотала головой.

– Я никакая не Бергсон…

Гостья вздохнула.

– Что ж, проверим еще раз по компасу.

Из-под плаща она извлекла высокий деревянный ящичек, чем-то похожий на тубу, в которой носят чертежи. В ящичке оказался тонкий звенящий прибор. Между бронзовых колец быстро раскачивались маятники с зеркальцами на концах. Женечке показалось, что среди маятничков шевелилось что-то живое. А еще… у нее вдруг возникло ощущение, что эту странную штуку она уже где-то видела, но не держала в руках. Может, в книге, или в кино?

– Вестник, мне трудно дышать, – вдруг произнес кто-то скрипучим детским голоском. – Ты держишь меня на сквозняке.

Скрипучий голос добавил несколько фраз на непонятном языке. Женечка скосила глаза. Голосок доносился из рюкзака!

Женщина скинула на спинку кровати плащ, осталась в широких кожаных брюках и мужском бесформенном свитере. Свитер явно связали вручную, грубо и криво; Женька непроизвольно отметила, что бабушка никогда бы не натворила спицами таких ошибок. Ольга встала на четвереньки, и бережно поставила на пол прибор, который назвала компасом. Маятники с зеркальцами закачались чаще, а на полу вокруг основания прибора образовалась дрожащая желтая линия. Как выяснилось позже, получилась не окружность, а семиугольник. Семиугольник стал расползаться по полу, слегка вздрагивая, как живой, и расползался, пока в него не попали тумбочка, кровать, Женечка и гостья. Компас непрерывно позвякивал, постанывал, похрустывал. Зеркальца шустро поворачивались, по вытертому линолеуму метались блики.

– Вы рождены под крик белой совы, и ваш отец пролил на вас кровь с вином? Ваша мать ушла из жизни, когда вы открыли глаза? Где ваши вещи? – деловито уточнила Ольга, словно речь шла о паспортных данных. Она откинула одеяло, бесцеремонно вывернула содержимое тумбочки. Явно что-то искала.

– Я не… – Женечка заткнулась.

Она родилась шестнадцать лет назад. В Стрельне, в удивительном, скрипучем бабушкином доме, а за кроватью роженицы, в клетке жил белый совенок. Так рассказывал позже папа. Мама кормила совенка с рук сырым мясом, он при этом смешно ухал. Когда фельдшерица стала кричать, и мама стала умирать, папа держал в руках стакан с вином. Он так сжал кулак, что стекло треснуло, и кровь брызнула на всех.

– Откуда вы знаете? – прошептала Женя.

– Ваша мать ушла, но не вы тому виной, это я тоже знаю. Те, кто шли по следу, надеялись погасить обе свечи.

После таких слов пациентка разом вспотела.

– Но моя мама умерла в родах…

– Разве ваша мать не оставила вам перо к вашим чернилам?

– Перо? К каким еще чернилам?

– Сударыня, молю вас, не притворяйтесь! – Ольга цепко схватила за руку, ее акцент усилился. – Вы ведь знаете, вы должны вспомнить, о чем я говорю!

– Не-ет… Ой, погодите, – Женька попыталась вырвать руку, но куда там! Сражаться с каменной клешней оказалось решительно невозможно.

– Покажите спину, покажите под мышками, молю вас! – ухитряясь оставаться вежливой, Ольга бесцеремонно ухватила пациентку за бока, задрала на ней пижамную куртку. – Не бойтесь же, он где-то здесь…

Женька слабо царапалась, но бандитка уже нашла то, что искала, утихомирилась, оставила курточку в покое. В дверь долбили в четыре руки. Галочка спряталась и дрожала под подушкой. Шкаф отползал, дерево трещало, но ручка не поддавалась. Кошмарная гостья каким-то образом закрепила или заклинила дверной замок, хотя Женечка со своего места видела – никакого замка нет. Эта двустворчатая дверь вообще никогда толком не закрывалась, створки свободно распахивались в обе стороны, чтобы могла проезжать каталка.

– Охрана где? – голосили в коридоре, потом донеслись мужские голоса: – Полицию зовите!

– Перо для ваших чернил, – гостья умоляюще плюхнулась на колени, – вы называете это родимым пятном. Прошу вас, мы проделали трудный путь…

В голове Женьки что-то сверкнуло, точно разбился елочный шарик. Внезапно она вспомнила – чернильница! То есть никакая не чернильница, а коричневая, странная такая штука, словно бы из очень твердого дерева, шершавый многогранник в бархатном мешочке, он хранился в маминой шкатулке под замком. Но папа… еще до того, как попасть в тюрьму, он называл эту вещь чернильницей, хотя чернила там наливать было некуда. Сидел как-то папа пьяный, тыкал в ту штуковину сигаретой, вспоминал маму и плакал.

– Когда к нам переехала Наташа, они с отцом поругались, и шкатулка… чернильница, она куда-то делась, – выдавила Женька.

– Куда-то делась? – женщина поморщилась, скороговоркой пробормотала несколько чужих слов. – Как можно терять самое важное, родовую память? Кто такая Наташа?

– Это папина… у папы тогда завелась новая жена.

– Жена? Эта женщина… вы уверены, что она все выбросила? Отвечайте, сударыня, это важно!

– Не знаю. Я всегда думала, что это… – Женьке стало вдруг стыдно, – что это подставка под чайник… тяжелая. А кто вы такая? Вы знали мою маму? Вы не можете здесь командовать.

– Вестник, малыши Привратника уже здесь, – тонко сказал рюкзак. – Они взяли след.

– Вы знаете, где живет эта Наташа? – наклонилась Ольга, и снова стала похожа на кошку.

– Ну… там и живет, где мы жили, за городом. Только теперь она там с новым мужем. Но она… она все захапала, и ничего не отдаст.

– Не отдаст? – усмехнулась гостья. – Молю вас, собирайтесь. Солнце не стоит на месте! – Женщина одним движением выдернула из Женечки иглу, оттолкнула капельницу, вытащила из-за пазухи пакет с серым, излишне волосатым свитером и такими же, как у нее самой, просторными грубыми брюками. – И прекратите задавать нелепые вопросы. Ваша соседка умрет, это верно. Но на ваш счет имеется иная вероятность. Если мы успеем.

В открытую дверь вовсю дубасили, Галка хныкала. Шкаф трещал, но не поддавался. До Женьки внезапно дошло, что трещит вовсе не шкафчик и не дверь. Сестры и дежурный врач ломились с той стороны прямиком в стену. Они не замечали, что вход рядом. Или видели привычную дверь совсем в другом месте! Хлипкая некапитальная перегородка скрипела и гнулась, при каждом толчке по бежевой краске бежали трещины.

– Я не знаю никакую Ле… Леопольдину… – выдавила Женька, зажимая струйку крови на локте. И тут же едва не поперхнулась. Откуда-то из памяти всплыла девичья фамилия бабушки, непонятная, то ли шведская, то ли немецкая. Похожая на Карлсона, живущего на крыше. И еще. Женька почти вспомнила, где раньше видела загадочный «компас». И то, что она вспомнила, было таким странным и нелепым…

– Евгению-Леопольдину, – поправила женщина, не слишком ловко запихивая Женькины ноги в короткие сапожки, тоже весьма странные, сморщенные, без каблуков, с острыми носами, – Наша ошибка состояла в том, что мы искали среди законнорожденных… Ваша прабабка была побочным ребенком. Можете гордиться, в ваших жилах течет кровь основателей Храма… Прекрасно, все сходится! – женщина закончила с обувью, быстро пошуровала в компасе, затем дернула молнию на рюкзаке. – Если вы не верите мне, послушайте Оракула.

Рюкзак распался надвое. Свитер в руках вдруг стал негнущимся и тяжелым. Женечка вдохнула, чтобы закричать, но воздух в легких превратился в густой песок.

Женька замычала от ужаса.

В следующий раз убийц подослали в мой пятый день рождения. Говорят, страх имеет вкус дурного уксуса, а ужас – вкус ржавчины. Но я запомнил вкус мести. Он вызывал приторную сладкую дрожь, поэтому мой мудрый отец не позволил выпить слишком много.

Лазутчиков пытали, я глядел и слушал, и быстро пьянел.

Прежний самодержец Родион покровительствовал моему отцу. Сам он молился Звездному кресту, в столице каждой провинции сажал понтифика, но не врывался с плетью в мечты своих подданных. Потому жрецы Таврии без помех резали козлов и увивали гирляндами племенных истуканов. Однако, случилась беда, не сразу замеченная половиной мира. Багрянородного отравили на пиру, под аркой Триумфов провезли нового императора, и сны моего отца запахли уксусом.

На пятый день рождения мне поднесли говорящего сильвана – мальчика с туловищем коня, шахматы с крошечными живыми армиями Александра и Дария, детские доспехи, отлитые гномами Валахии, и много других забав. Среди груды подарков имелся заговоренный сундук с семью ключами. Сундук всякий раз отпирался иначе, потайные ящики играли мелодии, менялись местами, радуя взор чудесными картинами. Дарители рассчитывали, что только нежная детская рука сумеет пробраться в сердце головоломки, и там меня настигнет быстрая смерть. Убийцы не учли, что игрушки будет обнюхивать обученный черный карлик. Много лет назад соплеменники швырнули колдуна в пасть нильским крокодилам, но мой отец его вытащил. Вытащил без причин, как ему тогда мнилось, хотя без причин не родятся даже мухи. Безусый Андрус Закайя в то время командовал турмой в разведке будущего императора Родиона, его бешеные всадники вдыхали знойные миражи, и складывали холмы из черепов номадов. Спустя тридцать лет нубийский карлик вернул долг дуке Закайе. Тонкой черной рукой он вскрыл потайные ящики головоломки, и вместо меня рассыпался глиняной куклой.

Той же ночью меня вывезли из Херсонеса в родовой бастион. Знатных псов допрашивал мой наставник, некромант Дрэкул, муж великой учености. Впрочем, имя он менял каждый месяц, чтобы враги не успели сложить ядовитых стихов в его честь, а настоящее имя, по обычаю валахов, хранил пернатый змей, спавший в снежном сердце Дакийских гор.

О наставниках следует упомянуть особо.

Их полагалось четверо, по числу башен в бастионе Иллируса. Евнух Исайя, формой бедер схожий со спелой грушей, ростом с городских глашатаев, розовый, безбородый и круглощекий. Он пел со мной на семи наречиях, разрубая палестинскую неделю на семь запахов и столько же цветов. Про понедельник не скажу ничего, это потайной день. Я не слишком жаловал трудный вторник, день чужой истории. По средам гортань болела от скифских фраз, острых, как удар бича, и галльских рифм, после которых хотелось выплюнуть песок. К счастью, за средой наступал четверг, окрашенный золотом императорских кладовых. По четвергам мы упражнялись в дворцовом красноречии и сообща тонули в дебрях латинского этикета. Пятница благоухала гранатом и молодым вином, расцветал округлый язык моей матери, где даже слова палачей кончаются на нежные гласные. По субботам мы читали стратегикон, начертанный имперской вязью ромеев, мои ноздри вдыхали дым триумфов и звон серебряных колесниц. Исайя редко хвалил, он любил повторять, что лучшая похвала исходит от того, кому ты не сделал ничего хорошего.

Вторым наставником был книжник Фома, сухой червь, скомканный в тысячу морщин, наизусть читавший книгу ремесленных гильдий. О нем шептались, что Фома способен жить без пищи, лакая соки новых указов и нотариальных сделок. Покупай не то, что нужно, твердил мне Фома, а то, что необходимо. Над поговоркой бедняка посмеялись бы даже конюхи моего отца, но мне подобные наставления помогли выжить. Наверняка, нанимая Фому, Андрус Закайя мечтал, что его сын не остановится на посту наместника окраинной провинции. Но игральные кости вечности выпали иначе.

В коридорах воинской башни с мальчиком занимался кир Лев Закайя, мой дядя, командующий флотом. Черноволосый, но седоусый, как часто бывает с теми, у кого на руках умирали друзья. Воин без капли сала под кожей, с плечами дубовыми, как жернова. Десять лет мы разговаривали с ним на языке железа. Все, что умеет мое тело – заслуга кира Льва. Он будил меня свистом меча, повторяя, что бояться следует тихой реки, а не шумной. Первый год бил клинком плашмя, пока мое тело не научилось просыпаться до удара. Как ни странно, именно дядя, а не пышнотелый книжник Исайя, научил меня одинаково любить друзей и врагов. Я полюбил фракийцев за искусство ходить по воде, черных гигантов Нила – за дерзкие игры со львами, персов – за укрощенный ветер в лезвиях колесниц. Я полюбил даже степняков хунну за уменье спать в седле бегущего жеребца. Благодаря киру Льву, я все еще жив.

Когда загорались звезды, в подземелье будущего правителя Херсонеса ждал некромант Дрэкул. Будем называть его именем, которым наставник укрылся на мой пятый день рождения. Некоторые прозвища мага полностью меняли естество, и порой в подвалах бастиона подмастерья потели от близости женского аромата. Вместо прически Дрэкул украшал лоб и виски защитными письменами, а на затылке его спал искусно нарисованный глаз. Письмена на бритой голове наставника менялись, лишь глаз оставался неизменным, закрытым, ибо наблюдал не то, что вовне головы, а совсем наоборот. Был наставник худощав, легконог и почти бесшумен. Я не стану доверять языку плебеев то, чему научил меня этот человек без пола и возраста. Он был единственным, кто мог покинуть бастион по воздуху, а вернуться под водой. При старом деспоте Родионе темное искусство находило себе уют в любом полисе империи, но времена менялись.

– Времена меняются! – простонал распятый на дыбе вельможа, один из тех, кто подарил мне чудесный отравленный сундук. – Скоро явится спаситель и расколет вселенское яйцо!

– Время неизменно, – возразил кир Дрэкул, выслушав жалкий плач убийцы.

– Вам не спрятать мальчишку от гнева черни, – прокричал второй убийца, родовитый всадник из рода Авдиев. – Тебе ли это не знать, отродье тьмы? Или не слышал, чем кончаются поиски пустоты? Ничего, скоро и ты спляшешь танец на углях, Звездный крест приближается, сбудутся пророчества!

– Вы вечно так поете, когда надо кинуть толпе жертву, – зевнул Дрэкул, перебирая раскаленные щипцы.

– Род Закайя подохнет в муках, – подхватил распятый, выдыхая кровь. – Спасутся лишь истинные слуги, хранившие яйцо от нечестивых!

– Нет никакого яйца, – мрачно хохотнул кир Дрэкул, и облил раны нагих пленников кипящей солью. – Что вы видели, скарабеи, кроме своих гаремов и розовых купален? Тысячу лет назад моим предкам в Дакии было ведомо, что мир скручен бутоном, и знание это никому не мешало. Если бы вы потрудились оторвать зады от своих шелковых перин, и прекратили бы спорить о тени осла…

Лохмотья на дыбе вопили, пока не осипли. Они не скрыли, кто им заплатил. Дуку Закайю не удивляло, что его сына мечтали вернуть в глину, однако причина его потрясла. Андрус готовился выжечь гнездо Авдиев, он желал борьбы с враждебными кланами, но что он мог возразить глупым суевериям?

– Ты, проклятый чернокнижник, ты пожалеешь, что сам не прикончил ублюдка Закайи… – прошипел третий убийца, еще недавно льстиво трепавший мне кудри. – Отодвинуть засов может святая рука, но никак не мерзкий язычник!

– Отчего же вы так боитесь ребенка, если Свиток не существует? – спросил кир Дрэкул. – Многие пытались войти в эту дверь, но не сдвинули створки даже на волос.

Я ничего не понимал.

– Яйцо и бутон розы, дебаты глупцов, спорить с вами, что доить козла, – тонкие губы некроманта изогнулись так, что слева, с той стороны, где сидели мы с отцом, это была улыбка, а справа, там, где над огнем корчились пленники, явилось нечто иное, что я не хотел бы видеть.

– Свиток послан нам во искушение, дабы соблазнились слабые в вере и прельстились язычники! – прохрипели убийцы.

– Застывшее яйцо и распускающийся во тьме цветок, вечный забавный спор, – мой наставник хрустнул тонкими пальцами, всегда затянутыми в перчатки. Про его кисти слуги шептались, что это вовсе не руки человека, но проверить никто не решался. – Дука, ты помнишь второй Аксумский поход?

– Еще бы, – отозвался мой отец. – Царь Аксума выпустил из гробниц химер, в схватке с ними я потерял три банда лучших всадников! Если бы не искусство твоих братьев…

– А я потерял брата Мирчу, – снова хрустнул суставами некромант. – Но нынче речь о живых. Вы трое… – он повернулся к убийцам, – вы нежились с рабынями, которых вам запретил ваш Спаситель, а мы со стратигом вместе спускались в нильские гробницы. Вы кричите о каменном яйце, в котором заточен наш мир, а мы видели на стенах гробниц цветок. Я разбудил засушенное тело одного из царей древности, это было трудно, это потребовало крови молодых рабов, но я это сделал. Мы с трудом поняли его речь, ее звуки завяли прежде, чем родилась старая ромейская империя. Тем не менее, одно послание мы перевели. Цветок мироздания туго сжат, он спит перед рассветом, подобно морской раковине. Он спит и плывет в глубоких водах бытия, течение времен кружит его, и возвращает обратно. Роза не раз распускалась, и всякий раз смельчаки искали Свиток, а завистники проклинали тех, кто способен его прочесть. Но неизменно родятся те, кто ищет истину. Так назначено богами. Вот что высечено на стенах нильских усыпальниц, и каждый может проверить мои слова.

– Вход в гробницы засыпан, – вставил мой отец. – Пришлось бы вынуть пять локтей песка, но послания древних нетронуты.

Пленники замерли. Их вера пошатнулась. Сквозь мучительную боль они разглядели край истины, и то, что за краем, ослепило их. Но для врагов Закайи игра закончилась. Кир Дрэкул плотнее затянул тесьму капюшона, поднял с жаровни узкий голубой меч и отсек убийцам головы. Голову предводителя он поднял за волосы и поставил в чашу с женской мандрагорой. Черная жидкость вспенилась.

– Закайя, твоему ублюдку все равно не жить, – оторванная голова плюнула кровью. – Ты не сможешь всю жизнь его прятать под хитоном!

Когда мы покинули зал Правды, отец прижал меня к груди.

– Кир Дрэкул, что такое Свиток Проклятых?

Я задрал голову и попытался заглянуть в сумрак, клубившийся под капюшоном. Позже я никогда так не поступал, но пятилетнему ребенку многое простительно. Некромант ответил в манере, которая позже приводила меня в ярость. Любой его ответ рождал дюжину новых вопросов.

– В дебрях галльских ущелий прячутся низкие люди, именуемые еще кобольдами, – произнес кир Дрэкул. – Возможно, о них бы забыли, если бы не алмазы. Говорят, кобольдам требуются самые большие и крепкие алмазные сверла, какие могут выточить на поверхности. Они веками покупают инструмент… им нравится копать все глубже. Но… говорят, что однажды искрошились даже сверла из лучших алмазов.

Кир Дрэкул скользнул в сторону и растворился среди мерцания факелов. Андрус все еще держал меня на руках, я слышал, как бьется его суровое сердце.

– Отец, при чем тут низкие люди?

Андрус помолчал. Он все еще пытался сберечь меня от неизбежного.

– На всей земной тверди нет материи крепче алмаза, сын мой. Но что-то лежит ниже тверди. Ты увидишь. Когда придет время.

– Обещайте, что не будете кричать, тогда я сниму запрет, – смуглая бандитка держала пальцы в горсти перед Женькиным лицом, словно собиралась посолить суп.

Женечка могла только кивнуть. Ей показалось – у страшной гостьи чересчур мужские руки и пальцы, слишком грубые даже для мужских рук. А мужских рук за последний год Женечка навидалась, и почти привыкла их не стесняться. Дядьки в белых халатах трогали, похлопывали, утешительно гладили, иногда очень больно ощупывали. Женечка даже научилась без слов, по одним касаниям, угадывать настроение заведующего отделением, других врачей, и даже интернов.

Но пальцы Ольги отличались. Кожа была не просто загорелая, а изначально темная, ногти казались слишком острыми. Вестник, похоже, обходилась без лака, да и вообще без всяких украшений. Если не считать мелких татуировок, и странного деревянного креста на шее, где вместо верхней части столба была вырезана вытянутая петля.

Ольга щелкнула пальцами, открыла ладонь, будто выпустила в полет божью коровку, и Женька тут же смогла нормально дышать.

На тумбочке стоял вовсе не рюкзак, а имитация рюкзака. Брезентовая ткань прикрывала большую птичью клетку, в каких обычно дарят попугаев. В клетке, в позе будды, сидел крохотный слепой мальчик. На первый взгляд ему можно было дать лет шесть, хотя без сомнения, Оракул прожил гораздо больше шести земных лет. Тяжелая дынеобразная голова ребенка опиралась на подушку. К его некрашеной льняной рубашке, крупной медной булавкой был приколот пустой рукав. В единственной руке мальчик держал живую трепещущую птичку. Мертвые глаза мальчика походили на узелки, как делают новорожденным в пупках.

– Это она, – жестяным голосом произнес Оракул, и с видимым удовольствием впился острыми зубками в бок живого снегиря. – Вестник, караульные близко. Позволь, я сломаю им ноги.

– Не теперь, – засмеялась чему-то гостья.

Женя набрала в грудь воздуха, не отрывая глаз от несчастной окровавленной птички. Но сама лишь каркнула, как полузадушенная ворона.

Дверь в палату распахнулась. Глебова кровать покатилась боком. Шкаф со скрипом завалился, теряя содержимое: коробки, банки и журналы. Едко завоняло лекарствами.

Женька была уверена, что ее спасут врачи и сестры, но в палату ввалились незнакомые люди. Сперва двое здоровенных мужчин в свободных костюмах, с неуловимыми, словно вытянутыми вперед лицами. За ними щуплая женщина в объемной шапочке, какие носят обладатели дрэдов, в глухом, как красноармейская шинель, пальто и прилегающих к щекам темных очках. Впервые в жизни Женя видела вогнутые стекла очков.

Все трое где-то промокли насквозь, но, похоже, их это нисколько не беспокоило. Несмотря на габариты, мужчины перемещались стремительно. Женьке показалось, что у них необычно широко расставлены глаза, по-борцовски короткие шеи, и как-то неудобно вывернуты локти. Мелкая женщина в шинели зашипела и выкинула вперед тонкую ладонь в перчатке. В широком рукаве ее шинели что-то двигалось, похожее на светлый мохеровый шарф. Шарф конечно не должен сам ползать по человеку, но и ребенок-инвалид не должен сидеть в клетке!

– Привратник, не надо, – простонала Ольга.

Тонкая тетка в очках показала острые зубы. По сравнению с Ольгой она казалась малюткой, но как-то сразу стало ясно, кто тут главный и кого следует бояться. Мальчик в рюкзаке подавился, закашлялся, брызгая птичьей кровью.

Первый мужчина зарычал и прыгнул. Женька на минуту забыла о своих страданиях, капельнице и мертвом снегире. Она прилипла к спинке кровати, изо всех сил сжав коленки, чтобы не обделаться. Просто так высоко и с места прыгнуть ни один нормальный человек бы не сумел. Пиджак на квадратном дядьке раздулся парусом, ноги вывернулись в коленках назад, галстук сбился в сторону…

Он пролетел метра три и со всего маху врезался в пустоту. Его приятель тоже прыгнул, и… повис, словно запутался в стенке из прозрачного клея.

Они застряли на границе слабо светящегося семиугольника, очерченного компасом, скалили зубы, бормотали непонятные слова, но ничего не могли поделать. Их лица быстро менялись. Женьке казалось, что она видит их небритые физиономии сквозь толстое кривое стекло. То слишком волосатые, то вполне приличные.

Женщины молча смотрели друг другу в глаза. Ольга держала руку за спиной.

– Ольга, так нельзя, канцлер будет недоволен, – без злобы сказала острозубая в массивных вогнутых очках. – Мы все равно бы тебя догнали. Вам просто повезло. Здесь это называется «дорожные пробки».

– Вы бежали прямо по крышам моторов? – улыбнулась Вестник. – Наверняка, местные баяны теперь сложат легенду.

– От караульных спрятаться невозможно, – прошипела мелкая, ее речь вообще изобиловала шипящими звуками. – Что ты будешь делать теперь? Ветер дует, скоро солнце заглянет в скважину!

Женька сжалась в комочек. Она подумала, что никакое солнце не может заглянуть в скважину вечером, да еще в конце декабря. Мужчины, похожие на зверей, хрипели, угодив в невидимую ловушку. Мальчик в рюкзаке похрустывал птичкой. Сосед Глебка на соседней кровати спрятался с головой под одеяло. В коридоре шумели, похоже, вызвали охрану из главного корпуса. Обе створки двери опять свободно покачивались на петлях, но с той стороны вход был запечатан. Женя на секунду удивилась, откуда-то всплыло это слово – запечатан.

– Я заберу девочку с собой, – заявила Ольга.

– Это безумие, – сказала та, другая. – В ней нет воли. Она погибнет сама и погубит храм. Прежде те не могли ее обнаружить, но теперь ее наверняка найдут. По твоим следам. По нашим следам. Ветер дует.

– Храм искал ее четыре года… – Ольга нехорошо улыбнулась. Откуда-то из-за спины она извлекла металлический серп, похожий на расчерченную письменами улыбку. – Привратник, прошу тебя, убери зубастых.

– Она все равно покинет тело, – женщина в шинели тронула очки, но не сняла. Однако ее невинного жеста оказалось достаточно, чтобы Ольга съежилась и предостерегающе подняла серп. Конечно, это был никакой не серп, скорее коготь, но как он действует, Женечке вовсе не хотелось знать. Девушка вздрогнула, наткнувшись взглядом на пустые темные окуляры. В глубине каждого что-то сужалось и расширялось, точно никак не могла настроиться диафрагма.

– Дивно наблюдать твою робость, Вестник. Ты ведь не сомневалась, взламывая печати, а теперь твое сердце вдруг затрепетало. Девочка слаба духом. Вестник, она примирилась со смертью. Она ничего не делает для жизни. Она не сможет остановить мальчишку. Нам надо думать о спасении того, что можно спасти.

Ольга покачала серпом. На зеркально-голубом лезвии вспыхивали и гасли неведомые письмена. Со своего места Женечка никак не могла разобрать, существует ли у серпа ручка, или это на самом деле коготь, выросший вдруг из пальца Вестника.

– Есть небольшая вероятность, что она не умрет, – скрипнул слепой мальчик в рюкзаке, и вдруг закашлялся. По его розовому подбородку стекала кровь снегиря. – Она вполне может вырасти до Тайной Вожатой. Если захочет победить свою боль. Если полюбит жизнь и борьбу. Она прикончит того, кого мы ищем, если перешагнет через себя. А вот я точно сдохну, если пробуду в этом смраде еще час.

Женьке показалось, маятник на полу застучал громче и быстрее. Блестящие маятнички мелькали как спицы в бабушкиных руках. Светилась желтым не только ломаная линия на полу, все ярче и сильнее светился воздух до потолка, во всей высоте запертого семиугольника.

– Мы все погибнем, если враг соберет силы, – пожала плечами Ольга. – Но, Оракул, есть дела важнее нашей смерти, не так ли? Привратник, впусти ее, прошу тебя. Если она не справится…

– То все равно ей конец? – хмыкнула хозяйка псов. – Но даже если это жалкое существо и есть настоящая Вожатая… как быть с Факелоносцем? У мальчика сильная кровь, и кроме того, он укрыт магией. Ради кого мы рискуем жизнью?

– Путь его отмечен трещиной. Ось сдвинулась, Оракул легко поймает его след, – торопливо пообещала Ольга.

– Щенок опасен. Таким трудно жить среди мышей, – быстро сказал Оракул. – Его факел слишком яркий, мешает спать.

– Привратник, если ты мне поможешь, мы обе заслужим благодарность, – улыбнулась Ольга. – Прошу тебя, дай нам уйти.

– Если ты проиграешь, нас ждет… сама знаешь, что, – без прежней уверенности, заявила хозяйка оборотней. Скрывавшая прическу шапка на ее голове чуточку шевелилась.

Женька беспомощно переводила взгляд с одной ряженой бандитки на другую. Пришло время принять лекарства. Если не сменить капельницу в ближайшие полчаса, станет плохо, невыносимо плохо. Но Женька не кричала и не рвалась к двери, она даже почти перестала замечать обоих горбатых мужчин, щеривших зубы из-за желтой границы. И мальчик в рюкзаке уже не казался таким страшным. Он, конечно, не тянул на нормального, но жить рядом можно. А жить очень хотелось.

– Если мы сдадимся сейчас, мы проиграем заранее, – Ольга уже не улыбалась, по ее виску скатилась капля пота. – Привратник, сквозняк усиливается.

Женька внезапно догадалась, что компас не просто так стучит на полу. Соперницы вели милую беседу, и непрерывно испытывали друг друга на прочность. Очень может быть, Вестник терпела сильную боль, пока ее магический прибор держал круговую оборону. Но ее силы имели предел…

– Если Вожатая не погасит факел мальчишки, я сама принесу ее голову и сдамся на милость канцлера, – добавила Ольга.

– Погасить факел… вы хотите сказать, я должна кого-то убить? – очнулась Женечка. – Но это грех. Я не смогу никого убить.

– Следует забыть слово «грех», – добавил оракул. – Тебя пугает, что я слепой? Но благодаря своей слепоте я вижу. Тебя пугает, что я карлик? Меня носят другие, это проще, чем самому натирать мозоли. Отдай то, за что ты так цепляешься, и получишь вдвое больше.

– Но… у меня ничего нет. Кроме… – Женечка побледнела. До нее вдруг дошло, что последние фразы уродец произнес, не открывая рта.

– Вот именно, – кивнул оракул. – Ты веришь, что скоро умрешь. Потому что так сказали старшие. Ты веришь, что нельзя допустить грех. Так тоже сказали старшие. Улавливаешь закономерность? Заткни уши и слушай себя. Ты умрешь, если будешь дальше верить в обман. Как ты поступишь, если убедишься, что никакой опухоли нет? Как ты поступишь, если убедишься, что старшие тебе наврали? Разве не разумно после такого обмана прекратить верить старшим?

– Смотрите, вам знакома эта вещь? – Ольга протянула Женечке чернильницу.

Та моментально узнала ее, хотя не видела лет семь или восемь. С тех пор, как сволочная Наташа почистила ящики письменного стола. Тяжелый семигранник, вырезанный словно из потрескавшейся слоновой кости, со скважиной по центру. Между углами шкатулки проходила едва заметная щель. Женя вспомнила, как папа возился с пилочкой и ножом, пытаясь вскрыть загадочную мамину игрушку. Но заставить грани двигаться он так и не сумел.

– Это не ваша, вашу вы сразу бы одолели.

– А вот и неправда, – Женя почти обрадовалась, что может хоть в чем-то поспорить. – Я с ней сто раз играла, когда была маленькая, и не смогла.

Женька вдруг поймала диковатую мысль, которая прежде от нее ускользала. Все происходящее этим вечером походило на сказку… но при этом на сказку немножко механическую, что ли. Как будто ходишь по комнате, заполненной разными странными предметами, и надо взять верный, и что-то с ним сделать, и тогда откроется дверь в следующую комнату…

– Вот именно, маленькая. Вы сами ответили на вопрос, – улыбнулась Ольга. – Оракул, как думаешь, это мачеха постаралась?

– Если так, многое проясняется, – прокряхтел малыш. – Евгения, наверняка мачеха заползла в постель к твоему папаше чуть раньше, чем у тебя пошла первая кровь? Она была сладкая и добрая, зато твой отец стал грубым и злым, так? Чернильница пропала с глаз, так? Потом твой отец стал пить, а Наташа его спасала? Он поджег чужое имущество, или потратил казенные деньги, а Наташа его, вне сомнения, пыталась спасти? Наташу все жалели, так?

– Он не потратил, – Женька почувствовала, как щеки становятся горячими. – Там была эта, как ее… недостача, его обвинили, но это неправда!

– Само собой, неправда, – без тени иронии согласился Оракул. – Такая же ложь, как ваша смертельная болезнь.

Женьке хотелось сжать виски, и встряхнуть мозги, со всей силы, чтобы вырваться из лабиринта.

– Евгения, мы не позволим вам себя убить, – великанша обернулась к щуплой соседке, – Привратник, она просыпается, она проснется.

Несколько мгновений Привратник раздумывала, затем щелкнула пальцами. Мужчины в костюмах отлипли от невидимой границы, и тихо встали у нее по бокам. Точно два охранника, спокойные и аккуратные.

– Именем Храма, объявляю тебе мир.

– Мир, – откликнулась Ольга.

Обе посмотрели на Женечку. Холодно и твердо, как на распластанную под микроскопом, лягушку. Оракул выплюнул птичью голову и сообщил:

– Сегодня кто-то из нас умрет.

Еще не проклюнулись стальные семена, посаженные в горячий пепел моим отцом, когда на Орлином перевале заморгали сигнальные костры. Заклинатели хунну зализали раны, укрывшись за вечно тлеющим берегом Мэотийского Понта. Недаром сказано, что золото ломает и стальные ворота. Хунну дождались подкреплений, посулами и крадеными драгоценностями они купили дружбу персов, наших исконных врагов.

Дука Закайя сам проверил, как сидят на сыне чудесные валахские доспехи. Мне шел десятый год, я вырос вдвое, но гибкий панцирь вытянулся вместе со мной. Короткий меч по ночам звенел от голода, а щит я научился метать так, что разрубал им в полете утку.

– Эгемон, твой сын еще слишком юн… – пробовал протестовать евнух Исайя.

– Для пути самое длинное – это ворота, – напомнил ему отец.

– Дука, пардус нападает спереди, а трусливый пес – сзади, – нашептывали хироманты. – Остерегайся родичей…

– Мой сын не родился командовать гаремом, – засмеялся дука.

– Если он умрет, убей и меня, – просто сказал брату друнгарий Лев.

– Буря не трогает малые деревья, – серьезно ответил дука. – Она вырывает с корнем и ломает лишь высокие.

– Эгемон, держи сына вдали от теплой воды, – произнес непонятную фразу склавенский гадальщик, волхв Неждан. – Берегись больной отроковицы, не позволь ей целовать ключицы твоего сына.

Отец нахмурился, придворные льстиво рассмеялись. Как можно утонуть в летних степях? Даже Мэотийское море, за которым окопались хунну, кони проходили, не замочив всадников.

И разве можно представить, чтобы сына дуки целовала какая-то больная девчонка? Кто ее ко мне подпустит? Даже моя мать лишь единожды обняла меня. У воинов ее народа существовал простой обычай – мальчик следовал в поход за отцом, если мог без стремени взобраться на коня. Я же третий год легко засыпал в седле.

Стратиг выстроил войско в масличной долине, между Орлиным перевалом и хребтом Плакальщиц. По центру, как положено, стояли тяжелые скутаты, до колен укрытые кольчугой и зубастыми щитами. Глубина первой линии достигала двенадцати рядов. Блистали шлемы, увенчанные султанами конского волоса, сияла сталь наколенников и латных рукавиц. По флангам разместились лучники в кожаных куртках, пращники и копьеметатели, набранные из ополчения.

Вторую линию образовала самая грозная сила – конные катафракты. За спиной каждого висел круглый щит, украшенный гербом Херсонеса. Плащи и попоны коней разделялись по цветам трех полков, квартировавших в цитадели. Первые ряды лошадей были закованы в шипованные латы. Всадники держали копья и палаши, задние ряды готовились натянуть луки.

Отец не делал смотр войск, пока из Алустона и Горзуита не подошли резервные легионы. Отрядами дальнего охранения, которым назначалось брать врага в клещи, командовал турмарх Авдий, давний соперник Закайи. Единорогов привел кир Леонид, человек, чудом избежавший мести отца. Он громче других кричал на синклите про Свиток и незаконнорожденных выскочек. Однако конюшни и посевы стальных зерен он содержал в образцовом порядке.

– Эгемон, свежие ростки только проклюнулись, – напомнил он, кривя щербатый рот, – мои хироманты советуют ждать месяца Чумы, тогда мы ударим всей силой!

Кир Леонид не лгал. Если бы император не отобрал весь прошлый посев для войны с халифатом, у нас хватило бы единорогов, чтобы перекрыть перешеек.

– Ты говоришь, как отважный муж, – скрывая ехидство, отвечал Андрус Закайя. – Однако свинья и во сне видит ячмень. Степняки не станут ждать, пока мы соберем жатву.

В глубоком тылу стратиг расставил колесницы с сифонами, снятыми с боевых кораблей. Друнгарий флота Лев Закайя пожертвовал половину живого огня, оголив столицу с моря.

Повинуясь барабанам сигнальщиков, армия пришла в движение. Земля дрогнула под единой поступью тысяч. От воя голодной стали у меня в теле запела каждая жила. Отец улыбнулся, он доверил мне нести личный штандарт. Когда передовые полки втянулись в ущелье, на рукавицу вестовому сел орел с известием. Добрую новость мгновенно разнесли по нумериям, солдаты встретили ее радостным ревом. Сам император в далеком Золотом Роге смотрел в Небесный глаз, и уже отдал приказ выслать на помощь сорок дромонов. Еще двадцать дромонов, набитых ополченцами, спешили из Порты. Из Трапезунда летела тагма свирепых грифонов. Дука Закайя повелел передать трофееносному, что припадает к его стопам и восхищается прозорливостью владыки. Но мне отец сказал иное.

– Удобно бросать камни в злодеев с верхних этажей, сын мой. Золотой Рог берегут сорок тысяч копий, еще столько же воинов на кораблях, и вдвое больше наемников из числа нелюди. Столица как всегда избежит крови. Если готы не выставят нам в помощь своих псов, Мэотийское море нам не удержать.

Мне исполнилось десять, но моими забавами были отнюдь не крашеные лошадки и деревянные топоры. Едва открыв глаза по утрам, я видел живую карту империи, и находил на ней изменения. В битвах с наставником я замещал проигравших стратигов прошлого, впитал их ошибки, их глупую спесь и нелепую отвагу. Я рано усвоил, что правит спокойно не тот, кто сидит на остриях копий, а тот, кому поют гимны на площадях.

– Но старец Германарих – наш враг, – в споре с отцом я невольно произнес имя вечноживущего, которым пугали младенцев от вершин Армениака до галльских чащоб.

– Готы наши враги, но не сегодня, – Андрус поднял палец, и шесть тысяч солдат пришли в движение. – Я снял кандалы с дюжины его князей, я предложил ему крепость Тарс в нижнем течении Дуная. Если старец не выступит с нами заодно, хунну прорвутся в Таврию, и обратят в пепел всю пшеницу, которую так ждет император. Как заметил великий, жребий брошен.

Речь Андруса не всем пришлись по нраву. Слова уже готовились вывернуть наизнанку и обвалять в грязи. Я ощущал затылком ропот вельмож. Но правда, как хорошее зеркало, отражает лишь одной стороной. Невозможно не замечать сотен торговых кораблей, приседающих в волнах, набитых до отказа. Суда Херсонеса дважды в год увозили в Золотой Рог пшеницу, масло, кожи, вина и прочие товары, в которых так нуждалась империя.

На третий день марша рычащая туча скрыла свет. Это садились на скалы грифоны Трапезунда. На каждом по три наездника. Наши воины на всякий случай укрылись щитами, зубы на которых скрежетали и впустую грызли воздух. Для них ведь нет разницы, свой или чужой. Дука Закайя угостил соратников в своем шатре. Стоя в седле, я крепко сжимал отцовский штандарт. Проходя мимо, гордые портийцы салютовали. Уставшим грифонам кинули сотню баранов.

Едва заполыхал Звездный крест, хироманты вскрыли печень черного быка. Известия не порадовали стратига. Хунну применили новое колдовство. Мэотийский Понт стремительно мелел, превращаясь в зловонное болото. Легкая конница степняков получила преимущество, дромоны Льва Закайя не могли ударить с юга через пересохший пролив.

Человеку даден один рот, но два уха, чтобы больше слушать, нежели говорить. Андрус Закайя собрал совет и выслушал всех. Я смеялся, не разжимая губ. Слишком хорошо я знал своего отца. Как и следовало ожидать, он поступил вопреки смыслу. Он приказал наступать ночью, раскинув резервные полки на три полета стрелы.

Когда алая заря лизнула плюмажи всадников, мы увидели врага. Надвигалось бескрайнее серое полотно, вскипающее, заполнившее морской горизонт. Ханы кочевий ждали от нас глухой обороны, но просчитались. Грифоны ударили плотным трезубцем, оставляя в туче конницы глубокие рваные борозды. Грифонам завязали глаза, чтобы избежать мертвящих взоров василисков. Первые ряды скутатов метнули копья и выставили щиты. Загрохотали барабаны. Гвардейские нумерии перестроились в острые клинья, пропустив сквозь себя бешеную конницу хунну.

В бой вступили наши всадники. Кони по щиколотку вязли в грязи, черный дым стелился над горящим тростником. Нумерии дрожали, но сдерживали натиск. Войско кочевников вздымалось над передовыми фалангами, как морские валы. Они бились, и откатывались, осушая болота сотнями трупов. Не нами сказано, что война есть родитель всего, но в тот день родитель был воистину жесток.

Отец приставил ко мне шестерых, чтобы защитить штандарт. Мне пришлось поднять щит. Спустя короткое время его стало трудно держать, из-за веса воткнувшихся стрел.

Запели трубы, но единороги не могли пробраться через глубокую грязь. Зато вперед двинулись колесницы, в которые впрягли по шесть закованных в латы коней. Они обходили противника широким полукругом. Андрус Закайя ждал под белым флагом, вражеские стрелы втыкались вокруг него колючим частоколом. Некроманты без устали творили заклинания, спинами ветров оберегая ставку от опасностей.

Наш левый фланг был смят, легкая пехота отступала, теряя дротики и остатки мужества. Андрус ждал. Конь под ним фыркал и кусал шипы на грудных латах. Моих ушей достигла переливчатая дробь, барабанщики отдали приказ резервным полкам. Турмарх Авдий пустил две тысячи свежих солдат сквозь ряды отступавших, измотанных пехотинцев. Не успели еще доложить о бегстве на правом фланге, как вдали полыхнуло.

Друнгарий Лев протащил колесницы насколько возможно вперед, мостя дорогу копнами сухой травы. Кочевники смеялись над его потугами. Очень скоро их смех застрял в глотках. Сифоны выплюнули струи огня. Селитра, земное масло и липкий жир сделали свое дело. Огонь тек, как текут полчища муравьев, не замечая потерь, не внемля жалости. Правый фланг кочевий дрогнул, вместе со степняками попятились персидские сасаниды.

Андрус Закайя поднял палец. Ударили баллисты. Пылающие бочки прочертили в вышине имена героев. Там, где взорвались снаряды, земля спеклась с кожей врагов. Закайя поднял второй палец.

Турмарх Леонид развернул скучавших единорогов на север и погнал их вдоль кипящих нефтяных гейзеров, в обход моря. Лишь теперь соратникам отца стала ясна его хитрость. Под ударами живого огня многотысячная конница хунну свернула к северному краю болот. Со своего места я видел золотые ханские шатры, видел, как рваным полумесяцем растекались полки степняков, их было много, слишком много. Я видел, как гибнут у земли последние грифоны, успев собрать богатую жатву. Первая линия нашей пехоты распалась на части, пропуская конницу. Кони едва брели, вытаскивая ноги из гор серых трупов. Лучники давно побросали луки, дрались топорами, стоя по колени в кровавой жиже.

– Эгемон, турмарх Василий просит подкрепления! Дайте ему мантикор, без них не одолеть василисков!

– Стратиг, у наших баллист кончаются заряды! Мы не можем подвезти, телеги вязнут в болоте!

Сквозь лязг железа почти не пробивалась барабанная дробь, Андрус все чаще посылал вестовых. Один из наших некромантов свалился замертво, вражеским колдовством его голову разорвало в клочья. На несколько секунд я ощутил, как ослабла защита, в шатер воткнулись горящие стрелы, но ученики Дрэкула тут же сомкнули ряды. Вражеские копья опять ломались в воздухе.

– Эгемон, они подняли горгулий!

– Эгемон, друнгарий Лев потерял половину колесниц, нужен еще огонь!

Дука Закайя рассчитал верно. Армия хунну шарахнулась от огня к сухому северному берегу. Три десятка единорогов Леонида все равно не сумели бы их затоптать, но наши катафракты получили короткую передышку. Потери с обеих сторон были ужасны, разведка докладывала, что с востока идут свежие полки персов, наперерез им спешило ополчение из Боспора. Все реже слышалось низкое гудение баллист, посылавших ковши с огнем в гущу врага. Я крепко сжимал штандарт.

И тут Многоликая обернулась к нам со сладкой улыбкой.

– Готы идут, готские псы! – пронеслось по рядам резерва.

Воистину, лучше поздно, чем никогда. Германарих принял наш временный мир. Далекий северный берег покрылся черными точками. Сперва их было немного, но вот они покатились, точно злобные термиты, сбиваясь в кучи, сбиваясь в рычащие реки. Двухголовые воколакусы, каждый размером с низкорослую лошадь хунну, выращенные из клыков вечного старца. Никто из ныне живущих не видел Германариха, с ним бился еще дед моего деда, то оттесняя полчища готов в степи Скифии, то отбиваясь у самых стен Херсонеса. Никто не видел, где он сеет свои выпадающие клыки, но крови для полива ему требовалось столько, что пленные никогда не возвращались в свои деревни. В отличие от стальных семян, подаренных когда-то грекам царем Колхиды, зубы Германариха не всходили отважными единорогами. Они рождали лоснящихся двухголовых псов, или же лютых оборотней, одолеть которых не могло лучшее дамасское железо. Кир Дрэкул считал, что посев нежити не колосится на человеческой крови, им требовалась редкая черная кровь демонов, поэтому нежить не кидали в бой. Они составляли личную охрану старца.

За стаями двухголовых воколакусов показались волнистые ряды готской пехоты. Их построение обычно вызывало смех у столичных вельмож. Еще бы, толпы яростных дикарей в шкурах, с дубинами и бронзовыми топорами. Впереди, увенчав головы рогатыми черепами, скакали их вожди, такие же жадные до сырой печени врага, как и кочевники-хунну.

Наблюдая, как встают дыбом две волны варваров, я впервые усомнился в словах наставника Дрэкула. Может, времена и впрямь потекли быстрее, если великая империя Золотого Рога берет в союзники нечисть?

К вечеру сигнальщики сыграли отбой. Крылья падальщиков закрыли небо над стонущим морем. Горе побежденным! Были срублены целые рощи, чтобы одеть в шейные колодки восемь тысяч хунну. Их грузили в тетрадромоны, как мешки со щебнем. Половину пленных Андрус подарил готам. В столицу полетело донесение о победе. Император, скрепя сердце, объявил дуку Закайя триумфатором.

Два года никто не вспоминал о смешном предсказании волхва. Я прыгал с мачты дромона в кипящее море, я проплывал под днищем сразу трех баркасов, я дрался с киром Львом под водой. Было ясно, что старик волхв ошибся. Вода любила меня.

И вдруг вождь готов, ужасный Германарих, потерявший в той битве почти всех двухголовых псов, прислал отцу встречный дар – сотню северных невольниц.

И горе ворвалось в наш дом.

Вестник собрала и спрятала компас, Привратник нежно гладила и кормила своих горбатых мужчин сырым мясом из пакета. Горбатые скалились и недобро зыркали на всхлипывающую Женю. Чувствовалось, караульным не терпится освободиться от одежды.

– Поглядите на нее. Она не хочет жить, – поморщилась Привратник. – Если она окажется слабее суженого, тот сожжет ее, и не заметит.

– Постойте! Я хочу жить… – воскликнула испуганная пациентка. – Что для этого надо?

– Сущие пустяки, – изо рта маленького Оракула летели перья. – Окунуть перо в чернильницу. Пройти по Краю слов. Приручить Факелоносца…

– Это кто, собака? – Женька обрадовалась, что никого не надо убивать.

– Это человек. Мужчина… пока еще мальчик, – Вестник и Привратник быстро и скользко переглянулись.

– Зачем мне его приручать?

– Чтобы он пошел за вами, – вместо Оракула мягко проговорила Ольга. – А вы приведете его к нам.

– А если он не захочет идти?

– Захочет. Он тоже вас ищет. Таково назначение.

– Какое еще назначение? Кто так назначил?

– Оракул позже вам все объяснит, – устало вздохнула Ольга. – К примеру, родители кормят детей, таково назначение. Назначение противостоит хаосу.

– И что потом? – Женьке казалось, она угодила в недра недоделанной компьютерной игры, где герои упрямо ходят по кругу, и никак не могут прорваться на следующий уровень. – Что потом, ну, если я его приведу?

– «Потом» не будет, – хрюкнул Оракул. – Там, где дует ветер, время одинаково со всех сторон.

– Вас покинут телесные хвори. Лично я не могу подарить вам избавление от болезни, – Ольга накинула на плечи свой жесткий плащ. Она свободно миновала квадратных мужчин, словно не собиралась только что драться, и голубой серп куда-то исчез. – Но если вы пойдете с нами, есть шанс освободиться от проклятия. Если конечно вас не сожжет Факелоносец.

Женечке до одури хотелось поверить.

– Как я его найду? Вашего, этого Факельщика?

– Он сам отыщет вас, если мы вовремя вскроем чернильницу. Вы должны были вспомнить, но не вспомнили. Это вина вашей бабки и матери.

– Я опять не понимаю… – простонала Женька. – Почему я вам все время должна верить? Мне как раз назначили химию. Если я сейчас отсюда сбегу, меня выпишут, и больше не примут.

– Привратник, сколько у нас времени? – Ольга сверилась сразу с тремя часами на запястьях. – Ты можешь запутать ночных?

– Ненадолго, пару склянок песка, – тетка в шинели коротко задумалась. – Вестник, они, вне сомнения, разгадают твои ловушки, быстрее, чем я.

Один из горбатых мужчин заворчал, забормотал, раздувая волосатые ноздри. Привратник поднялась на цыпочки, почесала ему загривок, прямо как домашнему животному.

– Ты прав, Хонси… Малыш уверен, что чует ночных. Похоже, врата пропустили кое-кого похуже голодной стражи.

– Они там все потеряли остатки разума! – ахнула Ольга. – Они забыли, чем грозит сквозняк.

– А ты надеялась проскочить тихой мышью? – приподняла верхнюю губу Привратник, прическа под шапкой на ее голове несколько раз вздрогнула. – Ставки слишком высоки, Ольга. Кто пожалеет этот мир, эту свалку нечистот, когда на кону такая власть?

Женька чувствовала, что ее оплавленный лекарствами мозг вот-вот лопнет. Наверное, ей только казалось, не может быть, что боль вернулась так скоро, но если в ближайшее время не сделать укол, станет совсем хреново.

– Оракул, покажи ей, – Привратник вынула из кармана старинные часы с крышкой, вздохнула, покрутила головой.

– Вашу руку? – мальчик протянул окровавленную ладошку.

– Нет, нет, – Женька замотала головой, вжалась в спинку кровати.

– Возьмите меня за руку, – проскрипел страшный малыш. – Ну, берите же!

Превозмогая себя, Женечка взяла в ладонь его мокрую пятерню. Ей очень не хотелось этого делать, но ослушаться тетку в сварочных очках показалось еще страшнее.

Воздух в палате сгустился, а потом стены отпрыгнули в разные стороны. Колючий свитер вдруг стал мягкий и пушистый, Женя мгновенно почувствовала себя лучше. Намного лучше, чем вчера, и чем неделю назад. Оказывается, она уже позабыла, каково это – не ощущать постоянную пульсирующую боль. Оракул скрипнул треугольными зубами, на его розовом лбу выступила испарина. Теперь Женьке не хотелось выпускать его шершавые пальцы, но место отступающей боли заняло что-то странное.

Девушка словно… словно наклонилась над бездной. И задохнулась от ужаса, мигом разглядев в тысяче мельчайших деталей, что там внизу происходило. Или, наоборот, наверху. Это было так дико, так несообразно всему, что она могла представить. Она не просто рассмотрела глазами, разом включились все органы чувств, это оказалось круче, чем кино в пятимерном кинотеатре, где в лицо брызгают водой и включают дым. Женька ощущала себя щепкой, крошечной мушкой, барахтающейся в дымных воронках.

Там погибал громадный город. Гарь струилась отовсюду, забивала ноздри, вызывала слезы. Крошечную мушку несло в потоках отравленного смога над раскинувшимся вечерним мегаполисом, а внизу творилось что-то нехорошее. Тысячи голосов жалобно пищали, словно брошенные птенцы. По тональности, по выхваченным фразам, Женька с изумлением догадалась, что слышит не разговоры в реале, а телефонное общение, сразу миллионов абонентов, словно радиоволны сотовых операторов вывернулись наизнанку и проникли к ней в уши, или словно ей на голову надели улей с испуганными пчелами. Оказалось, что когда столько людей одновременно пугается, и каждый кидается звонить близким, по звучанию это чертовски похоже на паникующих насекомых. Западная сторона города, подсвеченная закатом, тонула в мирных полутонах. Спаренные огоньки двигались в плотных узких потоках, другие перемигивались, повторяя очертания высотных зданий, на западе пока не случилось ничего ужасного, если не считать свихнувшуюся реку.

Широкая река, метров триста, а то и больше, не просто кипела, она отчаянно вываривалась, словно забытый на плите суп, разодрав город на несколько частей. Настоящая река, с протоками, мостами, пристанями и лодками, бурлила, пенилась, выбрасывая раскаленные гейзеры. Пар поднимался плотной тучей, в туче кривлялись заживо сварившиеся рыбы… или совсем не рыбы, а что-то гораздо менее приятное. Вполне вероятно, что свихнулась не только речная вода, но и водопровод, потому что посреди спокойствия, в тихих кварталах слышались хлопки, все громче и громче, затем выросли белые свистящие фонтаны пара.

С другой стороны реки, на востоке, происходили отвратительные вещи. Уродуя сетку проспектов, ломая дорожное движение, тут и там возникли серые каверны, чертовски похожие на пятна гнили. Пятна возникали прямо посреди густо застроенных кварталов, дома кренились, трещали, превращались в труху. Авто сталкивались на перекрестках, люди неслись, крошечные обезумевшие фигурки. Водители бросали машины, покупатели выскакивали из магазинов, сломя голову неслись по кренящимся тротуарам. Стекла домов вылетали разом, захлестывая бегущих смертоносным ливнем, с крыш срывало куски кровли. Цветные фигурки падали, их накрывала толпа. Упав на колени у самого края серой жижи, женщина тянула за руки попавшего туда мужчину, ей пытался помочь ребенок. Мужчина почти выбрался, выгребая левой рукой, подтянулся на край твердого асфальта… но тут женщина завизжала остро, сквозь общий трагический фон. Потому что серое нечто тянулось за торсом мужчины, а ниже пояса у него уже не было ничего.

В другом месте, серое захватило перекресток, в кашу проваливался троллейбус, набитый людьми. Водитель без разбора жал на кнопки, пытаясь открыть двери, пассажиры выдавили несколько стекол. На крышу через заднее разбитое окно, по лесенке выбрались молодые парни, стали вытаскивать женщин, но тут троллейбус накренился, кабина вздыбилась, серая масса плеснула в салон. Спустя пару секунд все кончилось, из чудовищной трясины торчали только «рога», они жалобно шевелились, будто усики попавшего в янтарь насекомого.

Через взбесившуюся реку, не замечая кипятка, круша мосты, продвигалось колоссальное устройство, похожее на распластавшийся башенный кран, или на слегка раскрытый циркуль, или на целую связку кранов, сцепившихся между собой в механическом объятии. Там внутри, в мешанине деталей, что-то беспрестанно переключалось, сдвигалось, сокращалось, точно с механического организма содрали кожу. У исполина имелись целых два хвоста, длинных, блестящих, зазубренных. Там, где проползал циркуль, кубики домов рассыпались серой трухой, позади хвостов тянулись жирные черные колеи, так мог бы пахать новые планеты космический великан.

– Вы все еще не верите? – с натугой спросил малыш, не ослабляя хватку.

Женька опять заставила себя смотреть, дышать и слушать. Несомненно, это был ее родной Питер, но с ним происходили не поддающиеся описанию метаморфозы. У Ростральной колонны в клубах пара всплыл лимузин со свадебными кольцами на крыше, перевернулся на бок и стал биться, подпрыгивая в пузырях кипятка. Женька заставляла себя не смотреть туда. О, зачем она только согласилась взять за руку проклятого уродца? Они все плавали там, лицами вниз – багровая невеста в раздувшемся подвенечном платье, мужчины в костюмах, еще гости и свидетели, много людей, некоторые пытались взобраться на колонну, срывались, варились заживо. Девушка в больничной палате невольно втянула голову в плечи, но почти сразу ощутила под исколотой попой жесткий больничный матрас, и, подгоняемая возгласом Оракула, вернулась в обжигающий триллер.

– Не время умирать, сударыня, – казалось, уродец прохрипел прямо в ухо, – Самое время позабавиться…

Женька собиралась завизжать, пронзительно, по-щенячьи, но у нее уже не было рта.

Забава только начиналась.

Истекал жарой месяц Чумы, когда вода убила мою мать.

К тому времени Мануилу Закайе исполнилось двенадцать. Мой дядя Лев бил меня слегка затупленным железом, колол среди ночи, на охоте и во время обеда. Один выпад из пяти достигал цели, за что кир Лев нещадно меня бранил. Я научился видеть лишь половину сна, вторая моя половина была подобна зоркому орлу, парящему над собственным телом. Я научился отбивать мечом три стрелы, с завязанными глазами сшибать летящих слепней и зубами вытаскивать из ручья рыбу.

Евнух Исайя кидался в меня чернильницей, когда я путал строки поэм о покорении Колхиды, или неверно спрягал арамейские глаголы. Книжник Фома заставлял делить в уме либры на фунты, исправлять ошибки мытарей, неверно собравших налоги, и даже полировать речи для выступлений отца в синклите.

Отца вызвали в Золотой Рог. Милость молодого императора обернулась для дуки Андруса тяжкими хлопотами. Сместить популярного стратига багрянородный не решался, северные границы трещали, одни варварские народы просились под защиту, другие бунтовали и жгли посевы. Андрусу Закайе было поручено утроить речной флот, возвести ряд форпостов по Дунаю, и удвоить отправки продовольствия в центр. Фома рвал на себе волосы, читая бездарные указы из столицы. Толпы разорившихся крестьян бросали наделы и уходили разбойничать. Крупные помещики предпочитали не сдавать землю свободным, а завозили рабов. В рабах недостатка не было, через рынки Херсонеса гнали тысячи вандалов, хунну и склавенов.

В тот день евнух Исайя привез меня на невольничий рынок. Нас ждал подарок самого Германариха, сотня пленниц с островов Бельтийского понта, а наставник никогда не упускал возможности поупражняться с новыми языками. Скоро, очень скоро выяснилось, что против нас плелась искусная сеть, но кир Исайя не умел читать будущее.

Покидая бастион, я менял личину без помощи учителя, и мог не опасаться Небесных глаз. Вне сомнения, архонт любой стихии легко бы вскрыл мою сущность, но на окраине мира подобные знатоки встречались редко. Кроме шестерых верных палатинов, со мной был Исайя, так что прогулка не пахла бедой. Бронзовые гиганты плетьми прокладывали дорогу моему паланкину, чернь растекалась в стороны, как топленое масло. Под расшитым балдахином они видели тучного старика и изрытого оспой юношу, совсем не похожего на Закайю. Некромант Дрэкул доверил мне приобрести рабов. Предстояло купить двух мужчин и двух женщин, для наших опытов требовались четыре свежих мертвеца с быстрой кровью. Кир Исайя не вникал в мой выбор, он наслаждался праздником. И тут проклятье настигло род Закайи.

Под навесом покорно сидели женщины с закрытыми лицами. Я кинул монету смотрящему, чтобы с помоста удалили любопытных, и приказал повернуть товар к солнцу. Кир Исайя окликнул меня, когда было уже поздно. Девица лежала без сил. Ее белые волосы достигали трех локтей в длину, струились из-под платка и укрывали колени. Девицу поставили на ноги, но она не могла стоять. В месяц Чумы от зноя вскипают мозги у буйволов, что говорить о белокожей северной рабыне?

– Эгемон, я редко сожалею о том, что промолчал, – тревожно произнес наставник Исайя. – Но ты сделал плохой выбор. Все стадо в поле порой гибнет от парши одной овцы.

Я не послушался. Я не мог оторвать глаз от ее снежных локонов. Приказал подать бурдюк с разбавленным вином. Смотрящий откинул покрывало, я увидел ее губы, но не понял, кто передо мной. Мир слишком велик, чтобы к двенадцати годам обнять его целиком. Ее бледные губы, изрезанные гнойными трещинами, в одно мгновение впитали вино, но не насытились. Я пропустил сквозь кулак ее холодные косы, и рука моя замерзла до локтя. Подобно мудрецу, я слишком мало знал тогда о жизни, так что мог я знать о смерти?

– Превосходная рабыня, мой молодой кир! – купец вился вокруг, как болотная кошка, шевеля перстнями на жирных пальцах. – Юна и нетронута, она станет украшением вашего поместья!

– Эгемон, это речная ведьма с острова Руяна, – прошептал у меня в голове далекий голос некроманта. – Она выжила только потому, что трюм корабля протекал. Ее поили грязью, ее кровь створожилась. Возьми любую другую…

Оба наставника были правы, но я не мог заставить себя отпустить ее морозные локоны. Так и замыслили те, кто столкнул наши пути. Рабыня приподняла платок, я невольно отшатнулся, а холод от локтя достиг моего плеча. Ее бледный лоб потрескался, как почва пустыни. Я дважды отразился в ее недвижных прозрачных глазах – не прыщавый сутулый отрок, а истинный Мануил Закайя. Она видела меня сквозь ложную личину. Ведьма опрокинула в себя второй бурдюк с вином, и трещины на ее щеках разгладились. Я никогда не встречал речных русалок, но слышал, как сильны магией северные острова русов.

Мы купили другую девушку, однако рука моя еще долго не согрелась.

– Очень плохо, молодой эгемон, – после долгого молчания повторил Исайя, когда лабиринт Иллируса уже опутал мой кортеж. – Речная ведьма узнала тебя. Если она не умрет, то будет искать тебя, чтобы проявить благодарность. Говорят, их благодарность хуже проклятия.

– Пусть найдет, я буду держать ее в пруду с карпами! – отважно возразил я. – Но такую белокожую наверняка уже забрали купцы из Дамаска!

– Мертвый храбрым не бывает. Буду счастлив ошибиться, – мрачно произнес учитель. – Мне следовало умертвить ее на рынке, но вокруг слишком много любопытных. Я тотчас пошлю человека в Херсонес…

Ночью я помогал киру Дрэкулу. Мы сделали с купленными невольниками то, что следовало. Жалость не касалась моего сердца. Когда обряд завершился, я хотел умыться, и тут выяснилось, что по приказу наставника в колодцах спущена вода. Устье ручья, питавшего подземное озеро бастиона, тоже оказалось перекрыто. Слуги вскрыли несколько бочек с посеребренной водой, рассчитанных на долгую осаду.

– Пока не вернется наш посланец, тебе лучше не касаться открытых источников, – твердо заявил некромант. – Я жалею, что не поехал с вами. Книжник Исайя слишком мягкотел.

– Что вы с ней сделаете?

– Где гной, там разрез. Как поступают со сколопендрой, подброшенной в суму?

Я был ужасно зол на себя, на него, на весь мир, но ничего не мог поделать. Двенадцать лет я прожил в клетке. В спальне я напрасно закрывал глаза, я видел чудесные белые косы. Руки тянулись к ним, но в ладонях засыхала вонючая тина и черви. Кожа рабыни искрила, как чешуя золотых форелей. Ее голос журчал, точно водопад. Если бы я бодрствовал, то не понял бы ни слова.

Мануил Закайя, шептала она, ты принес мне мучения. Меня заманили в сеть с отравленными крючками, меня вырвали из родной реки, но так долго не давали умереть… Когда я готовилась стать росой, явился ты, и добавил мне сутки страданий. Тебя охраняют, как великую ценность, но пока тебя охраняют, ты не достигнешь того, к чему предназначен. Я отплачу тебе за твою доброту. Я освобожу тебя из клетки, ты узнаешь, сколь длинна дорога от колоса до хлеба…

Я проснулся на полу, истекая потом. В тот миг хранитель времени как раз перевернул песочные часы, гулко ударили колокольцы, а на женской башне тревожно завыл рог. Презрев лестницы, я выскочил через окно, ласточкой кинулся в рассветную тьму. Я пролетел трижды по сорок локтей, ныряя с уступа на уступ, где мне салютовали ночные стражи. Я промчался по двору, вдыхая смрадный пот мантикор, я первым взобрался по стене на женскую башню.

Следом за мной, сложив узорчатые крылья, на карниз опустился громадный нетопырь. Кир Дрэкул еще не успел до конца вернуться в человеческий образ, птичьи когти еще не держали оружие, но защитную пентаграмму он снес одним плевком. Двери спальни рухнули, нам в лицо ударил столб теплой воды. Снизу с топотом неслись стражники, их закружило в водовороте.

Опоздавшим достаются кости. Мы не могли успеть, ведь враг напал на бастион изнутри. Моя мать утонула в сухой опочивальне. Она лежала навзничь, в ярких шелках и браслетах, которые так любил дарить ей отец, на груди ее били хвостами рыбы. Моя младшая сестра, двух лет от роду, скулила на руках дрожащих служанок. Они ночевали этажом ниже и ничего не слышали. Ничего.

По всему бастиону вспыхнули огни. Явился куропалат, начальник стражи, заранее готовый к смерти. Держась за грудь, поднялся по мокрым ступеням историк Исайя. Брезгливо перешагивая через скачущих рыб, приковылял книжник Фома.

– Вот ее путь, – кир Дрэкул по щиколотку в воде прошел за балдахин, сорвал его вместе с перекладиной. Даже я, мальчишка, не имел права врываться туда, в роскошный шелковый сераль. Это все равно, что подглядывать за обнаженной матерью. В углу, среди плававших подушек, тонкой жилкой бился фонтан для питья.

– Я же приказывал законопатить все открытые источники! – наставник обернулся к куропалату. Под взглядом некроманта великан царапал себе ногтями горло.

Всего лишь питьевой фонтанчик, единственная водяная жилка, забытая всеми, пробитая в толще заговоренных стен. Германарих просчитался самую малость. Смертельный укус достался единственному человеку, который любил меня просто за то, что я есть. Я плакал последний раз в жизни, прижимаясь к мертвым губам матери. Наутро мои слезы высохли вместе с остатками детства.

Потом прискакал человек, посланный выкупить русалку. Он нашел ее в каземате под рынком, в стороне от других женщин. Она тряслась, завернувшись в покрывало, ее соседки молились по углам, подозревая чуму. Верный палатин проткнул ведьму копьем, но когда извлек острие, на нем вместо крови налип тяжелый речной песок. Когда воин перевернул лежащую, стражи рынка в страхе побросали факелы. Между сырых каменных плит клубком рассыпались острицы и водяные клещи.

Купец, доставивший партию русов, исчез. Испарился весь его караван, никто не мог вспомнить его имени. Через Мраморный понт, навстречу дуке Закайе полетела черная весть. Андрус сошел на берег стариком, вместо крови в его жилах отныне текла желчь. Он понял, что родовой бастион больше не может укрыть его сына.

По приказу дуки, некроманты вырастили для меня шестерых бессонных големов. Братья севасты Авдии были арестованы и погибли в мучениях. Трое членов городского синклита признались в сношениях с заговорщиками. Их казнили, а семьи отправили в ссылку. Два арбуза под одной подмышкой не утащишь, грустно заметил тогда кир Исайя, и оказался прав. У отца не хватило рук и глаз на всех.

Его бывшая супруга Авдия успела скрыться вместе с понтификом. Синклит поднял бунт, опираясь на молодых офицеров. Сенаторы проголосовали за отставку стратига, никто не желал помнить его прежних заслуг. В Золотой Рог полетели грязные депеши. Граждан Херсонеса расколола вражда. Бывшая супруга Андруса и ее приспешники кинулись лизать сапоги императору. Не зря сказано – властители схожи со скверной блудницей, что сходится со случайными. Еще до того, как багрянородный излил свой гнев, Андрус Закайя приказал разрушить каменную плотину между скал, насыпанную несколько столетий назад. Шестьсот рабов две недели разбирали камни, по которым вилась пастушья тропа. Селяне качали головами, считая, что дука потерял остатки ума. Но Андрус знал, как ударить в колокол. Когда проход расчистился, соленый морской бриз впервые за триста лет обнялся с пыльным суховеем, скучавшим среди курганов полуострова. Ветры сцепились, невиданной силы ураган разбил о скалы ласточек и закинул в небо косяки кефали.

Едва стихия улеглась, бастион Иллирус посетила высокая гостья.

Отец призвал меня в парадный зал. Собрались мои наставники, управляющие имениями, знахари, жрецы. В кресле рядом с Андрусом появилась пожилая женщина в голубой тунике. Я сказал – пожилая, но разве есть способ сосчитать годы у архонтессы воздуха? Я безуспешно пытался запомнить черты ее лица. Едва повелительница стихии заговорила, некромант Дрэкул глубже закутался в капюшон. Даже он не смел поднять глаз, а прочие невольно преклонили колени. Удержаться на ногах было невозможно, под сводами залы пронесся вихрь, со стен сорвало ковры.

– Эгемон Закайя, ты затоптал чужие всходы, чтобы мог дышать твой единственный росток, – прошелестела гостья. – Ты ждешь милости, но обитель воздуха не раздает наград. Твой сын уже получил милость от той, кого вы называете речной ведьмой. Теперь он свободен уйти, или погибнуть рядом с тобой. Слишком многие станут охотиться за смертным, кому суждено вскрыть Свиток. Люди не хотят изменений. Мир покоится в яйце, время течет по кругу, никто не хочет иного.

– Моему сыну придется скитаться? – глухо простонал Андрус. – Молю тебя, богиня, скажи нам! Это все козни Авдии? Это она вошла в связь с готским старцем? О, я знаю, ее тетка имеет связи при дворе, они натравят на меня консулов? Смогу я прятать сына в Лабиринте? Или лучше отвезти его в мое фракийское поместье?

– Я не богиня, – от свистящего смеха гостьи погасли светильники, в высоких окнах рассыпались витражи. – Я всего лишь заложница стихии. Отпусти своего сына прямо сейчас, эгемон, посади его на грифона, и отпусти в полет, пока не стало поздно. Он все равно найдет Свиток, но хотя бы не погибнут люди.

Однако гордый дука Закайя не внял мудрым словам.

Едва вернувшись в тягостный, безрадостный морок, Женька мигом узнала корабль, взлетевший над городом. До того, как папу в последний раз посадили, они ходили гулять на Английскую набережную, и разок фотографировались у прекрасного белоснежного носа «Принцессы». Нос «Принцессы» нависал над Благовещенским мостом, папа говорил, что это западный круизный лайнер, плавает по Балтийскому морю, у него штук семь или восемь пассажирских палуб, катаются на нем немецкие буржуи, и что когда Женька вырастет, папа ее заберет от опекунов, и они купят билеты, и непременно вместе поплывут на блестящем красавце…

Судя по всему, блестящий красавец свое отплавал. Перевернутый вверх дном, лайнер с болезненным стоном пролетел над стрелкой Васильевского, широкой палубной надстройкой со всего маху врезался в университет. Лайнер сплющился, выгнув темное, обсыпанное ракушками, дно, но не остановился, а поехал дальше, по земле, прямо сквозь здание Двенадцати коллегий, тараня стены и дома, размазывая по камням свои вечерние рестораны, концертные залы и прочие роскошные внутренности. Могучая корма раскололась, винты несколько секунд торчали в разные стороны, пока их не накрыло тенью от наступающего исполинского циркуля. Космическое насекомое с грохотом воткнуло в остров следующую лапу.

Женька хотела закрыть уши, чтобы не слышать воплей, но звуки катастрофы рождались не снаружи, а внутри ее измученной головы. Она ощущала, как подергиваются пальцы Оракула, коготки его больно царапали кожу; очевидно, слепец тоже крепился из последних сил. Очень четко, словно Оракул услужливо навел резкость, Женька сфотографировала летящие вверх тормашками легковушки, грузовики и маршрутки, неровные куски гранитных опор, чугунные фонари с обрывками проводов, а затем встал на дыбы и начал крениться весь противоположный берег Невы с уцелевшей половиной Дворцового моста. Обнажилось замусоренное дно Невы: клочья арматуры, сгнившие шины, бочки, груды пластика и бревен. Хвост космического «циркуля» миновал карьер, образовавшийся на месте речного русла, вполз на Петроградскую сторону, выдернув из немыслимой глубины трубу метрополитена, вместе с порванным поездом. Головной вагон повис из развороченного бетонного кольца, точь-в-точь перебитая садовой лопатой, гусеница; его колеса вращались, фары жалобно моргали, Женьке показалось – она заметила машиниста, белого, как простыня, упершегося в рычаги, и плотную кашу из перекошенных человеческих лиц, прилипших к окнам вагонов.

Оракул хрипел где-то рядом, чуть ли не насквозь продырявив ее ладонь немытыми нестрижеными ногтями, но упрямо удерживал органы чувств в заколдованном сне, не позволяя выбраться в реальность. Серая траншея разрезала пересохшее русло Невы, со стоном докатилась до берега Васильевского острова, до того места, где раньше, очень примерно, мог находиться берег.

В траншее не было дна.

Совсем.

Пораженная вселенской гангреной, плоть Земли раздвигалась все шире и шире, подобно тому, как под ножом хирурга расползается обмороженная кожа. Серое смрадное нечто выбиралось снизу, заполняло лакуны и трещинки, хищно набрасывалось на уцелевшую оболочку страдающего мира. Низкий вой сменился свистом. Огни проспектов потухли. С запада, навстречу зловещей, расширявшейся траншее, широким фронтом пер густой, горько-соленый туман. Финский залив вскипел, отстраненно догадалась Женька, это финал, финиш. Единственное, что проступало сквозь убийственную парную – два неистовых плуга, два хвоста жестокой машины… Никакой это не кран и не циркуль, опять неизвестно как сообразила ошарашенная пациентка. Это пальцы! С очень длинными, загнутыми, как у грифа или орла, когтями. Два титанических пальца, изящные, бледные, почти нежно, лениво вскрывали чрево планеты, тащили за собой ошметки географии.

Никакие самолеты не прилетят, и выбраться из ямы нельзя, призналась себе единственная зрительница финального спектакля. Все погибнут, как предсказано в книгах, все умрут, если только…

Она снова ощутила себя внутри игры. Надо взять правильный предмет, чтобы выбраться из комнаты. Господи, какой же предмет выбрать?

– Сударыня, вам плохо? – Ольга заботливо склонилась со стаканом воды.

Женечка ничего не могла поделать. Отвернулась и… ее стошнило прямо между кроватями. Утерлась простыней. Никто не рассердился и не удивился.

– В нашем мире нечасто рождаются Факелоносцы, способные устроить такую беду, – в голосе Привратника звучала горькая насмешка, – Это отважные глупые людишки, они уверены, что несут человечеству прогресс, но несут только хаос и гибель. К счастью, большинство смельчаков гибнет в детстве, или в первом бою с неправдой. Но порой ось бытия смещается, и тогда вырезать язву хаоса может лишь Тайная Вожатая. Так назначено.

Женька хватала воздух распахнутым ртом, спина взмокла, руки дрожали. Ольга нервно выдергивала волосы из парика, Привратник смотрела на часы. До Женечки не сразу дошло, что обе женщины ничего не видели и не слышали. Апокалипсис оставался ее личной тайной, разделенной с маленьким слепцом. Сквозь шторы на окне мелькали маячки полицейской машины. Где-то за стенкой плакал ребенок, в коридоре пытались вскрыть дверь там, где ее не было. Такая тихая, привычная реальность.

– Это наркотик такой? Вы мне в обед подмешали? – спросила нагло, напористо, и смутилась. – Но зачем мне эти ваши кошмары? Я не железный человек, и не женщина-кошка. Я ничего не умею.

– Это не кошмары, а будущее вашей сферы, вашего печального мира, – грустно поправил слепец. – Люди ошибаются, когда полагают, что я вижу сны. Такие, как я, не видят снов. Такие, как я, обречены блуждать по чужим снам, отпирать поддувала, которые вы трусливо заперли.

– Но это не мой сон, я такого и придумать-то не могла!

– Вы одна из тех, кто несет общую память. Память мира, если угодно. Для человека время делится на прежде и потом, но для вселенной время одинаково во всех точках, – туманно пояснила Ольга.

– Вестник, ночные твари ближе, чем я думал, – прокряхтел мальчик. – Они спустят свору местной челяди.

– Это даже неплохо, – неожиданно повеселела Ольга. – Привратник, ты покинешь нас?

– Ты же знаешь, что не покину, – ухмыльнулась Привратник. Ее окуляры сжались и вытянулись вперед, на минуту стали узкими. – Ты права, Вестник, нам лучше встретить их здесь. Здесь и без того все ждут смерти.

Женьку передернуло.

– Зачем… откуда у нас такое будущее? – девушка ощупывала себя. Ее болезнь никуда не делась, она словно притупилась от огромной дозы болеутоляющего.

– Я не могу знать, что показал вам Оракул, но если вы не поможете нам и себе, судьба вашей сферы… вашего мира может сложиться именно так, – сухо произнесла Привратник. – Подозреваю, вы встретили в вероятном будущем нечто неприятное. Вы видели ветер из незаконно открытых врат… по крайней мере, его так называют с той стороны. Не все замки можно вскрывать, и не у всяких врат можно поставить надежный караул.

Спасти мир? Женька едва не рассмеялась, разглядывая свое тощее, исколотое предплечье.

– Сударыня, нам следует обыскать место, где ваша мать хранила чернильницу. Мать должна была передать вам то, что в вашей сфере назвали бы координатами. Если бы предки по женской линии подарили не только руническое пятно, но и обязательные знания, мы бы вас давно нашли и вывезли в храм, – Ольга похрустела пальцами.

– Место? Бабушкин дом? – Женька попробовала ногами пол. Голова закружилась, но девушке удалось удержать равновесие. – Ну а если папина бывшая все выкинула?

Женька вспомнила кривой дергающийся рот Наташи, обычно красивый, но в тот момент пугающе страшный, как у медузы Горгоны с музейных фресок. Наташа почти не пила, но в тот день выпила нарочно. Брызгала папе слюной в лицо, напирала грудью и выкрикивала, мол, давай, давай, тронь меня, бомж, я тебя мигом упрячу, нет у тебя никакого здесь угла, забудь, давно тебя выписали, уголовник чертов. А если будешь на меня прыгать, девочку в интернат сдам, там из нее живо слабоумную сделают…

Чернильница! Вот он, верный предмет, чтобы выйти в следующую комнату?..

– Важны не обещания, а ваше добровольное согласие, – оборвала гадкие воспоминания Привратник. – Ольга, на этой свалке полно брошенных чернильниц. Как ни странно, встречаются и мужские. Слишком многих здешние деспоты сожгли на кострах. Уцелевшие глухи к песням ветра, может для них это к лучшему.

– Послушайте, – осмелела Женька, – а если я соглашусь ловить этого… Факельщика, у меня с собой нет паспорта, никаких документов.

– Там, куда мы отправимся, эти проблемы отсутствуют, – парировала Вестник.

Женечка закусила губу и незаметно ущипнула себя. На минутку представилось, что ее хотят выкрасть и пустить на органы, но девушка тут же отмела эту мысль. Ничего нельзя представить нелепее, как вскрывать на органы онкобольных.

– Но мне нужны лекарства.

– Чем дольше я ее слушаю, тем сильнее сомневаюсь в природе ее хвори, – пробормотал мальчик. – Вполне возможно, окажется достаточно Избавляющего ритуала.

– Оракул, ты полагаешь, на ней тяжелый сглаз? – подалась вперед Привратник.

– Боюсь, кое-что похуже, – отозвался слепец.

– Ты понимаешь, насколько это меняет дело? Если канцлер заподозрит вмешательство из этой сферы, хотя бы слабую попытку изменить назначение, войны не миновать.

– Не пугайте ее, – вклинилась Ольга, – Евгения, не беспокойтесь о лекарствах. Оракул поддержит вас, пока мы не доберемся до храма… до нашей больницы.

– Вестник, скоро придется спасать меня, здесь невозможно дышать, – Оракул икнул, закашлялся. После сеанса контакта мальчик заметно посерел, еще больше скрючился.

Женя, как завороженная, встала, покачиваясь, побрела к окну. Ничего не болело! Беготня и стук в коридоре ее больше не заботили. Возможно, ее все-таки чем-то подпоили, ее перестало волновать то, что не главное. Но главное никак не хотело вспоминаться. Мама на мятых снимках, с кошками на коленях, нефотогеничная, размазанная. Массивная чернильница среди истертых писем и непонятных книг, с таким же, как у Ольги, крестом среди узоров. Старенькая глухая бабушка с колодой таро, смутно вспоминаемое родимое пятно под мышкой, такое же, как у мамы, очередь желающих на гаданье. Что же главное? Диковинная икона прабабушки, закрытая от посторонних фолиантом, с кругом и звездой в круге, икона, которую потом выкинули? Или сама далекая, позабытая прабабушка, лечившая правой ладонью, прожившая больше века, пухлые желтые конверты, английские и еврейские буквы, футляр с астрономическими атласами? Сестра бабушки, маминой мамы, легко пережившая блокаду, даже не похудевшая, сама хоронившая дворовых кошек? Она тоже собиралась жить долго, очень долго, если бы не тот несчастный случай. А может быть, вовсе не несчастный? Машина стукнула ее дважды, отъехала и снова стукнула, так записали в протоколе. Виновника, конечно, не нашли. Папины дальние тетки шептались тогда, но Женя не помнила точно, маленькая была. Тетки шептались, что батюшка в церкви сперва деньги взял, а после, как увидал…

Что, что он увидел, или услышал? Нет ответа, провал. Так вот, батюшка отпевать отказался, ни в какую, и другой батюшка тоже. Перед смертью бабуля звала Женьку к себе, но опекуншей назначили папину Наташу, та уперлась везти девочку за триста километров, ради прощания с чокнутой старухой. Наташа всех родственников первой папиной жены считала двинутыми… Бабушка что-то могла рассказать, что-то главное, папа потом сокрушался и, кажется, ругался на Наташу, а та в ответ посулила сплавить падчерицу в интернат.

В голове крутилась цветастая карусель. Женька потрогала себя. Спина не пульсировала, грудь не давило. Как ни странно, немного тянула кисть, за которую недавно держался Оракул. Точно по руке к нему переползла опухоль, подумала Женечка. Петербург за окном готовился встречать Новый год. Над дымками, над антеннами перемигивались гирлянды. Женечка на секунду смежила веки, и невольно вскрикнула. Снова кипела река, сворачивались в трубку улицы, заживо варились люди, а когти зверя вскрывали ткань реальности…

Все потому, что где-то наивный мальчишка по имени Факельщик устроил конец географии, сдуру отворил какие-то ворота, устроил сквозняк. Отворит, мгновенно поправила себя девушка, непременно откроет, если я не помешаю, пацаны все такие. Лезут, куда их не просят.

– Вы сказали, что он еще ребенок, ну, этот, факелоносец. Чего ж сами его не поймаете, прежде чем он наломает дров?

– Поверьте, сударыня, орден делает все, что в силах. Ребенка пытались загодя отправить к нерожденным…

Женьку передернуло; эти милые женщины рассуждали об убийстве, как о походе к парикмахеру.

– Однако, есть назначение, установленное архонтами стихий, – устало продолжала Ольга. – Вам пока это не понять… Это не договор каких-то президентов или премьер-министров, как происходит в вашей сфере – подписи на трухлявых бумажках, лживые рукопожатия, воровские улыбки. Назначение не удастся отменить. Факелоносец рожден, чтобы сорвать печати. Он думает, что совершает благо, но погубит всех.

Не удастся отменить, повторила про себя Женька. Как будто в узком коридоре. Как будто у каждого своя роль… и у меня тоже?

– Если я с вами пойду… можно я позвоню папе?

– Не сейчас, – отрезала Вестник. – Это должно быть только ваше решение. Тайный Вожатый не ищет чужих мнений. Мы ведем суровую войну, и вам предстоит перешагнуть через привязанности.

– Ваш отец в темнице, он не спасет вас от судьбы. В душе он вас уже похоронил, – жестко рубанула Привратник.

Стало слышно, как в больничный двор с визгом вкатилась машина, за ней – другая, захлопали дверцы. Огни фар мазнули по потолку. Зубастые мужики заворчали.

– Это они, – Оракул поковырял щепкой в зубах.

– Прочь от окон, в укрытие! – Привратник дернула пальцем, один из караульных в мгновение ока сграбастал тоненькую пациентку, перенес в угол, закрыл собой.

– Евгения, да или нет? – Ольга закутала мальчика, переставила рюкзак под умывальник, а кровать с Галкой выкатила в соседнюю палату.

– Они меня убьют? – Женька кивнула на окно.

– О, ни в коем случае, – зло усмехнулась Ольга. – Для них это удача, по нашему запаху выследить Вожатую. Скорее, вас окружат великой роскошью. Но превратят в замочную скважину. Такое уже случалось.

– Но вначале сдерут с нас кожу, – деловито уточнил Оракул. – А из меня набьют чучело.

Женя расправила плечи. Горбатый гигант удерживал ее в объятиях, но не грубо, а удивительно бережно. Сквозь толстый свитер девушка ощущала с двух сторон мощные толчки. Женьку почти не удивило, что у Хонси, кажется именно так его звали, колотились два сердца. После невероятного забега в будущее, ее ничего не могло удивить. Было невероятно страшно. Но хотелось петь и кувыркаться.

– Да! – решилась она. – Я готова.

И словно в голове щелкнуло. Будто сделала верный шаг в игре.

– Прошу вас, прилягте на пол, сударыня, – со стальной учтивостью, Ольга скинула с кровати матрас. Определенно, на детском утреннике она могла легко сыграть кошку.

– Есть хочу… – простонал из-под умывальника Оракул.

От его блаженной улыбки у Женьки спина покрылась мурашками. Похоже, ее ожидало очередное кино, пострашнее предыдущего.

– Оракул, скоро покушаешь досыта, – ответно улыбнулась Ольга, и потянула с головы парик.

Тем же вечером в покоях отца погас Небесный глаз. Это казалось немыслимым, невозможным. Стратиг Закайя в пятый раз прочел бесполезное заклинание. Мы стояли рядом, уставшие и пыльные после сквозняка, устроенного хозяйкой ветров. Стояли, окружив антрацитовое полушарие, и ждали – преданные военачальники, чиновники Херсонеса, посланцы синклита, не изменившие присяге, жирные скотоводы, дрожавшие за свои богатства, накопленные в правление Закайи. Но ждали зря. Небесный глаз не открылся, бастион Иллирус ослеп.

– Я знаю, это козни понтифика Иоанна, – проворчал отец. – Эта скользкая тварь водит дружбу с самыми мерзкими колдунами! Наверняка моя женушка уже согрела его постель!

– Эгемон, позволю себе напомнить, что подобное уже случалось, и без вмешательства темных сил, – кашлянул табуллярий Фома. – В гражданском своде упоминаются три случая, двести пять, триста семьдесят и восемьсот лет назад. В первом случае, который вам, без сомнения, хорошо известен, погасли Небесные глаза в покоях Мертвой империи, во втором случае…

– Меня не занимают сказки, – отрубил дука Закайя. – Как мне теперь говорить со столицей? С Дамаском, с Афинами, с Иерусалимом?! Голубей посылать, или летучих мышей?

Новый куропалат Варда, командир дворцовой стражи, вломился, едва удерживая сердце в горле.

– Эгемон, на Орлином перевале стражи развели костер! Они передали – с востока летят дикие гарпии! В стае не меньше сотни, жрут все подряд! К утру будут над побережьем!

– Этого только не хватало! Петрус, ты мне докладывал, что твои люди выжгли все ульи! – стратиг ткнул пальцем в одного из офицеров.

– Клянусь, дука, до снежных хребтов не осталось ни одного!

– Гарпии покинули ульи в армянских горах, – едва слышно произнес евнух. – Эти прожорливые твари не подвластны ворожбе, их спугнуло что-то другое…

– Лучников на стены! Выпустить орлов. Поджечь масло во рвах. Варда, пошлешь вестовых к виноградарям и скотникам, дай им знать – бастион вместит всех. Но пусть не мешкают, хватают семьи, скотину, и бегут сюда.

Аристократы возмущенно запыхтели. Им вовсе не хотелось делить уютную крепость с простолюдинами. Не успели прозвучать команды, как на плечо киру Дрэкулу вспорхнула летучая мышь.

– Эгемон, море отступает от берега, – тихо доложил некромант.

– Что? Что еще случилось? О чем бормочет чернокнижник? – зашептались придворные.

Мой отец не привык проигрывать. От его команд к людям возвращалась смелость. Недаром сказано – держись своего дела, слова придут.

– Петрус, вызвать из казарм два легиона копейщиков, немедленно сюда, окружить бастион! Феофил, бери лучших коней, скачи в Херсонес, вот моя печать. Выслать почтовых птиц во все города провинции. К часу ночи собрать синклит, тащите этих жирных хряков за пятки из постелей.

Дука собрал ближний круг, прочих слуги вытеснили во двор. Меня отец не отпускал ни на миг.

– Звездочета ко мне! Варда, зарезать черного быка. Спустись к весталкам, предложи им что угодно, мне надо видеть будущее.

Едва куропалат умчался, бастион тряхнуло. На миг мне почудилось, что мы не на твердой земле, а посреди буйного моря.

– Эгемон, если это то, что я думаю, Иллирус уже не спасти, – заметил Дрэкул.

– Поведай же нам, что ты думаешь, – Андрус залпом осушил кубок с вином.

– Я думаю, что твоя благородная супруга Авдия не смогла бы погасить Небесный глаз.

– Кто тогда? Германарих?

– Думаю, столетнего осла новому шагу не научишь.

– Что случилось с морем? Твоя мышь – всего лишь пугливый зверек. Она могла испугаться отлива.

– Я вижу то, что видят ее глаза, – смиренно ответил некромант. – Море отступило на сотни локтей, рыбацкие лодки купаются в иле. Боевые дромоны, как пьяные, завалились на бока, матросы точно дети, голыми руками собирают рыб.

Андрус выругался. Привели звездочета с обоими подмастерьями, старшего хранителя времени и других ученых мужей. Пока звездочет шептался с отцом, я приветствовал его юных учеников. Эти двое были из тех немногих юношей, с которыми мне дозволялось проводить свободные часы.

– Время сдвинулось, – пугливо кося глазом на вельмож, поведал мне отрок в расшитом голубом хитоне. – Звездный крест сместился на две доли относительно небесной оси, и смещается все дальше третью ночь подряд.

– Что это может значить?

Подмастерье не успел ответить. Бастион тряхнуло вторично. Над башнями нервно заклокотали орлы.

– Эгемон, гарпии летят мимо! – доложил запыхавшийся гонец. – Но впереди огромные стаи птиц. Поднимитесь на башню.

Толкая друг друга, высокие гости ринулись следом за отцом. Андрус Закайя не забыл меня, мы первыми выбежали на смотровую площадку. Шестеро стражников салютовали возле заряженных сифонов с жидким огнем. Арбалетчики готовились натянуть тетиву боевой машины. Некормленые орлы грызли прутья клеток.

Мне хватило одного взгляда. Гарпии свернули на северо-запад, обратным клином, широко взмахивая пятнистыми крыльями. Они не охотились, до нас не доносился истошный крик, выгрызающий мозг. Чудовища, порожденные древним колдовством, бежали, спасались от неведомой опасности. Ниже и выше стаи хищников, летели тысячи, десятки тысяч птиц. Там были коршуны, степные жаворонки, ласточки, морские альбатросы, пузатые чайки и множество иных пернатых. Воздух задрожал от бесконечного шороха крыльев. Люди молчали, даже старцы, которых трудно удивить. Молчание кира Дрэкула мне показалось страшнее любых криков ужаса.

Башня вздрогнула в третий раз. И тут я увидел волну. С башен Иллируса море увидеть невозможно, хребет Плакальщиц изгибается сонным гекконом, обнимая крепость и лабиринт. Но нынче море вздымалось далекой изумрудной стеной, на гребне ее искрил пенный вал.

– Вниз, бегите в пещеру весталок! – вскричал Андрус, – закрыть окна и двери! Дрэкул, Лев, берегите Мануила. Дрэкул, не забудь об осколке!

Моим наставникам не стоило повторять дважды. Пока придворные топтались на крутых лестницах, мы спрыгнули по наружной стене. Некромант расправил крылья, кир Лев распустил завязки плаща. Мы летели вниз, прыгая с одной каменной химеры на другую, а рядом узлами стягивались бойницы башни. Андрус Закайя остался один наверху. Когтем грифона он вскрыл себе вену на локте, смешал кровь с содержимым двух перстней и брызнул на камни родового гнезда. Дождь из птичьих перьев сыпался на голову дуки Закайи, неистовая волна застилала горизонт, но стратиг ничего не замечал. Закрыв глаза, он читал нараспев священное заклинание Лабиринта, вырванное прадедом моего прадеда у огнепоклонников Персии.

Стены со скрежетом сдвигались, башни оседали, замшелые петли лабиринта тянулись ввысь, заглушая вопли сотен крестьян, надеявшихся отыскать убежище в Иллирусе. Наместник Таврии не обманул несчастных земледельцев, он желал довольства своему народу, но не успевал его спасти. Лабиринт кряхтел, сворачиваясь гигантской улиткой.

– Отец, отец! – закричал я, напрасно вырываясь из стальных объятий кира Льва.

Сквозь ветви пиний, мы спрыгнули в нижний двор. Мраморная чаша бассейна треснула, вода с ревом втягивалась в водоворот. Радужные поющие сирены, гордость отцовских питомников, крошечные горгоны, способные взглядом убить разве что стрекозу, венценосные крабы – все они издыхали на влажных ступенях. С воплями метались служанки, качались массивные статуи Августов, с беседок осыпалась бесценная коринфская плитка.

– Вниз, эгемон, скорее! – навстречу нам катился мокрый истерзанный кир Исайя. – Скорее, пока твой отец не произнес последние слова Печатей.

Широкая калитка, ведущая в казармы стражи, сужалась, стягивалась, как намокший чулок. Мы бежали, хотя мои ноги едва касались земли. Возможно, кир Дрэкул нес меня в когтях, кир Лев расшвыривал с дороги зазевавшихся придворных. Знакомые коридоры чудовищно изгибались, светильники падали со стен, навстречу с писком неслись полчища крыс. Они чуяли смерть там, где кир Дрэкул мнил найти спасение. По пути мы прихватили мальчика-звездочета, позже нас догнали два подмастерья некроманта и несколько воинов из моей личной стражи.

В зале Почета с потолка падали кирпичи. В зале Свадеб обрушились стены. Двор для конных тренировок оказался полностью засыпанным осколками мозаик.

– Вниз, вниз, мой господин!

Широченные бронзовые ворота, сквозь которые прежде свободно проезжала колесница, смяло и порвало в клочки. Кто-то зажег факел, мы ступили в подземелье. Сверху все сильнее доносился рокот моря. Водяной колосс расправлял плечи над хребтом Плакальщиц. В последнем усилии я вывернул голову и увидел отца. Крошечная фигурка Андруса Закайи воздевала руки среди зубцов клонящейся башни.

– Вниз, за мной! – прорычал некромант.

Киру Льву пришлось прокладывать путь мечом. Кир Дрэкул хлестал встречных плетью из синего пламени. Толстяк Исайя просто расшвыривал людей налево и направо. Лестница крошилась, земля сыпалась за шиворот, в стенах визжали замурованные когда-то скелеты братоубийц.

Наконец кир Дрэкул свистнул, наступила тьма и тут же вспыхнули ведьмины огни в черепах единорогов. Мы находились в мастерской некромантов. Каменная плита, испещренная клинописью Нижнего мира, задвинулась за нами.

Люди едва успели отдышаться после безумного бега, как своды каземата потряс тяжкий удар. С невидимого потолка хлынули потоки воды. Заверещали летучие мыши. Кир Дрэкул махнул рукой, на дальней стене осветилась подробная карта империи, нанесенная на шкуру белого буйвола. Такой карты я не встречал даже в кабинете отца. Границы известного мира здесь не совпадали с границами нашей великой империи, они простирались гораздо дальше, и странно скручивались, будто края шкуры подпалило огнем.

– Смотрите, смотрите… – забыв про разбитое лицо и вывихнутую руку, толстяк Исайя указывал на то место, где магическими красками полыхала Таврия. – О, лучше я был бы слеп глазами, чем сердцем!

Треть Херсонеса вздрагивала, полуостров тонул в дыму, горы сменили очертания.

– Над нами море, – Лев Закайя подставил ладонь барабанящим соленым каплям.

– Что же делать? Как нам выбраться? – заозирались солдаты.

– Склавены говорят, что дерево лучше прятать в лесу, – кир Исайя стер со лба кровь. – Наверху молодого эгемона ждет проклятие Свитка. Его попытается убить всякий, жаждущий милости императора.

– Значит, нам один путь, – губы некроманта изогнулись змеей. – Нам путь вниз. Туда, где прокляты все.

Маленькая женщина сбросила шинель, осталась в чем-то свободном, пушистом, перехваченном крест-накрест ремнями. Женьке никто ничего не объяснял, она ухитрилась догадаться, что пушистое было обманчиво мягким, впрочем, нынешним вечером все происходящее казалось нелепым сном. Легким движением Привратник перевернула пустую койку, забросила краем на подоконник, получился трап. У Привратника, при довольно хрупкой комплекции, оказались удивительно сильные руки.

Вестник распахнула дверь в широкий коридор, толкнула туда шкаф. Шкаф опрокинул двоих сторожей, одетых в синее; толстую врачиху выдавило в палату напротив, там она поскользнулась и грохнулась на пол. Дальше все закружилось столь быстро, что Женька едва успевала следить.

– Цесарио, охранять! – рявкнула Привратник.

Цесарио послушно заслонил будущую Вожатую. Хонси взлетел на окно. Пиджак он снял, не как нормальные мужики, через рукава, а просто разорвал по швам. Но лоскуты не попадали на пол, они точно растворились в густой шерсти.

В шерсть, не доверяя зрению, прошептала Женька. Так не бывает, так не может быть, оборотни живут только в сказках, и выходят только при луне!

Взобравшись на подоконник, Хонси отодрал карниз вместе с занавесками, и выдавил плечом двойное стекло. Осколки зазвенели по полу, в палату ворвался ледяной ветер, шум моторов, и почти сразу несколько раз что-то ударило в потолок. Шлепнуло в потолок, в стену, второе окно разбилось само. За миг до автоматной очереди, Цесарио пригнулся. Женьке понадобилось время, чтобы понять – стреляют! По ним стреляли, это совсем не походило на игру. В полуметре от зажатой в углу, пациентки, в графике процедур образовались три дыры, с потолка посыпалась штукатурка. Маленький Глеб окончательно забился под одеяло. Жалобно запищали упавшие медицинские приборы.

– Оракул, трам-па-парарам! – произнесла в коридоре Ольга, и еще десяток непонятных слов.

Вестник тычком пальца уложила охранника в синем, шуганула двух медсестер. Второй дядька-охранник позорно бежал, кинув на поле боя резиновую дубинку.

– А ну, стоять. Никому не двигаться. Оружие на пол!

Звякнул открывающийся грузовой лифт, захлопали двери. Навстречу Вестнику, по широкому белому проему коридора, сминая растерянных нянечек, опрокидывая тележки с вечерней кашей, бежали в чем-то одинаковые, тревожные мужчины. Но одинаковые они были не так, как мохнатые парни Привратника, а вполне по-земному, слишком узнаваемо. Даже в том, как они били встречных, кулаками, локтями, наотмашь, словно им не женщины слабые попадались, а чучела, или белье на веревках, даже в этом Женька уловила некий печальный знак, некую связь с грядущей картиной безумия. Привратник, и Вестник, да и ущербный Оракул, они были вовсе не добряки, наоборот – жестокие и злые, но даже в их злобе и жестокости сквозило… благородство. Женечка внезапно обнаружила нужное слово. И почти обрадовалась, потому что требовалось поверить, ведь нельзя не верить тому, кому вручаешь жизнь, пусть даже этой самой жизни осталось не так много. Вручить жизнь, довериться следует тому, кто не ведет себя, как последний хам и сволочь… вот как этот, что бежал первый, с зализанной неприметной физиономией, трясущимися при каждом шаге щеками. Впереди себя он держал какое-то оружие, Женечка не разбиралась в пистолетах и тем более автоматах. Свободной левой рукой он в лицо ударил парнишку, тощенького больного из четвертой палаты, на свою беду вылезшего именно в этот момент. Пацана откинуло назад, острыми лопатками он впечатался в дверь, а обидчик, не глянув, пер дальше, точно взбесившийся носорог… или вожак стаи носорогов. Потому что их было много, как агентов смитов в Матрице, они все валили и валили сразу с двух сторон, с парадной лестницы, и с черного хода. Женька сморгнула, показалось, что носороги никогда не кончатся. Про черный ход Женька догадалась по поведению Ольги, та вертела коротко стриженной седой головой, стоя на полусогнутых посреди коридора, напротив двери. Черный вход осенью запирали на зиму, там на ступеньках курили нянечки, грудой хранились старые кровати, ванны, уборочный инвентарь. Но нападавшие каким-то образом догадались, выломали внизу засовы, и наступали сразу с обеих сторон.

Все очень серьезно, сказала себе Женька, против нас целая армия, а я не могу не то что драться, не могу сама дойти до туалета!

Вестник представляла собой отличную мишень, но, похоже, ни капельки не боялась. Белый парик валялся на полу, из обеих рук росли когти, у подкованных сапог вовсю мельтешил зеркальцами колдовской компас. Дверной косяк разлетелся мелкими щепками, над головой Женьки несколько раз взвизгнуло, посреди коридора схватился за живот и упал больничный охранник.

– Милицию сюда, милиция! – верещала толстая раздатчица с кухни.

– Здание окружено, приказываю прекратить сопротивление!

– Всем лечь на пол!

Ольга крутилась посреди коридора, возле поваленного шкафа, крутилась все быстрей, взмахивая сияющими серпами, ее компас подпрыгивал, едва не раскачивался, желтые линии плясали, вытягивались по стенам. По ней несколько раз выстрелили, Женька краем глаза наблюдала вспышки, но пули Вестнику не повредили.

Привратник невозмутимо поглаживала стража, что-то нашептывала ему в бок, до уха бы просто не дотянулась. Цесарио рос, рос на глазах, разогревался, как печка, и царапал ногтями пол. Зажатая им в угол, Женька только раз посмотрела вниз, на его руки, и с усилием отвела взгляд. С руками Цесарио происходило примерно то, о чем показывают в ужастиках про всяких оборотней. Но одно дело – грызть попкорн в обнимку с пультом, совсем другое – укрываться за спиной человека, который на твоих глазах превращается в…

В кого он превращался, Женечке не слишком хотелось думать.

– Живее! – гаркнули во дворе. – Стрелять без предупреждения! Лестницу на второй!

Во дворе ревел мотор, что-то тяжелое ударило о внешнюю сторону стены. Цесарио присел перед Женькой, словно готовился взять низкий старт. Внезапно она догадалась! – и без лишних слов, не стыдясь нелепой позы, полезла ему на спину. Запрыгнула, видимо, недостаточно высоко, Привратник схватила ее за шиворот и задвинула мужчине почти на затылок, сама шлепнула по выключателю, в палате стало темно.

– На третьем чисто!

– Первый, их здесь нет!

– Эй, сюда нельзя! Помогите… – кто-то вопил этажом выше, в операционном блоке.

– Девчонку не зацепите! Приказано девчонку не трогать!

Вылетели где-то стекла. Оракул в рюкзаке противно хихикал. Видимо, дело свое маленький телепат знал неплохо, – там, снаружи, явно готовились штурмовать окна соседней, девятой палаты. Со двора стреляли наугад, очередью сшибло карнизы, занавески вспорхнули к потолку, пули горохом сыпались в умывальник над клеткой Оракула. Женечка коротко ахнула про себя, представив, как напугались в ближайших комнатах детки.

– Тебе, великая Баст, – воскликнула Ольга.

Атакующие изнутри здания совершили ошибку, две группы бежали по коридору с разных сторон, и потому не могли стрелять в Ольгу без риска зацепить друг друга. За пару секунд женщина раскрутилась, как турецкий дервиш, обернулась бешеным волчком, серпы слились в блестящие восьмерки. Столь же резко седая великанша прервала вращение, присела в пружинящей позе, раскинув руки. Женечка охнула, когда голубые серпы сорвались с пальцев Вестника, один, второй, третий, и стало окончательно ясно, что это вовсе не ножи из карманов, а действительно когти, загнутые смертоносные лезвия.

Носороги отшвырнули стол дежурной сестры, покатилась разбитая настольная лампа, зашелестели страницы, сквозняк выдул тепло из палат, по полу рассыпались игрушки. В соседнюю палату, в окно просунулось с улицы что-то вроде пожарной лестницы, по ней тоже топали, матерились. На первом этаже кто-то истошно голосил. Женька застыла на полувдохе, мгновения текли бесконечно долго, противный носорог с пушкой сделал два прыжка…

Бежавшему в авангарде башку срезало, словно бритвой. Другому снесло половину черепа наискосок, третьему серп насквозь прошил грудь. Они фонтанировали кровью, но по инерции переступали ногами, валились друг на друга, а вращавшиеся с неистовой скоростью лезвия продолжали в толпе свою страшную работу. Наверняка своре, наступавшей со стороны черного хода, досталось не меньше, за стенкой скулили и хрипели, корпус больницы наполнился грохотом. В палату вкатилась коротко стриженная мужская голова, стукнула о ножку кровати, рикошетом отлетела под ноги Цесарио. Ольга зажала в кулаках рукава, ее качало, с изуродованных пальцев лилась кровь.

– Вестник, уходи, уходи! – тоненьким голоском взывал Оракул.

– Хонси, забери ее! – скомандовала Привратник.

Ольга послушалась. Ринулась в палату, закинула на плечо рюкзак со своим слепым приятелем. Сколько врагов Ольге удалось прикончить, Женечка не вычисляла. Самое печальное – свору удалось лишь ненадолго задержать.

Давя убитых и раненых, враги снова кинулись в атаку. До ближайших зверских рож оставалось не больше пяти метров, когда внутрь палаты вывалилось разбитое окно вместе с рамой, и обрушилось на пустую Дианкину кровать. Хонси, как на пружине, взлетел под потолок. Строгий костюм почти полностью впитался в его новое, мускулистое, вытянутое тело. В пустой оконный проем всунулась штурмовая лестница, по ней стремительно взбирались мужчины в шлемах и бронежилетах.

– Волки внизу… – среди бормотания Привратника прорезались нерусские слова, – Оракул, не жалей их!

Желтое мерцание поползло от компаса во все стороны, выдавливая все, что встречалось на пути. Маленький слепец выкрикивал слова, которых Женечка никогда не слышала, но ей отчего-то казалось – еще чуть-чуть, и она сумеет уловить смысл. Одинаковые парни бежали от ординаторской по натертому полу, а навстречу им катилась тонкая желтая линия света.

Цесарио шагнул, готовясь прыгнуть в окно. Его мышцы дрожали, одежда расползалась по швам. Женьке понемногу стало передаваться азартное безумие, охватившее служителей неведомого храма. Со спины караульного она видела такой знакомый, ненавистный коридор, обычно пустой, тоскливый, но сейчас забитый трупами и ранеными. Недалеко от компаса, скорчившись, лежала медсестра. Лежала, но при этом вовсю двигалась, ее тащило по полу навстречу армии поддельных полицейских.

– Сударыня, держитесь! Держитесь крепко!

Сейчас компас взорвется, поняла Женька.

Компас взорвался. Молодых людей, уцелевших после когтей Вестника, будто разметало ураганом. Они измазались в пролившейся каше, порезались, и под визгливый смех Оракула копошились в куче, точно спрессованные жуки. Они орали, баюкая сломанные конечности, у кого-то из штанины торчала кость, кто-то разбил голову о батарею. Судя по грохоту и всплеску матерщины, досталось и тем, кто пер со стороны черного хода, и тем, кто лез в окно. Трое в шлемах летели вниз, растопырив руки. Очевидно, Вестник настроила прибор в какой-то особый наступательный режим. Воздушной волной отшвырнуло не только людей, в коридоре сорвало и унесло двери, плакаты со стен, лампы с потолков. Раздался неприятный хруст, выгнулась и рухнула стена между палатами.

Женьке показалось – в спину со всей силы толкнули громадным надувным матрасом. Приложили так сильно, что едва не сломались ребра, внутри все сжалось. Но в тот же миг, на долю секунды опередив чудовищную воздушную волну, Цесарио сместился в противоположный угол.

Заговорил автомат, по полу в коридоре запрыгала черная металлическая штука, оставляя за собой вонючий дымный след. Из дыма показались трое в противогазах, еще двое протискивались в палату через пролом в стене.

– Оракул, отведи их!

Пока Цесарио распрямлял спину и сгибал ноги для прыжка, мимо Женьки пролетел кусок толстой двери с петлями, изрешеченный пулями.

– Первый, я Шестой, девчонка здесь!

– По ногам работать!

Хонси очутился на потолке. У Женечки что-то случилось со зрением, ее снова затошнило, сотней игл прострелило руку, которую недавно царапал Оракул. К штучкам коварного слепца предстояло еще привыкнуть, а Женька почти не сомневалась, что фокус со зрением устроил именно он. Оракул забавлялся, и как радушный, нетрезвый хозяин приглашал ее повеселиться вместе с ним. Веселиться Женьке вовсе не хотелось, но деваться было некуда. Одно долгое мгновение, пока Оракул не отпустил ее мозг, девушка видела происходящее сразу с нескольких ракурсов.

Хонси висел на притолоке, распластавшись в порванных брюках. Мужчины в противогазах, в бронежилетах и высоких шнурованных ботинках поднимали лица и стволы. Привратник, отвернувшись, как сварщик, собирающийся работать без маски, поднимала руку с каким-то тяжелым предметом, похожим на лохматый мяч.

– Сударыня, держитесь! Закройте глаза, прижмитесь!

Не слишком доверяя своим немощным конечностям, Женька вцепилась в воротник мокрого шерстяного пиджака, но пальцы промахнулись мимо ткани, ладони окунулись в густую жесткую гриву. Почти не целясь, она нащупала в этой гриве широкий ошейник с удобными петлями для рук, лямки сами затянулись, другие лямки, где-то внизу, закрепились вокруг щиколоток. Совершенно неожиданно для себя, Женечка… заурчала от удовольствия.

Вот оно, вон оно, главное, о чем не успела нашептать сбитая машиной бабушка, «чокнутая» старуха, упорно не желавшая умирать, пока ей не привезут внучку! Наверняка бабуля собиралась поведать внучке про перо и чернильницу, про то, что мир вовсе не таков, каким кажется, и про то, что исцелять припадочных и гадать на картах – вовсе не главное предназначение женщин из рода Бергсон…

Женьке не понадобилось зрение, чтобы видеть то, что видел слепой Оракул. Хонси летел вниз, по-кошачьи, не скрывая уже своего естества. Левой лапой он подцепил за шлем ближайшего мужика в бронежилете, небрежно швырнул его в умывальник, в зеркало. Зеркало прыснуло осколками, кафель треснул, из свернутого набок крана ударила струя воды. Второй десантник, или кто он там был, стрелял в Привратника, пули колотили в ее свободный мягкий свитер, но или не могли пробить, или женщину защищало что-то кроме пушистой шерсти. Под одеждой шевелилось что-то живое, словно распрямлялся спасательный плот, он вползал с ее живота, с груди, по свободному рукаву. И вдруг стало ясно, что хрупкая женщина держит в руке вовсе не рваный лохматый мяч, а чью-то голову, но голова эта вовсе не оторвана от змеиного тела, которое тянется дальше, обвиваясь под свитером вокруг локтя и вокруг плеча, и неизвестно, какой длины достигал гад, и как он там доселе помещался.

Ольга запрыгнула Хонси на плечи.

Привратник вытянула руку.

Перед тем, как вылететь с третьего этажа, Женечка последний раз оглянулась. Вестник сидела верхом на Хонси. Его волосатые конечности на полметра торчали из рукавов, лобастая голова опустилась вниз…

Выходим из комнаты наружу? Будто другой уровень?

Цесарио мяукнул, и сиганул в окно.

Вход в пещеру весталок загораживала решетка из живых змей. Сразу за решеткой откуда-то сверху потоком лилась морская вода. В соленых струях раскачивались толстые цепи. На этих цепях не так давно в пещеру спустили жертвенного быка. Кир Дрэкул свистом прогнал змей. Стражники подняли факелы. Над нами темнело устье колодца, его стенки обрушились. Быка нигде не было видно, на скользких ступенях валялись обрывки веревок.

– Тихо, кто-то идет!

Мы замерли с оружием в руках. Снизу, отплевываясь, взбирался куропалат Варда. Я его еле узнал, начальник стражи походил на сморщенный гранат. Казалось, он постарел на два десятка лет. Узнав меня, куропалат бессильно оперся на стену.

– Молодой эгемон, девы ждут тебя. Они приняли жертву, но велели передать, что истина – дочь времени. Скорее…

С меня сняли доспехи, сунули в зубы кожаную рукоять плетки и собрались завязать глаза.

– Прежде чем наш дука Мануил войдет в чертог невинности, все должны принести ему присягу, – остановил придворных Лев Закайя.

Он был прав, мой верный наставник. Я не мог повернуться спиной к людям, в душах которых таилась тень сомнений. Все преклонили колени, я пересчитал своих выживших слуг. Немного их осталось, но как изрек мудрец, лучше держать пять оболов в руке, чем десять ждать. Наставник Исайя, друнгарий Лев, юный звездочет Симон, ученик некроманта Николау, куропалат Варда, четверо палатинов, имен которых я не знал, и…

Я не мог поверить своим глазам. Позади мужчин со свертком в руках стояла кирия София, наставница и ближайшая подруга моей матери. Ее платье превратилось в грязные тряпки, волосы висели спутанными веревками, нежные ступни кровоточили. Как она сумела догнать нас? Я раздвинул строй мужчин и заглянул в сверток, хотя и без того знал, что там увижу. Уцелевшая частица родной крови, сестра Елена смотрела на меня огромными глазами моей матери.

– Спасибо за мою сестру, кирия, – я снял рубиновый перстень с фамильным гербом Закайя и надел на палец отважной женщине. Она склонилась, чтобы поцеловать мне колени, но я не позволил. Вместо благодарности я попросил ее оторвать кусок платка. Этим обрывком мне завязали глаза.

– Будь честен и почтителен с девами, – прошептал мне в ухо колдун, и мои ноздри впитали пряный нежный дух. Дрэкул обратился в свою женскую ипостась.

Я долго спускался вниз, трогая левой рукой шершавые камни. Потом моя рука провалилась в пустоту, стало теплее, по ногам скользнули змеи, охранявшие нижний чертог. Кто-то взял у меня изо рта плеть. Бесцветный плоский голос приказал лечь на плаху. Я нагнулся и ударился грудью о камень. Плеть свистнула, но с первым ударом я не ощутил боли.

– Мы можем навсегда сменить твою личину, юный эгемон. Ты получишь столько золота, сколько унесут твои слуги. Ты увезешь сестру в страну вашей матери, ты станешь там царем. Ты хочешь этого?

– Нет.

От следующего удара воздух застрял в моей груди.

– Мы можем нагрузить десять кораблей шелком Поднебесной и янтарем фризов. Ты отправишься в Золотой Рог и займешь место подле пурпурных сапог императора. Ты хочешь этого?

– Нет.

Коротко свистнула плеть. Я думал, что привык к боли, но сердце мое едва не остановилось. В ноздри мне впивался жаркий аромат разорванной бычьей печени.

– Тогда чего ты хочешь, сын жестокого стратига? Ты хочешь отомстить?

Они ждали, вещие создания, променявшие женское естество на право плести паутину неродившихся дней. Я попробовал пошевелиться. Мне казалось, что ладони и ступни врастают в прокисший известняк.

– Нет, я не хочу никому мстить…

Удара не последовало.

– Даже коварному варвару, отнявшему у тебя мать? Даже самому багрянородному, подсылавшему к тебе убийц?

Меня передернуло, но не от удара плетью. Впервые вслух было сказано то, что робел признать даже Андрус Закайя.

– Я найду вождя, но не ради мести. Если старец так боится Свитка Проклятых, значит, он знает, где искать. Если понадобится, я вырву тайну у самого императора.

Они кружили вокруг меня, бесплотные тени, обитавшие одновременно во вчера и завтра. Сквозь грохот собственного сердца я слышал, как стучит веретено. Прохладная рука в мелкой кольчужной перчатке легла мне на затылок. Внезапно в полном мраке мне открылась яркая правда. Весталок не занимало, погибнет в пучине Херсонес, или вся Таврия, или даже волны сомкнутся над куполами Золотого Рога. Мой внутренний взор туманился, уставшие глаза слезились, а девы легко различали дали за гранью сущего.

– Зачем тебе Свиток, юный эгемон? Все, кто искал его до тебя, отступились. Разве не учили тебя, что несчастен лишь тот, кто не умеет переносить несчастий? Разве не учили тебя, что только Спаситель может вдохнуть счастье и мир в мировое яйцо?

Их голосами можно было резать сталь, но я все же уловил насмешку.

– Я не верю, что мир заперт в яйце. Я не верю, что края мира безнадежно осыпаются.

– Зачем тебе Свиток, юный эгемон? – прошамкала другая старуха. – Ты даже не знаешь, что это такое. Мы можем наполнить твой век покоем и довольством. Проклятия часто не сбываются, ты молод и легко повернешь руль судьбы.

– Нет, это неправильно… – я задумался. Каюсь, сомнение качнуло меня. Десять или всего лишь пять лет спустя благоразумие могло победить. Но судьба не подарила мне пяти лет взросления, делать выбор пришлось мальчику. Какой выбор мог сделать сын властителя фемы?

– Меня зовут Мануил Закайя, – с гордостью напомнил я. – А безопасное плавание случается лишь на корабле, вытащенном на берег.

Веретено застучало громче. Послышалось беззубое чавканье, кто-то глотал бычью печень.

– Мы не можем показать тебе, где искать то, что не видел никто из живых. Но мы покажем, как его искать. Взамен ты отдашь нам свою сестру Елену и четыре года твоей юности. Четыре года замечательной крепкой паутины…

Прежде чем я успел выкрикнуть слова проклятий, пятихвостая плеть стегнула меня по ребрам. Дыхание вернулось ко мне вместе с ковшом ледяной воды.

– Ты испугался, юный эгемон? – издевательски спросила темнота. – Паутина готова, мы вернем Иллирус на одну ночь назад. Твой отец будет далеко, тебе придется выводить людей на перевал. Теплая вода встанет на дыбы, но соль не расплавит снегов. Ступай и служи дальше своему императору!

Теплая вода, вспомнил я. Старый волхв не ошибся, ласковое море явилось на сушу, чтобы забрать меня.

– Нет! – я рванулся с плахи, на которой тринадцать лет назад склонял выю мой отец. – Теперь я понял, чего вы добиваетесь! Вы думаете, я еще мал, и легко могу спутать зло с жестокостью? Мой отец жесток, но не зол, иначе он сам кинул бы меня гарпиям. Если Свиток берегут гады, готовые утопить мою цветущую Таврию, я вырву их ядовитые зубы! Берите мою сестру.

Я сам принес им теплый сверток, и в последний раз поцеловал родные глаза матери. Сестра заплакала, когда старуха, с ног до головы зашитая в кольчугу, взяла ее на руки. Мое сердце застряло в глотке. Я едва не рванулся следом за девочкой, но вовремя вспомнил о тысячах невинных, которых завтра захлестнет волной. Если я спутаю зло и жестокость.

Гадальщица положила ладонь мне на затылок. Сестры снова закружились в хороводе, каждая успевала вдохнуть мне в ухо крупицу будущего.

… Отдай Паучихе четвертую часть памяти, но не бери взамен ничего, что можно унести в руках…

… Отдай Мастеру Огня украденное, но не бери взамен ни первую, ни вторую кожу…

… Отдай богачу с разноцветными глазами самое ценное, что есть, получишь горячие ножны для клинка…

… Самое желанное принесет тебе самую большую боль…

… Ты благороден и смел, мы подарим тебе ожерелье с четырьмя узлами, каждый длиной с молитву Клодо, пряхи человечьих судеб…

… Берегись жарких ножен, бойся ту, что познала смерть.

Шептали старушечьи губы снаружи от моего уха, или кто-то нашептывал изнутри? Известно, что слова пифий нельзя выкладывать арканами, крупные слова к крупным, гладкие – к гладким, а совсем чуждые – в отдельный ящик. Кто так поступает, рискует увязнуть в поисках смысла жизни, которого нет. Я не искал удачный аркан, зато я увидел, как надлежит действовать, и кому суждено разделить со мной дорогу.

Когда я поднялся, мне в руку вложили нечто острое, твердое и странное по форме. Завернутое в тряпицу. Осколок, вспомнил я. Отец приказал Дрэкулу отдать мне осколок. Но что это? Откуда? И как им пользоваться?

Я вернулся наверх. В испуге отшатнулись те, кто совсем недавно принес мне присягу. Но причина их страха оставалась мне непонятна, пока кир Дрэкул не подвел меня к зеркалу. Это было одно из восьми ртутных магических зеркал, расставленных по восьми углам залы Обращений. Именно в этой зале тринадцать лет назад некроманты вырастили стратигу Закайе новую руку. Я спускался сюда не раз, внимая темному учению, после чего всякий раз долго отогревал в терме окоченевшие члены. Зеркала имели много тайных свойств, но без нужных заклятий просто отражали мрак. Кир Дрэкул подвел меня к отражению и зажег черные свечи.

Губы потеряли младенческую пухлость, отцовский смуглый лоб прорезали морщины. Над яркими черными глазами, подаренными моей матерью, выросли густые брови. Кудри стали жесткими, на узких скулах заколосилась щетина. Валахские детские латы порвались на куски, как и детские сандалии. Зато на шее обнаружилось волосяное ожерелье с четырьмя жесткими узелками. Весталки не обманули, выпили несколько лет моей жизни, но подарили четыре клочка времени. Ростом я почти догнал друнгария Закайю, а шириной плеч сравнился с куропалатом Вардой. Мышцы сводило судорогой от нерастраченных сил. Прежде чем горький гнев омрачил мне мысли, я вспомнил две строки, прочитанные дукой Закайя задом наперед. Весталки перехитрили смерть, в один миг даровав мне совершеннолетие.

– Смотри, кир, что это? – я развернул полотно.

Дрэкул впрочем, почти сразу накинул ткань обратно и велел спрятать подарок под доспехом. Немногое я успел рассмотреть. Но более странного куска металла доселе не держал в руках. Хотя вдруг это был не металл? По ровному краю тянулись незнакомые письмена, словно вдавленные в серый блеск. С другой, вогнутой стороны… мне показалось, там имелось тиснение с цифрами, какими пользуются на востоке…

– Ты помнишь, эгемон, рассказ про кобольдов, что живут в горах, и роют самые глубокие шахты?

Конечно, я запомнил. Про то, что однажды кобольды наткнулись на нечто, лежащее ниже земной тверди. Я запомнил фразу, но как ни старался, не мог удобно разместить ее в голове. Как можно найти нечто более твердое, чем твердыня мира?

– Этот осколок стоил твоему отцу целое состояние, – прошептал некромант. – Говорят, их несколько. Кобольдам за месяц работы удалось отколоть лишь пару смешных кусочков от изнанки мира. Но потом… скорее всего, архонты земли заметили пропажу, оскорбились, и обрушили шахты вместе с шахтерами… Но нам пора наверх, командуй, мой господин!

– Отодвиньте камень! – приказал я, и не узнал свой голос.

– Но, эгемон… над нами море… – пропищал начальник стражи.

– Над нами солнце! – я оттолкнул труса и сам взялся за рычаги.

Громадная плита скользнула в сторону. Вместо морских гадов нас приветствовал солнечный луч. Мы выбежали в нижний двор, в кипящее буйство орхидей. Мраморные тритоны разевали пасти, заливая бассейны розовым вином. Неколебимо возвышались статуи Августов. Четыре башни Иллируса царапали знойный небосвод. Встречные расступались, со страхом озирая наши грязные одежды. Меня не узнавали. К наставникам подбежал измученный вестовой, – оказывается Андрус Закайя ускакал в Херсонес, он все утро искал своего сына и свою дочь. Ласточки утром не вернулись в гнезда, рыбачьи сети не принесли рыбы, море отступало.

Весталки держали слово, мы выиграли ночь.

Я приказал ударить в било и трубить общий сбор. Никто не посмел ослушаться. Водяные часы не отмерили и получаса, как сотни вестовых, все свободные смены палатинов отправились в прибрежные города и деревни. Я сам взломал отцовский кабинет и ставил печать стратига на красных свитках. Кир Дрэкул и друнгарий Лев берегли мою спину с обнаженными клинками. Добрейший толстяк Исайя копался в кладовых, подбирая себе подходящий панцирь. Только их троих, моих верных друзей и наставников, весталки разрешили взять с собой. Когда дворы Иллируса опустели, я повелел конюшим вывести из подвалов мантикор и выпустить на свободу своры крылатых хищников, сотни лет защищавших бастион. Мы четверо стояли на башне и наблюдали, как бесконечными извилистыми ручьями тянутся навстречу снегам караваны повозок. Люди гнали скот, везли на телегах крашеных истуканов, снедь и пожитки, пыль вздымалась под копытами табунов. Были и те, кто не поверили. Многие в порыве глупой жадности не покинули свои виноградники, масличные прессы и сыроварни.

– Что сказали весталки? – наставники дали понять, что не отступят, пока не получат ответ. Они были правы, мои верные друзья. Когда я рассказал то, что вспомнил, мужи переглянулись.

– От жребия богов не скроешься, – сказал за всех кир Исайя. – Мы можем бежать в разные стороны, но останемся на равной дистанции от смерти.

Едва бастион тряхнуло, стены лабиринта дрогнули, как щупальца сухопутного спрута.

– Нам пора, эгемон, – сладчайшим голосом пропел кир Дрэкул. – Очевидно, пришел день, когда каждому надлежит исполнить долг. Мой долг – подарить тебе новую кожу. Я знаю, где ее взять.

Цесарио рыкнул, две пули угодили ему в бедро. Женечка ощутила, как он дернулся. Но не упал, а широкими прыжками понесся по железному карнизу, вдоль освещенных окон кабинетов. Снизу открыли шальную стрельбу, Привратник всхрапнула, прошипела ругательство. Позади с хрустом лопнула вторая рама. Первым наружу вылетели двое в бронежилетах, приземлились на головы стрелявшим, затем видимо кто-то главный, в костюме и галстуке. Наверное, ему было уже все равно, сколько метров до земли, потому что его голова висела набок. У живых так не бывает.

Следом за ними вырвался Хонси с Ольгой на загривке. Караульный почти потерял человеческий облик, Женька невольно залюбовалась – горб распрямился, мышцы играли, как у настоящего тигра, спина в ошметках костюма удлинилась вдвое. Зверь передвигался на трех ногах, или точнее – лапах. За заднюю левую лапу цепко держался молодой человек в боевой экипировке, потерявший где-то шлем. Этот был вполне здоров, бился головой о карниз, и вдобавок махал свободной рукой, пытался ударить Хонси ножом. Внизу, на дорожке, возле штурмовой лестницы, трое лежали ничком, другой пихал в автомат новый рожок. Из штанины у него торчала кость.

Это никакая не милиция, решительно сказала себе Женя. Если дежурная сестра и вызвала ментов, то даже самые психанутые из них не открыли бы стрельбу в больнице!

Обрушив вязанку сосулек, Цесарио свернул за угол. Там под козырьком переминались, притоптывали снег трое в гражданском; наверняка им приказали стрелять на поражение, но не уточнили, что целить придется в трехметровую мохнатую тварь в галстуке, и с двумя женщинами на спине. Пока охотнички разевали рты, Цесарио одолел карниз, перескочил моток колючей проволоки на крыше котельной, и опять свернул за угол, уже по карнизу инфекционного корпуса.

Здесь бесновалась пурга. Женьке физиономию мигом залепило снегом, скулила она, не переставая, но ноги при этом судорожно сжала, обхватив горячие мускулистые бока чудовищного кота. Конечно, ее нес родственник кошачьего племени, как можно сразу не догадаться? Какой зверь, кроме кошки, мог так свободно носиться по карнизам? Сердце колошматило в ребрах. Цесарио сделал прыжок, притормозил возле пожарной лестницы. Женя оглянулась, на всякий случай ощупала зубы.

Стрельба затихла. За углом первого корпуса открывался вид на хозяйственный двор, крыльцо приемного отделения и клумбу, вокруг которой обычно разворачивались машины «скорой». Нынче целых три «скорых» не могли проехать в ворота, потому что, у клумбы, загораживая расчищенный проезд, пыхтели моторами большие черные машины. На одной крутилась мигалка. Водитель «скорой», встав на подножку, махал рукой и ругался. Фельдшеры, погрязая в снегу, тащили из приемного бокса носилки, отчаявшись отогнать внезапных гостей. Над всей этой картиной нелепой радугой раскачивалась новогодняя гирлянда.

Женя угадала марку первого авто – это был высокий угловатый джип-«Мерседес», а та, что с мигалкой – расстилалась плоско, словно хищный скат. И снова, наверняка под действием Оракула и его ладошки, ее зрение раздвоилось. Девушка наблюдала в деталях, как тает снег на горячих капотах, как лениво скрипят дворники, как блестит внутри салонов дорогая кожа.

Но стоило слегка сморгнуть… и плоская крыша джипа вдруг на метр приподнялась, по краям ее возникли низенькие перильца, а по углам замерцали рожковые газовые фонари. Толстые колеса вытянулись вверх, истончаясь, теряя протектор, взамен приобретая сверкающие спицы. Отчетливо стала видна бронзовая каретная подножка с подушечкой и кистями, а вместо глянцевого капота вылезло бархатное сиденье кучера. И сам кучер… точнее, его широкополая войлочная шляпа, скрывающая все, кроме загнутых носков сапог. Кучер был в кожаных крагах и держал вожжи, но, сколько Женька ни тянула шею, она никак не могла заметить, что за лошади запряжены в экипаж. Мешала мохнатая голова Цесарио и широкий карниз.

Зато она отлично заметила, как шевельнулась плотная портьера на окне кареты, кто-то выглянул наружу, дал короткий приказ кучеру. Сидевший в карете первый заметил беглецов, и Привратник это тоже поняла. Потому что, еще до того, как кучер повалился на спину, выдергивая из-под мышек две железные штуковины, еще до того, как сверху, с конька крыши посыпался кирпич, Привратник прижала Женькину голову вниз, и выпустила, на сей раз из левого рукава старинный длинноствольный пистоль. Пистоль показался Женечке очень красивым – с блестящими курками, шомполом и золотой насечкой на костяной рукояти. Из таких кремневых громадин в кино пуляли мушкетеры.

Привратник сделала всего один выстрел. В тот же миг Цесарио напрягся и метнулся вправо, в страшную пустоту, прямо над больничным сквериком. От грохота у Женьки в ушах зазвенели колокола. Она не видела, куда попала Привратник, но с черной каретой произошло что-то непонятное. Во-первых, она снова стала самым обычным «Брабусом». Во-вторых, джип покрылся мириадами серебряных пузырьков, осел, потерял форму, снег вокруг вскипел, обнажилась земля. Широченная клумба съежилась, вторая машина встала на дыбы, точно сжимаемая по бокам невидимым прессом. Решетка забора, вместе с воротами и кирпичной будочкой пропускного пункта, рывком придвинулась к дверям приемного покоя. Гаражи хоздвора накренились, поползли, вспахивая фундаментами мерзлую землю. Пространство словно скручивалось юлой, двор проваливался в никуда. С крыши корпуса градом сыпались кирпичи, куски железной крыши, лопались стекла. Казалось – еще чуть-чуть, и четырехэтажное здание тоже рухнет в центр воронки. Пару секунд в этом месиве угадывалась половина туловища то ли кучера, то ли шофера. Он продолжал бесшумно стрелять вверх, пока его не накрыло обломками.

Пролетев метров десять, кот приземлился на крышу трансформаторной будки. Позади раздался вопль. Хонси отшвырнул, наконец, упрямого бойца, молодой человек по инерции головой и всем туловищем шмякнулся о кирпичную стенку гаража. Больше он не кричал.

Привратник развернула зверя. Оскалившись, повела пистолем по окнам третьего этажа. Из окон второго вперемешку валили клубы дыма и цементной пыли. Женька, раскрыв рот, следила за манипуляциями Привратника. Неужели эта сумасшедшая угробит всех детей? Женечка уже не сомневалась, что у той в руке вовсе не дряхлый музейный экспонат, а нечто совершенно иное, лишь притворившееся неуклюжим дуэльным оружием.

– Привратник, в карете был один из ночных, – сообщила запыхавшаяся Ольга.

– И как всегда, сбежал, – скривилась та. – Скорее, они взяли след, теперь своего не упустят!

Кажется, из окна больницы по ним выстрелили еще несколько раз, из обычного оружия, но промахнулись. Следующим прыжком коты преодолели забор. За забором урчал серый автобус с зарешеченными окнами, в него бегом возвращались люди с автоматами. Женьку их поведение не успокоило, а напротив – насторожило. Как-то не верилось, что они просто так сдались. Скорее всего, вовсе не сдались, а получили новый приказ. А тот, кто отдавал приказы, он нисколько не жалел живую силу, зато экономил время.

– Где живет Наташа? – прокричала сзади Ольга, плащ ее развевался на ветру. – Евгения, очнитесь, не время спать. Я спрашиваю, где ваш бывший дом, где живет ваша мачеха? Сможете показать на карте?

– Но я не знаю, как туда пешком… в Стрельне, я покажу, – спохватилась Женька, и от радости, что может быть хоть чем-то полезна, едва не выпустила из рук поводья.

Ботинок на ногах Цесарио давно не наблюдалось, одежда караульных окончательно впиталась в густую шерсть. Оба зверя не слишком походили на домашних котов, на пантер или даже на тигров. Вероятно, приблизительно так могли выглядеть далекие предки измельчавших ныне львов, дерзкие пещерные хищники, один на один выходившие против мамонта.

– На юг! – крикнула Ольга.

За забором Женька моментально потеряла ориентацию. В свитере и джинсах она едва не превратилась в льдышку, и думала лишь о том, чтобы не свалиться. Спасала горячая спина караульного, от Цесарио, как от котельной, валил пар. Позади вплотную держалась Привратник, ее близость почему-то совсем не согревала, зато железной рукой девушку держали за шкирку. Женьке присутствие суровой стражницы чертовски мешало. От маленькой женщины хотелось отодвинуться, но такая попытка могла стоить жизни.

Вестник вырвалась на своем коте вперед, нырнула в подворотню, свернула в переулок, метнулась в черный лабиринт заборов, затем они очутились во дворе какой-то автобазы. Серое гибкое тело неслось скачками, перемахивая спящие трактора и снегоуборщики, помойные баки, забор с колючей проволокой…

До бетонного забора оставалось метров пять, Цесарио уже приготовился к прыжку, когда это случилось. Кота вместе с наездницами швырнуло в сторону, точно жесткая ладонь со всего маху врезала им слева. Если бы не мягкий пушистый бок, Женьке наверняка раздробило бы ногу, а так только вмяло, вжало в ребра оборотня. Привратник что-то кричала, кот яростно цеплялся когтями за все, что попадалось на пути, его тащило по льду, как беспомощного котенка, прямо на зубастые ковши экскаваторов.

– Держитесь, это воздушный плевок! – прокричала в ухо Привратник.

Женя обернулась. Хонси успел перемахнуть забор, но уже возвращался назад. В бетонной ограде образовался пролом, будто ее только что таранил дорожный каток. Рваные куски забора разлетались вместе с арматурой. Но никакого катка там не было; Женька видела задний двор супермаркета, брызнувшие в стороны деревянные стеллажи, груду вспорхнувших ящиков…

Слава богу, людей не задело! Не успела Женечка вознести хвалу всевышнему, как невидимый воздушный таран воткнулся в платформу стоявшего у пандуса, контейнеровоза. Работникам супермаркета действительно повезло, может из-за снегопада грузовой двор оказался безлюдным, а может, вечером не полагалось принимать товар. Но одна машина, как говорится, очутилась в неудачное время, и в неудачном месте. Высокий борт вмялся, брезент треснул, платформа накренилась, колеса оторвались от земли. Водитель что-то ел в освещенной кабине, выскочить он уже не успевал, кабину перевернуло следом за платформой, многотонную громаду с приличной скоростью потащило юзом по двору. Потеряв опору, с эстакады кувыркнулся вилочный погрузчик, с воплями разбегались мужики в ярких робах. Снег стал темным. Женька не сразу догадалась, что это содержимое сотен банок с соком. Или с соусом. Банки летели из опрокинутой фуры, бились об лед, шрапнелью лупили в заднюю стену магазина и забор. Воздушный таран переломил дерево, похоже, наконец, рассеялся, на минуту стало тихо.

Цесарио вскочил на четыре лапы, едва не убившись о бульдозер, но тут же, повинуясь окрику хозяйки, нырнул в щель посреди колонны снегоуборочной техники. Привратник спрыгнула, перекатилась, из рукава ее уже торчало знакомое дуло пистоля.

Хонси летел в прыжке куда-то в сторону, в воздухе ухитрился извернуться, и сменил направление. Женечка лежала на спине кота, и не видела ничего, кроме оранжевого бока бульдозера, и немножко темного неба над головой. И снова Оракул пришел на помощь, подключил ее к своим слепым глазам, и сразу стало одновременно страшно и весело.

Сильно прихрамывая, Привратник отважно шагала по расчищенной дорожке между рядов тяжелых машин. Одна, крошечная фигурка против чего-то грозного, быстро догонявшего их. Женечка разглядела второй воздушный плевок, едва не сбивший Хонси в прыжке, хотя смотреть там было не на что. Благодаря снегопаду показалось, словно промчалось близко к земле ядро невиданных размеров, или шел на посадку самолет.

Во двор супермаркета выбегали мужчины в синих комбинезонах, женщины в белых халатах. Одни копошились вокруг перевернутой фуры, другие обступили рваную дыру в бетонном заборе, многие смотрели вверх. Кого-то несли на носилках.

Привратник выстрелила. Женечка почти не удивилась, заметив за шлейфом пурги угрожающий блеск радиатора, и спаренные глазницы фар. Черный «Брабус» никак не мог догнать их по крышам, не мог перепрыгивать заборы, но каким-то образом он их достал!

Привратник выстрелила, и мигом пропала, возникнув пятью метрами левее, под прикрытием полуразобранного асфальтоукладчика. Там, где она находилась секундой назад, теперь дымила воронка, такая, как показывают в кино после падения небольшой авиабомбы. Асфальт раскрылся черным цветком, градины щебенки разлетелись с воем, выбивая фары и окна кабин.

У Женьки отвисла челюсть. Оракул не показал девушке, чем и как отстреливался противник, но показал вид сверху, как его наблюдал Хонси. Оказалось, глаза у зверя смотрели немного в разные стороны. Хонси прыгал очень быстро, сужая круги, все ближе подбираясь к тому, что издалека смахивало на продукт германского автопрома. Через органы восприятия Оракула, Женька чувствовала, что Ольга тоже готова к бою, и может выпустить на волю некое оружие, но противник совсем не походил на свору обманутых боевиков.

Ольга не успела ввязаться в схватку, выстрел Привратника достиг цели. Очевидно, пулям из ее пистоля требовалось время. Женечка второй раз за вечер наблюдала, как улиткой сворачивается, схлопывается пространство, как, словно нитки, рвутся провода на столбах, как волочет по земле многотонные гусеничные машины. Джип пытался проскочить, он сделал отчаянную попытку, на ходу превращаясь в карету, или вовсе не в карету, а в жирного глянцевого жука с зазубренными ходулями-ногами…

Впрочем, беглой пациентке могло померещиться. Женечка не успела опомниться, а Цесарио уже нес их в ночь, перемахивая трубопроводы, хоккейные площадки, детские горки. Казалось, снег летит параллельно земле, и вовсе не пушистые снежинки, а обжигающие острые градины. От попытки приподнять лицо мигом заслезились глаза. Навстречу попадались закутанные пешеходы, одни отшатывались, другие крестились, кто-то выронил кульки и коробки с тортами. По извилистой ледяной тропке среди сугробов, беглецы достигли стены с пожарной лестницей. Хонси молнией сиганул вверх. Не медля, Цесарио подтянулся и, цепляясь когтями, запрыгал по гудящим ржавым ступенькам. Все выше и выше, пока не распахнулась набитая снежинками ночь. Лапы загрохотали по крышам.

Еще минута – и Женечка отважилась оглянуться. Привратник гнала котов на юг, через центр Петербурга. Некоторые кровли стонали и прогибались, порой Цесарио приходилось отклонять корпус, чтобы удержаться на скатах. Женька узнала вдали подсвеченные пролеты Литейного моста, шпиль Петропавловки, темную махину Исаакия за изрытой торосами Невой. Любимый город стоял незыблемо, вечно, пока что ему не грозили серые лужи и когтистый зверь. Цесарио прыжками несся мимо недавно отстроенных, блестящих свежей жестью мансард. Люди в окнах мансард украшали елочки, смеялись, целовались. На узком балконе обнимались сразу две парочки, рядом бородатый дядька курил трубку. Парочки разлепились, Женька успела заметить круглые потрясенные глаза девушек, один из парней лихорадочно доставал телефон, но сфотографировать явно не успевал, коты уже взлетели на соседнюю крышу, бежали вдоль частокола кирпичных труб.

Женечка поймала себя на радостной, ликующей мысли – она жива, жива, и снова вдыхает такой родной, пропахший бензином, мороз родного города! Когда ее навещал папа, они вдвоем притворялись, будто строят планы на лето, хотя прекрасно понимали, что для дочери никакое лето не наступит, и никаких разведенных мостов ей больше не суждено…

Она жива. Хотя давно пора глотать таблетки и ставить новую капельницу.

Жива-аа!

Коты мягко спланировали с крыши пятиэтажки на крышу контейнеровоза, пересекли забитую машинами Гороховую. Жене неистово хотелось стереть с лица и глаз наросшую ледяную корку, но пальцы судорожно обхватили ошейник. Что было сил она сжимала челюсти, опасаясь прикусить язык. На Гороховой кот в три прыжка спустился по балконам, и поскакал прямо по горячим капотам машин. Женька к этому времени почти привыкла к его звериному запаху, и даже вспомнила его, этот запах. Пахло бабушкой, у той всегда обитали ненавистные Наташе кошки.

– Ольга, лучше по реке! – сквозь вой ветра прокричала Привратник.

Перемахнув перила, Цесарио заскользил на льду, оставив борозды длинными когтями. Женька в потемках не могла сообразить, какой из замерзших городских каналов Привратник решила использовать вместо дороги. По тротуару, над заснеженной рекой, размахивая пивными банками, двигалась стайка пацанов. До того они орали, а тут разом заткнулись, словно выключился звук в телевизоре. Позади что-то кричали, сигналили машины, маршрутка воткнулась в задний бампер легковой.

– Хонси, быстрее вниз! – Ольга пригнулась, когда кот нырнул под арку ближайшего моста. – Стойте, нам нужна карта. Привратник, девочка совсем замерзла!

Караульные казались существами железными, оба почти не запыхались. Прижавшись друг к другу, стали вылизывать раны. Ольга достала из кармана самый обычный потрепанный атлас Петербурга. Подсвечивая фонариком, принялась листать. На кончиках ее пальцев, из запекшихся сгустков крови, уже росли новые розовые ногти. Гранитные плиты над головой вздрагивали, по мосту катили грузовики.

Привратник отпустила Женькин ворот, слезла на лед, и вдруг тихо сползла на колено, принялась неловко расстегивать шинель. Ее правая нога некрасиво вывернулась в сторону. Ольга ахнула, посветила фонариком. Мешковатый свитер под шинелью удивительным образом не пострадал, казалось, он связан из шерсти, к которой вообще ничего не прилипает, и не пачкает. Потому что правая брючина Привратника до колена пропиталась кровью, смерзлась и заледенела. Цесарио потянулся длинным колючим носом, просунул под хозяйку лапу, усадил, промямлил что-то совсем уже нечеловеческое. Крепкие петли, державшие Женькины щиколотки, сами собой расслабились. Хонси, подняв уши, вращал головой, контролируя оба выхода из-под моста. Пока что там никого не наблюдалось, кроме вмерзшей в лед вороны. Погода стремительно ухудшалась. Огромные кошачьи следы уже почти замело. Вьюга катала между торосами пластмассовые бутылки. По кирпичному своду ползли отблески фар. Ветер завывал, как стая волков.

– Почти сквозное, сосуд уже заштопала… – просипела Привратник, разглядела Женькину раскисшую физиономию, и неожиданно мягко улыбнулась. Улыбка далась ей непросто, окуляры очков слабо засветились в сумраке. Стражница открыла ладонь, сунула Вожатой в руку что-то маленькое, теплое, тяжелое. – Держите, это ваше, хотя целили в меня. Редкий элемент для мистерии, не всякий носит на себе промахнувшуюся смерть.

Девушка ничего не смыслила в огнестрельных ранах, но сильно сомневалась, что пулю можно на бегу выдернуть или выдавить из собственного тела. Зубы у будущей Вожатой стучали, как у припадочной. В позвоночнике острой иглой шевельнулась боль, точно напоминала – я здесь, я никуда не денусь, я добью тебя…

– Продержишься, или полечимся здесь? – деловито спросила Вестник.

– У нас есть время лечиться? – язвительно осведомилась стражница.

– Евгения, назовите адрес, – потребовала Ольга, выслушала, перелистнула страницу атласа. – Ага, вот здесь.

Как будто мы прошли еще кусок карты, подумала Женька. Игра продолжается…

Цесарио плюшевой щекой нежно терся о бедро раненой хозяйки. Собственная шкура, пробитая в нескольких местах, похоже, его не беспокоила. Он был очень горячий; даже не прикасаясь, Женечка грелась, как возле печи. Привратник обняла зверя, ненадолго застыла. Ольга привалилась к жаркому боку Хонси, что-то жевала, рвала что-то зубами, похожее на чурчхелу, или бастурму. Поделилась незнакомым лакомством с Женечкой, но та отвернулась, еле справившись с рвотным позывом. Сама мысль о еде вызывала спазмы. Когда Хонси низко, почти беззвучно зарычал, уставившись в светлеющий проем под аркой моста, Цесарио тоже напряг уши, выпустил и втянул когти, приподнял короткий хвост. Его лапа вполне могла заменить Женьке подушку.

Хонси встал, выгнув спину.

– Караульный не ошибается, – не поднимая головы, глухо произнесла Привратник. – Ночные взяли наш след. Цесарио, помоги, – Привратник заскрипела зубами. Чтобы перебросить здоровую ногу через круп зверя, ей пришлось опереться на больную.

– Кто такие «ночные»? – осмелилась задать вопрос Вожатая. – Ну что вы молчите? Скажите мне, я ведь должна знать, раз я с вами заодно! Вы же их подстрелили!

– Мы никого не подстрелили, если не считать то мясо, что кинули против нас в больнице, – сообщил из рюкзака Оракул. – Существует договор, не использовать наступательную магию в вашей сфере. Можно сказать, мы обменялись парой тумаков. Но ночной рыцарь здорово разозлился, раз спустил волков. Если мы не поторопимся, волки устроят в этом городе резню.

Мы опять спустились в восьмиугольную залу Обращений, но на сей раз никто не заступал нам путь. Когда плита с рунами Нижнего мира упала в пазы, мы разбили подъемный механизм. Я искал вход в пещеру весталок, но вместо зева и змеиной решетки видел лишь глухую стену. Где они скрылись, в прошлом или будущем?

Повинуясь моим командам, учителя зажгли и расставили свечи. Кажется, я не ошибся, кир Дрэкул одобрительно кивал. Некоторые свечи гасли, иные стонали, их приходилось заменять. Книжник Исайя удивлялся, друнгарий Лев молился своей покровительнице Артемиде. Я помалкивал, ибо хорошо усвоил азы темного учения. Не следовало доброму географу, да и знатоку оружия знать, из чего отлиты причины огня. Мы составили тройной пентакль подле углового зеркала, так чтобы каждый язык пламени отразился трижды, а прочие поверхности завесили.

– Я не скажу ни слова, – предупредил некромант. – Это твоя жизнь, эгемон. Как бы ты ни поступал, помни – есть лишь один путь, путь мудрости. Прочие пути подметают для тебя демоны.

Мне приходилось проделывать это и раньше, но прежде учитель запрещал мне касаться отражений. И еще – прежде мы никогда не спускались ниже пещеры Слез. Я подозревал, что сегодня наш путь лежит много дальше.

Главное, когда читаешь руны Нижнего мира – не выпустить ничего оттуда. В полной тишине текли из меня рифмы мертвой Вавилонии, обвивались вокруг пламени, сгущались, пока не родился ключ. Книжник Исайя проглотил вздох, когда поверхность ртути провалилась и засияла коридором горящих глаз. Я макнул пальцы в пламя свечи и начертал на лбу Исайи руну Ключа. То же самое Дрэкул проделал со мной и киром Львом. Защита не слишком надежная, но недаром говорят, что вера сильнее железа.

– Держитесь за веревку, – приказал я, и шагнул в зеркало.

Навстречу дул ветер, фитили бессильно скручивались один за другим, нас спасали отражения свечей. Известно, что погасить отражения огня способно лишь отражение ветра, но взяться ему было неоткуда, ведь прочие семь зеркал мы завесили шкурами. На моих бровях оседал пепел, губы склеились, в уши вползал змеиный смех.

– Где мы? – борясь с ураганом, прокричал Лев.

– Мы не там, где можно измерить глубину, – отвечал колдун, – землемер бы конечно высчитал, что сейчас мы под рекой, питающей колодцы с питьевой водой… Не оборачивайтесь, чтобы ничто не вырвалось наверх.

Наставник был прав. Я чувствовал, как оно шипит и скручивается вокруг меня, как оно подталкивает меня хотя бы раз оглянуться. Всем нам мучительно хотелось кинуть взгляд обратно, я ощущал это по тому, как дергалась веревка, как жгла лоб начертанная руна. К счастью, я уже повидал тех, кто не выдержал и обернулся. Видел то, что от них осталось на поверхности зеркал. Так нелепо погибли два ученика Дрэкула.

После долгого спуска впереди замелькали серебряные блики. Ураган стих, погасшие факелы стали не нужны. Здесь пахло могилой. Пещера Слез всегда светилась изнутри. Ширина ее была пятьдесят локтей, а длину никто не брался измерять, ибо как измеришь века людских страданий?

Озеро в пещере Слез не представляло угрозы, если вовремя кормить его обитателей. Я развязал мешок и кинул в хрустальную глубину пару трепещущих кроликов. Только после этого позволил себе оглянуться. Отражения свечей почти погасли, путь, по которому мы прошли, походил на узкую кротовую нору с крошечным отверстием.

Книжник лязгал зубами. Кир Дрэкул протянул мне запечатанный кувшин. Я приблизился к застывшим магогам, охранявшим мост, и разделил содержимое сосуда между двумя чашами, зажатыми меж их чешуйчатых колен. Сидящие статуи не пошевелились, но бурлящая влага потекла из чаш вверх, напитала их вены, зажгла рубиновым огнем запавшие буркала. Огромная пещера осветилась ярче, из тусклого серебра вод показался костяной гребень. Я уже не раз вместе с отцом наблюдал, как всплывает мост; беспокоился только за наставников, они впервые ступили в прихожую Нижнего мира. Кир Лев дышал часто, но не отступил ни на шаг. Исайя истекал потом. Это было не слишком хорошо, обитатели озера всегда не прочь полакомиться страхом.

Магоги с хрустом повернулись, их каменные лапы потянули цепь. Горбатый скелет змея почти полностью всплыл, с него струями текли слезы ушедших. Воздух стал ломким, каждый звук троился, прежде чем угаснуть. Я первый ступил на влажные позвонки. Толстяк Исайя карабкался следом, пугливо хватаясь за гребень мертвого исполина. Лев придерживал товарища сзади. Некромант замыкал процессию. Стены пещеры вздрагивали, из трещин сочился гной. Я старался не глазеть по сторонам, ведь те, кого замуровали тут тысячи лет назад, всегда бесятся от запаха живой плоти.

Не зря говорится – вспомнишь волка, а он уже под окном.

Когда мы достигли верхней точки моста, слезная глубина вскипела, и показались морщинистые пальцы, коричневая кожа, растянутая на костях. Мне понадобилось мгновение, чтобы осознать свою ошибку. Пары кроликов из зверинца некроманта хватало, чтобы пересечь мост вдвоем, но сегодня нас собралось четверо! Вероятно, магоги пропустили бы и четверых, если бы не липкий пот ужаса, стекавший по сандалиям евнуха.

– Быстрее, не смотрите вниз!

Мы начали спускаться, хватаясь за острые отростки позвонков.

Узловатые пальцы царапали ребра усопшего змея, упорно подбирались к нашим ногам. Каждый палец состоял из десятков фаланг, выглядел как суставчатая, высушенная на солнце змея, хотя каверны под Иллирусом не помнили солнечной ласки. Пальцы должны расти из ладоней, но вместо ладоней из озера вынырнули лысые, покрытые коростой черепа. Представим себе конский череп, только в два раза шире, вытянутый кзади, закрученный улиткой, перевитый серыми венами, по которым течет то, что заменяет нежити кровь. Противные гибкие пальцы роятся на покатых лбах вместо волос; у дряхлых горгон старые пальцы истончаются и отпадают, на черепе остается щетина гниющих пней. Глаза чудищ обычно плотно зажмурены, но стоит потревожить их сон, волосатые веки начинают вздрагивать, и горе тому, кто не успел укрыться. Человека не сожрут сразу, как поступили бы глупые жадные гарпии. Ведь у лошадиного черепа нет ни пасти с клыками, ни даже ноздрей; с морщинистой морды, прямо под запавшими глазами, свисают наросты, словно клочья заплесневелой бороды…

Из дальних углов пещеры колокольчиком долетел нежный смех. Если не видеть того, кто столь мило смеется, можно улыбнуться в ответ.

– Не смотрите им в глаза, – предостерег кир Дрэкул.

Наставник считал, что костяные горгоны не выживают в Верхнем мире, по крайней мере, никто из знакомых магов не мог похвастать их поимкой. Бестиарий Валтасара дает описание семи подвидов этих малоприятных тварей, из коих два вполне безопасны для человека в силу игрушечных размеров, их разводят в садках и продают на потеху в сирийские гаремы. Морских, или большеротых, наделенных логикой, истребили в Фессалии еще при Филиппе Македонянине, заманивая в зеркальные ловушки. Не самыми крупными, но самыми лютыми хищницами по праву считаются болотные воительницы из далекой страны Хин; Геродот упоминает об армии императора Цинь Ли, осенним утром обращенной в камни. Что касается сладких прелестниц Лесбоса, грудастых пародий на земных дев, так за ними издревле велась жестокая охота. В островных полисах каждый царек, захвативший корону, считал нужным повесить мертвую голову у себя над троном, и прикрыть шторкой. Казнив кучу родственников, властитель неизбежно добивался смуты в собственном дворце. Последней линией обороны, естественно, становился тронный зал. Когда смутьяны врывались с оружием, сатрап отдергивал шторку, и наслаждался образовавшейся скульптурной группой. Наслаждаться приходилось недолго, поскольку прощального взора прелестницы хватало лишь на первую волну нападавших…

Мы почти добрались до второго изгиба моста. Впереди показались серые ребра усопшего змея. Его позвонки стали тоньше, а перильца из соляных отростков не внушали доверия. Один неверный шаг мог привести к падению.

Костяных горгон в нашем озере Слез удерживали в дремотном состоянии чары далеких предков, строителей крепости, на камнях которой мой прапрадед возводил Иллирус. Существовали краткие указания для посвященных, как вести себя, чтобы безболезненно пробежать по позвонкам ящера, но ни слова о том, как защитить неискушенных. Я не стал заранее пугать учителя, однако люди, не отмеченные крылом черной магии, спускались сюда в основном, как пища для мальков. Звучит вполне невинно, – мальки горгоны, представляется нечто вроде смешных лягушат. Они действительно голодны, и с удовольствием пожирают все, включая собственную родительницу.

– Кир Исайя, не останавливайся!

Лев Закайя взмахнул мечом, когда синие когти вцепились в сандалий евнуха. Толстяк завизжал и затопал ногами. Не слишком умный ход. Все равно, что потрясти пчелиный улей. Два костяных пальца отвалились, но с другой стороны моста с мерзким шуршанием взбирались другие.

– Эгемон, бегите, я отвлеку их! – кир Дрэкул очертил в воздухе круг. Два сияющих голубых хлыста заплясали в его ладонях.

Расставив ноги, Лев рубил налево и направо, пока клинок окончательно не проржавел. Отрубленные пальцы неспешно тонули. Зато мокрый череп поднимался выше и выше, на двух изогнутых позвоночных столбах, между которыми трепетали обманчиво жидкие нити ребер. За ребрами, в комьях слизи, вздрагивало нечто, больше похожее на растянутый паучий кокон, чем на сердце. Этот серый мешок полупрозрачной кишкой соединялся с основанием черепа. Сам череп, толщиной в ногу взрослого мужчины, изгибался несколько раз, также делясь на фаланги, превращаясь в тонкий костяной хлыст, в иглу, свисавшую позади спаренных позвоночников. Это мог быть… клянусь всеми милостями Многоликой, эта немыслимая игла, в которую превращался затылок твари, она походила на яйцеклад насекомого!

Впервые так близко я встретил зрелую самку, готовую высадить мальков. Удивляться нечего, горгоны почуяли страх, и справедливо решили, что им доставили корм для будущих деток. Поневоле я призадумался, что носили сюда ученики Дрэкула, кроме жалких кроликов?

– О, нет, я не могу… – прохрипел Исайя. Он собрался бежать назад, и легко потянул меня за собой.

Нежнейший смех окутал нас, как пуховое облачко. Плеснула волна; у дальнего края озера всплывало что-то большое, по-настоящему крупное, неторопливое.

– Исайя, ты нас погубишь, – Лев отважно заступил перепуганному евнуху дорогу.

Признаю, мне хотелось кричать от страха, но я не мог не восхититься совершенной красотой нежити, собиравшейся превратить нас в пищу для своих будущих малышей. Мое детство не стеснялось крови, кишок и испражнений, под руководством мудрых учителей я вскрывал внутренности теплокровным, паукам и пернатым. Человек вылеплен искусно, но кто сказал, что меньшего восхищения достоин бессловесный поцелуй улиток, или брачные танцы нетопырей?

Горгона приоткрыла глаза. Костяные волосы на ее голове превратились в шар, встали дыбом, ребра на груди разошлись. С негромким плеском, с другой стороны моста, вынырнули еще две головы, помельче предыдущей. Девичий смех струился со всех сторон. О нет, они не планировали нами ужинать, их голод был иного рода.

– Кир Исайя, за мной, только вперед! – я тянул евнуха за собой, но он был выше меня на голову и втрое тяжелее. Два синих когтя ударили меня в наколенник, валахская сталь рвалась, точно бумага.

Кир Дрекул стегнул своими хлыстами. Заметить полет кожаных хвостов невозможно, как невозможно удержать в ладони молнию. Мне обожгло щеку, обожгло грудь, у дяди Льва задымилась одежда, мы находились слишком близко. Молния ударила в сердечную мышцу горгоны, тварь вздрогнула, выскочила из озера еще на пару локтей, и стало ясно, что ее туловище не заканчивается. Неизвестно, до какой длины вырастает нечисть, если наложенная сотни лет назад формула лишена обратной силы.

Кир Дрэкул хлестнул вторично, ребра хищницы треснули, почернели, меня оглушил жалобный, невыразимо детский, обиженный плач. Ее сердце… вернее то, что я принял за сердце, серый клочковатый мешок, повис лохмотьями. Острый яйцеклад задергался. Из мешка, брызгая слизью, падали в озеро крошечные мальки. Их бесцветные глазки еще не успели оформиться, как у взрослых, пальцы на головках походили на прозрачных червей. Горгона плакала навзрыд.

Следовало бежать, спасаться, но я ощутил некую скованность в членах, почти сонливость. Наверное, кир Лев попался в ту же ловушку, его движения стали мягкими, голова клонилась на грудь. Еще немного, и отважный друнгарий свалился бы в пучину слез.

– Убейте ее, убейте! – завопил Исайя, своим криком наставник меня практически разбудил.

Позор же мне, нерадивому ученику, не пристало сыну дуки пропускать мимо даже отзвук угрозы. Нас влекли в объятия Морфея, но вовсе не сладко и постепенно, как усыпляют сирены. Следовало догадаться, что тварь, живущая без света, атакует скорее не зрение, а слух! Лев тоже встрепенулся, схватился за меч, и очень вовремя – раненая горгона ударила нас сразу всеми пальцами.

Зацепилась когтями за изъеденный временем гребень моста, за одежду, и потянула следом все свое неизмеримое туловище. Мне показалось – далекие своды пещеры осветились ярче, завыли по щелям замурованные отцеубийцы, вода забурлила. Обитатели озера собирались вдоволь попировать!

– Эгемон, быстрее, они все просыпаются! – кир Дрэкул вырастил два новых хлыста, стегал крест-накрест, походя со стороны на сгусток молний. Позвоночник змея, и хрустальная глубина вокруг были усыпаны ошметками горгон.

Кир Лев тоже дрался с двух рук, за краткий миг перейдя из дремоты в ярость. С его великолепного клинка сыпалась ржавчина, топору было суждено продержаться чуть дольше. Синие когти повисали в щелях его доспеха, обрубки барахтались под ногами, норовя зацепиться за ногу, и взобраться до горла.

Боялся ли Мануил Закайя? Не пристало сыну триумфатора врать. Конечно, я испугался. Я видел много чудес сквозь отцовский Небесный глаз, я прикоснулся к мерзостям в зале Обращений и темницах Иллируса, специально построенных для укрощения ведьм. Мне угрожали от рождения, но никогда доселе меня не пытались превратить в пищу!

Костяная игла метнулась стремительно, опередить ее не сумел бы и гепард. Но горгона совершила ошибку, выбрав для атаки спину кира Дрэкула. Кажется, я закричал от ярости, когда игла пробила тело учителя. Дрэкул покачнулся, но не упал вниз, повис на зазубренной игле; впрочем, тварь и не желала его падения. Теперь я понимаю, ее мечта состояла как раз в том, чтобы жертва выжила, и унесла в Верхний мир ее потомство.

Кир Дрэкул хлестнул молнией позади себя, но промахнулся. Горгона всплыла незаметно, выскочила из воды слишком быстро, а теперь на наших глазах происходило то, к чему стремится любое ползающее, плавающее и летающее создание во вселенной. Не хотел бы я видеть это второй раз, достаточно того, что месяц спустя мне никак не очистить от мерзких воспоминаний собственные сны. Сочленения на затылке этой пакости сокращались, похожее можно наблюдать у змей, ухвативших слишком крупный кусок. Серый мешок, повисший между ребер, тоже сократился, выбросив вверх, в основание черепа шевелящийся сгусток. Я уже понял, что это было, и что сейчас произойдет, и закричал, надрывая глотку:

– Кир Лев, спаси его!

Кир Лев обернулся, кинулся на помощь, предоставив мне защищать Исайю. Некромант вдруг обмяк, повиснув на игле, точно обездвиженная пауком оса. Руки его ослабли, молнии больше не крушили врага. Вокруг его плеч и шеи обвились костяные пальцы. Льву пришлось бить трижды, пока игла, растущая из затылка горгоны, не треснула. Друнгарий перехватил рукоять, и колющим ударом загнал меч чудищу в глаз. Тварь дернулась назад, зарыдала, из порванной кишки яйцеклада толчками выбрасывало мальков. Мальки падали в озеро, извивались, тоненько хныкали. Горгона разомкнула объятия, выпустила некроманта, принялась шарить в потемках, спасая потомство. В другой раз, я с интересом понаблюдал бы за повадками редкой бестии, но не сейчас, когда мой учитель падал лицом вниз, а из спины его торчала трубчатая кость.

– Эгемон, я вынесу его, спасай Исайю!

Кир Исайя хрипел, полузадушенный, его горло обвили сразу два пальца. Толстяк качнулся, потянув меня за собой. Пришлось выпустить его пояс, я трижды рубанул мечом, не глядя, рискуя перебить наставнику плечо. Синие когти разжались, но почти сразу боль пронзила мне лодыжку и бедро.

Бестия подтягивалась, взбиралась на змеиный гребень, зацепившись за нас своими мерзкими костяными лохмами. Две ее сестры приближались неторопливо, не сомневаясь в исходе дела, да и куда торопиться часовым у темницы вечных мук? Обросшая лишаями, безносая, безротая морда вынырнула впереди, на пути к спасительному, невидимому пока, берегу.

– Эгемон, беги! – воскликнул Лев. – Ты должен вырваться, не дай им окружить нас!

Мой дядя говорил сущую правду, нам грозило окружение. Заступавшая нам путь тварь тоже была беременна, если это теплое слово применимо к уродам, первое поколение которых выращено в колбах безумцев.

Лев Закайя, согнувшись, тащил на себе Дрэкула, бил по всплывающим пальцам, червленый полумесяц лезвия проржавел насквозь, на глазах рассыпался рыжим песком. С моим мечом случилось то же самое. Прически двух горгон развалились, но на смену им с протяжными вздохами ползли новые.

– Кир Лев, сзади!

Друнгарий успел повернуться еще до того, как я закончил фразу, выпустил из рук некроманта, и метнул в костлявую морду топор. Хвала Многоликой, череп горгоны раскололся. Жалобно рыдая, раненая тварь закачалась. Костяная игла на конце ее яйцеклада взвилась вверх, к потолку пещеры, но не сумела поразить жертву, бессильно шлепнулась в глубину. Серая кровь сочилась из ран, мальки посыпались нам под ноги, и сразу попытались схватиться крохотными коготками.

– Ты добил ее! – Исайя неожиданно пришел в себя, хлопнул в ладоши. – Лев, ты прикончил гадину!

Издав последний детский всхлип, горгона качнулась и величественно рухнула на спину. Можно сказать и так, хотя никакой спины создатели ей не придумали. Некоторое время над помутневшей поверхностью озера, как водяные змеи, метались беспорядочно ее пальцы.

– Бежим, кир Исайя! – в последний раз воззвал я. – Клянусь, если ты не послушаешь своего господина, я сам столкну тебя вниз.

В Верхнем мире я, почти ребенок, легко бы справился бы с толстяком, применил бы элементарную формулу погонщика или ярма. В Верхнем мире, но только не здесь, у темного порога, где линии магических сил норовят обратиться вспять.

Мы побежали, если так можно обозвать шаг пьяной улитки. Преодолели горб, хватаясь за ломкие отростки на позвонках. Обогнули обширную костяную мозоль, которую змей мог заработать, катая под седлом кого-то из восставших титанов.

На ходу я рубил пальцы, обхватившие мою ногу. Металл словно застрял в тесте, с отличного клинка сыпался песок, меч стремительно дряхлел. Исайя больше не противился, едва не подталкивал меня. Лев пыхтел позади, волоча на спине чернокнижника. Кир Дрэкул хрипел и отплевывался, его стоны превратились для моих ушей в лучшую музыку. Пока учитель жил, его можно было спасти. Если сердце Дрэкула остановится, вся его могучая сила перетечет в ту часть личности, которую я не хотел бы знать.

– Ма… Мануил, формулу братства… – прохрипел наставник.

Предательские слезы попытались опозорить меня! Даже на краю гибели кир Дрэкул думал о моем назначении. Примени я сейчас формулу Ночного братства, сам бы очутился в безопасности, но каково пришлось бы наставникам?

В темном углу озера жидкость взбурлила, поднялась стеной. Мост задрожал, точно собрался вот-вот рассыпаться.

– К берегу! – я едва не завопил от радости, услыхав знакомый, обретающий силу, голос некроманта. – Лев, оставь меня, береги Мануила!

– Мы выйдем отсюда вместе! – отвечал я.

Я уже видел заросший ракушками, затылок змея, темную полоску суши за ним. Оставалось шагов двадцать, когда мост дрогнул и стал погружаться.

– Этот поворот, – указала Женечка. – Нет, постойте, вот этот. Ой, простите, тут посадили деревья одинаковые, я поэтому запуталась.

Беглецы притаились в тупике между двумя недостроенными коттеджами. Дальний конец прохода перекрывали обтянутые полиэтиленом палеты с новеньким кирпичом. Сбоку, задрав к небу кричащий рот, зимовала бетономешалка. Дома тоскливо смотрели вдаль пустыми окнами, билась на морозе полиэтиленовая пленка. Ветер кашлял и вздыхал в недрах заброшенных коробок. Лесенки и крылечки занесло по самые перила, надписи на фасадах взывали, умоляли купить замечательную недвижимость по смешной цене.

Цесарио лег, высунул язык, принялся вылизывать налипший между пальцев лед. Снежинки падали на густую жесткую шерсть оборотня, но не задерживались, стекали ручьями. Раны его полностью зажили, не осталось и следов. Стоило отодвинуться от горячей спины зверя, как промозглый ветер пробрался под одежду. Ноги после химии стали совсем слабые. Хорошо, что хватило ума напялить подаренные Вестником штаны поверх пижамы, а вот шерстяные носки никто не предложил. Женька кое-как стянула непривычные кожаные лапти, растерла окоченевшие пальцы. Зато колючий свитер, больше похожий на платье, превосходно держал тепло.

Девушку не отпускало смутное дежавю, будто она когда-то уже имела дело с караульными. Цесарио явно не родился изнеженным домашним котенком; под грудой мускулов два сердца гнали кровь, один состав которой, вне сомнения, пошатнул бы психику земных медиков. Женька никогда прежде не слышала про ездовых тигров, но вот это дивное ощущение – запустить пальцы в шерсть на загривке, прижаться щекой, зарыться пятками, и мчать, мчать, сквозь ночь, вдоль радужных всполохов…

Это, несомненно, уже происходило. Если не с ней, то, вероятно с мамой. Или, еще вероятнее, с бабушкой.

– Вестник, мне здесь не нравится, – пробурчал из рюкзака Оракул. – Если бы не Вожатый, я предложил бы обойти.

Впервые вместо насмешек и иронии в голосе инвалида звучала настоящая тревога, граничащая с паникой.

– Оракул, мы не можем просто так сбежать, – Вестник, наверное, тоже что-то чувствовала, немного растерялась, но держала себя в руках. – Караульные предупредят, если там засада.

Во мраке простучала электричка. Сквозь порывы метели пробивался свет редких фонарей. На шоссе, тараня путь автомобилям, лениво молотил трактор. В заснеженном поле угадывались квадраты огородов, дымящие бани, каркасы провалившихся коровников. Прежде Женьке не приходило в голову, насколько стар бабушкин, или, вернее сказать, прабабушкин дом. Может, он потому дожил до почтенных лет, что был выстроен из кирпича, и только на втором этаже имелся кусок из дерева, – мезонин, нелепая терраса, башенка смешная, все подгнившее, перекошенное, словно вытащенное в Ленинградскую область из кукольного королевства. Папа не хотел ломать второй этаж, вдруг вспомнила Женя, упорно не хотел, это ведь Наташа настаивала, и ругалась, что привыкли жить, как медведи.

– Оракул, похоже на оберег Рогатого? – вслух задумалась Привратник.

– Что-то есть, несомненно, – голос мальчика из закрытого рюкзака доносился глухо, как из колодца. – Есть метки и граница для отвода глаз. Мне это крайне не нравится. Хорошо, что хозяйка с нами.

Интересно, кого он назвал хозяйкой, подумала Женька, изо всех сил растирая замерзшие пальцы.

– Весьма занятно, – усмехнулась Ольга, – в этой сфере нечасто встретишь крепкую защиту. Евгения, ведь здесь, как я понимаю, достаточно дорогая земля?

– Кажется, очень дорогая, – кивнула девушка.

– Везде светятся окна, везде живут люди, – задумчиво продолжала великанша, сквозь кусты осматривая сверкающий огнями поселок. – И только возле дома вашей бабки никто не поселился, ни слева, ни справа. Ваше семейное гнездо всегда стояло на отшибе, верно?

Женька закусила губу. Папа рассказывал, со слов бабушки, что когда-то дом ее матери, как гриб, торчал на краю деревни. А горожанам участки под садоводство нарезали гораздо позже, и тоже получился самый дальний угол. Кажется, дом пытались отнять под сельсовет, но не отняли. А потом, во время войны, округу проутюжили немцы, и дом опять уцелел. Деревня зачахла, заросла травой, едва обанкротился последний совхоз. Прабабушкин дом выдержал очередную напасть. А после и садоводство развалилось, якобы место поганое, то воды нет, то электричества, то отходы вредные. Вместо крохотных лоскутов землю стали продавать солидными наделами, застроили коттеджами, некоторые из них вытянулись аж в четыре этажа. Залили асфальт, расставили детские площадки, магазины, земля подорожала в сотни раз. Теперь тут жили круглый год, сытно, обстоятельно, ездили на внушительных машинах.

Женечка изумлялась, как она прежде не замечала. Ведь только вокруг бабушкиного домика шикарные виллы так и стояли непроданные, пустыми гробами, что слева, что справа. И по дорожке тут никто не катался, и фонари не горели. И сам дом почти незаметен в тени, вроде он, а вроде и совсем другой, и крыльца не видать. Крыльцу полагалось находиться со стороны улицы, но там в сугробах едва угадывались острия штакетника. Лишь одно оставалось как прежде. Дом торчал на краю жилого массива, неприкаянный, чужой.

Чужой.

Вовсе не чужой, поправила себя Женечка. А что, если Оракул не врет, если гадкая Наташа подстроила папины прокурорские проверки, и растрату, и заставила его поскорее переписать имущество, чтоб не отняли приставы?

– Осмотритесь, судырыня, это важно, – с непонятным выражением пробасила Ольга. – Вы здесь хозяйка. Как бы они ни старались, от владелицы дом не спрячешь.

Я никакая не владелица, хотела взбрыкнуть Женька. Хозяйка давно папина жена, и ничего уже не изменишь. Может, пока я жива, еще в паспортном столе не выписали, но в комнате, сто процентов, все переделали. Все куклы и книжки, и шмотки, все давно на помойке…

– Ты должна была стать здесь хозяйкой, но они украли твою юность, – добавил масла в огонь Оракул. – Ты нас поведешь, чтобы вернуть свое. Это страшно, но тайный Вожатый справится. Ты уже просыпаешься. Это страшно, я сам очень не хочу коснуться границы.

Девушка сжала зубы, чтобы не выругаться на глупого ребенка плохими словами, но тут Ольга мягко обняла ее за плечи.

– Прошу вас, сударыня. Не отступайте. Оберег действует так, что всем нам хочется сбежать. Посмотрите туда, видите, торчат бетонные сваи? Теперь посмотрите на карту, вот здесь, я посвечу. Заметили? Нет сомнений, возле поселка собирались строить дорогу, до вашей, так называемой кольцевой. Но почему-то не построили, а перенесли дальше, вот сюда, видите? Хотя там гораздо менее удобно. Теперь взгляните на снег, дальше поворота нет следов, никаких, ни птичьих, ни собачьих. Туда никто не хочет идти. Оракул говорит правду, они украли ваш дом.

– Кто «они»?

– Я верю, вам пока трудно осмыслить и принять… – Ольга вздохнула. – Но ваша мачеха – совсем не то, что кажется. К сожалению, ваши предки по женской линии не успели вам передать зрение и слух, но хвала Изиде, сумели вас окружить Изгоняющей вуалью.

– Моя мама, она была… колдунья? – Женечка замерла, ожидая насмешек.

– Сударыня, вы давно ответили на этот вопрос, – Ольга потрясла головой, смахнула с парика налипший снег. – И кроме того, признайтесь себе – вы давно согласны, что именно вы владелица дома, и что это далеко не просто куча камней и гнилых бревен.

– Оракул, есть вероятность, что чернильница еще там? – вытянув больную ногу, Привратница скармливала котам из пакета замерзшие куски мяса.

– Есть немалая вероятность, что там не только чернильница, – загадочно произнес мальчик.

– Я… я боюсь, – выдохнула Женька. – А никак нельзя… обойтись без этого? Мне от Наташи ничего не надо, пусть давится. Мы же собирались ловить Факельщика, то есть Факелоносца, вот и пойдемте.

– Позор храму с таким Вожатым, – пробурчала себе под нос Привратник.

– Можно обойтись, – еще мягче согласилась Ольга, – Но это означает – оставить врага за спиной. Без чернильницы вы проскользнете в замочную скважину, но Факелоносца вам не одолеть. Пройдет немало времени, прежде чем магистры ордена вырежут для вас новую чернильницу и подберут перо. Мы можем опоздать.

– Перед тем, как мы отправились за вами, магистры ордена трижды раскладывали таро. Расклад на будущее этого мирка крайне неблагоприятен. Может произойти то, что мы с тобой видели, – мрачно хихикнул слепец. – А может, даже хуже.

Женечку передернуло. Лучше бы не напоминал! Даже глаза не пришлось закрывать, откуда-то изнутри в мозг ворвалась волна кипящей соленой воды. Снова и снова вставал на дыбы Дворцовый мост, разваливались на части морские корабли, люди тонули в кипятке, а сверху, вскрывая ткань гибнущего города, с кошмарной неторопливостью, кралась когтистая лапа зверя.

Нет! Только не это!

Женька вглядывалась в бабушкино гнездо, и не узнавала его. Ласковый сказочный замок, в котором так хорошо игралось, в котором прошли ее первые дни рождения… с ним что-то случилось. Ставни захлопнуты, папа так никогда не поступал, и сугробы под самые окна. Может, Наташа укатила со своим мрачным новым мужем встречать Новый год? Но где же дверь?

Что-то мешало в ту сторону смотреть, то снежинка залетит в ресницы, то ветром острым резанет, все время хотелось отвернуться.

Самая трудная комната, подумала девушка. Самая трудная дверь в нашей игре…

Хотелось уйти.

Даже не так. Хотелось убраться отсюда, со всей возможной прытью. Она вдруг поняла, что без Оракула в поселок бы не вернулась. Просто сбежала бы с полдороги. Даже если бы, каким-то чудом, вдруг выздоровела. Лучше в интернат, чем сюда. Оракул поддерживал, отгонял ее страхи, в его кривом искалеченном теле таилась невероятная силища.

– Крепкий оберег, швов не видно, – проворчала Ольга. – Евгения, ваша мачеха не так уж проста.

Она жадная дура, подумала Женька. Но вслух ничего не сказала.

Предстояло отворить дверь на новый уровень…

– Она жадная, но не дура, – привычно отозвался на ее мысли Оракул, – Она боится, что вы вернетесь.

– Как я могла вернуться? – девушка почти рассердилась такому нелепому предположению. – Наташа знает, что я в больнице, и скоро домой… ну, сама никак не доеду.

– Я могу вскрыть границу… – напомнила Привратник.

– … Но что тогда останется от дома? – закончил ее мысль Оракул.

– Одна она вас одолеть не сумела, – задумчиво произнесла Вестник. – Хотя наверняка, пыталась, и неоднократно. Здесь кто-то еще.

– Ага, знает свой предел, рогатое племя! – подхватил Оракул. – Иначе давно бы уже посетила нашу барышню в больнице.

Женечка хотела сказать, что они ошибаются, что Наташа вовсе никакая не рогатая, а всего лишь жадная вредная стерва, но подумала… и промолчала. Кажется, она потихоньку втягивалась в их дикие загадочные игры.

– Вестник, бросим эту затею, – предложила Привратник. – Бегите вдвоем к скважине, возьмите Хонси. Мы с Цесарио встретим их здесь.

– И сколько лет уйдет у магистров, чтобы вырезать для нее новую чернильницу? – едко напомнил слепец.

– Тебе от меня не отделаться, – Ольга сбила с парика сосульки, вытерла лицо, спрыгнула с кота, и сразу провалилась по колени в пушистый снег. – С такой раной ты не пройдешь по срезу.

Привратник молча, скрипя зубами, слезла с теплой спины оборотня. Наверное, ей было очень больно, и, наверное, Цесарио делал что-то, пытаясь уменьшить страдания хозяйки. Последние километры по оврагу вдоль шоссе он почти не бежал, шел тихо, мягко переступая с лапы на лапу.

Женечка зажмурилась, открыла глаза. Зажмурилась. Открыла. Со зрением происходила полная ерунда. Или с ветром. Ветер совершенно определенно дул в сторону леса, но стоило повернуться к бабушкиному дому, как глаза точно забивало песком.

Оберег Рогатого, что за дурацкое название? Странно, на миг опять возникло чувство, будто все это уже происходило.

Хонси проворчал невнятное, принялся тереть лапой короткие усы.

– Волки потеряли нас, – перевел Оракул, – но это ненадолго. Они теперь помнят запах Вожатой.

– Это хорошо, что помнят запах, – сквозь боль усмехнулась Привратник. – Я могу взять с собой что-то из ее одежды, и уведу погоню в омут. Давно я не снимала очки.

Женечка вздрогнула. В который раз ее странные спасители говорили об убийствах легко и непринужденно, словно мальчишки, обсуждавшие предстоящую драку на кулачках.

– Там за стенами нет мыслей. Но ждут двое или трое, или четверо. Мне больно смотреть, – пожаловался Оракул. – Нас пока не видят, это все, что могу сказать. Вероятно… там одна из отразившихся, в глубине дома ее колодец. Но не уверен. Слишком крепкая защита. Евгения, там причина твоей болезни. Причина – как навозная муха. Ты все еще хочешь сбежать, или раздавишь гниду?

– Простите меня, – Женька набрала полную горсть снега, яростно растерла лицо. – Я вообще-то не трусиха. Просто все это так… неожиданно. Я не сбегу. Я не подведу вас.

– Мы пробьемся в дом, неважно пустой или нет, – с помощью Цесарио Ольга перенесла Привратника через вязанку бревен, подставила плечо. Раненая замычала, закусив губу. – Мы войдем, тебе нужен отдых.

– Если проскочим мимо шва, можем не выбраться, – добавил яду мальчик.

– Пошли, – Ольга запахнула плащ. – Ах, как мило, даже вход запечатан.

Они обогнули куб недоделанного гаража, проваливаясь в канавы, выбрались на сухую горку. И… чуть не промахнулись. Вернее, люди промахнулись сразу, коты волновались, рыскали из стороны в сторону, но тоже невольно поддались обману. Топали бы по снежной целине еще долго, если бы не Цесарио. Темный дом с башенкой, просевший сарай без крыши, – все необъяснимым образом очутилось позади, и гораздо дальше, чем прежде.

– Стойте, стойте, провалимся! – взвизгнула Женечка, когда кот зарычал на краю заснеженного оврага.

Привратник коротко выругалась. Ольга присела, ощупала обрывистый склон. Женька никак не могла проглотить залипший в горле ком. Внезапно ей стало страшно, даже страшнее, чем во время перестрелки в больнице. Обе ее защитницы, могучие и вооруженные, едва не улетели в яму. Выходит, они вовсе не были всесильными волшебницами!

– Я не ви-ижу, – виновато простонал в рюкзаке Оракул.

– Граница позади, возвращаемся, – заявила Привратник.

Они повернули обратно, к поселку. Как по мановению палочки злого чародея, ветер сменил направление, и с новой силой вцепился в лицо. В физиономию, за шиворот летели комья снега, горизонт терялся за липкой мглой. Вторая попытка закончилась еще позорнее первой. Когда Женька очнулась, Хонси с недоумением обнюхивал кирпичный забор. Проклятый оберег вышвырнул их на территорию чужого участка, бабушкин дом снова оказался за спиной.

– Проклятие, – прошипела Ольга, когда Женечка вежливо потянула ее за локоть.

– Я слышу волков, – без выражения сообщил Оракул.

Молча вернулись в щель между недостроенными коттеджами. Поселок гудел моторами, звенел музыкой. У Женьки застучали зубы, но на сей раз не от холода, а когда она разглядела собственные следы. Три пары человеческих ног, и две гигантские кошки. Девушка готова была спорить, что они двигались строго по прямой, но оказалось, что сделали порядочный крюк. Обошли заброшенный сад, непонятно как миновали изгородь, и без сомнения, топали бы дальше, пока не заблудились. Или пока снова не появился бы жуткий джип с паучьими ногами.

– Нет смысла обходить с другой стороны, везде граница, – подал голос Оракул. – Теряем силы и время.

Сколько Женька ни старалась, никакую границу заметить не смогла. Одинаковые замерзшие яблоньки, распиленные пни, кривые елки. За кривыми елками, совсем близко, насмешливо поблескивали стекла в бабушкином флигеле.

– Я не могу, не могу! – девушка едва не плакала. Похоже, заряд бодрости, подаренный Оракулом, подходил к концу. Боль еще не вернулась в тело, но толкалась где-то рядом, как непрошеный гость на пороге. Девушка промочила ноги, смертельно устала, хотела есть и пить.

– Сударыня, прекратите трястись. Я могу прорвать границу, но не ручаюсь за последствия. Вы справитесь, под порогом этого жилища наверняка закопаны кости кого-то из ваших предков, – зло зашептала Привратник. – Возьмите Цесарио, закройте глаза, полагайтесь на внутреннее чутье. Вы поймете, когда заметите шов. Шов непременно существует, покажите Цесарио, откройте ему дорогу. Вы справитесь!

– Нет, я не смогу, нет… – Женька зажмурилась, заткнула уши, чтобы не видеть и не слышать. – Я просто человек, я не колдунья, я так не могу, пожалуйста…

– Ты любишь отца, – не спросил, а с укоризной обратился внутри головы Оракул. – Ты чувствуешь, как он страдает. Ты могла бы спасти его.

– Как? Спасти? – встрепенулась Женька. – Меня никто не будет слушать!

– Тебя не будут, – коварно промурлыкал мальчик. – Зато послушают его бывшую жену. Особенно, если она признается, что подделала документы и наняла ложных свидетелей.

Вот же хитрый черт! Женечка словно споткнулась на ровном месте, плакать сразу расхотелось, от злости прибавилось сил.

– Хорошо, раз так. Я буду ходить хоть всю ночь. Но обещайте, если это правда, если Наташа сознается, вы ее заставите пойти в полицию.

– Ах, не сомневайся, – хохотнул мальчик, – Вестник умеет быть очень убедительной.

Девушка покрепче схватилась за ошейник кота, сделала шаг вперед, еще шаг…

Цесарио послушно двигался рядом, почти незаметно перетекал с лапы на лапу. На третьем шаге дом сдвинулся в сторону, как изображение на голографической открытке. Почти незаметно сместился, но вместе с ним поплыла, потеряла резкость вся окружающая панорама. Секунду назад впереди был ровный пустырь, теперь обзор заслоняли колючие елки. Пытаясь удержать картинку в фокусе, Женька почувствовала нарастающую дурноту, точно летела в самолете и проваливалась в воздушную яму.

Дом прятался. Пространство изгибалось улиткой, готовясь снова отправить непрошеных гостей блуждать кругами. Снег летел со всех сторон, яркие огни поселка невероятным образом сгрудились за спиной, так что впереди, где ни поставишь ногу, рождалась густая черная тень.

Женечка до боли прикусила зубами нижнюю губу. Куда бы она ни шагнула, получалось – в сторону от цели. Цесарио потерся о нее горячим боком. Его смешная, грубоватая нежность вывела Вожатую из ступора.

Я здесь хозяйка, здесь все мое.

Нащупывая место для следующего шага, она упрямо повторяла эту короткую мантру. Повторяла, моргала, смахивала застывающие на ресницах слезы, проваливалась в колдобины, но упрямо шла. Ее следы на снегу напоминали танец безумца, марш нетрезвой лягушки. Вестник и Привратник послушно тащились за ней, накручивая дикие петли.

Проклятый уровень не желал открываться. Но если не одолеть портал сейчас, отшвырнет далеко обратно…

… Я – Вожатый. Я справлюсь. Я – хозяйка.

Когда это произошло, Женька по инерции сделала несколько лишних шагов. Ее бросило в жар, и сразу будто в полынью. Боясь спугнуть дивную находку, она не дыша попятилась назад. И не смогла сдержать победный крик.

Она увидела шов.

Каюсь, ненадолго хладнокровие покинуло меня. Отняв четыре года детства, весталки наградили меня мускулами атлета, но позабыли добавить терпения и мудрости. Серебро слез лизало наши пятки, когда мы без сил выгребли на спасительный берег. Разорванный плащ Дрэкула срастался без швов, молнии на его ладонях почти погасли, но из спины торчал страшный зазубренный кол. Дядя Лев бережно положил соратника лицом вниз на черный песок. Мы трое помнили, что некроманта высокого ранга надлежит оставить в покое, он сам выберет год и час для смерти. Пока в горной валахской пещере спал зачарованный змей, хранящий истинное имя Дрэкула, тот не боялся смерти от глупого ранения. Впрочем, учитель мог сгореть при пожаре, как и всякий из нас, ибо магия огня сильнее прочих умений, и почти недоступна людям. Также волшебник мог погибнуть от ударов более сильных магов, но это не обсуждалось.

– Кир Исайя, ты цел? – я заставил книжника лечь, в его лодыжках зияли глубокие царапины. Понадобился яд двух медных змей, чтобы очистить кровь наставника.

– Воистину, у победителей и раны не болят… – обняв мешок со своими ценными манускриптами, евнух мужественно терпел жгучее лекарство.

– Что будем делать? – кир Лев обежал голый берег, заглянул в жерла пещер, куда нам предстояло отправиться. Темные проходы, выбитые в толще скалы, звали в иные миры. Они походили на распахнутые каменные рты, заполненные пережеванными письменами. Читать тексты было непросто, указующие руны скрывались в блеске драгоценных камней. Дымчатые хризолиты, сонные смарагды, неспелые рубины сочились из стен, звали наклониться, но никто из нас не прельстился.

– Желчь к желчи… кости к костям… – страшно захрипел кир Дрэкул. На губах его лопались розовые пузыри, пальцы скребли по камням, тело изогнулось и принялось биться, как вытащенная на берег рыба. Мы с дядей Львом подскочили, подложили под голову наставника мешок, но туловище не тронули. Из яйцеклада горгоны кровь вылетала густыми комками.

– Неужели он решил умереть? – заволновался Исайя. – Ах, как не вовремя!

– Кости к костям… жилы к жилам…

– Почтенные киры, отвернитесь, – скомандовал я, и принялся стаскивать рваную тунику.

– Эгемон, прошу тебя. Позволь, я это сделаю, – вызвался кир Лев.

– Нет, только я сам! – осадил я верного друнгария. Несомненно, дядя лучше, чем я, годился для задуманного, в нем кипело немало жизненной силы, или маны, как порой называют в трактатах эту неуловимую субстанцию, и кроме того, дядя видел в походах, как это делается. Обычно раненые маги используют здоровых рабов, или пленных, их не жалко. Дядя был крепче меня, но потеря маны – процесс незаметный, и по-своему сладкий, как погружение в детский сон.

– Жилы к жилам… ногти к ногтям…

Наставники отвернулись. Обоим знатным мужам хватило ума не подглядывать за темным действом. Я разделся, очертил вокруг мятущегося учителя на песке нужную фигуру. В заплечном мешке некроманта имелось все нужное для проведения Изгоняющих ритуалов, но любой, сунувший руку в мешок, мог остаться без пальцев. У меня уцелели лишь огарки свечей, пара пузырьков со снадобьями, несколько засушенных предметов, названия которых я не доверю языку плебса. Предстояло рискнуть, хотя любой чернокнижник с детства привыкает к близкой тьме. Я скинул одежду, и блики от озера жадно кинулись ко мне, точно похотливые сирены. А я приблизился к учителю, обнял его, и стал кататься вместе с ним, повторяя нужные слова.

– Ногти к ногтям… кожа к коже… слезы к слезам…

Удержать щуплого мага в объятиях оказалось трудной задачей. Моя кожа покрылась инеем, сердце едва не остановилось от мерзкого холода, кисти и пятки онемели. Кир Дрэкул жадно пил, я щедро отдавал, и чувствовал, как мое тепло перебирается в него. Потом я услышал, как размякшие мышцы стали медленно выталкивать костяное копье. Наставник скрипел зубами, его лицо неуловимо быстро менялось, я старался не смотреть, дабы случайно не встретиться взглядом. Дрэкул разбил мне в кровь губы, но я не отклонялся, я выдыхал ему в нос, стараясь ни в коем случае не вдыхать его дыхание. Когда играешь черными против смерти, важно – не увлекаться, не атаковать слишком глубоко в тылу противника. Противник самый серьезный, еще никто у него не выиграл, и никто не играл белыми. На белые в таких партиях можно не рассчитывать. Зато черные фигурки могут глубоко проникать в оборону, порой слишком далеко. Немало юных знахарей, едва овладевших азами рифмованных лабиринтов, погибло, пытаясь спасти безнадежного больного. Кир Лев – отважный, сильный, бесстрашный флотоводец, именно поэтому я его заменил. Он не сдержался бы там, где следует быть робким.

– Зубы к зубам… губы к губам… – некромант шептал все слабее, зато костяной кол вибрировал в его спине.

Я ощутил непреодолимое желание задремать, и продолжать обнимать учителя. От него так сладостно пахло, будто расцвел самый желанный цветок. Вся суета и страхи потеряли смысл, идти стало некуда, радостный покой напоил все члены тела. Вдыхать радость и спать. Вдыхать покой и спать…

Я отстранился чуть позже, чем надо, но все же успел. Ладони уже начинали кровоточить, лицо горело, моя кожа почти слилась с кожей некроманта, даже под одеждой. Я оторвался, а раненый наставник гневно замычал. Он готов был выпить меня до дна, иссушить до состояния арбузной корки, и только потом заметил бы, кого ненароком убил. Но сын дуки Закайя хорошо усвоил уроки. Сердце мое отбивало тяжелую дробь, в такт с сердцем учителя. Кир Дрэкул улыбнулся мне сквозь боль, затем вывернул руку назад и вытащил из спины острие, давно убившее бы обычного человека. Плащ сросся, не оставив швов.

– Хорошо, эгемон, – сухими губами произнес учитель. – Кровь за кровь. Я думал, что я кровный должник Андруса Закайя, но теперь я должен и его сыну. Умоляю тебя, молодой эгемон, обещай мне, что никогда больше так не поступишь.

– Если мой друг и наставник в беде… – я разозлился. Я хотел сказать, что достаточно взрослый, и не нуждаюсь в нравоучениях. Кроме того, я прекрасно себя чувствовал, даже кровь не пошла носом, как случалось прежде.

– Клянусь чревом Ваала, – шепотом перебил меня Дрэкул. – Воистину, ты мой господин, но так же верно и то, что я сам убью себя, если ты еще раз попытаешься отдать мне ману. А теперь займемся делом, молодой наместник.

Хотя дальше моста ни отец, ни кир Дрэкул меня не водили, я давно выучил, что следует делать. Развязал поясной карман, нежно разбил глиняный горшок, обнял ладонями крошечного вампира и доверил ему формулу Ночного братства. Слабые крылья затрепетали, коготки задергались. Мышь искала силу, я подставил теплую вену. Быстро насытившись, вампир вспорхнул к темному потолку пещеры, но далеко улететь не смог, ведь я намотал на запястье тонкую нить. Мышь пометалась и юркнула в левый коридор, точно в глотку земляного червя. И тут я совершил ошибку, забыл разжечь болотный огонь. Поэтому первый же шаг едва не лишил меня жизни, Лев схватил меня и отшвырнул назад. Я не успел оскорбиться, ведь пропасть сухого колодца разверзлась под ногами.

– В который раз убеждаюсь, насколько мудры весталки, – прошелестел некромант. – Кир Исайя, ты едва не погиб, но без тебя мы не продвинемся и на стадий. Со мной нет ученика, хранившего память рун.

– Что я должен делать? – встрепенулся книжник.

– Искать знак Привратника, – учитель выплюнул кровь, подержался за грудь, выздоровление давалось ему нелегко. – Читать, когда встретятся важные письмена. Но не вздумай произнести хоть слово вслух, здесь наверняка полно охранных заклятий. Я не знаю мертвые языки так, как их знаешь ты. Но мне отчасти знакомы те, кто на них говорит.

– Обычные факелы не годятся, – на сей раз я остановил дядю Льва, тот уже собирался поджечь промасленную паклю.

Мы с большой осторожностью вскрыли сосуд с холодным синим пламенем. На приготовление малого количества болотного огня ушли тысячи поющих жаб и могильных светляков. Своды коридора осветились призрачными бликами, стали видны замурованные боковые ходы и забытые всеми усыпальницы. Но главное – стали видны ловушки. Здешним воздухом долго не пользовались, он стал шершавым и ломким, как кости неудачников у нас под ногами. Пахло сладко, но это был аромат масел, которыми пропитывают саваны. Чем глубже мы забирались, тем чаще истлевшие трупы салютовали нам скрюченными пальцами. С одного из них, великана, застрявшего в капкане скрытой расщелины, друнгарий Лев снял отличную бронзовую палицу, шипы которой при нежном поглаживании прятались, подобно кошачьим когтям.

Куда и зачем пытались добраться безрассудные смельчаки, какие племена их породили, что они знали о конце пути? Я запомнил двоих низкорослых, заколотых каменными копьями, упавшими с потолка. Видимо, чаша с двуликими самоцветами была нарочно оставлена на развилке ходов. Наверное, глупцы кинулись набивать свои кожаные сумы, но едва чаша потеряла вес, включился скрытый механизм. И жадных охотников пригвоздило к земле. Лев вспорол истлевшую суму, ожившие кристаллы затрепетали, как сердца пугливых стрижей.

Ребенком я забавлялся с двуликими камешками в подземной кладовой моей матери. От двуликих игрушек всегда трудно оторваться, будь то зеркальные книги, самоцветы или поющие амфоры. Впитав тепло ладони, лазуриты наливаются глубиной, в которой несведущий человек может оставить зрение. Шелковые амазониты ночью неторопливо моргают, испуская дремотный холод, как глаза налимов, а днем захлопываются, навсегда воруя сны. Малахиты вдыхают любой дым, принося обманчивую свежесть даже на пожарища. Но самыми опасными из двуликих признаются хрустальноликие адуляры, называемые еще порчеными лунными камнями, эти охотно прорастают ветвями сосудов, и горе тому, кто надолго сожмет горсть их в руке.

С тихими убийцами мне дозволялось развлекаться под масляным светильником. Ведь даже супруга автократора не смогла бы заковать подземных красавцев в шейное ожерелье и принимать так послов под парадным балдахином. На открытом воздухе двуликие превращались в нечто крайне неприятное. По слухам, юная севаста Агриппина получила от жены императора диадему с вкраплениями радужных лабрадоров. Агриппина провинилась наглой красотой, и тем, что излишне прямо взглянула на венценосного во время дворцового приема. Нигде не прописано, но хорошо известно, кто из женщин может смотреть в глаза носителю короны – его мать, его сестры и продажные девки. Поэтому супруга императора не поскупилась. Подаренная диадема нисколько не убавила красоты легкомысленной Агриппины. Даже когда ее застывшее тело топорами вырубали из фамильного дубового трона.

– Кир Дрэкул, я ни разу не замечал на ночных одеждах матери таких ярких камней.

– Ты верно понял, эгемон. Твой отец не прельстился бы тем, что не принадлежит людскому роду.

Здесь пахло страданиями ушедших лет, ни единое дуновение будущего не проникало дальше озера Слез. Ведь не зря сказано, что здоровое будущее пахнет молочными детьми. Но дети в этом мире не рождались, а если и рождались, то время их текло в обратную сторону. Мы спускались по высоким ступеням, заглаженным тысячами ног, ступавших здесь до нас. Кир Исайя восхищенно восклицал, когда ему удавалось прочесть знаки на очередной табличке.

– Эта клинопись похожа на вавилонскую, но не как двоюродная сестра, а скорее как прародительница! Я встречал похожие символы в библиотеке твоего отца…

– Не читай вслух, пока не встретишь руну Матери нерожденных, – напомнил Дрэкул, – а когда встретишь ее, проглоти мысли и не читай вовсе.

– Но… как же она выглядит? – затрепетал Исайя.

– О, ее видел всякий, кто попал в наш мир через женское лоно, – некромант рассмеялся, что случалось с ним крайне редко.

– Я покажу, если замечу первый, – пообещал я.

Тоннель ветвился, каменные ступени становились все круче. Как это принято в Нижнем мире, ступать по здешним лестницам вниз всегда тяжелее, чем взбираться вверх. Тень здесь отстает от путника, или опережает его, и это ее право, ибо где еще тени дарована свобода, как не в свете болотного огня? Несколько раз мы обходили страшные каверны, затянутые магическим пузырем, способные втянуть в себя целую турму всадников. Порой нить, накрученная на мое запястье, дергалась, летун предупреждал о сколопендрах, отравленных источниках и спящих камнепадах. Четырежды кир Исайя поднимал руку, и мы замирали, как статуи. Книжник опускался на колени, бережно листал манускрипты, сообща с Дрэкулом они составляли встречное заклинание. Я держал над ними сосуд с синим пламенем, Лев охранял нас с двумя заговоренными спатионами дамасской стали.

– Есть маги, способные удерживать натянутую тетиву до трехсот лет и более, – после очередного коварного обвала поделился некромант.

– Но не всякий лук выдержит столь долгое напряжение, – тревожно заметил друнгарий.

– Верно, друзья мои, – Исайя потрогал удивительного изящества туфлю на ноге очередного засохшего старателя. Мертвец в пестрых одеяниях словно молился, упав ничком, его костлявые руки выглядели так, будто перед гибелью несчастный долго царапал пол. – Смотрите, на его обуви клеймо иудейского мастера. Эта дорогая обувь спасает от укусов верблюжьих пауков, которых никак не могут вывести на юге Палестины, хотя болота осушили еще при Ироде. Наверняка перед нами вельможа или волшебник, погибший от жажды…

– Этот человек сумел добраться сюда, значит, он сильный маг. Но разве сильный маг не сумел бы выбить из камня воду? – удивился я.

– Он мог бы добыть целую реку, и прожить еще долго, – кир Дрэкул опять бесшумно засмеялся, от его смеха мне стало еще холоднее, – Но он не рассчитал сил, слишком сильно натянув тетиву.

– А вот большая редкость! Кажется, он нес кому-то послание, – кир Исайя указал на горку пурпурных цирконов, похожих на крупную соль.

Триста лет, думал я, вглядываясь в пергамент ввалившихся мертвых глазниц. На поясе погибшего когда-то висел кошель, теперь его содержимое тонуло в пыли. Исайя сгреб алое крошево в ладонь и выпустил тонкой струйкой, слегка раскачивая руку. На полу цирконы сами сложились в затейливый узор, но узору не хватило завершенности. За сотни лет пыль похоронила большую часть Горного письма. Не имело смысла гадать, что за вести нес с собой гонец. Этот жадный человек собрал формулу, предназначенную столетиями защищать проход к припрятанным где-то богатствам, но формула высосала из него воду. Чародей умер обидно и глупо, от жажды.

– Я не понимаю… – кир Лев снял с погибшего вполне целый кинжал, – неужели все эти путники прошли через озеро Слез? В таком случае, это посланцы прежних властителей Иллируса, предков нашего могучего рода Закайя?

– Кир Лев, эти места непросто покинуть, зато входов множество, – утешил Дрэкул. – Слышал ли ты, к примеру, о мудрых блудницах, между ног которых можно найти лаз из любой темницы?

Мы шли дальше. Иногда ложный проход с грохотом засыпало валунами, а сбоку, в могильной плите тускло проступала истинная дорога. Либо в зеве пропасти с медвежьим ворчанием вскипала вода, а вместе с водой поднимался мост из розовой пемзы. Порой позади мы слышали наши отстающие шаги, тогда мы останавливались и ждали, пока тени нас догонят. Иногда наши тени забегали вперед, тогда мы нарочно садились, чтобы лишить их прыти. Становилось морозно, но разжигать земной огонь здесь не полагалось. Огонь слишком дружен с человеком последние тысячелетия, а потому мог привлечь наших общих врагов. Наконец, крошечный летун пискнул и упал мне в ладонь. Угасающий болотный свет отразился от мраморного монолита. Мы очутились в тупике. Но я успел что-то увидеть на гладкой стене…

– Кир Исайя, не читай, просто смотри, – успел произнести я, и слезы хлынули из моих глаз.

– Вот он, знак, – благоговейно воскликнул кир Исайя. – Но почему здесь дерево? Как дерево могло врасти в камень?

– Это не просто дерево, – Дрэкул вздохнул и замялся, точно потерял смысл слов. – Это загадка, которую загадал прадед дуки Закайя моему деду. Кто-то донес стратигу про магов, покупающих особо вязкий дым с погребальных костров. Тогдашний властитель Иллируса Диофен Закайя усомнился, что можно пустить дым в замочную скважину, а затем вылепить отмычку по слепку с дыма. Но руки моего деда были настолько проворны, что говорят, он на лету доил чужих пчел, воровавших нектар на его лугах. Дед запросил дорого, но когда увидел замочную скважину, отказался от бырыша. Мой дед покинул родные горы и присягнул роду Закайя. К тому дню, когда он вылепил верный ключ, дука Диофен уже спал в фамильном склепе. Нести загадку одному оказалось моему деду не по силам. Тогда мой дед посадил на плечи моего безусого отца, привязал к руке летуна, и пересек озеро Слез. Он вставил ключ в скважину, и понял, что одна загадка рассыпалась и породила десять тысяч новых.

– Вот он, знак Привратника! – благоговейно воскликнул Исайя, едва не задавив меня ударом закованного в панцирь, живота. – Не думал, что когда-то смогу потрогать его. Ведь только в ветхом Талмуде иудеев…

– Что это за знак? – с любопытством спросил кир Лев, не касаясь, однако, шершавой поверхности. Казалось, дерево, вмурованное в жилистый мрамор, изъедено жуками.

– Ты видишь – перекрещенные жезл и кинжал, обвитые коронованным змеем, – прошептал евнух. – Символ единства волшебства и воинского культа, скрепленный высшей мудростью. Иначе говоря – знак мудрого меча и отважной магии.

– Что тут такого странного? – хмыкнул Лев. – В Таврии полно замшелых камней, на которых выбиты забытые знаки.

– Только не этот, – потряс светильником Исайя. – Тебе наверняка известна легенда, гласящая, что много тысяч лет назад существовали магические амулеты, способные нести человека быстрее вымерших крылатых пегасов. Но позже что-то случилось…

– Так это врата! – ахнул Лев. – Неужели это правда? Я не верил написанному в стратегиконе, что в древности целое войско могло выйти в тыл врага.

– Печально лишать тебя надежды, друг мой, – оборвал Дрэкул. – Мой дед сумел отлить лишь пять отмычек к этому замку. Четыре уже использованы. У нас не будет случая вернуться. Если нас не захотят выпустить.

Врата проросли в извилистом мраморе, заполняя его прожилки, подобно чудесному плющу. Мы ощупывали древесину, твердую, как бронза, мы не могли отколоть и тонкой щепки. Похоже, створки вздымались не менее чем на восемь локтей. Даже подпрыгнув, я не мог достичь поперечины.

– Позволь, кир Дрэкул, я сам, – не подобало неофиту вести себя столь самонадеянно, но наставник одобрил мое рвение. Некромант сцепил наши локти шнурком, и прижался к моему плечу своим костлявым плечом. Из его цепких пальцев, затянутых в бычью кожу, истекал такой холод, что мой желудок едва не вывернулся наизнанку, а сердце забыло привычную музыку. Дрэкул сознавал свою темную силу, он терпеливо ждал, пока я справлюсь с заблудившейся кровью. Совсем недавно наставник смотрел на меня сверху вниз, но после того, как весталки украли у меня четыре года, обнаружилось, что он невелик ростом.

– Эгемон, когда мы оживляли стражей, ты думал о новой коже. О новой крепкой коже, и ни о чем больше, заклинаю тебя!

Мы положили сцепленные руки на стык громадных створок, и я сразу вспомнил, что мне прошептала весталка. Девственные пряхи не открыли, где искать Свиток, но подсказали, как. Мы шли верной тропой. Некоторое время щель между створками казалась мала даже для крошечной тли. Внезапно под левой ладонью шевельнулся крохотный лучник, грубая фигурка, вырезанная хранителями утерянного знания. Я ощутил болезненный укол. Под правой ладонью шевельнулся скарабей. Дрэкул переставил мою руку чуть выше, я получил еще два жалящих укола. Кажется, я начал понимать. Над поверхностью дерева, над вязью таинственных знаков, проступал знакомый любому звездочету диск, каким ушедшие хетты отмеряли дни. Мы трогали Небесный свод, две дюжины честных созвездий и три созвездия-обманщика, вечно скрытые за кривой ухмылкой Луны. А линия по центру диска повторяла небесную ось, на которой сияет Путеводная звезда, спасение мореходов.

Болотный огонь слабел, но вместо него лиловым светом разгорался знак Привратника. Из мрака Нижнего мира ползли шорохи, нас обступала тьма, руна Ключа почти стерлась с мокрого лба Исайи. Стены проседали, как сахарные головы, брошенные в горячее вино. Книжник и друнгарий тревожно переглядывались, но нас не подгоняли. Наши тени, подобно испуганным псам, попрятались под подошвами наших сандалий. Даже тени понимали, что обратный путь растворился.

Лучник, скарабей, колесница, лучник…

Руки сами танцевали, Дрэкул почти не подсказывал. Я не мог вспомнить все фигуры танца, мне нечего было вспоминать. Когда хироманты прислали Андрусу Закайя серый платок с отпечатком ладони новорожденного сына, морщинки судьбы на крошечной ладони уже были прорезаны вселенским скульптором. Поэтому мои пальцы сами кружили в полумраке, а я старался честно думать о новой коже.

Лучник, роза, кошка с котятами, колесница…

Что-то изменилось, пальцы ощутили дрожь. Знак Привратника ослепительно сиял и слегка двоился. По центру перекрестия появилась точка, она росла, превращаясь в бездонную черную воронку. Кир Дрэкул что-то быстро сорвал у себя с пояса, вложил мне в ладонь, обнял мою руку своей. Я дорого бы дал, чтобы взглянуть на заветный ключ, сотканный из дыма усыпальниц, но все произошло слишком быстро. Дрэкул сжал кулак, у меня в ладони лопнуло стекло, нечто похожее на пузырек с притираниями. Отмычка заполнила скважину, и стало ясно, что это подделка, не настоящий ключ, слишком туго отпирались врата. Дрожь передалась ногам, стало трудно вдохнуть, низкий голос Льва Закайя, взывавший к Артемиде, стал ломким, как нильский папирус. Оказалось, это совсем не просто, думать исключительно о новых доспехах. Чем сильнее я себя заставлял, тем упрямее заполняли меня образы погибшей матери, потерянной сестренки, одинокого отца.

Лучник, саламандра, трирема, посох…

Врата открывались неохотно, скованно, но дело было не в заржавевших петлях. Эта дверь не нуждалась в смазке. Небесный свод стал выпуклым диском, размером со щит лучника, он заметно выдвинулся из створки и начал вращение. Созвездия бесшумно поползли вокруг путеводной оси… И тут я заметил нечто такое, отчего мое сердце подпрыгнуло в горле. Нечто, о чем наставник намеренно меня не предупредил. Привычный небесный чертог, законы которого преподал мне почтенный евнух Исайя, поворачивался прямо перед моими глазами, на левой половине врат. Зато на правой створке, там, где орудовал кир Дрэкул, вращался слепок чужих небес. Но я не успел ни о чем спросить, а после надолго забыл.

Невыплаканные в детстве слезы лились из глаз, я не догадывался, что их так много затаилось во мне. Я снова нежился в чреве матери, слышал колыбельные ее народа, ощущал тепло ее ладоней, поглаживающих живот. Многоликая, которой возносил жертвы стратиг Закайя, мудро оградила людей от корней общей памяти, чтобы нам было проще достигать порога тьмы. Многоликая сделала так, что каждый человек ощущает себя отдельным семенем, пока не встанет над бездной. Лишь редкие сильные маги чуют общий корень, помнят себя до зачатия, и ведают, кем станут после, и великое бремя гнетет их, ибо нерожденные всю жизнь стучат в их сердца.

Мы смотрели, не отрываясь. Смотрели и плакали, пока гранитная толща перед нами не затрепетала, словно с той стороны дул ветер.

– Кажется, Мать примет нас, но живых здесь не любят, нас сразу захотят убить, – быстро прошептал некромант. – Теперь слушай, эгемон. Возможно, это мой самый важный урок. Последний раз я просил ее милостей, когда дуке Закайя понадобилась новая рука, и надеялся, что никогда сюда не вернусь.

– Я помню, ты потребовал тогда двух немых, глухих и слепых, деву и юношу, – встрепенулся дядя Лев. – Мы привезли тебе всех калек, кого сумели найти на побережье. Но ты не принес их в жертву, ты вернул их обратно…

Глухая стена вздрагивала, точно бок раненого оленя. Откуда-то сверху сыпались мелкие камни, затем послышался вой. Мы с дядей невольно схватились за мечи, хотя чем смертный мог напугать обитателей изнанки мира?

– Да, нас было трое, – торопливо продолжал некромант. – Мы справились с купеческой ролью, хотя заплатили больше, чем получили. Впрочем, так кажется любому купцу, пока у него в кошеле остается что-то, кроме собственной жизни. Мы ушли втроем, и вернулись втроем, таково было ее условие…

– Кого ее? – растерянно переспросил книжник. Подняв залитое слезами лицо, он жадно впитывал отражение громадной руны. Медленно, но неотвратимо руна поглотила прочие письмена, она разрасталась и превращалась в причину жизни. Невозможно описать грубыми словами то, что заставляло нас плакать, как невозможно вспомнить первый выход в мир.

– Условие Матери, но не вздумай произносить любые имена в ее владениях, – прошипел некромант. – Дослушайте, это важно. Тринадцать лет назад мы ушли втроем, и втроем вернулись, но лишь один я остался собой. Вернувшись, я отпустил калек, и не преследовал их, как и обещал…

У евнуха высохли слезы. Исайя был разумнейшим из ученых, он первый угадал ужас, который поджидал нас.

– Теперь ты догадываешься, почему я искал слепых и немых калек? Вы помните семь лет назад несчастье в Алустоне, когда ураган разметал посевы и стада, и обрек на голод тысячи крестьян? Кстати, глухонемой мальчик ко всему еще хромал, и хромал необычно, его правое бедро было вывернуто. Все забыли про калеку, но я помнил и ждал, когда придет беда. Новая рука дуки Закайя действовала превосходно, и потому я молчал, я был скован клятвой. Беда пришла спустя семь лет. Мне донесли, что в горах за южным Алустоном объявился продавец северных ветров, слепой и глухой юноша, который видит и слышит лучше зрячего. Болтали, что он многим помог, но помощь его обернулась язвой и голодом, наконец, ураган снес несколько деревень. Я посоветовал стратигу Закайе обратиться к белым магам. Продавца ветров выследили по вывернутому бедру. Болтали потом, что в теле колдуна не нашли сердца. Вот кем стал невинный ребенок, возвращенный мной в наш Верхний мир. А девочка… Кир Лев, ты помнишь года четыре назад, сколько кораблей вдруг стало налетать на рифы у Змеиных скал? В тихую ясную погоду. Потом мне стало известно, что разбойники зарезали молодую жену смотрителя одного из маяков. Злодеев хотели арестовать, но они сопротивлялись, и погибли в бою с солдатами. Болтали, что жена смотрителя обладала удивительной красотой, и пела по ночам, устроившись на верхушке маяка. Обычная женщина никогда бы не полезла наверх, но эта якобы была слепа и глуха от рождения. Квестор, разбиравший дело, удивлялся, что разбойники напали на убогого смотрителя, но еще больше удивлялся, зачем злодеям потребовалось убивать его бедную жену.

– Да, да, я помню. Едва ее убили, как кошмары моряков прекратились, так же внезапно и непонятно, – скрипнул зубами друнгарий. – О, боги! Так ты знал причину, но не мог сказать.

– Я даже не мог их прикончить своими руками.

Руна превратилась в щель. Нас все сильнее толкало вперед, ветер набирал силу урагана. Верхний мир, теплый и ласковый, готовился окончательно выплюнуть нас в холод и смрад.

– Перед тем, как мы туда проникнем, каждый из нас должен поклясться, что убьет другого, когда придет час, – потребовал Дрэкул. – Вы представляете, какие беды могли натворить те дети, будь у них здоровый слух и зрение? У нас есть глаза и уши, поэтому жалости быть не должно.

Мы поклялись. И Мать Нерожденных приняла нас в свое заиндевевшее лоно.

Шов отыскался так неожиданно, что Женька едва не грохнулась, запутавшись в собственных ногах. Цесарио молниеносно перехватил ее плечо горячей пастью, не дал упасть, прикусил больно, но не до крови.

Больше всего граница морока походила на прозрачный студень, в котором сделали разрез, а потом плотно приставили отрезанные части друг к дружке. Шов можно было наблюдать в течение секунды, не больше, затем он прятался. Даже если Женька стояла как вкопанная, все равно прятался.

– Вы его видите, да? – восторженным шепотом осведомилась Привратник. – Умоляю, не теряйте его, покажите Цесарио.

– Она видит… о боги, это истинная Вожатая, она видит, – вполголоса ликовала Ольга. – Дайте же понюхать караульному. Он запомнит, он распустит нить.

– Когда-то… до того, как здешние селяне приняли крест, это называлось «блуждать в трех соснах», – хмыкнул Оракул. – Славянской землей тогда правил Велес, большой проказник по части отвода глаз.

– Цесарио… – Привратник тяжело прислонилась к дереву, осторожно вытянула больную ногу, – Цесарио, открой нам. Будь осторожен.

Они сгрудились за штабелем дров. До цели оставалось метров двадцать, хотя собственному зрению Женечка уже не слишком верила. В доме не светилось ни одно окно. Женечка обрадовалась. Ей вдруг показалось, что это правильный такой знак, что может быть, раз там никого, то и проблемы нет, вполне реально вернуться в город, переждать где-то в тепле. Я просто жалкая трусиха, призналась она себе. Я боюсь Наташу, боюсь ее угроз, она ведь способна еще больше навредить папе. Вестнику-то что, ей лишь бы забрать никому не нужную деревяшку, чернильницу, которую сто лет никто не видел. А Наташа такая… злопамятная.

– Не бойтесь, вы гораздо сильнее ее, и она это знает, – молча прошептал Оракул. – Если я не ошибся, ваша мачеха кое-что умеет, но границу ставила не она.

Легко сказать – дай понюхать то, что сам-то с трудом различаешь. Женечке пришлось обнять умного кота за голову, и буквально ткнуть мордой в изворотливую пустоту. С третьего раза получилось, да еще как получилось! Цесарио воспрял, глухо рыкнул, и вдруг впервые пошел по прямой. Он сделал всего несколько коротких шажков по направлению к дому. Могучее серое туловище изогнулось, сплющилось, точно в комнате смеха, обернулось плоской лентой. Но Женечка уже догадалась, что безбожно врут человеческие органы чувств, а с Цесарио как раз все в порядке.

– Он рвет шов, разматывает нить, чтобы могли протиснуться люди, – деловито пояснил Оракул.

Цесарио шел и менялся. На ходу он превратился в человека, но вовсе не так, как киношный вервольф. Никакая сила не выламывала его суставы, не заставляла хрипеть, пускать пену и кататься по земле. Серый великан бесшумно обогнул башенку колодца, приподнялся на задние лапы, сгорбился, словно вобрал в горб свои лишние размеры, и… моментально оброс одеждой.

– Не двигайтесь, не высовывайтесь, – Ольга чем-то еле слышно звякнула, подняла руку с невидимым во мраке, оружием. – За пределами границы они нас тоже не видят. Нельзя их спугнуть.

Хонси жарко пыхтел Женечке в спину.

На какое-то время кот пропал из виду. Женечка заволновалась, но тут заметила тонкую, слабо светящуюся, нить, тянувшуюся из рукава Привратника. Окуляры стражницы тоже едва заметно светились; кажется, она улыбалась. Нить то дрожала, то ослабевала.

– Караульные плохо поддаются мороку, – не открывая рта, прямо в голове Женечки, буркнул Оракул.

У глухой кирпичной стены дома возник грузный горбатый мужчина в вечернем костюме. Ольга положила правую руку на сгиб левой.

– Справедливая Баст, хранительница покоя, – быстро шептал Оракул, сбиваясь порой на незнакомое наречие, – изгони нечестивых из теплого очага, засыпь пеплом их колодцы…

Привратник тоже шептала, не разжимая губ. Нить вибрировала.

Женька упустила момент, когда Хонси прыгнул. Вестник стремительно кинулась через сугроб к проявившейся двери.

– Идемте, живей, и не вздумайте упасть! – Привратник навалилась Женьке на плечо, заковыляла по кошачьим следам, удерживая нить. Под тяжестью стражницы недавняя больная едва не сложилась пополам. Чтобы не рухнуть, пришлось схватиться за колючий еловый сук. За шиворот тут же осыпался килограмм снега.

Цесарио уже стоял на крыльце, сжимая в ручищах вывернутую из петель дверную коробку. На внутренней стороне двери, прибитое гвоздями, дергалось, извивалось что-то живое, полосатое, вроде ящерицы, с противным лысым хвостом, утыканным кривыми иголками. Цесарио держал находку на вытянутых руках; видимо, ему очень не хотелось прикасаться к несчастной твари. Существо засвистело дико, яростно, так что у Женьки разом заложило уши.

– Хонси, наверх!

Внутри, в прихожей, вспыхнули свечи. Хотя возможно, они горели и раньше, но что-то мешало ярким лучам проходить сквозь заиндевевшие оконные стекла. Прямоугольник света из прихожей вытянулся наружу, задрожал, как огромный мыльный пузырь, но так и не достиг заснеженной дорожки. Женька видела внутри дома кусочек такого знакомого гардероба, но казалось почему-то, что прихожая где-то далеко, как бывает, когда смотришь в перевернутый бинокль. Там внутри мелькали огни и кружили спугнутые тени.

Прибитая к доске тварь свистела, пока рядом не очутилась Ольга. Вестник сделала короткое движение, Цесарио тут же отшвырнул дверь далеко в сугроб. Хонси прыгнул на стену, в два прыжка достиг террасы, зазвенело стекло…

Портал открыт, у нас почти получилось, но впереди более сильные чудовища!

По беззвучному крику Оракула девушка поняла – что-то идет не так, как задумано. Хонси кубарем свалился вниз, заскулил котенком. Его лапы дымили, противно запахло паленой шерстью. На промерзшей кирпичной стене алыми каплями проступили следы огромных кошачьих лап, они пузырились и трескались. Женька невольно поджала пальцы на ногах, и сжала кулаки, ступни и ладони обожгло разом, словно все ее конечности угодили на раскаленную сковородку.

Цесарио прыгнул в дверной проем… и кубарем отлетел назад. Невероятная капля света все так же раскачивалась, точно короткое щупальце, но снег на крыльце и на дорожке оставался абсолютно темным. Зато в глубине здания задергались, заколебались сотни огней.

– Привратник! – простонала Ольга.

– Я слышу, уже иду, отвернитесь все!

Пространство вокруг напряглось, превратившись в надутый, до предела, воздушный шар. Пару мгновений Женьке казалось – она провалилась на дно воронки, а где-то в зените повисло освещенное окно башни, прямые линии чудовищно искривились, нить в руке Привратника выгнулась дугой, как веревка от скакалки.

– Вперед, сударыня, не мешкайте!

Женька сжала зубы и отважно рванула по следам Хонси. Вокруг все мигом изменилось. То, что прежде казалось прямым и четким, – крыши поселка, дымки, линии электропередач, цепочки горящих фар на дороге, – искривилось до неузнаваемости. Внутри распущенного шва оказалось тихо, безветренно и почти тепло. Только где-то глухо, словно из-под воды, рычал Цесарио.

Ольга вторично атаковала проем двери, но с такой же скоростью отлетела назад. Привратник ковыляла, левой рукой приподняв на лоб очки, правой рукой властно обхватив Женечку за плечи. Девушка кое-как переставляла ноги, думая об одном – только бы не упасть, только бы не упасть!

– Помогите же мне, быстрее!

Проклятая боль возвращалась. Последние минуты стало трудно дышать, колени дрожали, норовя сложиться в самый неподходящий момент.

– Взываем к тебе, справедливая Баст, охранительница порядка! – бормотал Оракул.

– Помогите же мне, это ведь ваше гнездо! – прохрипела Привратник, и подняла голову.

В первую секунду ничего страшного не произошло. Зато во вторую многое поменялось самым разительным образом. Сонная зимняя реальность точно вскипала там, куда всматривалась суровая стражница. Неказистая деревянная башенка на втором этаже обернулась сложной конструкцией из гнутого черного металла, похожей на переплетение чугунных змей. Чугунные змеи едва заметно вибрировали, а на самом верху, где в обычном мире торчала облезлая черепичная крыша, теперь глубоким темно-синим цветом переливался огромный тюльпан.

Под рентгеновским взглядом Привратника ободранные углы бревен на втором этаже вытянулись, посветлели, превращаясь в хищные зубастые клювы, а безобидные окошки первого этажа вдруг с чмоканьем втянулись внутрь, точно затаившиеся на морском дне хищники. Две корявые фигуры, завернутые в серое, похожие скорее на пеньки, чем на людей, удирали в сторону леса. Кто-то волосатый, сгорбленный, сидевший прежде на коньке крыши, шустро юркнул в узкую форточку.

– Возможно, дом не спасти, – пробурчала Привратник. – Отразившееся зло проросло слишком глубоко. Держитесь рядом. Не откликайтесь на зов, что бы вам ни почудилось.

Стоило стражнице отвести взгляд, как окружающее мигом вернулось в безобидное, дряхлое состояние. Женька успела заметить еще много чего странного, пока ее волокли к крыльцу, но самым чудесным стало открытие, что истинное лицо родного дома ее вовсе не пугает. Где-то внутри, после всех чудес нынешнего вечера, она оказалась готова. Ей даже что-то показалось знакомым, например вот эти сучковатые лапы, что росли прямо из дверных косяков. Стоило Привратнику приблизиться, как деревянные руки задымились, затлели, втянулись под притолоку.

Встретив взгляд Привратника, пузырь света, охранявший вход, лопнул с долгим звоном, точно рассыпались елочные игрушки. Не успела исчезнуть преграда, как Цесарио пулей ворвался в проем, и двинул в сторону кухни. Оттуда раздался истошный визг. Чертыхаясь, Ольга протиснулась следом. В ноздри Женечке ударила тошнотворная вонь.

– Не дайте им уйти, – напутствовала стражница.

В прихожей Женечка увидела сбоку ее глаза. Совсем чуть-чуть, коротко, и тут же отвернулась, поскольку смотреть туда дальше – все равно, что в упор пялиться на включенный фонарь. Вот только фонарь этот светил в каком-то неведомом спектре, совсем не так, как обычные лампы. Женечке показалось, что у Привратника очень тонкие, вертикальные зрачки, а глаза выпуклые, многоцветные…

– Быстрее, сударыня, мы захватим их врасплох!

На втором этаже продолжали лопаться елочные шары, там рычал Хонси и, похоже, возил что-то тяжелое по полу. Зазвенело стекло, кто-то спрыгнул в снег и побежал. Цесарио кряхтел внизу, Ольга с хеканьем выбивала очередную дверь. Оракул выкрикивал скороговоркой проклятия на неведомых языках, а иногда вполне по-русски матерился, стукаясь головой о клетку. Наверняка крошечному мудрецу, заточенному в теле ребенка, пришлось несладко, когда Ольга вместе с ним кубарем летела по ступенькам.

Летела вниз…

У Женьки засосало под ложечкой, едва она миновала поворот коридора. Колодец был где-то рядом. Никакой каменной лестницы, и никакого колодца прежде не было и в помине, они просто здесь бы не поместились. То есть раньше бы не поместились, поправила себя молодая хозяйка. Потому что, под волшебным пристальным взглядом Привратника, дом вырос неимоверно.

Сейчас мы можем совершить ошибку. Это вроде развилки. Если ошибусь – игра пойдет иначе, намного опаснее. Нам нельзя в колодец, это темный нижний мир…

Женька мелкими шажками шла по коридору, поддерживая ковыляющую стражницу, а коридор все не кончался. Темно здесь не было; из подпирающих потолок, бревен, точно сморщенные поганки, росли живые свечи. Фитили противно коптили, но давали достаточно света. Мокрые половицы противно скрипели под ногами, из щелей с топотом выбирались потревоженные насекомые, за лицо цеплялись клочья паутины. Женьке казалось, они постоянно идут под уклон, все ниже и глубже. И чем дальше в глубину, тем сильнее тянуло гнилью. Коридор был ей знаком, но невероятно запущен, выглядел так, словно в доме не жили лет сорок. Обои оторвались от стен, отсырели и повисли скрученными полосами, на голой штукатурке расползалась разноцветная плесень. Дубовый паркет потрескался, в щелях копошились черви. Привратник быстро осматривалась, ее глаза работали, как два мощных прожектора. Под напором «прожекторов» с визгом прыснули в стороны крысы, забилась в дыру небольшая пестрая змея, обратились в пепел нерасторопные бледные сороконожки. Женька с изумлением разглядывала перекошенные косяки, выбитые лампы и рваную проводку. Ее увезли в первую больницу всего год назад, даже меньше… но казалось, что здесь миновали десятилетия упадка и нищеты.

– Не смотрите туда! – властно окликнула Привратник, но Женечку уже потянуло за угол, где раньше была ниша и подъем по двум ступенькам в столовую.

Ниша никуда не делась, сохранилась даже клетчатая клеенка на стене, зато на грязном, заплеванном полу крупно вздрагивали чьи-то тощие, шишковатые ноги, словно скрученные ревматизмом. Ногти на ногах загибались когтями, сами пальцы казались невозможно длинными для человека, особенно большой, торчавший где-то сзади, как у петуха. Женька потянулась дальше, внутренне обмирая, уже понимая, что заглядывать за угол действительно не стоит, что лучше не смотреть на то, что сделал Цесарио с обладателем худых конечностей. К счастью, огромный кот вывалился навстречу, оттеснил Женьку плечом и умчался вихрем, в глубину скрипучих комнат.

– Ищите за запертыми рунами! – крикнула ему вослед Привратник.

Женечка не понимала, о чем речь, пока не очутилась на пересечении длиннющих извилистых коридоров. Путь перекрывал квадратный зев погреба, подозрительно похожий на распахнутую пасть. Впечатление усиливал ряд ржавых гвоздей, торчавших на месте вырванной крышки. Женя вспомнила эту дыру и вздрогнула, именно потому, что крышка всегда была намертво прибита, а сверху лежал плотный коврик, и даже догадаться, что там лаз, было почти невозможно. Бабушка пользовалась входом из кухни, там в тесном подполе хранились соленья, ничего интересного, не страшно, и скучно. А про квадратный люк напротив столовой, папа, кажется, говорил, что подвал засыпали еще до войны, заколотили и не вздумай на нем прыгать.

Пасть подвала словно ухмылялась, воняло именно оттуда, и, судя по пыхтенью, именно туда совсем недавно нырнули Вестник и кот.

– Вниз, – скомандовала Привратник. – Помогите мне спуститься.

Женька опасалась до пояса провалиться в жидкую ледяную грязь, или куда еще похуже, но пяткой почти сразу нащупала твердые каменные ступени. Под взглядом Привратника якобы засыпанный крошечный подпол разросся до чудовищных размеров. Лестница довольно круто уводила вниз, но кирпичные стены как-то сразу раздвинулись в стороны. Там, где полагалось находиться полкам с вареньями, на вырванной «с мясом» петле висела кованая чугунная калитка, вся в необычных узорах, с затертой до блеска, ручкой в виде драконьей головы. Дракон лязгнул зубами и наверняка вцепился бы Женьке в бок, если бы не Привратник. Одного пристального взгляда стражницы оказалось достаточно, чтобы металл поплыл, зашипел, тварь растеклась горячей бесформенной каплей.

Лестница тоже застонала, изогнулась, точно ленивая змея. Женечка охнула, едва не плюхнулась на пятую точку, но в последний миг сдержалась, сцепила зубы. Не стой рядом Привратник, точно заорала бы как резаная, но не хотелось получить очередную порцию презрения.

– Привратник, мы внизу, у порога, – голос Ольги раздробился и отразился несколько раз от влажных стен. – Нет сомнения, гнездо отразившихся.

– Вестник, позволь, я убью всех мокряков? – где-то далеко деловито поинтересовался Оракул.

Женечка кое-как отдышалась. Ничего особо страшного не произошло, лестница загадочным образом вывернулась в обратную сторону, теперь ее спираль закручивалась против часовой стрелки. Ступени убегали далеко вниз, в темень широкого кирпичного колодца. В замшелых стенах колодца обнаружились многочисленные запертые калитки, почти на каждой светился знак – буква, не имеющая отношения к кириллице. Привратник ничего не трогала, только смотрела – и железные калитки распахивались сами собой. Женечке показалось – в одном из отверстий мелькнуло что-то похожее на кухню, ржавые котлы, поварешки, там еще что-то висело на стене, рядом с календарем, что-то длинное, мерзкое, похожее на распятую кожистую бабочку, пришпиленную к обоям вилками и ножами. Но рассмотреть толком не получилось; едва Привратник отвела глаза, шипастая калитка с рычанием захлопнулась, вместо ручки оскалилась полукруглая зубастая челюсть, а на месте замочной скважины заморгал покрытый багровыми сосудами глаз.

– Вашу руку, сударыня! Не бросайте меня!

У Женьки сердечко колотилось где-то в трахее. Она подставила плечо; казалось, с каждым шагом щуплая стражница весит все больше. Лестница всхлипнула и выгнулась в обратную сторону. Налитые кровью, глазища, моргали со всех сторон, в закоулках шипели корявые бурые свечи. Женьке показалось – кто-то притронулся к ноге. Пахло отвратительно, хуже, чем в помойной яме. Девушка посмотрела вниз, и… что было сил прикусила язык, чтобы не заорать. Ее ноги и ноги Привратника до щиколотки погрузились в камень ступеней, в полустертые шестигранные плитки. И с каждым шагом ноги погружались все глубже и глубже. До конца лестницы оставалось ступеней двадцать, там внизу слабо светилась арка. Подле нижних ступеней скорчились трое мужчин, неопрятные, одетые в темное, бесформенное. Один пытался встать на колени, но снова падал. Головы у него не было.

– Вестник, позволь, я убью ее? – с трепетной надеждой в голосе, где-то внизу, за аркой спросил Оракул.

– Да, всех, кроме ее мачехи, – прорычала в ответ Ольга.

Ступив, наконец, на дно подвала, Женька вздохнула с облегчением. Из-за противного запаха дышать пришлось ртом, зато ее встретил сухой, твердый и теплый пол. Как ни странно, внизу оказалось гораздо теплее, чем в доме. За готической кирпичной аркой открылся очередной коридор, уже без драных обоев и сгнившего паркета, почти красивый и даже… какой-то торжественный. Из мраморных подставок росли кривые морщинистые свечи, точно ножки поганок. Фитили свечей торчали сверху вниз, и огоньки на них горели тоже наперекор земному притяжению. Черный воск каплями летел на потолок, оттуда свисали причудливые сосульки. В глубине коридора Цесарио деловито раскачивал высокую клепаную решетку, живо напомнившую Женьке кладбищенские ворота. Вестник стояла рядом, напружинившись, подняв в руке то ли кинжал, то ли меч с коротким лезвием, Оракул болтался у нее в клетке за спиной. Женька отродясь не брала в руки настоящее оружие, и нисколько в нем не разбиралась. Она только отметила про себя, что клинок тонкий, блестящий, и как бы неуловимый. Почти такой же неуловимый, как шов, скреплявший морок вокруг дома. Можно заметить, но уже в следующий миг клинок сверкал рядом, но в другом месте. Подле мягких сапог Вестника на шестигранных узорчатых плитках крупно вздрагивало нечто розовое, трясущееся, как студень. Женька отвела глаза, но любопытство взяло верх. Там лежала умирающая женщина… даже странно, что до сих пор не мертвая. Совершенно точно не мужчина, поскольку не существует мужчин с тремя пышными грудями. Трехгрудая толстуха цеплялась пальцами за голубой серп, торчащий у нее изо рта. Одета она была так, словно с детства сходила с ума от группы «Металлика». Заточенные стальные шипы торчали у нее отовсюду, из кожаных штанов, кожаной безрукавки, ошейника и перчаток. Там, где не было одежды, прорвав дряблую кожу, тоже торчали шипы. Толстуха пыталась что-то сказать, сучила жирными ногами. Однако коготь Вестника засел достаточно глубоко, и пригвоздил чудовище к полу.

– Не тревожьтесь, это местные холуи, – презрительно процедила Привратник. – От моих малышей не увернуться, Цесарио найдет любую нечисть.

Женечка взглянула наверх. Здоровенная квадратная дыра, в которую они совсем недавно свободно пролезли, отсюда казалась крошечным отверстием. Сырые глиняные стены колодца моргали десятками глаз, лестница игриво изгибалась, ступени терлись друг о друга с противным звуком, будто тысячи насекомых разом сбрасывали отслуживший хитиновый панцирь. К тому моменту, когда Женька в обнимку с Привратником догнали Вестника, кот почти справился с преградой. Ольга помогала оборотню тем, что непрерывно лупила сквозь решетку своим клинком и заточенными когтями. С той стороны кто-то фыркал и мешал отодвинуть засов. Каменный пол внезапно и подло снова стал жидким, доходил Вестнику почти до колен. Мы тонем, чуть не закричала Женька, вы что, не видите?

– Привратник, скорее! – Ольга нанесла очередной удар и вовремя отшатнулась; в сантиметре от ее лица просвистело нечто полосатое, похожее на осу, увеличенную в сотню раз.

– Уже идем… – прохрипела стражница, сплевывая кровь.

Цесарио, наконец, вырвал решетку из стены. С той стороны грызла прутья полупрозрачная полосатая мерзость с игольчатым хвостом, такая же, как на входной двери. Вестник нанесла несколько ударов наотмашь. То, что весьма отдаленно походило на огромную осу, не сдохло даже теперь. Разрубленное на четыре неравные части, прикованное к решетке, оно извивалось и свистело.

– Мокряки здесь! Оракул, держи их!

– Сударыня, берегитесь, не трогайте мокрые стены!

За решеткой открылась вытянутая, изогнутая зала, с очень высоким потолком, источавшим тусклое сияние. Вестник щелкнула чем-то, яркий ком огня полетел во мрак, затем еще сильнее вспыхнул, изгоняя тени из углов. Больше всего это походило на осветительную шашку.

Нападавших Женька заметила без подсказок. По заляпанной жиром стене струилась навстречу непрошеным гостям лужа влажной плесени, за ней – следующая, и еще, и еще. Оракул что-то промычал, Привратник сощурилась. До ближайшего мокрого пятна оставалось метра четыре, когда поверхность его вздулась, и почти под ноги людям прямо из стены вывалилось нечто желтушное, стенающее басом, пульсирующее, вонючее, покрытое двумя рядами мелких паучьих глаз. Бесформенный ком, размером с крупный арбуз, плюхнулся на пол, на нем вздувались и лопались гнойные прыщи. В следующий миг порождение тьмы разогнуло тонкие морщинистые ноги, распахнуло посреди груди мелкозубую плоскую пасть, и сразу стало похоже на помесь жабы с пауком. Теперь оно нависало над Женькой, а смердело так, что пришлось дышать открытым ртом.

Привратник вытянула руку, но не выстрелила. Что-то там дернулось, в ее широком шерстяном рукаве. Женька ощутила, как это «что-то» скользит вдоль ее плеча, напрягаясь и расслабляясь под одеждой Привратника. Змея! Ох, только бы не змея!

Второе гнойное создание вывалилось из заплесневевшего гранита сразу следом за первым; внутри полупрозрачного, то ли подбородка то ли живота бессильно вздрагивало что-то черное, лохматое…

Собака. Это же Брюнет, каменея от ужаса, прошептала Женька. Милый, добрый соседский Брюнет, беспородный ласковый пес, которого все в округе подкармливали. А теперь его пожирали заживо!

– Взываю к тебе, справедливая Баст… – под взглядом Привратника, порождения плесени зашатались, покрылись пузырями и неторопливо дернулись в атаку.

Впрочем, атака тут же захлебнулась. Раздалось противное шкварчание. Погасло несколько свечей-поганок. Из рукава Привратника высунулась голова, но это была вовсе не голова кобры или удава. Нечто со спутанными волосами, цвета гнилой соломы, с огромными полуоткрытыми буркалами на сморщенном, как у новорожденной обезьяны, личике. Дальше головы из рукава показалось вполне змеиное туловище, чешуйчатое, лоснящееся…

– Не смотри, зажмурься, это василиск! – рявкнул где-то вдали Оракул.

Зажмуриться не получилось. Добровольно лишить себя зрения, когда тебе норовит оторвать башку ходячая жабья пасть! Женечка инстинктивно дернулась в сторону, это едва не привело к их совместному, с Привратником, падению. Но девушка тут же пересилила себя, подставила плечо. Вожатой стало чертовски стыдно, однако объясниться и извиниться ей не позволили.

Василиск все сделал быстро. Он всхрапнул и вскрикнул резко, так что заложило уши. Его серые веки, перевитые мелкими сосудами, затрепетали. Желтушная многоглазая тварь, проглотившая пса, что-то поняла, и попыталась спастись, но налетела на соседок. Не прошло и секунды, как все было кончено. Нежить, скопившаяся в узком пространстве коридора, окаменела, желтый цвет сменился серым. Женька внезапно поняла, что в какой-то момент прекратила дышать. Она открывала рот, но не могла вдохнуть, пока уродливые серые статуи перед ней не раскрошились. В груде щебня, ухмыляясь, стояла Ольга со вполне обычным, туристическим топориком в кулаке. Привратник тряхнула рукавом, мускулистое змеиное тело исчезло в складках одежды.

– Мокряки, слабаки, подлые и глупые, – презрительно пробурчал Оракул. – Вожатая, когда выметем мусор, советую впредь содержать дом в сухости.

Где-то наверху завыл, заворчал Хонси. Раздался звук, будто вывалили на пол пустую стеклотару, а затем – сдавленное клокотание, будто кому-то сдавили горло.

– Прокляни их, великая Баст! – Привратник оперлась на руку Ольги и двинулась вперед.

«Гости» вступили в изогнутый зал, в котором, будь он снаружи, мог бы поместиться весь бабушкин дом. Стены украшали причудливые барельефы и мелкая лазурная плитка. Квадратики в мелких золотых узорах, занимали даже далекий сводатый потолок. Узоры шевелились, слагаясь в буквы, похожие на арабские или еврейские.

Цесарио с рычанием устремился вперед; под взглядом Привратника кот тоже ненадолго показался в истинном свете. Несколько секунд Женька с отвисшей челюстью, наблюдала не горбатого мужчину и не мощного тигра, а нечто иное, – красивую, грозную общность обеих ипостасей.

Не успел караульный опять стать человеком, как самозваные охранники Женькиного дома кинулись на гостей со всех сторон.

Мы высыпали в самый центр шестиконечной звезды. Одна из калиток Нижнего мира, звезда составляла в диаметре не меньше десяти локтей. Ее шершавая поверхность переливалась мириадами мелких мозаичных плиток, в узоре преобладали мрачные тона тлеющих углей. Вы когда-нибудь обнимали живую дверь? В то недолгое время, пока я лежал на застывшей терракоте, я ощутил, как звезда дышит. Отверстие, откуда мы выпали, слишком быстро свернулось раковиной, но изрядный вздох ветра вместе с нами прорвался в покои нерожденных, и теперь никак не мог успокоиться, точно потерявшийся птенец. Нас трепало и швыряло из стороны в сторону, словно опавшие листья.

– Берегись! – Воскликнул кир Лев, но еще до его команды мы вскочили, сплотились спиной к спине, и стали подобны восьмирукому идолу из страны Благовоний.

Над нами метались миллионы ярких светляков, однако дядя зря тревожился, эти жучки нам не угрожали. Позже я поймал несколько штук, они тотчас рассыпались в ладони. Болотный огонь в моем горшочке иссяк, зато голубые светляки кружили неистовым вихрем, они заменяли звезды Нижнего мира, навсегда лишенного солнца. Как потом выяснилось, под их чахлым светом кожа человека постепенно приобретала бледную змеиную пестроту, но самые печальные изменения происходили под кожей. Хвала Многоликой, нам не пришлось долго гостить в царстве тоски, однако кое-что не покинуло меня даже месяц спустя…

А еще здесь было крайне непросто дышать. Все мы, даже Дрэкул, втягивали воздух открытыми ртами, точно загнанные кони. Слишком слабый неустойчивый эфир, годный разве что для овчаров, гоняющих скот по заснеженным склонам. Я ощутил себя глубоким стариком. Перед глазами роились огненные мухи, каждый вдох разрывал грудь.

– Мы в чем-то ошиблись… или кто-то толкает нас на неверный путь… мы вошли не в тот покой, – Дрэкул говорил с усилием, отдыхал после каждой фразы. – В прошлый раз я попал сразу на площадь Зеркал…

Никакой дворец поблизости не блистал радушием. Наверняка в громадной пещере мог поместиться весь Золотой Рог, и бушующий Дымный понт, и вся эскадра императора. Место, куда нас вынесло вихрем, больше всего походило на исполинский колодец, а мы, словно жалкие травинки, пытались удержаться на отвесной стене. Откуда-то сверху, с невидимого свода пещеры свисали невероятных размеров колонны, будто облизанные влагой. Небо Нижнего мира скрывалось за облаками тумана. А по центру колодца, среди туч светляков, бесконечным веретеном повис дивный город, прекрасный и ужаснейший в одно время, детально описать который мне не хватило бы слов. У русов есть поговорка – не поминай к ночи имя того, кто ворует солнце. Поэтому и мне не хотелось бы повторять истинное имя царства, одну из столиц которого мы посетили.

– Лодочники уже почуяли нас, это хорошо, – на ладонях некроманта вспыхнули и погасли сиреневые молнии. – Будьте учтивы, вежливы и покорны.

– Наш эгемон не должен гнуть шею перед нечистью, – возразил дядя Лев. Его грудь хрипела, словно рваные кузнечные мехи.

– Но тогда наша участь – сгинуть от голода на этой скале, – философски заметил некромант. – Эгемон, прошу тебя, не отходи никуда один, здешняя пустота высасывает силы.

Я вспомнил. В библиотеке Иллируса висел пергамент, доставленный из шелковой страны Хин, там изображались лесистые горы, такие же, как милые вершины Таврии, но хинские горы тамошние землепашцы изрыли, точно термиты. Табуллярий Фома, мой скучный и въедливый наставник, объяснял, – это называется террасами, там засевают овощи, потому что у горцев всегда мало места, и нужен полив, но наши жирные владельцы не желают тратить серебро, строить водяные колеса и ровнять склоны…

Мы очутились на одной из сотен террас, гигантскими ступенями обрывавшихся в пропасть. Только на здешней террасе никто не вырастил бы и луковицу. Единственным ярким пятном на фоне бурого песка выступала диковинная шестилучевая звезда, на которой мы стояли. Из хрустящего песка торчали стволы уродливых деревьев. Лысая роща зацепилась за склон, противно скрипела голыми ветками, на которых вместо листьев росли шипы. Под деревьями ползали комковатые создания, похожие одновременно на гигантских жаб и верблюжью колючку. Покрытые слизью многоножки спускались по бугристым стволам и шустро прятались в норы. За колючей рощей бурлил ручей, вода стекала с террас, расположенных выше, наполняла крошечный пруд, чтобы низвергнуться из него еще ниже в пропасть.

О боги, что это была за вода! Озерцо переливалось оттенками алого, из него били фонтаны, на поверхности лопались пузыри. У меня возникли сомнения, что здесь удастся утолить жажду. С каждым дуновением ветра нас точно окутывало облако серы. Из тумана доносился низкий вой, и некое подобие музыки, точно флейтисты играли мелодию наоборот. Высоко над головой, редко взмахивая четырьмя крыльями, проплыла пузырчатая тварь, которую я не хотел бы взять в руки.

– Какая грозная красота… – прошептал Исайя. – Мои невзгоды стоили того, чтобы это увидеть. Друзья мои, мы точно… мы точно на вершине Седого перевала… ты знаешь, эгемон, это там, где самые северные сигнальные костры. Там так же трудно говорить, и почти невозможно носить поклажу…

Даже пара слов вызвала у толстяка одышку, он сипел и рвал застежки слишком тесного нагрудного доспеха.

– Исайя, ты не знал истинных невзгод, – сквозь зубы пробурчал дядя Лев.

– Почтенные киры, здешним обитателям не так важно дышать, как нам, – успокоил Дрэкул. – Идемте ближе к краю, надо чтобы лодочник нас заметил. Мне не нравится эта почва под ногами… Эгемон, что бы ни спросили, заклинаю тебя, думай только о новой коже. Не сомневайся, твои мысли будут услышаны.

Порой я готов был возненавидеть наставника за его ловкую и коварную способность связать в один узел ответ и вопрос. Как я могу думать о доспехах, если даже не знаю, у кого их просить? И чем я могу расплатиться, кроме грязного хитона и верного меча?

Я шагнул на бурый песок, и звезда последний раз вздохнула под ногой. Ближайшие шипастые деревья с треском и визгом втянулись в почву. Зарылись в мгновение ока, точно сурки, вместе с ветками, и со своими мерзкими обитателями. Стало понятно, что нам не только водопой не найти, костер развести тоже не под силу. Я медленно продвигался к краю террасы, среди груд камней, наставники дышали в спину, дорога расчищалась сама собой, и наконец, открылась обитель Матери, заманчивая и грозная.

Заглянув за край террасы, вы напрасно кидали бы камни, в надежде услышать дно. Терраса обрывалась в бездну, где кружили бесчисленные стаи светляков. Город рос из глубины колодца, он одновременно походил на висящее в сумраке веретено, или на перевернутую пирамиду. Ручаюсь, ни один придворный зодчий не сумел бы рассчитать столь совершенную формулу абсурда. Кир Исайя был прав – ради подобной красоты порой не жаль испытать страдания. Город светился оттенками лилового, он вращался, неторопливо, величественно, являя нашим изумленным взорам чудесные лестницы, портики, беседки, кованые решетки, колонны и арки. Где-то внутри невиданных строений разливался свет, гораздо более яркий, чем нежное мерцание летучих жуков. Словно подчиняясь холодному пламени, на изогнутых площадях города вытягивались и приседали сотни пятнистых мраморных статуй. Они столь прихотливо меняли свой облик, что мы не могли угадать, люди или демоны запечатлены в благородном камне. Завывали невидимые трубы, под козырьками портиков мелькали тени, но ни один живой обитатель не показывался. Зато показались мосты, горбатые, идеальные, точно формулы геометра, узкие мосты парили и кружились вместе с чудовищным сплетением улиц, манили в глубины скрытых жилищ, но ни один из них не достигал террас, висящих над пропастью. Ближайшие ступени, покрытые богатым ковром, проплыли в пустоте, ничем не удерживаемые, в стадии от наших уставших ног, словно дразнили нас, изможденных, задыхающихся, сырых от пыли.

– Смотрите, там, кажется, лодка, – протянул руку евнух. – Эгемон, я присяду, мне нечем дышать…

Мне тоже хотелось сесть, а еще лучше – лечь. Даже мне, самому молодому, приходилось втягивать ледяной воздух ртом, подобно выброшенной на берег кефали. Здесь дурно пахло, холод проникал под кожу подобно мерзким болотным пиявкам. Очень скоро мы убедились, что от мороза не спасает ни одежда, ни вынужденная гимнастика. Однако обратный путь давно зарос чужими слезами.

– Здесь кто-то есть, – кир Лев тревожно оглядывался.

– Вон они, гадкие твари, они нас боятся, – книжник брезгливо косился на волосатых многоножек. Те снова повылезали из нор и взбирались на колючие кусты.

– Нет, я думаю, эти мелкие даже не ядовиты, за нами следит кто-то другой, – Лев достал кинжал, я последовал его примеру. Мой дядя уважал любого врага, и потому выжил там, где насмешники сложили головы. – Те, кого следует опасаться, ползут к нам с двух сторон, но я их не вижу.

Там, где остыли наши следы, из песка с тихим шелестом выбирались деревья, точно подтягивали себя на голых ветках. Пузырчатая тварь, похожая на гигантского раздувшегося слепня, сложила крылья и камнем упала вниз. Придавила какое-то мелкое существо под кустом, воткнула в него сразу четыре лапы и принялась шумно жрать.

– Проклятье! – Кир Дрэкул присел на колено, приложил ладонь к бурому крошеву. – Мы должны были попасть сразу во дворец…

– Кого ты чуешь, кир Дрэкул?

– Если это то, что я думаю, нам лучше вернуться на поверхность врат! Остановить нагов обычным оружием невозможно…

– Нагов? – встрепенулся книжник. – Ты говоришь о мудрых ламиях?

– Мудрость? Однажды мой покойный брат Мирча по просьбе критского тирана выжег целый выводок, – скривился Дрэкул. – Гады душили деревенских детей, пока тех не осталось вовсе. В чем тут мудрость, кир Исайя?

Я дышал, как роженица, я почти привык к здешнему воздуху. Чтобы не сгинуть от удушья, следовало как можно меньше двигаться, и меньше говорить. Но как тогда драться, если даже три шага делали из меня старика? Теперь я тоже заметил вытянутые ладьи, одна спускалась к нам из сиреневой выси, ее днище отливало перламутром. Две лодки бесшумно всплывали снизу, на корме каждой высились фигуры, закутанные, точно жены бедуинов. Магия воздуха доступна многим сильным колдунам, и мой наставник Дрэкул мог недолго летать, обернувшись нетопырем, но впервые я встречал в свободном парении то, что летать никак не должно.

– Кого это невозможно остановить? – голос дяди Льва, обычно низкий и грубый, стал тонким, как у Исайи. Дядя стоял на коленях, и я вдруг понял, что могучий воин экономит силы, дабы зря не отрывать палицу от земли. Вероятно, он мог бы взмахнуть ей в мощном броске, защищая меня, он готовился именно для последнего боя.

Вокруг нас со скрипом вновь вырастали мерзкие растения. Протискиваясь сквозь гальку и песок, смыкали шипастые сучья, заслоняя чудесные шестиконечные врата, подталкивая нас на край обрыва.

– Сбереги нас, Многоликая… – книжник зашептал молитву.

– Клянусь Артемидой, я уничтожу всякого, кто посмеет приблизиться, – мой дядя озирался и готовился станцевать яростный танец аиста. Во всей Таврии я не встречал иного воина, способного столь верно станцевать этот сложный танец со спатионом в правой и кривым кинжалом в левой руке.

– Пожалуй, сифон с огнем, снятый с твоей триремы, мог бы их отпугнуть, – задумчиво отвечал Дрэкул. – Эгемон, формулу земли, быстро!

Мы скрестили руки и зашептали одновременно, но опоздали. Раздался пронзительный свист.

Наги обрушились на нас со всех сторон.

Под сводами подвала играла музыка. Сквозь тибетские мантры угадывалось нечто цыганское, в то же время напоминавшее тоскливые хасидские напевы, мрачно завывал орган, дребезжали явно рваные барабаны. Женечке почти сразу стало нехорошо, по-настоящему нехорошо, как после химии. Подземную какофонию казалось невозможно вынести и пять минут, да еще с ногами вдруг стало происходить нечто несусветное. Околевшие, сбитые в кровь, пальцы ног сами задвигались, пятки стали приподниматься и опускаться, коленки – сгибаться и разгибаться. Невидимый оркестр гремел явно не в записи, и отнюдь не для релаксации слушателей. Женька ойкнула, когда ее левая нога непроизвольно подпрыгнула, а правая игриво провернулась на пятке. Еще немного, и она, не желая того, пустится в пляс, в компании с теми, кто уже веселится! А веселиться тут, похоже, умели. Вдали, за поворотом изогнутой залы, вовсю отплясывали. Там подскакивали тени, клубами струился дым, оттуда долетал визг и хохот.

– Привратник, не закрывай глаза, нам без тебя не справиться! – прокричала Ольга, и выдернула клетку из рюкзака. Миг спустя на нее кинулись три бородатых старика: высокие, узколицые, обряженные в черное, с клювастыми носами, и с копытцами вместо ступней. Оракул издал хекающий звук, словно рубил мясо. Головы двух стариков разбухли и взорвались, обдав присутствующих желтой смрадной массой. Третий старичок уцелел, но упал на живот, и пополз к Вестнику, загребая воздух мохнатыми копытами. Быстро ползти он не мог; оказалось, что толстый хвост с убитыми собратьями у него один на троих.

Музыка громыхала, словно встряхивали возле уха консервную банку с гайками и болтами. Женька изо всех сил сжала колени. На какое-то время коленки удалось победить, зато теперь предательски и невероятно пошло вращались бедра. Из недр плаща Ольга извлекла знакомую тубу с компасом. Но развернуть резервный прибор не успела, из полумрака надвигались сразу две компании козлобородых тройняшек. Оракул скрипнул зубами, с его уродливого лба катился пот; козлобородые схватились за головы, заметались, дернулись обратно, во мрак. Свечи под сводами залы вспыхнули разом, осветив тысячи и тысячи синих плиток с письменами, и далекий купол, и Женька невольно вздрогнула, потому что…

Потому что, рассмотрев купол, поняла вдруг, как назвать место, куда они все угодили. Угрюмое подземелье, неизвестно кем вырытое под мирным бабушкиным домом, оказалось храмом, церковью, но церковью очень странной, словно вывернутой наизнанку. Лазурные плитки заменяли иконы, они светились изнутри, буквы на них прыгали, рябили в глазах. Через равные промежутки, встречались ниши с искусно выполненными барельефами из темного камня. Преобладала затейливая скульптурная композиция – внушительная квадратная женщина с голым торсом кормит грудью сразу троих припавших к ней фавнов. Фавн, вспомнила Женечка, эти с копытами так называются! Не успела она обрадоваться своему бессмысленному открытию, как зашевелились барельефы сразу в трех нишах.

– Евгения, мы постараемся их сдержать, а ты найди мачеху! – перекрикивая бредовую мелодию, пропищал Оракул.

Женька выдохнула воздух, как пловец перед прыжком в ледяную воду. Предстояло оторваться от спасительного бока Привратника, и отправиться туда, в гости к милой Наташе. В дальнем углу, за изгибом залы, у земли покачивалось что-то большое, похожее на подвешенный на веревках, рояль, а в вышине, под самым куполом, угадывалось перекрестие, сбитое из тяжелых бревен. Разглядеть в деталях Женя не могла, мешало непрерывное мельтешение синих бликов, но крест явно крепился неправильно. Словно от сквозняка, медленно поворачивался вокруг оси.

Привратник резко толкнула Женечку вбок. С потолка пикировал голый синекожий мальчик, с кожистыми крыльями вместо рук, и громадным костяным клювом без признаков лица. Ольга, коротко взмахнув кистью, убила мальчика в полете. Сияющий белизной клюв, точно кусок полированного фарфора, врезался в пол с невероятной силой, разлетелся острыми щепками. Мышиные крылья трепыхались, когти скребли гранит.

– Вперед, идем, не стоим на месте! – Привратник пинками погнала Женьку вдоль стены.

Привратник не глядя, пальнула из длинноствольного пистоля. Очевидно, она каким-то образом умела регулировать мощь своих сказочных зарядов, потому что свернулась, сложилась в точку только часть залы, размазав сразу несколько мокряков, выползавших из замшелых стен. Посыпались сверху кирпичи, треснуло основание колонны.

– Ищите чернильницу, – процедила Превратник, и выпустила из рукава лохматую башку василиска. – Ищите, пока мой брат не слишком голоден!

Цесарио рвал на части пышную смуглую девицу в желтой дворницкой робе. Узбечка выглядела вполне натурально, Женька даже ее смутно припомнила, и захотела крикнуть, что кот ошибся, что это самая настоящая, очень старательная дворничиха, и папа ей даже отдавал старые шмотки для младших братьев и сестер, и улицу она всегда убирала очень чисто… Но тут Цесарио ленивым шлепком лапы снес старательной узбечке голову, а та, вместо того чтобы немедленно истечь кровью, подпрыгнула вверх, под потолок, и оказалось, что ног у нее нет вовсе, вместо ног – жирный лоснящийся хвост в присосках, и этим хвостом безголовая сволочь попыталась придушить караульного.

Вестник метнула в темноту три серпа, один за другим, и трижды попала в цель. Первой свалилась очередная толстуха с громадными сиськами, утыканная стальными иглами, как противотанковый еж. Ожившая статуя вырвалась из ниши, отряхнулась от пыли и налипших камней, но сразу схватилась за горло и осела, превратившись в грязную бурую кучу. Ее наполовину лысая голова, с татуированными щеками и висящим дряблым зобом несколько мгновений покачивалась на разрубленной шее, затем покатилась вперед, лязгая зубами.

– Евгения, идите, не бойтесь, – шепнула Привратник. – Вас они не посмеют тронуть, вы здесь хозяйка. Найдите самозванку, пожмите ей руку.

– Можешь ее обнять, если не стошнит, – весело вставил Оракул.

Цесарио разметал в стороны еще троих или четверых, Женька не успела их даже разглядеть, уловила лишь несколько вспышек; возможно, кто-то наивный пытался остановить кота обычными пулями. Тем временем атональная мелодия не смолкала, в глубине кошмарной церкви по-прежнему бесились тени и плавали облака дыма.

Позади, в колодце, раздался победный рык Хонси. Ольга кружилась волчком, письмена на ее серпах сливались в огненные полосы.

– Вестник, я не могу порвать мозг тем, у кого его нет! – задыхаясь, пожаловался Оракул.

Целясь людям в головы, вниз камнем упали еще три синекожих создания, все разбились насмерть, или погибли еще в полете. Но только когда Привратник осветила потолок своим рентгеновским взглядом, Женька поверила в реальность происходящего. Химерические твари висели там шевелящейся гроздью, уцепившись за гранитные карнизы, окружив себя серым липким коконом, напоминающим осиное гнездо.

– Привратник, их там сотни! – мрачно резюмировала Ольга.

Они перемещались внутри кокона, точно насекомые, терлись друг о друга клювами, и не только клювами, они делали там что-то гадкое. Вовсе не переодетые мальчики, а коренастые пародии на взрослых мужчин и женщин, с недоразвитыми нижними конечностями, но с внушительными гениталиями, опутанными клубками вен. Попав в луч невидимого света, они хором взбесились, лихорадочно задергались, забили клювами, посыпались вниз. Привратник убивала фурий на расстоянии. До пола долетали уже мертвые, рассыпались песчаной крошкой. Рассудочная часть мозга нашептывала Женечке, что вокруг сплошной маскарад, предновогодний розыгрыш, и нет никаких голых мальчишек с пеликаньими клювами вместо ртов, и никаких квадратных женщин с тремя сиськами, все они наверняка переодетые актеры, или даже не люди, а суперновые компьютерные разработки, вроде объемного телевидения. Рассудочная часть мозга отчаянно пыталась спасти разум от перегрева, но какая-то другая часть, более нежная, детская, открытая космосу, твердила, что пора действовать.

Пора наконец стать собой, пора отбросить все, что мешало, пора принять мир таким, каков он на самом деле, жестокий, яркий и сказочный!

– Привратник, похоже, мы здесь не вовремя? – с веселой злобой Ольга стряхнула с изуродованных пальцев кровь. Новые ногти уже начинали подрастать, однако слишком медленно. Женька с испугом заметила, что крепкие ноги великанши тоже подпрыгивают, но самым страшным оказались даже не козлобородые тройняшки, и не ожившие статуи грудастых кормилиц, а танцующий Оракул. Маленький уродец изо всех сил сдерживался, мозг ему подчинялся, но несчастное искалеченное тело все сильнее подрагивало, будто сквозь него пропускали электричество.

– Если сможете ее убить, лучше сразу убейте, – прошептала Привратник. Женечка почувствовала, что в руку ей вложили длинное, тонкое и очень холодное, вроде вязальной спицы.

Женьке хотелось непрерывно орать, закрыв глаза и зажав уши. Как ни странно, спасением для разума оказалась боль. Привычная, укоренившаяся в теле, контроль над которой Оракул ослабил. Оракул дрался, наверняка ему требовались все ресурсы мозга, недавняя страдалица больше не могла претендовать на его заботу. Сверлящая, пульсирующая боль накатывала волна за волной, но пока еще приступы казались безобидными. Но для Женечки стало ясно одно – все происходящее реально. И остается крайне мало времени.

– Сударыня, чего вы ждете?

Моя очередь. Каждый из друзей сделал свой шаг, теперь – я. Пока я не сделаю ход, игра не двинется с места. Но сила, наша общая сила, будет постепенно утекать…

Чтобы выйти из-за спины Привратника, девушка сделала над собой немыслимое усилие. Но едва она пошла, как сводчатый синий зал ожил. Перевитые искусно вырезанной каменной лозой восьмигранные колонны зашевелились, превращаясь в щупальца с когтистыми присосками. Свечи задергались, как припадочные; под жестким взглядом Привратника они тухли одна за другой, но погаснув, отрывались от стен, падали на пол и оборачивались метровыми черными пиявками.

Женечка наступала, судорожно сжав кулачки. Что-то хрустело под подошвами, верткие существа, слишком длинные для крыс, прыснули в стороны. Стражница помогла, осветила взглядом углы, но даже ее колдовские «прожектора» не могли пробиться во все закоулки храма. А тумбы, выступы, колонны мешали обзору, а еще – ложные арки и лестницы, которые никуда не вели. Зал в виде знака доллара обладал множеством ниш, узких щелей, каменных «шхер» и «заливов», крутых переходов и висящих мостков.

– Отнимите у нее чернильницу… – простонал Оракул. – Задержите ее, покажите мне, я не вижу…

Женечке жутко хотелось, чтобы Привратник внимательно глянула вдаль и наверх, туда, где на цепях болталось что-то похожее на крест. Можно было различить неструганое бревно, к бревну было прикручено или прибито что-то белое, похожее на длинную шкуру. Шкура шевелилась, точно пыталась вырваться, бревно раскачивалось; там явно был подвешен кто-то живой, а еще оттуда капало вниз, капало и шлепало громко, заглушая музыку.

Но Привратник быстро смотрела по сторонам, или строго вверх, чтобы указать Вестнику на очередную цель. Женька бежала мимо глубоких ниш, и слышала, как за спиной оживают каменные истуканы, стряхивают сон и бросаются на врага. Но ее никто не трогал. Хозяйку дома словно не замечали, пока она не вышла на свет.

Заиграла новая протяжная мелодия, от которой сразу захотелось заткнуть уши. Женечка совсем близко увидела музыкантов, первым желанием было повернуть назад, и бежать не оглядываясь. Музыканты свисали с потолка, ухватившись хвостами, языками или лапами за разбитые люстры и огарки свечей, но обходились без привычных инструментов. Кто-то извлекал звуки при помощи десятка лишних ноздрей, продырявленных вдоль толстого носа, кто-то трубил, надувая громадный зоб, кто-то, словно кастаньетами, стучал по черепу голыми костяшками пальцев. Мужчины из оркестра, дядечки в строгих фраках, но без всяких штанов, сально подмигивали Женьке, и показывали, что у них между ног. Юная девушка, с торчащими сквозь блузку ребрами, встряхивала огромной, скошенной набок, головой; получался звон, как от шаманского бубна. Подвешенная за щиколотки, лысая женщина в закрытом наглухо, строгом красивом платье посылала Женечке горячие воздушные поцелуи. Когда женщину слегка развернуло сквозняком, оказалось, что платье у нее только спереди, а сзади у нее, от пяток до затылка, натянуты струны из ее же, живой кожи.

Я найду ее, сказала Женька, и сделала следующий шаг. Я найду ее, и отберу чернильницу.

Точно взбесившийся кракен ударил снизу в земную твердь. Ноги мои потеряли опору, жесткий змеиный хвост обвился вокруг щиколоток, и потащил меня вбок. Прежде чем я схватился за оружие, кир Лев перерубил поганый отросток, и заодно перерубил другой, схвативший Исайю.

– Эгемон, беги на камни!

Добрый книжник завопил, но жалобы его потонули в чудовищном визге. Песок вздыбился стеной, щебень ударил мне в лоб и щеки, я едва успел отвернуть лицо, однако приземлившись, не медлил, ударил с обеих рук, мечом и кривым кинжалом. Я попал, не мог не попасть, натужно хрипя, тварь сложилась пополам. Следующая гадина вынырнула вплотную ко мне, подобно песчаному льву, готовому сожрать доверчивых муравьев. Чудесным образом предугадав взмах моего меча, тварь откинулась назад, словно обходилась без позвоночника. Бугристый хвост словно рос из ямы в земле, щебень повсюду кипел, мы словно варились в бесовском котле. Я срубил нагу одну из четырех рук, он завизжал, обдав все вокруг себя гнойной кипящей слюной. Ах, как изголодался мой верный спатион, воспитанный в сирийских дюнах, по вражеской крови!

Дрэкул называл их нагами, согласно вавилонскому бестиарию, по которому он учил подмастерий, и отчасти – меня, однако отцы афинской поэзии дали подземным тварям более сладкие мелодичные имена. Но я долго не мог вспомнить…

– Не подпускайте их! Эгемон, бегите назад, к звезде!

Впервые я ослушался наставников, но вокруг не было верных големов, готовых рассыпаться в прах, защищая наследника фемы. Я теперь сам удерживал нить судьбы, и намеревался владеть ею долго!

Прежде чем наг, потерявший руку, вкрутился обратно в земляную воронку, я воткнул кинжал туда, где у человека могло быть горло. Сталь ударилась о жесткое, точно я пытался прорубить кирпич. Гад задергался на острие, как проколотая гусеница, но все же сбежал, окропив меня дымящимся гноем, мало похожим на кровь.

– Исайя, брось поклажу! – некромант превратил в мумию змея, готового распотрошить несчастного книжника. Евнух вторично упал, спасая свой мешок, который скользкие хвосты уже тащили куда-то вниз.

– Нет! Мои книги, я не отдам!

Я с великим трудом проморгался от попавших в глаза песчинок и кинулся на помощь киру Исайе. Кинулся – не совсем честное слово, скорее поплелся, удерживая в горле клокочущее сердце. Без воздуха мы были обречены, у книжника пошла кровь носом, у меня тряслись колени.

– Эгемон, берегись, сзади! – хрипел Лев, молотя палицей по пляшущей поверхности песка, словно давил крыс. Почти каждый удар попадал в цель, твари истошно свистели, на лбу и шее друнгария клубками вздулись вены.

– Лев, забирай мальчика, я их задержу!

Нечисть в руках Дрэкула захлебывалась криком, распадалась, дряхлела на глазах. Толстый хвост, обвивший наставника, сморщился, потеряв влагу, съежился на тонких позвонках, и рассыпался пеплом. Наставник израсходовал уже третье проклятие воды. Однако не зря сказано, что вечность – самое лживое слово, даже нильские пирамиды станут песком. Есть немало глупцов, полагающих, что адепты магии черпают силы из бездонного колодца, но, к сожалению, это не так. Как нет атлета, способного без отдыха переплыть Дымный понт, так не найти мага, способного удержать в себе возраст. Чем более изощренные формулы ты изучаешь в зале Откровений, чем больше защитных стен ты умеешь выстроить, тем скорее струится песок в твоих часах…

– Эгемон, формулу земли!

Я рванулся к Дрэкулу, но меня снова задержали. Очередного противника я, наконец, смог рассмотреть целиком. Серокожий змей вырвался из плена земли, вспенив щебень мускулистым телом. Хвост позволил ему подскочить выше самого высокого человека, гладкая башка блестела раздувшимся фурункулом, плеч не было вовсе, а лапы дергались, как у придавленного паука. Где-то в середине хвост его раздваивался, превращаясь в две стремительные жесткие плетки. Одна плетка захлестнулась вокруг коленей евнуха, другая попыталась обвиться мне вокруг горла.

Исайя упал на колено.

Не размышляя, я превратил оба хвоста в обрубки, сообща с книжником мы спасли наполовину засыпанный мешок. Изуродованный гад, однако, не погиб, он зашипел и быстро пополз к нам, загребая широкими верхними лапами, так похожими на весла. Нижние лапы, гораздо больше похожие на руки, сжимали зазубренные треугольные лезвия, прозрачные, как хрусталь.

– Убей его, Мануил! – взвыл евнух. – Убей его, не подпускай!

Дядя Лев тем временем схватился сразу с двумя чудовищами. Наги махали лапами с неистовой скоростью, раскачивались на хвостах, словно обученные кобры, но куда им было до славного друнгария! Лев был ранен трижды, четвертый раз погибающая гадина в прыжке вонзилась клювом ему в ногу, но дядя тут же размозжил ей лысый череп. Затем не мешкая, выхватил из лапы нага зазубренный каменный нож, и воткнул его в голову другому нагу. Я мысленно салютовал. Про таких, как мой дядя Лев, степняки говорят – для мужа отважного и черепаха оружие.

– Эгемон, одному мне не удержать формулу! – левая нога Дрэкула провалилась по колено, песок под нами размягчился, как масло. Наставник легко стряхнул змея и зажарил его прямо в земле, но я чувствовал – силы оставляют колдуна. Нас спасла бы одна из формул земли, я слышал, что половина заветных слов уже произнесена, формула действовала. Там, где наставник проводил карающей рукой, песок спекался горелым пирогом, превращая в камень все, что попадалось на пути. Но часть заветных фраз наставник сдерживал, опасаясь погубить нас, и потому клинок земли неизбежно слабел. Магия земли таит скрытые угрозы, готовую угрозу не удержать на языке, как не удержать кругов на воде от брошенного в пруд камня. Недаром на состязаниях чародеев молодые соискатели Посоха традиционно сражаются воздухом и водой. Опрокинув противника волной или смерчем, можно не бояться нанести вред судьям. Волна и смерч быстро теряют мощь, но с магией гномов дела обстоят иначе. Одно неосторожное слово, и все мы обратимся в камень. Точно круги на поверхности пруда, вот в чем дело, человек не слишком ловок в чужой тайной науке. Зато вдвоем с наставником мы могли бы направить каменный вал в узкое русло, пусть ненадолго, но вспахали бы землю, превратили бы все в лепешку на глубину в рост человека!

– Отступайте к камням! На камнях они не достанут!

Отважный друнгарий изображал аиста лучше любого халифского танцора, однако и клинки в лапах нагов вращались быстрее колес несущейся колесницы. Большие плоские камни были недалеко, они валялись на самом краю пропасти, но разве мог я укрыться за спинами наставников, когда ядовитая кровь нелюдей обожгла мне виски, и скрутила сединой мои кудри?

– Эгемон, сзади!

Я получил большое наслаждение, разрубив еще одну бесхвостую тварь пополам, пусть мне понадобилось бить трижды. Наг быстро зарастил рану, хотя должен был погибнуть от нехватки крови. Я начал понимать, почему их так трудно убить. Подобно пугливым гекконам, невинным истребителям москитов, проклятая нечисть научилась останавливать кровь и выращивать новые конечности…

– Отступаем к камням, все вместе!

Серый столб плоти выпрыгнул на шесть локтей из песчаной воронки, навис над Дрэкулом. Треугольный блестящий нож ударил наставника в грудь, но сломался о заговоренную кольчугу. Две толстые верхние лапы попытались сдавить колдуну горло, но поймали лишь пустоту. Наставник встречно обхватил гада за жирный хвост, словно сливаясь с ним в объятии, со стороны это выглядело дико, но для меня, почти ребенка, более диким оказалось увидеть строгого учителя без перчаток.

Неизвестно, когда некромант успел избавиться от толстых перчаток из бычьей кожи. Очевидно, дела наши обстояли совсем неважно, раз мой скрытный учитель отважился на подобную откровенность. Его ладони при этом проросли шипами… нет, лучше я промолчу, ибо не нами замечено, что прекрасное и отвратительное гораздо ближе друг к другу, чем родные братья.

Дрэкул высушил очередного гада одним плавным движением, и прыжком перенесся на пару шагов назад, хотя это далось ему крайне непросто. Учитель старел на глазах, он нуждался в свежей крови.

– Эгемон, формулу, вместе!

Нам никак не удавалось скрестить локти, врагов оказалось слишком много. Безволосая, серая, покрытая кожистыми струпьями, голова вынырнула позади Исайи. Еще до того, как перевитый мускулами торс откинулся назад для удара, я распорол мерзкую пасть надвое. Мне понравилось их резать, о, как мне это понравилось!

Я убил женщину, самку, повторяя их второе певучее имя, данное греками. Я имел случай убедиться, насколько лгал афинский бестиарий, составленный наивными певцами мрака! Отцы поэм украсили ламий прекрасными женскими чертами, вставили им в волосы золотые гребни, а речь их уподобили пению сирен. Обрубок, корчившийся у меня под ногами, мало походил на роскошный бюст полубогини. Бледные сосцы ее вытянулись в ряд на серой чешуйчатой коже, подобно собачьим, рот походил скорее на клюв, да и откуда нежные губы у существ, предпочитающих свету вонючие норы? Четыре мелких кротовьих глаза пялились на меня с неистовой злобой, верхние лапы, мозолистые, широкие как весла, скребли песок, а в нижних лапах тварь сжимала по заточенному каменному ножу.

Дрэкул бесшумно превратил в труху еще двоих, серые облака пепла вспорхнули, обдав нас гнилостной вонью. Другие змеиные тела нырнули обратно в норы, столкнувшись со сталью дяди Льва, и закопались там быстрее пугливых землероек. Стало тихо, слишком тихо, но мы не поддались обману. Ламии собирали силы, чтобы накинуться снова.

– Кир Исайя, обопрись на меня! – я подставил плечо, едва не провалившись по щиколотку в острую гальку. Мелкими шажками мы двинулись к камням, кир Лев прикрывал наш отход, вращая клинками. Губам стало горячо, у меня носом пошла кровь.

Некромант подхватил евнуха с другой стороны, сообща мы достигли неровной гранитной плиты, которую проклятые наги не смогли бы прогрызть. И наконец, скрестив локти, мы вместе зашептали заветные слова.

Но завершить превращение песка в каменный молот мы не успели. Формула точно завязла в тягучем речном иле, не закончить и не оборвать.

Внутри нас раздался смех. Лев и Исайя схватились за уши, но это был смех, от которого невозможно отгородиться, невозможно перекричать или заткнуть уши.

Так могли бы хохотать скелеты неродившихся детей.

Вокруг нее вспыхнули бенгальские огни, в россыпях конфетти, закружились пары. Чтобы прорваться сквозь танцующих, пришлось бы их бить. Одетые в мужские костюмы женщины вальсировали с такими же мужественными женщинами. Они впивались друг в друга языками, их рты, казалось, давно срослись, на их выбритых черепах отплясывали татуировки. Мужчины в дамских кисейных платьях целовались с такими же, женоподобными партнерами, эти срослись щеками и глазами, сложно было разобраться, где кончается одно тело и начинается другое.

Впрочем, Женьке вовсе не хотелось разбираться. Наташа, надо найти Наташу, они мне ничего не сделают, не посмеют, мне нужна Наташа… Женька впервые в жизни огорчилась, что не помнит толком ни одну молитву. Странное дело, в больнице на эту тему не переживала, хотя там почти все иконки хранили, и батюшка в палату приходил. Значит, не нуждалась она прежде в батюшке, не ждал ее никто на том свете!

Кто-то завопил дико, страшно, и сразу очень далеко, едва слышно, засмеялся Оракул, а потом грохнул выстрел. Следом за очередным выстрелом Привратника пространство вздрогнуло и покатилось волной; кого там убило, Женьку не интересовало. Поскользнувшись, девушка схватилась за первое попавшееся, что-то вроде пальмового ствола, но это оказался вовсе не ствол, а снова – нечто мерзкое, одновременно мужчина и женщина, с двумя раздутыми, перекошенными от усердия физиономиями, поскольку из двух ртов монстр дул или дула в трубу. Но это была вовсе не труба, а тоже чей-то узкий, как у муравьеда, рот…

Найти. Найти? Кого надо найти? Она забыла.

Танцующие к ней не прикасались, расступались с восторженным шепотом, расстилались подобострастным ласковым прибоем, признавая в ней хозяйку. Они не смели дотронуться, но жаждали ее приказов, ее ласки или хотя бы ее грубости. Ей почтительно подносили плетки, вручали ремни с шипами, кто-то изгибался голой спиной. Но хозяйка не обращала внимания, двигалась дальше. Там впереди слегка подпрыгивали, нервно дергали ножками накрытые столы. Ничего запредельного, но все чрезвычайно дорого и красиво, как и положено.

Как и положено встречать хозяйку.

И как она, дуреха, сразу не догадалась, что никакой неожиданности быть не могло. Ее, безусловно, давно и с нетерпеньем ждали, ее здесь любили и не позволили бы никогда обидеть, без нее им было тоскливо, без нее вечное ночное веселье почти замерло. Изящный старинный фарфор, узорчатые витые приборы, седые бутыли с пурпурным бургундским и слезно-прозрачным шабли, блюда на коротких живых ножках, сами разносящие гостям ароматные трюфеля и гусиную печень, золотые шпатели и ножи, порхающие в воздухе, ловко нарезающие крольчатину и оленину, ореховые паштеты и шкварчащее фондю. Стало светло и радостно, как бывает в предвкушении больших праздников. Гости сидели и стояли, и чинно прохаживались вдоль столов, гости в жабо, в атласных жилетах, в парчовых платьях, в бриллиантовых диадемах. Никакие не злодеи и не черти, вполне приятные, обеспеченные, пожилые и молодые люди, у некоторых на коленях сидели детки, деток кормили мороженым; они улыбались, кто-то подпевал музыке, кто-то танцевал…

Женька узнала свой любимый вальс, и очень удивилась, почему не вспомнила его прежде. Она удивилась, как могла прежде обозвать эти чудесные звуки какофонией, эту прелестную чарующую мелодию. И с оркестром все было в порядке, никто там без штанов не висел, и вообще никто не висел, все чинно сидели на белых стульях, горел уютный огонь в очаге, и светились сквозь панорамное окно уличные фонари, и кто-то к ней шел, улыбаясь, среди добрых смеющихся гостей, это был…

Это был папа.

Нет. Это обман, ложный портал. Если я туда сверну, там будет пропасть с шипами внизу!

У Женьки пересохло в горле, язык стал шершавым, занял весь рот, мешая говорить, но говорить ведь ничего и не требовалось. Папа немножко поседел, совсем чуточку постарел, дня три не брился, но это ему только шло, он смотрелся просто потрясающе, в белом костюме, с ярким шарфом вокруг шеи, и с сияющей Наташей, повисшей на его левой руке. Наташа рядом с папой выглядела скромно и просто, в нежно-розовом платье, она смотрела на падчерицу виновато и искренне, как бы заранее извиняясь за розыгрыш, и за все причиненные неприятности. И Женечка ее успела простить, окончательно и навсегда, потому что разыграли ее действительно классно, и, конечно же, только Наташа с ее связями, смогла вытащить папу из тюрьмы. Захотелось сразу засмеяться вместе со всеми и заплкать, и всех простить, потому что папа уже тянул к ней руки, и шептал, ну что ты, малыш мой, все позади, никому не дам тебя обидеть, и Наташа примирительно тянула руки, в глазах ее стояли неподдельные слезы, и, конечно же Женечка обняла их обоих…

– Берегись, слева! – выдохнул Оракул.

Вожатую кто-то сильно толкнул в бок. Она не удержалась на скользком, неловко упала, по локоть погрузившись в зловонную ледяную грязь. Туда, где она только что стояла, с грохотом свалился открытый гроб. Доски треснули, звенья порвавшейся цепи со звоном разлетелись по полу.

– Отвернитесь! – властно прикрикнула Привратник. Василиск в ее рукаве грозно зашипел, превращая то, что собиралось выбраться из гроба, в груду щебенки.

Женьку били по ногам. Исчезли гости и накрытые столы. Исчезли дети и музыканты, фантастическая еда, камин и окно во всю стену. Выплыло из памяти слово «шабаш». Слово было дряхлое, непристойное, пахнущее потом, сырым пеплом, мочой и еще всякой дрянью. Исчез любимый папа, но зато Наташа…

О, эта стерва никуда не делась, хотя ей очень хотелось бы забиться в комариную щель. Она барахталась рядом с Женькой, в грязи и пыли, растрепанная, в задравшейся яркой юбке и обтягивающей блузке, совсем не раскаявшаяся, и вовсе не дружелюбная. Обеими босыми ногами она лупила падчерицу по лодыжкам, по коленям, брызгала слюной, ругалась, но не могла сбежать. Не могла разжать дружеское рукопожатие. Обе ее ладони, с тонкими пальцами и вульгарным красным маникюром, намертво прилипли к Женькиным ладошкам.

– Вот и славно, вот и встретились! – басом произнесла Ольга. – Так это ты, погань, отправила ее отца в тюрьму?

Она надвинулась сбоку, вся перемазанная в чужой и своей крови, но веселая, поставила на пол еще один компас, такой же, как тот, что остался в больнице. Маячки привычно задвигались, зашелестели, от прибора в стороны потекла желтая граница. Когда граница проползла по мачехе, та взвыла, словно ее пытали утюгом. Она попыталась без всякого колдовства, вполне по-бабски укусить Женьку за плечо или за щеку, но немедленно получила от Ольги грандиозную оплеуху. Голова Наташи дернулась назад, потом она пошевелила щеками и выплюнула выбитый зуб.

– Вестник, можно я ее поджарю? – мурлыкнул Оракул.

– Не теперь, – Ольга занесла ладонь для второго удара. – Благодарю вас, сударыня. Вы все проделали отлично, ловушка захлопнулась.

– Пусти меня, с-сука… – Наташа плюнула в Вестника слюной пополам с кровью, но не попала. Великанша увернулась с изрядной ловкостью, и сразу перешла в наступление, ткнула Наташу куда-то в шею пальцем.

– Это ты наслала на девочку страдание? Ты ее на смерть обрекла, жадная тварь?

Это не просто Наташа. Это босс уровня, вспомнила вдруг Женечка, и чуть не рассмеялась. Она потихоньку забыла эти смешные выражения из мира игр. И ничего смешного в этой фурии не было.

Только теперь Женя освободилась от сна. Она даже не успела толком рассердиться на Вестника и на Оракула, за то, что из нее сделали банальную приманку. Сердиться не получалось. Наташу связали, но руки невольным родственницам так и не позволили разнять. Женю подняли и усадили на треснувший табурет, Ольга сунула в зубы железное горлышко фляжки. Девушке пришлось глотнуть крепкого алкоголя, но она не опьянела и даже не обожгла язык.

Синий зал потускнел, свечи погасли, зато в далеком потолке образовалось круглое окошко на улицу, оттуда падали снежинки. Женька изумленно озиралась, все вокруг изменилось до неузнаваемости. Только ярко-синие, блестящие квадраты с золотыми буквами никуда не делись, они покрывали стены и купол, и смотрелись в целом достаточно красиво.

– Очень даже красиво, – снисходительно подтвердил в Женькиной голове Оракул. – Это зеркала. Каждое из них – вход и выход для отразившихся. Многие успели сбежать, но нам все и не нужны.

– Отразившихся? – вслух переспросила Женька.

– Ах, это долгий рассказ, – мысленно отмахнулся Оракул. – Так бывает, если сильное место осталось без хозяина. Здесь очень сильное место.

Откуда-то явился Хонси – морда в крови, бок расцарапан, правая лапа – меньше других, тонкая и без меха, покрытая нежной темно-розовой кожей. Обалдеть, успела подумать Женька, он как ящерица, отращивает новую конечность, вот бы людям так научиться! Прихрамывая, Хонси ринулся к хозяйке, принялся зализывать ее рану. Привратник полулежала на узкой почерневшей от времени лавке, задрав свитер, приспустив брюки, но зато в черных очках. Голова василиска торчала из-под свитера хозяйки, и слегка раскачивалась, как у ученой кобры. Но опасности змей не представлял, его обезьянью мордочку закрывала железная маска, похожая на те, что надевают ловчим соколам.

Цесарио тоже был здесь, и тоже в человечьем облике. С ворчанием приволок кого-то, кинул Вожатой под ноги. Запищала граница чудесного компаса. Вестник нагнулась, двумя пальцами подняла за горло рыхлого помятого мужичка, перепачканного, но одетого дорого и оригинально. На руках пузатого дядьки поблескивали массивные золотые браслеты и перстни, золотая заколка украшала галстук, грандиозный золотой хронометр торчал из жилетного кармашка. Эксклюзивные кожаные туфли сияли золотыми пряжками. На светлой атласной изнанке полупальто Женя прочла золоченые буквы – «Рудольфо Валентино». Во внутренних карманах пальто еле помещались сразу два позолоченных айфона, усыпанных стразами.

– Ой-ой, как мне страшно, – рыхлый богатей показал полный рот золотых коронок. – Если не убили сразу, значит, кишка тонка. Я с тобой, кикимора, даже говорить не буду, – он презрительно сплюнул Ольге на сапоги. – А вот с девчонкой, пожалуй, поторгуюсь. Раз она еще не сдохла, значит, есть, чем поторговать, так, золотце?

Женька с трудом сглотнула. Она его вспомнила, хотя видела всего раз. Кажется, папа грустно проронил как-то, что Наташа завела хахаля. Совершенно точно, Женька его видела, именно с Наташей, но тогда, пару лет назад, он смотрелся скромно и глаз не поднимал…

Глаз и тут ему поднимать долго не позволили. Вестник коротко заехала кулаком мужику в переносицу, другой рукой перехватив его за шелковый шарф. Толстяка швырнуло назад, золотые зубы лязгнули, но, похоже, тумаки его нисколько не огорчили. Мужик еще громче захохотал. Цесарио опять прижал его к полу.

– А, Привратник, давненько не целовались! – золотоносный гад словно только теперь заметил раненую стражницу, выплюнул кровь и вдруг заговорил серьезно и очень зло: – Вы вконец оборзели, недобитки, голубая, млин, кровушка! Хрена прете в чужой огород, или замки не для всех запечатаны? Сквозняка захотелось? Давно вас, сучек, ветром до костей не облизывало?

– Нам нужны ее вещи, – Привратник подбородком указала на полумертвую от усталости Женьку. – Отдай нам то, что принадлежит хозяйке дома, и я обещаю, что мы уйдем.

– А вы и так уйдете, бегом побежите, – противно заржал пузатый. – Я чую, кто вам на хвост наступил. Не место вам здесь. Не хрен было сквозняк устраивать! Ночные таких шуток не прощают…

Ольга размахнулась и воткнула сверкнувший серп в одну из тысяч синих плиток на стене. Проткнула неожиданно легко, плитка осыпалась осколками, связанная Наташа захрипела. Ольга ударила еще и еще. Крошечные зеркальца ломались, светящиеся руны гасли.

Увешанный золотом толстяк захихикал. Женьке захотелось встать и добавить ему кулаком по наглой роже. Хотя встать бы все равно не получилось, рядом на полу извивалась и шипела приклеенная к ней Наташа.

– Эй, Привратник, скажи своей шавке, чтоб не дурачилась! – предложил пузатый. – Сто лет будете долбить, мой выход не найдете. Сожрут вас, пока играетесь.

– Где чернильница? – подняла брови Ольга и не глядя треснула по очередному зеркалу. – Где вещи ее матери? Ты ведь хранишь их, ведьма?

– Сучка, убирайся туда, откуда пришла! – проскрипела Наташа.

– Не волнуйся, у меня есть время, – вежливо парировала Ольга. И разбила еще два зеркала. И еще два. – Ты знаешь, что мы ищем. Эта вещь принадлежала ее матери. Она здесь, в доме. Вы все равно не сможете ей воспользоваться.

– Наталья, отдай им их барахло… – поднял заплывшее лицо мужчина. Между круглыми глазками у него уже наливался здоровенный синяк. – Отдай соплюхе, все равно сдохнет.

– Она ничтожество… Эй, кто из вас главный, ты? – связанная Наташа обернулась к Привратнику. – Поклянись… я вижу, у тебя есть сестры. Поклянись их зрением, назови их имена и поклянись, что уйдете навсегда, и заберете выродка с собой?

Выродок, повторила про себя Женька. Она неожиданно осознала, что сидит с открытым ртом. Оказывается, несмотря на произошедшие сегодня чудеса, она до сих пор не могла до конца поверить. Наташа никогда не искрила дружелюбием, но… это ведь та самая женщина, на которой женился папа! После смерти мамы он несколько лет жил один, почернел и усох, так рассказывали тетки, папины сестры, а Женечка им верила, потому что помнила, какие ее родители были счастливые, а главное – привыкла с детства видеть запертую мамину комнату, где все лежало на своих местах, где ничего нельзя было трогать, и только папа туда мог заглядывать, даже бабушка, мамина мама, туда не входила. А после появилась Наташа, она не сюсюкала и не целовала падчерицу, но папа очухался, об этом тоже все заговорили. Он ожил, стал опрятно одеваться, стал смеяться и дарить новой жене цветы…

А теперь эта женщина, ни капли не изменившаяся внешне, такая же сочная, яркая, даже в грязной кофте и цыганской бесформенной юбке… Теперь она обозвала ее выродком.

– Привратник, не называй имен! – вклинился Оракул.

– Оракул, нет выбора, слишком мало времени, – простонала Вестник.

Пароль на новый уровень. Приходится чем-то жертвовать. Или кем-то.

– Наташа, это правда? – Женька попыталась заглянуть сволочной мачехе в глаза. – Наташа, это ты подставила папу? Ты вышла за него, чтобы завладеть домом?

– Уберите от меня эту ущербную, – фыркнула ведьма. – Привратник, или как там тебя, я жду, у меня мало времени.

– Клянусь здоровьем моих сестер, – устало произнесла Привратник, наклонилась к ведьме и вполголоса произнесла три имени. – Я выполнила обещание. Мы уйдем и заберем девочку с собой. Верните вещи ее матери.

– Я сама найду ее отражение, – вдруг заявила Женька.

В глубокой тишине стало слышно, как Хонси зализывает хозяйке бедро.

– Браво, – шепотом похвалил слепец.

Женечка встала и пошла по кругу, ладонью касаясь стены. Бесконечные ряды синих плиток убегали к далекому потолку. Наверное, они исчислялись тысячами, или даже десятками тысяч. Вожатая добралась до четвертой колонны, здесь остановилась, немного подумала и обернулась к Цесарио:

– Вы не могли бы меня подсадить?

Огромный горбун одной рукой поднял девушку вверх. Женька положила ладонь на нужный квадратик. Лазурное зеркальце ничем не отличалось от других, но Женька не сомневалась.

– Дайте мне… – она хотела попросить что-нибудь острое, но вовремя вспомнила про спицу, подаренную Привратником. Конечно же, это была никакая не спица, Женечка теперь ее как следует рассмотрела. Неизвестно, как называлась эта заточенная граненая игла с утяжеленным кончиком, но вряд ли с ее помощью связали хоть один носок. Зато разбить лазурное зеркальце – самое то.

Позолоченный мужик перестал смеяться.

– Нет, стой. Не надо, – охрипшим голосом попросила Наташа. – Я отдам, заберите все, только убирайтесь отсюда. Давитесь вы… Там наверху, в спальне ее папаши… в письменном столе… надо снять защитную руну. Дважды козерог, весы, дважды дева.

– Хонси, проверь, – скомандовала Привратник.

Великан умчался, и очень скоро вернулся с драной кожаной сумкой.

– Привратник, я говорила, я верила в нее, – почти беззвучно прошептала Ольга, высыпав на пол содержимое. – Чернильница здесь.

Женька мигом вспомнила сумку. И все, что внутри находилось. Хотя не держала в руках эти вещи больше года. Как странно, что совсем недавно смешные нелепые мелочи казались ей настолько важными. А теперь… как мусор, они валялись на полу, никому не нужные…

Стоп. Что-то в кучке барахла привлекло ее внимание. Блокнотик, пара музыкальних дисков, пара компьютерных игр, набор косметики, кошелек, фломастеры, зеркальце, баночка с самодельными сережками… Даже странно, что мачеха не вышвырнула все на помойку.

Что-то важное.

Что-то чертовски, невероятно важное. Помимо чернильницы, которой так радовалась Ольга. Еще немножко, еще минута – и Женька наверняка бы вспомнила, но проклятая мачеха ее отвлекла.

– Ты получила, что хотела? – оскалилась Наташа. – А теперь держи слово. Бери свои цацки, а меня оставь в покое.

Не слезая с горячей ладони Цесарио, Женька повернулась к связанной мачехе.

– А я тебе слова не давала.

И с размаху воткнула спицу в выбранный синий квадрат.

Ламии исчезли, попрятались, бросив убитых и стонущих раненых. Людей исчадия тьмы не особо боялись, но те, кто пришел к нам на выручку, очевидно, вселяли в них ужас.

– Стойте, не двигайтесь, – одними губами проговорил Дрэкул.

Длинная плоская ладья опускалась к краю террасы, две другие поднимались в вихрях голубого света. В руках у лодочника ничего не было, ни руля, ни весла, личина его скрывалась под складками темного дрожащего покрывала, а рост его вдвое превышал рост человека. Но не лодочник вызывал наибольший страх.

Перламутровое днище ладьи вблизи обернулось мелкой зеленоватой чешуей. Вдоль низких бортов, никогда не касавшихся воды, обозначились сложенные трехпалые лапы, по три с каждой стороны, а плоский нос все отчетливее напоминал морду нильского галечного червя. Известно, что черви эти дремлют в горячем иле, выставив наружу только глаза, но охотятся с завидной быстротой. Достигая к старости грозной величины, способны перекусить рыбачью лодку, и пообедать ей вместе с гребцами. Шкуру тварей не берет нож, а в императорском зверинце им на потеху швыряют убийц и фальшивомонетчиков.

– Они сожрут нас… – просипел Исайя. Храбрый книжник лежал на камне, не в силах подняться.

Первая ладья коснулась берега. Даже удивительно, но внутри червя имелись скамьи, пусть не слишком удобные, однако это действительно было средство для переправки людей. Или нелюдей.

– О боги, он заодно с челном, – прошептал кир Лев.

Лодочник не двинулся с места, он и не мог двинуться, угрюмая бесформенная фигура составляла единое целое с ладьей. Шершавая зеленая чешуя облегала корпус изнутри и снаружи, а на корме вздымалась, превращаясь в живую статую. Червь расправил лапы и втащил себя по грудь на край террасы. К нему словно вернулся вес, потерянный в полете. Хищная туша неловко топталась, проделывая в песке борозду, пасть распахнулась, явив двойной ряд зубов, каждый из которых мог стать гордостью нильских охотников.

– Покажите им руки, покажите, что мы сдаемся на ее милость! – кир Дрэкул скинул капюшон, выставил впереди себя пустые ладони. Глаз на затылке наставника ожил и медленно подмигнул. Третий глаз открывался на моей памяти очень редко, например, когда в мастерскую Дрэкула доставили пыльные тома, запечатанные перстнем самого Шломо, легендарного царя Иудеев. Какие кошмары таила каббала, я так и не узнал, Дрэкул запаял оба тома в свинцовый гроб и зарыл под клетками дворцовых мантикор.

Лодочник не стал мешать своей хищной половине в поисках еды. Неповоротливый червь проявил неожиданную прыть. Одного раненого нага он придавил лапой, другого, отползавшего в сторону, почти спасшегося, ловко выдернул из земли, и разорвал на части. Затем обратил окровавленную морду к моему отважному дяде, так и не бросившему оружие. Дядя Лев еле стоял на ногах, мне не хотелось бы предрекать исход новой битвы.

– Кир Лев, прошу тебя, покажи им руки, – попросил я.

Непросто мне было унизиться, не пристало наследнику фемы складывать оружие к ногам нечисти, но нынче следовало поступать именно так. Ибо прав мудрец, живому псу лучше, чем мертвому льву.

– Как прикажешь, эгемон, это твой путь, – склонился друнгарий.

Скрипучий смех лодочников вновь зазвучал у меня в голове. Еще две живые ладьи всплыли и причалили. Загребая бугристыми лапами песок, черви втаскивали на берег жирные тела. Бежать нам стало некуда, еще немного и три широкие пасти сомкнутся голодным хороводом. Я смотрел в лица перевозчиков, закрытые тканью, и не различал их дыхания. Возможно, у них не было никаких лиц, и никаких ртов, но вздрогнули мы одновременно, когда услышали голос.

Думать только о новой коже, вовремя вспомнил я. Думать о новых доспехах, о надежном панцире, дарующем неуязвимость…

Глаз на затылке Дрэкула сузился и распахнулся, точно у потревоженной змеи. Лодочник обращался к нам на арамейском. Благодаря настойчивости Исайи, язык гадальщиц и высоколобых фарисеев был мне отчасти знаком. Фразы рождались прямо в голове, втекали в уши не снаружи, а изнутри, это пугало не меньше, чем распахнутые пасти живых челнов.

– Теплые головастики, зачем вы здесь?

Доспехи, пролепетал я, новая крепкая кожа. Не помню, размыкал ли при этом губы, или только подумал. Кажется, я сказал что-то не так, червь напрягся, придвинулся еще ближе. Третья пара лап вскарабкалась на край скалы, тело монстра приподнялось, готовое к броску. Неожиданно, и очень вовремя я вспомнил слова весталок. Когда плеть целовалась с моей спиной, их старческие трели звучали невнятно, но теперь проступили у меня в памяти, словно молочная тайнопись на папирусах вестовых.

– Я принес Матери четверть памяти… и узел с ожерелья.

Лодочники молчали. Червь замер и медленно захлопнул пасть. За спиной натужно хрипел кир Исайя.

Мне хотелось потрясти головой, как в детстве после купания, чтобы вытряхнуть из ушей противные комки чужой речи. Но уши оставались пустыми, зато внутри меня словно кто-то копался, оставляя повсюду грязные следы.

– Передайте Матери, я отдам память, в обмен на путь к новой коже…

– Не тебе назначать цену, теплый головастик. Забирайтесь с левого борта и лежите тихо. Укротите ваши глупые мысли, особенно ты, жирный головастик. Прекрати думать о смерти и о пище! Иначе я вас выкину в тартар!

Исайя вздрогнул и отшатнулся.

Я первый перекинул ногу за борт. Челнок определенно был живой, но чудовищно холодный. Я едва не содрал кожу с ладоней, коснувшись его шершавого бока. Червь шустро извернулся, нас при этом прижало друг к другу, и пополз в пропасть. На миг я невольно зажмурился, столь неизбежным казалось падение и гибель, а может быть вечное падение, что, пожалуй, страшнее гибели. Но мы не рухнули, мы поплыли медленно и плавно, подобно отдыхающему в небе альбатросу. Я смотрел назад, туда, где шевелился песок и качались голые кусты. К убитым нагам подбирались голодные обитатели подземной рощи. Сегодня их ожидал знатный пир.

– Всеведующая сама решит, что у вас забрать, и что вам дать, – прогудел внутри меня голос лодочника.

– Ты цел, эгемон? – Дрэкул снова был в перчатках. Он не задыхался, как мы, но заработал несколько новых морщин, и мне показалось, сгорбился. Как позже выяснилось, в тот момент, разглядывая товарища, мы с киром Львом встревожились одинаково. Ведь у нас с собой несомненно имелось кое-что, способное омолодить мага, однако цена спасения могла оказаться слишком высокой. Как выяснилось еще позже, волновались мы не зря, вот только беда подкралась с иной стороны…

Чудесный город заполнил собой мир, заполнил все, что мог я видеть, слышать и осязать. По мере того, как мы подплывали, дивные строения обретали зеркальную окраску. Вначале это выглядело как редкие искорки, мимолетные блестки на розовом и лиловом, но чуть позже отражения ударили, навалились, ослепили. Ручаюсь, ни один шлифовальщик империи не сумел бы добиться столь совершенной красоты. Ни один из металлов, ни медь, ни бронза, ни свинец, не дали бы столь прозрачной глубины и четкости. Титаническое веретено, подвешенное над бездной, словно усыпалось серебряными каплями. Сквозь опрокинутые, вывернутые кварталы неслась бурлящая алая река. Текла она строго снизу вверх, по акведуку, сотканному из ломких прозрачных кристаллов. Обхватить руками эту трубу не смогли бы и сорок человек. Река освещала ниши, пьедесталы и контрфорсы диким зловещим светом, приходилось щурить глаза и отворачиваться. Заунывное пение невидимых труб раздирало уши. Зато мы опять могли дышать, мы будто спустились в животворную долину, мы вкушали воздух, густой как мед. Дядя Лев кашлял, а кир Исайя долго растирал грудь, уже после того, как лодочник высадил нас на краю обширной восьмиколонной ротонды. Высадил молча, и почти упал, провалился вниз, в мрачную глубину. Мириады светляков расступились перед лодкой и вновь сомкнули ряды.

Я сказал – мы очутились под куполом ротонды, но колонны упрямо не поддавались счету. Чуть позже, вспоминая это сказочное место, кир Исайя попытался обнять многоугольную площадь сухими знаками геометрии, но мудрость пифагорийцев оказалась бесполезной. Мне казалось, что мы на плоту, на очень большом плоту посреди спящей реки, столь нежно и незаметно покачивалась опора под ногами.

– Не отходите, здесь легко потеряться, – шепнул Дрэкул, когда кир Лев коснулся ближайшей колонны. – Я знавал тех, кто, попав сюда раз, терял не четверть, а всю память, столкнувшись с блеском подобий.

Мой разум пылал. Подобное чудо в Херсонесе не построили бы и за сотню лет. Например, колонны. Как представить себе сверкающие башни высотой с пять этажей, внутри каждой вращается иная башня, только перевернутая, а внутри ее – следующая? И в каждой есть окна, словно заполненные кварцем, и когда окна всех трех башен совмещаются, свет ломается так сильно, что наблюдатель в зеркалах видит свой затылок.

Кир Лев не потерялся, но колонна изогнулась, не дав себя потрогать. Зеркала смеялись над нами, корчили рожи, вытягивали носы. И словно неосторожное движение послужило командой, отражением стал подиум под ногами, и купол высоко над головой, и капители, обвившие верх колонн, и, наконец, мы повсюду встретили себя. Мы встречали себя там, куда поворачивались, куда устремляли взоры. Чуть позже отражения стали дробиться, глаза быстро устали в попытке подсчитать, или хотя бы упорядочить мелькание. Источник света не пропал, но тоже раздробился на куски, вместе с нашими отражениями. Воздух стал еще гуще и теплее, сухой ветер подул откуда-то снизу. Спустя время ветер затих и подул снова, и опять затих, и так продолжалось постоянно, пока мы пользовались гостеприимством Матери.

На всякий случай, опасаясь морока, я прочел две быстрых молитвы, но обе не приблизили меня к разгадке. Набожные последователи Креста презрительно плюнули бы, и обозвали бы мои молитвы жертвенными посулами, пусть так. Окружающее нас не было мороком, по крайней мере, нам не угрожали, ибо какой смысл угрожать букашке, которую можешь раздавить одним щелчком? Нам не угрожали, но всякое разумное действие, если оно действительно разумно, не должно походить на глупость. Иными словами, возможно нам что-то пытались сказать, но мы были слишком дети, чтобы понять волю взрослых.

– Стойте, друзья мои, замрите, – первым догадался кир Исайя.

Мы замерли, слушая прерывистое атональное гудение, разглядывая троих мужчин и юношу. Трое мужчин и юноша стояли справа и слева, и еще тысячу раз стояли, и висели вверх ногами, и топтали снизу наши подошвы. Ближайшие к нам выглядели полными копиями, зато дальше уменьшались, роились мушками. Это выглядело почти забавно, почти как в доломитовом лабиринте Иллируса, который выстроил еще дед моего отца, чтобы шутить над подвыпившими придворными. Это выглядело почти забавно, если бы не одна мелкая деталь.

Некоторые наши повторения продолжали двигаться, даже когда мы прекратили дышать. Они не бегали, не смеялись, не размахивали оружием, иначе мы сразу заподозрили бы лицедейство и обман. Наши повторения старательно отражали реальность, но что такое реальность, в познании которой лучшие умы не продвинулись и на волос?

– Зеркальная паутина, мы в парадных покоях, – кивнул Дрэкул. – Следите за повторениями, держите оружие наготове, не всякие зеркала живут чужой жизнью.

Он был прав, как никогда. Заметив краем глаза лишнее движение, я невольно схватился за рукоять меча, и тут же отдернул руку. Тысячи кудрявых юношей в рваной окровавленной одежде повторили мой комедийный жест, но где-то… где-то бесконечно далеко, в непостижимой глубине зеркал, мелькнула сталь. Неужели один из сотен моих крошечных двойников вырвался на свободу, или мне это только показалось? Кровавый свет, отблеск алой реки, слабел в глубинах отражений, я все с большим трудом распознавал витиеватые надписи на щите кира Льва, висевшем у него за спиной.

– Не похоже на паутину. Подобия, закон подобий, – пробормотал евнух. – Я что-то такое читал, кажется, в Сиракузах была математическая школа, но ее высмеяли…

– Как теперь выйти отсюда? – я протянул руку, ближайший Мануил Закайя протянул руку навстречу. Ничего не случилось, наши пальцы встретились у прохладной преграды, но в следующий миг число зеркал вновь умножилось. Стало еще темнее, обманчивое нутро города обернулось мерцающей тканью, морской пеной, в каждой капле которой отражались четыре земных человека. Мы кружили, мы медленно кружили.

А потом опустился мрак.

По мнению Оракула, неведомые волки дважды брали след и дважды теряли. Привратнику пришлось дать изрядный крюк, чтобы оторваться от погони. Но полностью спрятаться не получалось все равно. Их обнаруживали не по запаху, а каким-то иным волшебным образом. Те, кто жадно вдыхал следы Вожатой, чуяли противника не хуже Оракула.

– У нас одно преимущество, – на привале скупо пояснила Ольга. – Мы знаем, где откроется око Изиды, они лишь тупо идут по следу. Чтобы вернуться обратно в свою сферу через собственные врата, у них уйдет несколько часов. Или дней.

– Похоже, у них там Однолуние, – скептически вздохнул Оракул. – Я слышу, волки голодные. Очень голодные.

– Дело не в голоде, они вечно хотят жрать, – поправила Привратник. – Им что-то посулили. Что-то по-настоящему серьезное.

Женечке не слишком хотелось уточнять, насколько волк из мира Однолуния отличается от обычного земного хищника, коли кошак у них вырастает крупнее лошади.

Она про себя гадала, понимают ли ее волшебные спутницы, что все вместе они – лишь пешки в неведомом компьютерном пазле, который становится все сложнее…

Караульные мчались на пределе сил. Женька понятия не имела, есть ли у оборотней предел сил, но вряд ли даже самое волшебное создание способно прыгать сутками, не разбирая дороги, сквозь пургу. Снова и снова Вожатая безуспешно смахивала с ресниц налипший лед, разминала окоченевшие ноги. Много раз пыталась найти знакомые ориентиры, но сообразила только, что ее по сложной кривой возвращают в центр Питера. Запомнился момент, когда пронеслись между парящими полыньями, спугнув сонных уток, прямо под вантовым мостом. Запомнились рыбаки в тулупах, долбившие лунки. Потом наступили восхитительные четверть часа, лучшее время за вечер, когда все вместе ели мясо, а в промежутках Оракул опять держал ее за руку. Ели – это неправильное слово, мясо жрали, запихивая в себя обжигающие, шкварчащие и полусырые куски, давясь, кашляя, обливаясь соком. К невзрачной шашлычной Хонси, скорее всего, вывел по запаху, поскольку в ночной метели разглядывать вывески никто не собирался. Хором ввалились на кухню, и умяли все, что ждали за стенкой вечерние посетители. Шашлыки готовые и сырые, манты, шурпу, лагман, борщ, салаты…

– Они обходят нас по кругу, зажимают в кольцо, – с набитым ртом, изрек Оракул. – Я насчитал не меньше дюжины.

– Четырнадцать, – поправила Вестник, и одну за другой, опрокинула в рот три кокотницы жульена. – Оракул, караульные не выдержат, нам нужна пища.

Хонси спихнул с кушетки замершего в испуге ночного кондитера и бережно уложил ослабевшую от раны хозяйку. Привратник кушала мало, зато Оракул запихал в себя столько, что Женька стала опасаться за его желудок. Караульные вернулись в человеческий облик, но питались, словно два танка, заправлявшие баки с топливом. Когда закончилась горячая еда, Цесарио просто оторвал двери от запертых холодильников, выломал замки в кладовке, и скоростное пиршество продолжилось.

Женечка надолго запомнила безумные глаза молоденького парнишки-поваренка. Сначала он обалдел от вида трех обледеневших теток и двух горбатых мужиков в галстуках, но почему-то с голыми волосатыми спинами. Его глаза еще больше расширились, когда на разделочный стол плюхнулась пачка пятитысячных. Вестник рассчиталась не глядя, избавляясь от денег чужого мира, как от старых трамвайных билетов. По прикидкам Вожатой, Ольга заплатила за всех сегодняшних посетителей разом, а также за разгром кухни и порчу имущества. Дважды на кухню пытались сунуться взвинченные официанты, им заткнули рты очередной пачкой купюр. Жене казалось, она едва присела, отдышалась, но Привратник уже объявила подъем.

– Цесарио снова чует ночных… Вперед, мы должны застать око открытым!

– Кто такие эти «ночные»? – Женька сама не заметила, как обратилась к маленькому Оракулу напрямую, не размыкая губ.

– Более верный перевод – Воины ночи, – крайне серьезно, без хохмочек и ужимок, ответил слепец. – Крайне неприятные ребята из Золотого Рога… так называется в нашем мире столица великой южной империи. Их работа – убивать. Тот, кто следил за Вестником, впустил по нашему следу волков. Волки опасны, даже в человечьем облике, но они не маги, и не убийцы. Они могут сожрать нас, мы можем прикончить их. Весело, занятно, это вроде игры. Мы знаем, где и как искать Вожатую, маги из Золотого Рога знают, как сделать из нас чучела. Старый договор нарушается обоюдно, обычно жаловаться некому. Но на сей раз ночные не желают знать правил…

Женька хотела задать еще сотню вопросов, она не поняла и трети из рассказа Оракула, но разговорам пришел конец. Черный джип нагнал их где-то на Обуховском проспекте, едва миновали метро «Пролетарскую». В снежной пробке застряли сотни самых разных джипов, больших и маленьких; бесконечная, разящая бензином змея медленно ползла в центр города. Навстречу ей, пробивая пургу хмурыми фарами, ползла такая же змея. Слегка отяжелев, коты рысили по тротуарам, по набережной, почти не скрываясь. Женька уже привыкла, что пешеходы и водители их замечают, только когда наталкиваются вплотную. Она даже запомнила первые звуки из якобы несложного дорожного заклинания на отвод глаз.

Но на тех, кто ездил в черном «Брабусе», заклинания не слишком действовали. Вестника с компанией не просто видели, а уверенно догоняли. Джип возник над скоплением машин, словно подпрыгнул неведомый жук, моргая фарами, потом ненадолго растворился в месиве огней, и появился гораздо ближе.

– Быстрее, к реке, там еще один, лед не выдержит их, – скороговоркой произнесла Привратник.

Хонси взял бешеный темп, огни фар и окон слились в призрачные лиловые, желтые, белые полосы. Женька могла смотреть только вбок, от встречного ветра невозможно было поднять голову. Но и того, что она увидела, прижимаясь щекой к влажной горячей шерсти, оказалось вполне достаточно.

– Привратник, бегите к вратам, я их задержу, – Ольга была спокойна, будто речь шла о легком опоздании.

– Мы уйдем вместе, – за спиной Женечки ответила стражница. И вдруг резко направила кота направо. Настолько резко, что недавно съеденный ужин рванулся у Женьки по пищеводу обратно.

Женечка увидела тех, кого Оракул называл волками. Или горными волками. Внешне они не особо походили на животных, но новоиспеченная Вожатая угадала безошибочно. Из магазина на противоположной стороне проспекта валом валил народ, раскрасневшиеся, подвыпившие, веселые компании. Люди загружали набитые пакеты в багажники машин, курили, обнимались. Но двое не походили на простых горожан. Высокие, поджарые, одетые в холщовые штаны и ветровки, слишком легко для декабря. Они бежали рысью по тротуару, косо поглядывая через дорогу на резво скакавших котов. Мужчина и женщина, в спортивных тапочках передвигались широкими скачками, при каждом шаге слишком наклоняясь вперед, точно собираясь упасть на четвереньки. Они с невероятным изяществом огибали праздношатающихся граждан, и даже встречая плотную толпу, ухитрялись никого не задеть. Бежали и косо посматривали, но не нападали.

Ждут приказа, тихо объяснил вездесущий Оракул. Зубы Вожатой предательски застучали.

– Живо к реке! – Привратник прижалась к Вожатой горячим плечом, свитер на ней шевелился, вспухал буграми. Женечка на миг представила, что случится с ни в чем не повинными людьми, если посреди города выпустить василиска.

Хонси обошел собрата на повороте, коты с треском проломились сквозь заледеневшие кусты. Обернувшись направо, Женька опять увидела волков. Двое тощих, высоких мужчин мягкими прыжками двигались параллельным курсом. Они бежали по расчищенной аллейке, опустив вытянутые сероватые физиономии. Когда аллея закончилась, мужчины спокойно продолжали бег в глубоком снегу. Уже не скрываясь, помогали себе длинными руками.

Женька обернулась налево, ойкнула, стукнувшись челюстью. Цесарио как раз перемахнул теремок на детской площадке, там внутри комфортно выпивали трое забулдыг. Сбоку мелькнула горка с раскатанным ледяным спуском, очередь из детишек с санками, мамашки с колясками, дымящий ларь с шавермой, забор, кусты, и вдруг – гранитный парапет набережной. Еще миг, – сердечко екнуло, живот предательски сжался, тело обрело чудесную легкость, а вокруг вместо городских огней образовалась свистящая пустота. Цесарио спрыгнул с набережной на лед.

Под лапами отчетливо хрустнуло, но корка выдержала. Нева показалась Женьке необозримой ледяной пустыней, с блестящими дырами полыней. Волки спрыгнули тоже, бежали следом, вытянувшись клином, не отрываясь, но и не настигая, опустив головы, как настоящие хищники на охоте. Что-то мешало им обернуться в зверей, но в отличие от караульных, эти наглые пришельцы невероятно тяготились в слабых людских телах.

А еще, им до одури мечталось напиться крови.

Этот уровень оказался чертовски трудным. И, похоже, от Вожатой тут мало что зависело. Или она пропустила незаметный тайник с оружием, раз ничем не могла помочь старшим?

Женька пропустила момент начала драки. Вероятно, Привратник и Вестник отработали заранее изученный прием. Хонси развернулся назад на полной скорости, распластавшись, задрав обрубок хвоста и тормозя всеми четырьмя когтистыми лапами. Он кинулся на вожака волчьей стаи, рослого, широкогрудого парня в куцей серой ветровке и вязаной шапке, натянутой ниже бровей. Хонси напал стремительно, но волк увернулся. Он буквально взвился в воздух, сложился пополам, а разогнувшись, уже улепетывал в обратном направлении.

Хонси упустил вожака, но бежавшую сбоку женщину подмял всей массой. Он мигом разорвал ее пополам. Пока Цесарио вставал на дыбы, Женька видела, как раскинув конечности, разлетелись в стороны две части человеческого тела. Хонси кинулся рвать следующего врага, а Тайная Вожатая успела подумать, что после мерзостей в подвале собственного дома ее уже никакой кровью и кишками не напугать.

Ольга прыгнула с холки караульного в сторону, перекатилась на льду, и с ходу набросилась на выбранного противника. Цесарио мигом развернулся. Вожатая уловила среди темных ледяных глыб сверканье знакомых боевых серпов. Один из людей-волков лишился руки, второй отскочил и побежал по кругу.

– Они уходят! – сквозь ветер, голос Вестника долетел комариным писком.

– Не догоняй их, не дай себя увлечь! – пробормотала Привратник почти Женьке в ухо.

Цесарио кинулся наперерез отступающей стае. Под напором Хонси волки ненадолго смяли ряды, однако вожак опять был впереди. Привратник выстрелила прямо у Женьки над ухом. Несколько секунд оглохшая Вожатая ничего не соображала от грохота, слушала колокольный звон. Когда барабанные перепонки немного оправились, Женька рассмотрела позади фонтан черной воды. Вода выплеснулась на лед. Застывшая река покрылась трещинами. Цесарио удирал от места локальной катастрофы на всех парах.

– Есть трое, – удовлетворенно мурлыкнула Привратник. – Пока залижут раны, успеем уйти.

Навстречу стремительно надвигались ярко светящиеся пролеты. По мосту в обе стороны еле-еле пробирались тысячи автомобилей. Вдали слева показалась стройная, подсвеченная башня. Это же собор Александро-Невской лавры, догадалась Женя! И сразу пришла иная догадка.

Им не успеть. Не уйти. Привратник ошиблась.

На этом уровне в игре имелось слишком много ловушек.

Она почти не удивилась, заметив за маревом парящей воды знакомую мрачную карету. «Мерседес» отбросил притворство, лишнюю обманную кожуру, предназначенную для горожан. Караульный делал десятиметровые прыжки, но черная карета догоняла. Шпарила по льду, без видимого напряжения, скрываясь в сумраке и вновь появляясь, окатывая светом из навесных керосиновых фонарей, покачиваясь на мягких рессорах…

А потом что-то нахлынуло сзади. Кот споткнулся раз, другой, захромал, затряс головой, спустя пару секунд выровнял бег, но хромал все сильнее.

– Привратник, мы задержим, – голос Оракула прозвучал почти грустно. – Уходите по Обводному, второй прячется за мостом!

На сей раз Привратник послушалась. Цесарио свернул на девяносто градусов влево, и помчался к освещенной набережной. Женька оглянулась, отыскивая среди темной реки фигурку Хонси. Тот бежал зигзагами, изящная черная карета… охотилась за ним. Она не катилась, а неслась широкими скачками, переступая по льду длиннющими паучьими лапами. Женька не успела подсчитать, сколько там лап. Цесарио до набережной оставалось метров семьдесят, когда из-за мощной заснеженной опоры моста выскочила вторая карета.

– Держитесь! – рыкнула Привратник.

Совсем близко Женька увидела четыре яростных желтых зрачка – две лампы по сторонам от кучерского сиденья, и два мощных подвесных фонаря, которые, конечно же, не питались никаким маслом или керосином. Светить с такой силищей, что мигом высохла и стала обгорать кожа на лице, мог бы, наверное, пограничный прожектор, если прижаться к нему вплотную. С расстояния в десять метров карета выглядела как настоящая, вплоть до трещин на лакированных пузатых дверцах, потемневших бронзовых колесных дисков и спиц, потертой замшевой подножки. Но мимолетное видение уютного музейного экипажа мигом рассыпалось, едва о лед ударило копыто.

Из-под днища росли вовсе не паучьи ноги. Замерев, как кролик перед удавом, Женька пялилась на суставчатые, покрытые густой шерстью конечности. Девушка вспоминала, где с ней это уже происходило, – именно такие, широкие, как сковородки, раздвоенные копыта, рыжая свалявшаяся шерсть, костяные шишаки на суставах. В Карелии, когда папа еще жил дома, они вместе ездили в домик к тетке, перед ними на дороге машиной сбили зверя. Лось воткнулся тушей в лобовое стекло, на морозе его сильные длинные ноги окостенели и торчали в разные стороны, как растопыренные пальцы. Голова с молодыми рогами свернулась набок, грустный глаз уставился на девочку. Люди в том разбитом автомобиле здорово пострадали, парень сидел на обочине, запрокинув разбитое лицо. Рядом вращала маячками «скорая помощь». Кажется, Жене стало тогда нехорошо, папа поскорее увел ее обратно в машину. Вечером у тетки Женя долго не могла заснуть, и на следующий день тоже. Стоило закрыть глаза, мерещились дрожащие, мохнатые коленки лося. Странно, что папа не вспоминал о происшествии, и вообще они молчали сообща, точно оказались свидетелями чего-то стыдного. Но как оказалось, воспоминание дремало в ней, и поджидало своего часа.

Колеса черной кареты лениво вращались в воздухе, под днищем, словно поршни, молотили четыре лосиные ноги. Благодаря подобному симбиозу экипаж ночного воина невероятно легко менял направление, и преодолевал почти любые препятствия. Привратник была права, тонкий лед едва выдерживал кареты ночных, трещал под ударами копыт.

Дальше все произошло одновременно.

Привратник выстрелила. Кот собрался в комок и прыгнул вертикально вверх, на мост.

Бархатные занавески на окнах кареты стали прозрачные. Женька не разглядела человека, сидящего там, целиком. Она рассмотрела только губы, тонкие, злые, точно вырезанные гвоздем на стекле. Губы шевелились, выплевывая заклятия.

Что-то неосязаемое, почти невидимое, но плотное, неслось навстречу. Цесарио подпрыгнул, но задние лапы все же зацепило. Женькины руки и ноги вырвались из петель, она вспорхнула как снежинка, и успев удивиться внезапной легкости, полетела куда-то вниз головой. Воздушный плевок промчался мимо, точно снежная комета. А Женька убилась бы без вариантов, если бы не спасительное объятие Привратника.

– Я же велела держаться! – скрипнула зубами Привратник.

В результате упали все вместе, свалились в кучу-малу и заскользили, обдирая бока, по шершавому льду. Воздушный плевок прошел низко, совсем немного зацепив следующую опору моста, но этого «немного» оказалось достаточно, чтобы в стороны дробинами брызнули куски облицовочного камня. Там, где просвистел снаряд ночного воина, лед вскрылся, словно жесть консервной банки, обнажив дымное нутро зимней реки. Острые льдины шрапнелью накрыли русло, ранили волков, прыжками несущихся к месту схватки. Полоса чистой воды разматывалась, становясь с расстоянием все шире и шире, и наконец, обрушилась на правый берег Невы.

– Вот гадина, – отчетливо произнесла Привратник, когда там, на высоком берегу начали переворачиваться машины, затем порвались провода, упали два столба. Дальнейших разрушений Женька видеть не могла, потому что ее захлестнул поток обжигающе-ледяной воды. Несколько секунд ее сердце бешено трепыхалось. Одежда моментально стала твердая и колючая, жаркая спина Цесарио уже не грела.

– Вставайте, нельзя лежать! – припадая на раненую ногу, Привратник тащила ее куда-то вверх.

Особо не церемонясь, караульный схватил ее зубами поперек спины, довольно больно, но аккуратно, и запрыгал дальше. Отплевавшись ото льда, Женька впервые увидела, что натворила последним выстрелом Привратник. Мост уцелел, это казалось чудом, поскольку русло ненадолго обнажилось до самого дна. Возникла воронка, в которую с громовым треском втягивало лед, грязь, и мусор, затем стена воды ударила со всех сторон, к небу вздыбился фонтан, и обрушился сверху на людей и автомобили. Движение наверху застопорилось, там орали и толпами сбегались к парапету, показывали друг другу вниз. Черная карета с лосиными копытами куда-то исчезла. Хонси и вторая карета тоже пропали.

– Цесарио, бежим! – Привратник вытрясла из хронометра воду, выругалась и зашвырнула часы в темноту. – Евгения, на сей раз держитесь крепко!

Цесарио развернулся в воздухе пружиной, задними лапами толкнулся в опору, и влетел под мост. Во время исполнения последнего финта Женька прикусила язык, сильно ударилась затылком о что-то твердое, видимо об оружие Привратника, и вдобавок, кажется, подвернула ногу. Караульный в два прыжка преодолел освещенную, забитую транспортом набережную, и нырнул на лед Обводного канала.

С Цесарио что-то случилось. Женька пыталась понять, в какое место он ранен, но видимо мозг оборотня был настроен только на волну мыслей хозяйки. Он не жаловался, не стонал, бежал, безошибочно обходя опасные места, но бежал все медленнее. К счастью, спина его опять стала горячей, и Женечка хоть немного смогла обсохнуть.

Караульные в последний раз нырнули в проходной двор, и выскочили на Фонтанку. И стало тихо. Обычные пешеходы исчезли, они были вынуждены обходить это место очень далеко по набережной. Потому что, вдоль ничем не примечательного дома, мостовая была глубоко разрыта, внизу блестели трубы, а вокруг ямы, в сугробах трепыхались ленточки и флажки. Коты лихо промахнули над ленточкой, и спрыгнули в яму. Здесь их никто не мог увидеть. Судя по вмерзшим в грунт лопатам, моткам рубероида, разбросанным электродам, аварийщики явно решили отложить ремонт теплотрассы до нового года.

Женька очень обрадовалась этой удачно подвернувшейся яме. Где-то далеко ползли автомобили, доносились песни разных радиостанций, смех и гудки. Раненый кот довольно бесцеремонно стряхнул наездниц и завалился на бок, уже не стараясь притворяться.

– Сударыня, накиньте немедленно! – Ольга сняла плащ, обернула вокруг девушки. У Женечки даже не осталось сил сказать «спасибо». Она сидела, завернутая в громадный жесткий плащ, на дне ямы, и равнодушно смотрела перед собой. Женька наконец получила возможность вытереть глаза. Ей казалось, что все лицо покрыто кровоточащими царапинами. Она сказала себе, что если это ей только снится, то пусть сон тянется подольше. Потому что не болит голова, а ведь уже пора принимать таблетки, и если их вовремя не принять…

Это был никакой не сон. Она узнала место. Чуть левее Фонтанку пересекала Гороховая, похожая в темноте на громадного шевелящегося червя. Там, впереди, за мостиком, находилось здание ТЮЗа. В театр они с папой ходили еще до больниц и до того, как начали выпадать волосы, и до того, как в папиной жизни появилась проклятая Наташа…

Ольга прошипела ругательство, бесцеремонно сдернула Женьку вниз и заставила сидеть на самом дне ямы, между труб. Только теперь Женечка разглядела, во что превратился караульный.

Он растрескался, точно был слеплен из глины. Костюм обвис, став пожухлой, грязно-желтой шерстью. Лобастая голова лежала на коленях Привратника, совсем не похожая на человеческую. Задняя нога отвалилась, бедро не кровоточило, а скорее пылило. Караульный хрипел, при каждом выдохе из его кошачьего зева вырывался комок мокрого песка. Не прошло и минуты, как на трубе осталась лишь длинная белесая полоска. Точно соль просыпалась. В песке поблескивали две сплющенные пули.

– Прости меня, Цесарио, – впервые в голосе Привратника послышалось нечто, похожее на ласку. – Прости, ты принял на себя нашу муку. Ты выполнил завет. Я представлю тебя Канцлеру.

Женька закрыла глаза и что было силы вцепилась себе ногтями в ладонь. Выходит, бедняга бежал по крышам и дворам, теряя куски себя, превращаясь в труху. И добежал, успел. Уже без ноги…

В этот момент Вожатая вспомнила, что сказал днем Оракул. И испытала вдруг прилив стыдного облегчения. Все будет хорошо, мы уцелеем. Уровень пройден. Наша команда отдала в жертву не самого важного игрока.

Оракул не соврал. Потому что умер один из нас.

– Не хочешь ли ты сказать, кир Исайя, что нас не выпустят, пока мы не разгадаем эту глупую шутку? – скрипнул зубами Лев.

– Прошу тебя, друнгарий… – Дрэкул не договорил.

С четырех сторон нам открылись жерла сводчатых коридоров. Там внутри не было никаких зеркал, лишь слабо подсвеченные колоннады, и просторные анфилады комнат по сторонам, забитые какими-то предметами, и дрожащий воздух. Сын дуки Закайя немало прочел в свои года, и от рождения непрестанно учился, но угадать ценность подарка без учителей не сумел.

– Тебе повезло, эгемон. Мать ласкова к тебе. Это же легендарные кладовые памяти, я и мечтать не мог… – как зачарованный, кир Дрэкул сделал шаг в темноту. И темнота ласково приняла его, коридор осветился шагов на десять в глубину, стали видны полки, туго набитые свитками, инструментами, сундуками.

Кладовые памяти. Один из сотен мифов, пестуемых учеными мужами, готовыми обменять прелести мира на одну лишь ночь в легендарной темнице. О кладовых Нижнего мира любил порассуждать даже табулярий Фома, человек сухого практичного нрава. Наставник Фома верил, что есть особые формулы, скрытые от жадных магов, и формулы сии позволяют взять любое знание, считающееся утерянным.

– Кладовые памяти… – как эхо повторил кир Лев, и также ступил в коридор. – Смотрите, там единороги! Календари хеттов! Машины звездочетов!

Достаточно было протянуть руку, и подобрать любое из богатств человечества. Всего несколько шагов, и удастся разглядеть то, за что бьются мудрецы и полководцы. Я не мог в точности рассмотреть содержимое гигантских кладовых, да и вряд ли понял бы, что именно держу в руках. Но, то, что поддалось пониманию, остановило дыхание, заставило трепетать мое полудетское сердце. Здесь скрывались богатства, цену которым не сумели бы исчислить все квесторы империи!

О, боги… Хеттские диски с прорезями, нанизанные на бронзовый стержень – утерянный реликт, волшебный календарь, способный показывать не только погоду и движение звезд, но заранее предрекавший исходы войн и крушение династий. Стержень был толщиной с мою руку, и крепился к стене на мощных бронзовых кольцах. Потемневшие диски, размером с тележное колесо, испещренные рунами, пронизанные хитроумными отверстиями, сглаженные и блестящие там, где их касались ладони давно усопших жрецов, они так и звали раскрутить время, услышать шепот судьбы!

Кир Дрэкул молчал, но его тяжкое жадное дыхание кричало громче слов. Даже вчетвером мы не сумели бы вынести отсюда чудесную находку, но я не сомневался, Мать Паучиха нашла бы способ доставить стержень ко мне во дворец. Вот только дворца уже не было…

Механические единороги, к которым устремился кир Лев. Белые и голубые, их изображения мой дядя много лет назад привез из аксумских гробниц! Они оказались прекраснее, чем застывшие в песчанике памятники сгинувшим мастерам мозаик. Сбоку в шкуре каждого рогатого красавца имелось круглое окно, запертое настолько плотно, что даже опытный охотник не усомнился бы в естественной природе зверя. Но сейчас окна были открыты, из чрев великолепных игрушек виднелись рычаги, барабаны, зубчатые колеса и иные детали, названий которых, возможно, нет и в латыни ромеев.

С другой стороны коридора я видел морды минотавров. Три отличных чучела, черные, как земляное масло, с копытами водовозов и плечами молотобойцев, именно таким я представлял чудище из критской сказки. Следом за наставниками я свернул за угол.

– Эгемон, ты помнишь, что сказали весталки? – первым снова опомнился мудрейший из нас.

О боги! Оказалось, светлеющее оконце входа осталось далеко позади, скрытый чертог заманивал нас. Лев и Дрэкул озирались, зачарованные, ошеломленные, как малые дети. Внезапно я кое-что вспомнил, и слова ведьм обожгли спину не хуже плети. «Нельзя брать с собой то, что унесешь в руках», кажется, так было приказано. Я смотрел под ноги, сандалии мои словно потерялись под ворохом опавших листьев. Мать Паучиха молчала, очевидно, наслаждаясь нашим замешательством. Я присел на корточки, запустил руку в шуршащую кучу. Здесь, у входа в коридор, груда богатств только начиналась, дальше она вздымалась волнами, и, продвигаясь от зала к залу, пришлось бы буквально плыть, разгребая сухую реку.

– Эгемон, это останки третьего Некрономикона, – голос Дрэкула задрожал.

Наставник пребывал в сильнейшем волнении. Он упал возле меня на колени, погрузил руки по локоть в бесценную кучу листьев. Он бережно вытаскивал лист за листом, это были не папирусы, о нет! Скорее куски иссохшей кожи, посеревшие, отмоченные когда-то в дубильне, покрытые пляшущими письменами. Некромант складывал их подле себя, переставлял с места на место, склонялся и шептал, и я ручаюсь, ужасные страницы отвечали ему свистящим шепотом. Дрэкул отбрасывал ненужные ему свитки и рулоны, за которые знатоки истории отдали бы состояние.

– Кир Дрэкул, – позвал я, но он меня не слышал.

Кир Лев прошел мимо, зацепив меня бедром, он точно спал на ходу. Дядя по колени погрузился в останки книг, рукописей, глиняных таблиц, кожаных манускриптов, и прочих чудесных свидетельств разума, но буквы мало интересовали друнгария. Он неотрывно глядел куда-то вбок, в недра колоссальной кладовой. Там в тесноте, перепутавшись между собой частями, лежали и стояли осадные орудия. Горбатились тараны и эспрингали, дремали палинтоны и онагры, но встречались и такие, о которых дядя Лев не рассказывал мне, и наверняка не видел сам. Среди осадных башен торчали обломки иных механизмов, сложных шестерней, колес, ременных валов, коленчатых рычагов.

– Эгемон, лучше вернитесь… – пробормотал позади кир Исайя. Он один не вошел за нами в сказочный коридор, удержался на зыбкой границе зеркал и манящего мрака.

Унести дозволено лишь то, что не берешь руками, опять вспомнил я. Но как это сделать? Это невозможно! Я не сомневался, что Мать испытывает нас на прочность. Одна ошибка, и нас не допустят дальше, и хорошо, если позволят вернуться обратно. Или лучше отказаться от подарков? Вероятно, достаточно того, что неведомый Мастер Огня сошьет мне новую кожу?

– Мануил, посмотри там, наверху! – дядя Лев по пояс застрял в древних книгах. Я поднял глаза, и увидел днище прекрасного боевого дромона, корабль висел в полумраке без всякой поддержки, прекрасный и грозный, как неуловимый кашалот.

– Мы могли бы взять этот корабль… – дядя Лев не договорил, но я его отлично понял. Мы все отлично поняли, что он хотел сказать, верный сын Тавриды. В кавернах у озера Слез мы презрительно миновали золото и самоцветы, но завладев сокрушительным оружием из кладовых памяти, могли бы навсегда очистить границы империи от проклятых кочевников.

С борта чудесного корабля свисала веревочная лестница. Я протянул руку. В тот миг я не раздумывал, каким образом, сквозь какие врата нам удастся вывести, вынести, вытащить добычу.

– Послушай, юный эгемон… – кир Дрэкул стоял на коленях, спиной к нам, оглаживая ладонями некий объемистый предмет, похожий издалека на полукруглый кожаный сундук. – Слышал ли ты когда-либо о запертых снежных дэвах?

Он обращался скорее не ко мне, а к своим взрослым напарникам. Кир Лев не желал ничего слушать, его внимание всецело приковал чудесный летающий дромон. Друнгарий вцепился в волосяные ступени лестницы, и ждал только моего приказа. Но я не спешил, хотя мысленно уже сам находился наверху.

– Я могу сбить замки, но они отрастут вновь и станут еще крепче, – глухим голосом продолжал кир Дрэкул. – Такова природа древнего заклятия. Однако, если молодому эгемону позволят вынести сей сосуд, я смогу подобрать ключ. То, что стенает в заточении, внутри этой темницы, стоит пятидесяти лучших кораблей. Кто выпустит дэва, тот наденет на него уздечку.

Я смотрел на жадные пальцы некроманта, следил, как он оглаживает сундук, и чувствовал, насколько он прав. Корабль – ничто, а также баллисты и механические единороги. Я смогу накинуть уздечку на дэва…

– Друзья мои, не делайте этого, – умоляюще простонал сзади кир Исайя. – Если мои предположения верны, то закон подобий не позволит нам ничего взять с собой. Против нас выйдут те, кто в отражениях получит такую же силу, только их будет много больше.

Стоило тихому книжнику произнести эти слова, как вернулся свет. Глупо озираясь, мы стояли в пустом зеркальном зале. Кладовые памяти смеялись над нами. Откуда-то снизу дунул горячий ветер, адская музыка стихла и вновь заиграла. Циклопическая длань повисла над нами и перед нами. Женская кисть, прелестная, с ровно обточенными, и даже подкрашенными ногтями, изнеженная рука без признаков тела. Запястье заканчивалось обрубком там, где танцовщицы носят браслеты. Пять пальцев, каждый длиной дважды с меня, легко шевелились в пространстве, точно перебирали струны.

– Ты угадал, умный толстый головастик, закон подобий сохранен в здешней петле до тринадцатой степени, – от мелодичного женского голоса у меня на лбу выступил пот. Стратиг Закайя мог бы гордиться сыном. Хвала богам, мне не довелось вывалять в грязи честь рода, но, несмотря на колдовство весталок, я ведь оставался неопытным отроком. Да, я вздрогнул, я испугался, поскольку глаза мои и уши впитали и запомнили то, что не предназначалось смертным. Ручаюсь, пот наставников тоже пропах уксусом.

– Смешные человечки, зачем вы здесь? Зачем притащили вы в чистые тенета столько грязного ветра?

К нам милостливо обратились на привычном языке ромеев, хотя устарелые обороты выдавали отсутствие возраста собеседницы. Я не удивился, что вместо человека нам явилась одна лишь длань. Наверное, так и должно поступать с теми, кто не друг и не враг, а всего лишь пыль на подошвах младших бесов.

– Припадаем к твоим стопам, превышняя властительница ночей, всеуносящая и всескрывающая Мать! Мы, три тишайших учителя, сопровождаем и оберегаем робкую свечу, юное пламя этого отрока…

Заранее мы согласились, что говорить будет кир Дрэкул. Некромант опустился на колено, и склонил голову так низко, что глаз на его затылке смотрел вверх.

– Твоя ложь вылупилась раньше, чем проклюнулись твои льстивые слова, – громадный палец уставился на чернокнижника. Мы оставались в тени, а его будто облили алым сиянием. – Ваш робкий отрок изрубил в клочья несколько нагов, хотя каждый из них сильнее человека. Бедным стражам Порога понадобится немало времени, чтобы вырастить себе новые лапы и хвосты.

Кир Дрэкул поперхнулся, кулаки его сжались, но он справился с гневом.

– Оберегаете и сопровождаете? – переспросила неназываемая, в мерном шелестении ее голоса почудилось ехидство. – Как можешь ты сберечь чужое пламя, когда не ведаешь, насколько хватит твоего собственного фитиля? Едва ты засыпаешь, слабый головастик, как не можешь даже удержать душу между ребер. Так откуда тебе известно, не спишь ли ты сейчас? Сколько нерожденных душ ты загубил во имя твоей бесполезной науки? Ты убийца, сын убийцы, служишь убийце, зачем ты занял чужое место? Найди мужество признать, что вместо разгадок природы ты искал лишь скрижали власти. И мальчик тебе нужен для того, чтобы выполоть сомнения. Но ростки сомнений ты не убьешь, они прорастают все сильнее, ибо ты примерил чужую жизнь. Сейчас ты гадаешь, помню ли я тебя, смешной головастик, но ты не способен осмыслить, что нет никакого «Я». Здесь помнят то, что было, и то, что для тебя еще будет, и то, что будет после. Ты приходил сюда с отрезанным пальцем своего хозяина, с жалким куском плоти, и просил дать тебе мяса на его новую руку. Тебе дали то, о чем мечтал потерявший кусок мяса, но привела тебя не своя, а чужая жажда. Где ты закопал твои собственные сны, где ты растерял мечты о справедливости?

Дрэкул потемнел. Паучиха читала его потаенные мысли без удовольствия, как рыбак порой лениво выплевывает недоеденные куски царской рыбы, слишком часто попадающей в сети.

– Может быть, ты, отчаянный головастик, сумеешь защитить юнца? – столб света упал на кира Льва. – Ты мнишь, что высшая доблесть – это отвага, но в действительности отважен не ты, а твой жирный трясущийся приятель. Ты веришь, что умереть за сатрапа – это предел благородства, но лучше бы ты не рождался. Вместо тебя мог бы осчастливить землю истинно благородный муж. Своим нелепым существованием ты лишь отодвинул в сторону тех, кто мог бы приблизить свет истины.

Кир Лев понурился, его плечи вздрагивали. Мне пришло в голову, что помимо жестоких слов Матери, вгрызавшихся в уши, каждому из нас предназначено еще что-то свое, не менее жестокое. Внезапно я уловил, на что похожа суровая речь владычицы. Если переплыть море, за горами Атласа бежит мутная река, рассекающая трепетные пески нубийцев. В той реке, по слухам, обитают мелкие рыбы, столь крошечные, что их не удержать сетью. Но если такая рыбешка ухватится зубами за кожу глупого пловца, тому конец. Рыбка селится в ухе и грызет мозг, пока человек не сходит с ума в страшных муках…

– А ты, уставший головастик… – палец уставился на кира Исайю. – Не ты ли, мнящий себя кладезем мудрости, еженочно мучаешь себя сомнениями? Не ты ли готов ежечасно отринуть вскормившую тебя веру и окунуться в чужую? Ты просыпаешься с дрожащей селезенкой, бьешься лбом о равнодушный алтарь, и вопрошаешь пустоту, зачем жизнь, если в конце ее у человека и скота одна участь. Ты мог бы показать мальчику путь, но боишься уступить кому-то собачью циновку у трона. Ты называешь наукой то, что предназначено горстке богачей, при этом ты похож на глупую птицу, повторяющую брань птицелова. Ты, верно, догадался, увидев зеркала, и сам испугался редкому прозрению. Пройдет, быть может, тысяча лет, прежде чем нерожденные умы вашего мира начертят дерево подобий, и поймут, что хаоса не существует. Ты хочешь защитить мальчика от неизбежной гибели, но для чего? Чтобы он превзошел отца в палаческом мастерстве?

Кир Исайя обмяк, осунулся, точно потерял треть подкожного жира. Я глядел на него сбоку и видел не придворного мудреца, облеченного высоким саном, а уставшего, изможденного путника, обнаружившего в конце пути, что он вернулся туда, откуда шел.

– Превышняя, не гневайся на нас, – зашептал Дрэкул. – Мы раздавлены, мы обессилены. Небесные глаза погасли в Таврийской феме, воды обрушились на берег, птицы снялись с мест. Империя на краю гибели. Быть может, наше назначение как раз в том, чтобы спасти этого мальчика? Мы уверены, именно он вернет равновесие.

– Погасли Небесные глаза? – мне показалось, невидимая впервые проявила интерес. – Скажи мне, человечек с третьим оком, откуда они взялись?

– Они существовали всегда, насколько хватает памяти, – растерялся учитель.

– Пусть так. Скажи мне, как они устроены?

Наставники переглянулись в замешательстве.

– Превышняя, невозможно постичь Небесный глаз, как невозможно вставить себе глаз иного существа. Эти подарки богов принадлежат царям и стратигам, нам не позволено прикасаться…

– Упрямство и невежество! – указательный палец передвинулся в сторону Исайи. – Теперь ты, ученый головастик. Не ты ли внушаешь мальчику, что всякую истину должно подвергать сомнению?

– Это так и не так, властительница, – закивал евнух. – Я учу юного эгемона, что сомнение рождает любопытство, а любопытство рождает знание…

– Твои рассуждения абсурдны. Восхищают ли тебя оросительные системы вавилонян? Вникал ли ты в чертежи метательных машин македонцев? Разбирал ли ты с мальчиком законы постройки акрополисов?

На все вопросы кир Исайя отвечал утвердительно. Я начал понимать, куда клонит Паучиха, как ее обозвали весталки. Потому что мы действительно оказались в паутине, это был никакой не город. Но паутина, сотканная стократ сложнее ловчей сети обычного крестовика, совсем не предназначалась для поимки мух или людей. Привыкнув к сиянию зеркал, я различал множество натянутых нитей, едва слышно гудящих, едва заметно дребезжащих в вышине. Что-то происходило там, в загадочном полумраке.

– Тогда почему ты никогда не пытался узнать, как устроен Нижний мир? – задала решающий вопрос Мать.

Я предвидел, что ответа не последует. Я задал этот несложный вопрос себе, и ощутил гнетущую тревогу. Так случается, когда непременно нужно вспомнить важный сон, гадальщицы ждут от тебя хотя бы намека, но проклятое видение ускользает.

– И вы называете себя наставниками? – не меняя ровного тона, спросила Паучиха. – Отважного друнгария спрашивать бесполезно, хотя он, как младший брат стратига, не раз смотрелся в Небесный глаз. Ответь на другой вопрос, преданный воин. Простой вопрос. Отчего умельцы из твоих корабельных мастерских, изучившие десять видов самых быстрых птиц, не смогли взлететь, а толстый грифон легко взмывает на коротких крыльях? Отчего парит в дожде химера, толкаясь слабыми кожаными перепонками, а внуки Икара разбиваются насмерть?

– Птицы и другие твари созданы богами, – выдавил Лев. – Иным от рождения дарована магия воздуха…

– Замолкни, – отрезала Мать. – Вот они, головастики! Командующим флотом назначают человека, не верящего в человеческий разум. Чего тогда хотеть от рядовых матросов?

– Властительница ночей, позволь мне сказать… – я хотел опуститься на колени, но что-то меня удержало. Не честь дуки Закайя, о нет! Юное естество мое внезапно ощутило, что ждут от меня вовсе не раболепного трепета.

Мать нерожденных замолчала. Хлестал по ногам горячий ветер, гудела зеркальная паутина. В бездне отражений маленький Мануил Закайя так и не убрал в ножны сталь. Я заметил его! Быть может, имелись и другие, нарушившие закон подобий, но одного я точно заметил, и запомнил, где его искать. Превышняя тем временем ждала малейшей искры, слабого дуновения, ничтожных доказательств того, что я не зря дышу.

– Свиток Проклятых… – уста мои разомкнулись, тайна вырвалась наружу. Были ли слова мои секретом для собеседницы, которая, конечно же, никому из нас не была матерью, и даже отказывалась от собственного «Я»? Вполне возможно, для общения с Паучихой требовался совсем иной язык, но я умел лишь то, что положено наследнику фемы. Я рассказал правду, озвучивать которую мне тщетно запрещал кир Дрэкул. Я позабыл о новой коже, о надежной защите для мяса и костей, я совсем забыл о родовом поместье, и даже о желанной мести за смерть матери, что совсем непозволительно для сына дуки Закайя. Все это не стоило медного обола перед лицом мироздания.

– Свиток Проклятых, – повторил я. – Никто не знает, какие слова в нем начертаны, и дано ли нам, смертным, их прочитать. Прежде я думал, это враги моего отца призывают в помощь чужие темные стихии, которые не может укротить ни сталь, ни огонь, ни магия. Однако, ты вразумила меня, властительница. Я вижу, что зря негодовал. Я не хочу занимать чужое место. Прошу тебя об одном. Возьми у нас все, что захочешь, укажи мне путь. Если я не осилю мою ношу, я сам вернусь к тебе.

– Ты даже не знаешь, как выглядит то, что тебе предсказано найти. Как же ты намерен его опознать? – кажется, впервые всезнающая обошлась без оскорблений, и проявила слабый интерес.

– О, Превышняя. Меня, Мануила Закайя, хотели убить задолго до рождения, и причина в Свитке. Когда я найду его, растает и тень сомнений, ибо жизнь моя, как сказано одним из пророков, повиснет на волоске. Поэтому мне нужна новая кожа, способная защитить бренное тело, пока разум одолевают загадки. Укажи нам путь к мастерам Огня, они сделают для меня лучший доспех.

– Что ты будешь делать, если найдешь то, что ищешь, до того, как тебя убьют? – вежливо осведомилась Паучиха. – Как ты поступишь, если поймешь, что не можешь прочесть предначертанное? Как поступишь, если не сумеешь даже развернуть послание? Как поступишь, если поймешь, что твой слабый мозг не объемлет тайну?

Пришел мой черед задуматься над ответом. Ум мой метался во мраке. Исполинская рука над нашими головами почти не шевелилась, лиловый свет мягко струился сквозь пальцы, сто тысяч раз возвращаясь из ста тысяч зеркал. Наставники замерли, решалась наша судьба. Мне приходилось непросто. Рослый и дерзкий, я лишь внешне напоминал взрослого, оставаясь внутри заколдованным ребенком. О да, я повзрослел, но как вести спор с сущностью, юность которой, возможно, стерлась раньше, чем поднялись нильские пирамиды? Но Мать явно недоговаривала, она знала о Свитке больше, чем мои наставники. Разум мой искал ответы, и вдруг наткнулся на жаркую искру памяти. Полумрак семилетней давности сгустился вокруг, ноздрей моих коснулся жар факелов и горящей человеческой плоти. Они снова рыдали и коптились над пыточной жаровней, благородные убийцы, дальние родичи севасты Авдии, подосланные в Иллирус, чтобы погубить род Закайя. Я вспомнил проклятия, которыми они осыпали кира Дрэкула, вспомнил влажную ладонь отца.

– Превышняя, если я не справлюсь, я буду искать тех, кто верит, что мир не заперт в яйце. Если я не смогу сломать скорлупу в Верхнем мире, я припаду к твоим стопам.

– Зачем вскрывать мировое яйцо?

Я задумался.

– Потому что время на Золотом Роге ползет по кругу, как змея, закусившая хвост. Карта нашей сферы треплется по краям, и должен быть выход наружу, – я слушал себя, и удивлялся, откуда мой язык находит слова.

Мне только показалось, или Дрэкул довольно рассмеялся?

– Вы, трое, – всезнающая обратила столбы света на наставников. – Чтобы ваши бездарные мозги не превратились в жижу, мы освободим сосуд вашей памяти на четверть.

Дрэкул скрипнул зубами, Исайя застонал. Дядя Лев, похоже, не сразу осознал коварство Паучихи. Я готовился забыть четверть собственного детства, но Мать трактовала сделку по-своему.

– Вас пропустят к мастерам Огня. Это не потребует денег, но заплатить придется. Любопытный отрок, продолжай начатое. Ступайте все время вверх, лодочник ждет вас.

Зеркала дрогнули. Две блестящие колонны, не прекращая медленно вращаться, раздвинулись. Или это нам только показалось, что раздвинулись, ведь нельзя же верить зрению там, где бессильны слова. Нас встретила лестница, клянусь милостью Многоликой, за такую лестницу и Багрянородный отдал бы половину дворца! Мягкие ступени сами катились навстречу, возле наших ног они сглаживались, подобно складкам платья, и исчезали в узкой щели!

Вне сомнения, в покоях неназываемой могло найтись все, о чем не мечтали цари древности.

– Эгемон… – кир Исайя наклонился к моему уху, но я догадался прежде, чем он успел вымолвить слово.

Я помнил, как надо поступить с тем из нас, кто изменит присяге.

– Горные волки не бросают след, – напомнил мальчик.

Хонси исправно караулил, встав на задние лапы, высунув морду наружу из траншеи. Привратник расстегнула пальто. Окуляры ее очков светились, как два рубиновых фонарика. Она сняла с шеи толстую цепь, на которой висела плоская коробка. Оракул пропищал, что волки скоро будут здесь, что он опять чертовски голоден, и что чужая боль вытянула из него все силы.

Ольга закатала рукав и протянула Оракулу запястье. Женечка отвернулась, чтобы не видеть, но довольное чавканье было ни с чем не спутать.

– Позор храму с такой Вожатой, – прошипела Привратник. – Вы превратили в песок злую ведьму, околдовавшую вашего отца. А теперь стыдитесь алой трапезы?

Женька невольно вздрогнула, когда вспомнила Наташин крик. О, как вопила эта злая тварь в подвале, едва спица проткнула ее отражение! Орала, пока губы не стали превращаться в песок. Затем щеки, глаза и горло… и рассыпалась вся.

Женечка, борясь с тошнотой, отважно повернулась обратно. К счастью, Вестник уже спрятала руку, Оракул сытно икал. Привратник извлекла из коробки свою чернильницу. Плоский шестиугольник, диаметром сантиметров десять, весь в дырках, словно в пропилах. Затем Привратник негромко скомандовала, Хонси понюхал воздух, привстал, подсадил маленькую женщину себе на плечо. Эта операция заняла достаточно времени; очевидно, рана доставляла Привратнику немало страданий.

Только теперь Женя обратила внимание на хмурый обшарпанный дом, вдоль которого шли раскопки. Особняк наверняка построили лет двести назад, внизу три кирпичные кладки сменяли одна другую. Окна не светились. На уровне второго этажа, под узким декоративным карнизом, имелось нечто вроде картуша с отбитым гербом. Непримечательное украшение, пара гипсовых завитушек, которых так много в сердце города.

Привратник подтянулась выше, с ощутимым усилием приложила чернильницу к одному из полустертых завитков.

– Хвала Изиде, мы успели, – прошептала Вестник.

– У Привратника, как обычно, свеженький ключ, – завистливо пробурчал Оракул.

– Хочешь поменяться со мной должностями? – печально хихикнула стражница. – Я буду лежать на подушке, и предрекать наивным дурам счастливое замужество. А ты будешь зимой и летом, круглые сутки менять караулы, проверять скважины и чистить оружие. Ну как, подадим прошение Канцлеру?

Секунды три ничего не происходило, если не считать нарастающего рокота винтов. Вертолет явно приближался, причем летел очень низко.

– Не туда смотрите, – Ольга взяла Женечку за плечо и легко вытащила на трубу. Загадочный ключ светился, все ярче и ярче. Он так и остался висеть там, где его установила Привратник. Оказалось, что маленький волшебный предмет своими выемками и выпуклостями идеально прилип к обвалившемуся гипсовому гербу. Хотя возможно, это был вовсе не герб и не гипс…

– Форточка нашей сферы, – усмехнулась Привратник.

– Врата ветра, – вставил Оракул.

– Это лишь звучные имена, например, скважина для солнца, – объяснила Ольга. – Ключ требует точного времени и точного места. Мы называем такие места «оком Изиды». Здешняя петербургская публика иногда обзывает их «гиблыми». Когда все сходится, можно пройти между сферами.

– Мы попадем туда, где живут волки… и эти, ночные?

– Мы попадем в храм, если все сделаем правильно, – оборвала Вестник. – Мы вернемся в лучший из известных миров, в прекрасный Золотой Рог. Но если вы будете внимательны, то сможете заметить немало интересного, пока будем двигаться по срезу.

– Никто не знает, сколько существует скважин, и сколько ключей. Допускаю, вы встретите другой Петербург, и другую Москву, и другую Россию. Маги Золотого Рога убедили всех, что только через их врата легко проходить в чужие богатые миры. Потому, наверное, и называют свою империю золотой. Но на самом деле есть десятки скважин, к которым пока не подобрать ключей. Есть сферы, непостижимые для нашего слабого разума. Есть миры, ставшие мертвым песком. Есть планеты, где тьма одержала верх, там прекратилось дыхание жизни. Наверняка есть миры, где враги рода людского творят свои мессы. Там наш храм способен что-то изменить к лучшему.

Привратник окоченевшими пальцами отвинтила пробку на плоской фляжке, сделала два глотка, протянула фляжку Женечке.

– Выпейте, чтобы не заболеть, прошу вас. Не размышляйте, просто проглотите, не держите во рту!

– Это что, коньяк? – Женечка попыталась удержать в окоченевших пальцах запотевшую посудину, и едва не выронила. С помощью женщин сделала целых три глотка. И застыла с перекошенным открытым ртом, не в силах вдохнуть. Ей показалось – в глотку налили горящий бензин. Оракул заржал. Женька согнулась пополам, уверенная, что алкоголь вырвется обратно, но уже спустя минуту ей стало лучше. Желудок успокоился, горячая волна поднялась по пищеводу, мягко обняла мозг. Колени перестали трястись, в ушах зашумел прибой.

Пожалуй, предстояло нечто посерьезнее, чем переход на следующий уровень драки. Вожатая внезапно поняла, что там драки не будет, ну, по крайней мере, какое-то время. Там будет все мирно, как будто от битвы игроки переходят к мирному строительству империи.

– Око открывается!

Теперь Женька видела. Скважина! Светился не сам ключ. Сияние, больше всего похожее на утренний солнечный луч, исходило из мрачной сырой громады здания, непонятным образом превращалось в острый пучок, и бил он куда-то через Фонтанку. С каждым мгновением луч раскалялся, точно солнце вплотную приблизилось к волшебной скважине.

– Теперь туда смотрите, – впервые рассмеялась Привратник, и подсадила Женьку на вершину сугроба.

Вертолет ревел совсем близко. Пешеходы на мосту и набережной, даже водители в машинах недоуменно крутили головами, показывали друг другу на пучки проводов, словно густая паутина опутавших Питер. Никакой нормальный пилот не послал бы воздушную машину на верную гибель. Но Женя вспомнила черную карету и засомневалась в нормальности пилота.

Это мог оказаться вовсе не вертолет. Нынешним вечером всякий предмет мог легко потерять свое имя и назначение. Ольга и Привратник тревожно смотрели в сторону Невского, откуда уже показались сполохи прожекторов. Желтые глаза уцелевшей кареты рвали небо на части. Чуть позже левее показались прыгающие огни другой кареты. Похоже, те здорово разозлились, сказала себе Женечка. На лосиных ногах они добегут сюда за пару минут. И, похоже, Привратник не слишком верит в свое оружие, раз до сих пор не смогла даже ранить врага.

– Пора, – проскрипел Оракул.

Вестник забрала с фасада чернильницу. Видимо, волшебный прибор стал больше не нужен. Женька ахнула. Ее подхватили с двух сторон, и бегом потащили прямо к гранитному парапету Фонтанки.

Прямо в черную полынью.

Город вздрогнул.

Позже Женя вспоминала, пыталась подобрать слова, но удачных не находилось. Пожалуй, то, что произошло в следующие недолгие минуты, лучше всего отразил художник Эшер, на выставку которого они с папой отстояли как-то длиннющую очередь в Эрмитаж. Этот безумный кибернетик Эшер Женечку тогда поразил. Он умел рисовать так, будто пространство скручивалось в узел, или откуда-то вдруг возникало добавочное измерение, позволявшее человечкам на картинах идти одновременно вверх и вниз. Тогда они с папой долго проторчали на выставке, не в силах оторваться от завораживающей неземной геометрии. Но Эшер почти все работы написал в черно-белом цвете.

Казалось, весь Питер, несмотря на сумрак и поземку, зашевелился, точно проснувшийся многоцветный зверь. Откуда-то с чердака вспорхнули недовольные сонные голуби. Кусок гранитного парапета исчез, вместо него, прямо по курсу, проложенному солнечным лучом, возник деревянный горбатый мост, с красивыми резными перилами и фонарями на гнутых ножках.

Око Изиды разогревалось все сильнее. Нестерпимо яркий луч ударил в серые квадраты домов на той стороне Фонтанки. Женя проезжала здесь не раз, но никогда не приглядывалась к этим дряхлым пяти-, а то и семиэтажным монстрам. Папа называл такие рассыпающиеся угрюмые дома «кварталами больного Гоголя». Наверняка лет сто пятьдесят назад всякие генералы и знатные чиновники гордились своими центровыми апартаментами, но нынешним жильцам явно гордиться было нечем. Облицовочный камень за века потемнел, маски мифических героев, колонны и кариатид размыло беспощадными дождями, трещины змеились сквозь слои скучной бурой покраски.

Два таких вот убогих здания, находившихся прямо за возникшим из ниоткуда мостиком, их словно распирало. За серебром поземки смутно проступили зашитые ржавой жестью ворота, в которые никто не заезжал полвека, потому что дом уверенно погружался в рыхлую почву. Выше ворот тускло светились узкие амбразуры окошек, с развешенными по карнизам авоськами, прикрытые жалкими ситцевыми занавесочками. За окошками кое-где угадывались четырехметровой высоты потолки с осколками лепнины, ряды банок с пожухлыми комнатными растениями, которым в Питере вечно не хватало света. Впрочем, некоторые окна по всему фасаду надменно блестели непрозрачными стеклопакетами. Там наверняка обосновались граждане состоятельные. Женька вспомнила, папа как-то говорил, что в городе полно местечек ничем с виду не примечательных, но люди там всегда почему-то селились неохотно, от безысходности, от бедности, и дай им волю – целые кварталы враз бы опустели. Якобы даже существовали карты таких вот мест, составленные охотниками за «гиблыми местами»…

Два дома раздвигались со звуком рвущегося брезента.

– Живей, сударыня, пригнитесь! – держа полупьяную Женечку за локти, Ольга и Привратник галопом пронеслись по мостовой, в двух шагах от истерически тормозившей иномарки, и вбежали на горбатый мостик.

Кот жарко дышал в спину. Под подошвами гулко отзывались свежеструганные белые доски. Еще два шага, еще шаг… Ноги слушались плохо, в голове шумело, мир качался.

Вертолет висел где-то совсем рядом, рокот винтов разрывал барабанные перепонки. Неожиданно на набережной пропали автомобили. Краем глаза Женька заметила, что Горсткин пешеходный мостик, находившийся справа, зашатался, сложился в дугу и исчез. Семеновский мост, на котором минуту назад плотным потоком колыхалась безнадежная транспортная пробка, выгнулся, распрямился, стал деревянным, уперся в воду толстенными бревнами. Вместо автомобилей на Гороховой замелькало нечто вроде конфетти, настоящий вихрь из светящихся оберток.

«Кривой Козачий переулок», – с трудом прочла Женька затейливую надпись на чугунном указателе. Буквы прыгали и кривлялись. Между серыми кубами зданий возникла узкая щель. Возможно, такой переулок существовал и раньше, но Женечка о нем просто не помнила. Сию минуту она не назвала бы, пожалуй, и собственную фамилию. Ноги заплетались, ей вдруг жгуче захотелось обнять и расцеловать спутниц, и даже трогательного, милого Оракула, который что-то смешно настырно бормотал.

– … на срезе, мы на срезе, Вестник, держи ее, какого дьявола ей наливали? – ворчал слепой.

На срезе? Что-то они раньше упоминали про таинственный «срез», Женечка никак не могла поймать нить разговора. Для следующего шага нога опускалась чрезвычайно медленно, и не было никаких сил ускорить собственное передвижение. Не было сил даже быстро скосить глаза, и воздух застрял в легких, и сердце застыло, выплеснув лишь часть крови, а вокруг словно опустился ватный колокол, отключив все звуки. Звенящий вибрирующий гул застыл, рассыпался в резиновом воздухе. Женечке это показалось удивительным и страшным, совсем не похоже на обычное опьянение, а ведь она до больницы целых три раза пробовала вино и шампанское! А что, если она так и задохнется, и никто не услышит?

– Никто на срезе пока не задохнулся, а вот обкакаться – это запросто, – с привычной насмешкой заговорил в голове Оракул. – Мы в таком месте, где пространства, собственно, и нет. Тут пузырьки из застывшего времени. Мысли бегут быстро, мысли ничто не остановит, а вот тело не подвластно. Некоторые маги считают, что миры распускаются, как лепестки одной большой розы. В таком случае, мы как раз в такой точке, где крепится лепесток. Может, просто красивая сказка. Одно знаю точно – у каждого свои ключи…

Женечка слушала уродца, не в силах сдвинуться ни на сантиметр. Даже глаза теперь глядели строго в одну сторону. Коньяк совершенно точно был ни при чем. Она думала, смотрела вбок, но не могла ни вздохнуть, ни пошевелить пальцем. Снаружи тем временем растаял деревянный настил моста, растаяли фонари, провода и крыши. Мимо вихрем проносился калейдоскоп ярких дивных образов.

Среди бесконечной тлеющей свалки, под сумрачным небом, брели два железных тираннозавра. Женька видела похожих зверюг в «Парке юрского периода», но там бегали настоящие ящеры, якобы выращенные генетиками из лягушачьих клеток. На срезе миров ей встретились два трансформера, или робота, сделанные явно из металла. Ближайший ящер поднял голову, стали видны какие-то блестящие штуки у него по бокам, круглое дуло пушки в груди, рваный шарнир в одной из косо висящих лап. Ящер придавил лапой лежащий на боку лестничный пролет, и стало понятно, какого размера достигает эта совсем не детская игрушка. Динозавры вроде не торопились, но как выяснилось, торопилась, неслась на Женьку вся стереоскопическая картина чужого, но в чем-то подозрительно близкого мира. Вожатая без подсказки сообразила, что гигантские роботы с номерами на боках вовсе не гуляют по свалке; это была никакая не свалка, а разрушенные жилые кварталы, останки кирпичных и панельных домов, активно зарастающие кустами и колючей травой. Откуда-то снизу выплыла покрытая мхом толстая стена. По гребню стены бегали люди, мужчины и женщины, много людей. Они разворачивали в сторону ящеров оружие, вроде бы пушку с длинным почерневшим стволом. Чуть дальше, за стеной обнаружился отряд очень странных всадников. Громадные зубастые кони, словно вынырнувшие из ада, на них громадные, раздутые от мышц, мужчины в средневековых кольчугах и шлемах, с мечами за спиной, но при этом с пулеметами! Всадники явно пробирались в тыл тираннозаврам. У Женьки не осталось сомнений – в этом несчастном мире машины вели войну против людей, война началась очень давно, иначе откуда проржавевшие насквозь обломки других ящеров, и густые заросли деревьев посреди вздыбившихся улиц?

Не успела Женька рассмотреть все в подробностях, как картинка расплылась, сменилась другой, причем земля наползала откуда-то сверху и косо, точно наблюдательница находилась в кабине перевернутого пикирующего истребителя. Но испугаться она не успела. Сперва ей почудилось, что навстречу летит и вращается море, яркое, точно рисованное. Но оказалось, это вовсе не вода, а густо растущие, ярко-синие раскидистые растения. Издали в дымке приближалась линия гор, похожих на торчащие в разные стороны акульи зубы; там что-то летело, наверное, птица, плавно взмахивая широкими крыльями без перьев. В лапах птица держала… нет, не может быть! Вожатая совершенно точно рассмотрела, как в скрюченных лапах птицы дергался человек. Но видение тут же пронеслось мимо, снова развернулась поляна синих трав… нет, это была не трава, а папоротник, и по узкой тропе там пробирались другие люди. Они шли, согнувшись, с набитыми мешками за спинами, из мешков торчали все те же синие игольчатые листья. Сборщики озирались, но пока не видели того, что сверху отчетливо различала Женька. За поворотом тропы, за грудами валунов любителей несъедобной травы поджидали отвратительные существа, не то обезьяны, не то гиены, облезлые, тощие, явно голодные и злые. Девушка все равно ничем не могла помочь, вокруг нее уже вздыбились горы, утесы, застывшие могучими каменными клыками. В горном мире царила прозрачная ночь. Сквозь щели в утесах пробивался свет сразу двух лун, это выглядело потрясающе красиво, тени ложились крест-накрест, одна луна была больше другой. Внезапно из расщелины высунулась рука с длинными пальцами. Рука все тянулась и тянулась наружу, словно укрытая блестящим кожаным плащом, а потом Вожатая догадалась, что это вовсе не рука, а крыло. Из щели, откинув что-то вроде плотного ковра, выбрался человек с огромными крыльями. Нет, это был вовсе не человек, скорее помесь человека с драконом, хотя драконы могут жить только в сказках. Женечка зазубрила с детства, что самая крупная ящерица – это варан с острова Комодо, а летающие птеродактили дружно вымерли во время последнего великого обледенения. Но тут существо, которому полагалось обледенеть, выбралось на ровную площадку. За ним выбралось еще одно, чуть меньше, они разговаривали, стоя рядом на безумной высоте, сложив прекрасные крылья. А ковер за их спинами слегка колыхался, скрывая лаз в пещеру, оттуда лился в ночь мягкий свет…

Воздух со свистом вырвался из горла. Нога ударила о твердое. Исчезли скалы, исчезли две сияющие луны. Под подошвами опять гнулись доски. Железной хваткой держала ее под локоть Вестник, и волокла за собой, как куль с картошкой.

Стало по-летнему жарко, в грудь ударила волна душного воздуха, вместо снежинок вихрем взметнулся золотистый пух, похожий на тополиный. За мостом вертикально поднималась, изрезанная трещинами, скала. Никаких «казачьих переулков», никаких строений и вообще ничего, голый серый гранит в прожилках и пятнах лишайника.

Прямо по курсу стояла полосатая будочка с дверцей, из нее выглядывал мужчина с бородой, в кафтане с газырями и с шашкой на поясе. К будочке был привязан открытый рессорный экипаж, элегантный, в гербах и завитушках, запряженный двумя конями буланой масти. Третья лошадь переминалась под седлом, высокая, стройная, укрытая нежно-голубой попоной.

– Сударыня, не оборачивайтесь!

Женьке показалось – позади разом щелкнули десятки фотовспышек. Пронесся низкий гул, точно прямо над головой садился самолет. Стена ослепительного света догнала беглецов, и все стихло. Только испуганно фыркнула лошадь у будки. Бородатый военный вскочил и отдал честь.

– Ваша светлость, прошу садиться… Все ли благополучно? А где же…

– С божьей помощью, помалкивай, дружочек, – шепнула Вестник, и, обернувшись, неожиданно поцеловала Женьку в лоб. – Я горжусь вами, сударыня. Добро пожаловать в Золотой Рог!

Мы шагнули на ступени, и волшебная лестница повлекла нас ввысь. Мы покачнулись, сперва казалось, что упадем вниз, но ступени двигались плавно. Даже кир Дрэкул не сталкивался со столь изощренной магией. Заунывная мелодия оборвалась. Мимо нас проносились десятки и сотни этажей, если уместно назвать этажами бесконечные повторы зеркал. Иногда теплые перила изгибались, мы видели алую реку, мчащуюся вертикально вверх по хрустальному акведуку. В повторах наших лиц образовались каверны, зеркала таяли, меняли очертания. Далеко внизу мы различали купол ротонды, множество иных куполов, и нити сверкающей паутины, натянутые туже корабельных канатов. Чуть позже, освоившись, я понял, как управлять этой диковиной, этой бесконечной упряжкой. Достаточно было вытянуть руку, даже не касаясь дрожащих стен, как лестница замедляла бег. Напротив горизонтальных проходов ее можно было вовсе остановить. Наверху показался коридор, он привлек нас разом, широкий, яркий, будто выложенный лунной мозаикой, там легко бы разъехались две колесницы. Я вытянул руку, и тысячи кудрявых юношей вместе со мной взялись за перила. Нас качнуло, но мы уже привыкли. Ступени замерли. Во все глаза я следил, не встретится ли строптивое отражение, но фальшивое зеркало скрылось где-то в изгибах города. Пока что скрылось. Я не сомневался, что, по крайней мере, четверо следят за нами. Четверо, имена которых могли читаться как наши имена наоборот. Но как одолеть тех, чьи мысли текут наоборот, и чье время, предположительно, течет из завтра во вчера? Можно их не замечать, ведь даже во сне есть выбор, бежать от чудовища, или повернуться к нему грудью. Паучиха сказала правду, единственный из нас, кто одолел ужас, это евнух Исайя, мирный книжник, знаток философии, геометрии и истории. Он один повернулся к своему чудовищу грудью, но меня, отпрыска Закайя, не устраивал столь глупый путь. Я с детства знал наизусть песни железа, кровью отступников я поил мантикор, и не видел ничего более пугающего, чем строгие брови отца. Кир Лев учил меня, что страх покидает навсегда лишь загнанную в угол крысу. Поэтому воину не стыдно бояться зверей в своей душе, их следует кормить и держать на привязи.

Я первый шагнул в восхитительный коридор, будто выложенный лунными бликами, наставники привычно окружили меня, но готов поспорить на сто талантов золота, все трое потерялись между детством и младенчеством. Младенчество – более точное определение для умнейших мужей, назначенных отцом мне в учителя.

Мы видели это, только потому, что Паучихе было угодно приоткрыть завесу. Она заявила, что не станет мне помогать, но сказала неправду. Много дней спустя я вознесу молитвы и возблагодарю хранительницу дверей за то, что не сожгла мой мозг сразу. Она приоткрыла мне самый край будущего, и то, что я увидел тогда, напугало стократ сильнее, чем встающее на дыбы море. Меня следовало подготовить, вооружить, экипировать, и новая кожа, о которой грезили мы с киром Дрэкулом, была самой малой частью моего будущего облачения.

Требовалось время, чтобы ощутить едва заметное вращение циклопического веретена, а оценить размеры Нижней столицы я не решаюсь и теперь. Снаружи полис казался мертвой, припорошенной песком рыбацкой сетью, однако жителей здесь наверняка имелось больше, чем во всей империи. Так я думаю, но я всего лишь младенец, я родился младенцем и им же умру, даже если отращу почтенную седую бороду! Чудесная лестница пронесла нас, баюкая, сквозь сотни пустых чертогов, хотя что мы знаем о пустоте? Как можно рассуждать о землях, куда не ходил с караваном, если не ведаешь толком пределов отечества?

Коридор только казался незыблемым. Полупрозрачная труба, подвешенная на прочных зеркальных канатах, покачивалась над пропастью. Вокруг, сверху и снизу, в сполохах реки, по миллионам нитей, скользили существа, больше похожие на духов, чем на тела живых. Легкость скольжения порождала мысль о нематериальной их природе. Но обман быстро рассеялся.

Я видел, как столкнулись два циклопических экипажа, больше похожих на квадратные сачки с сетью, натянутой посредине. Один громадный квадрат всплывал куда-то вверх, таща полную сеть вероятно важных, ценных предметов. Другая квадратная рама скользила по диагонали, перевозя в свою очередь вязанку длинных тонких палок. Они не должны были столкнуться, но кто-то из возниц ошибся. Раздался далекий гул; летевшая вверх рама потеряла управление, сеть порвалась. Наш коридор вздрогнул и затрепетал, точно легкая пушинка на ветру, когда в канаты врезался выпавший из рамы груз. Это были механизмы, все, что я могу пояснить слабым своим языком. Это были очень большие механизмы, крупнее самого крупного слона, стократ сложнее машин для орошения, или для отвода лишнего грунта из пещер. Они падали вниз, неимоверно тяжелые, срывая нити, на которых крепилось веретено города, наверняка калеча жителей. Они прорвали скопления пузырей, похожие на виноградные грозди, которые позже оказались жилищами нерожденных. Очень скоро движение грузовых рам было восстановлено. Появились десятки лодочников на червях, в ладьях стояли рабочие Нижнего мира, худые темные существа без лиц. Они набросились на сцепившиеся экипажи, облепили их, подобно трудолюбивым термитам, и поволокли в сторону.

В очередной раз мы столкнулись с загадкой потери веса. Мимо нас плавно, как облака, проплывали плоские плоты с грузами весом в тысячи талантов, но брошенный киром Исайей легкий амулет безвозвратно умчался вниз.

– Мне не нравится то, что я вижу, – озвучил мои мысли кир Лев.

– Вы знаете, друзья мои, меня всегда восхищает красота, – печально покачал головой кир Исайя. – Однако здешняя красота наводит страх.

К нам всплывала невероятная розовая виноградная гроздь. Похожие грозди висели гирляндами над искусственными ущельями и пиками, подобно красочным фонарикам, или соединялись в причудливые розовые соты. Возможно, это не были жилища, или не только жилища, как я догадываюсь теперь. Когда я вглядывался в торчащие внизу пики, то убеждался, что это вовсе не бесполезные камни, там зияли тысячи отверстий, сквозь них светящимися маячками ползли тюки с грузами, а может вовсе и не с грузами, кто знает? Диковинные механизмы, похожие на умных многоножек, пробирались по ущельям, оставляя за собой радужные ковры, они ткали ковры на ходу, собирая нужную шерсть со стен ущелий. Но ковры не опадали вниз, а струились к небесам, сворачиваясь спиралями, подобно водорослям. Иные механизмы раздувались в пузыри, пузыри всплывали выше и выше, таща за собой на канатах перекрестия балок, трапеций, конусов, и внутри пузыря толклись люди… или нелюди? Разве я могу описать одним словом, чем они занимались? Они строили, они расширяли свой немыслимый город изнутри, раздвигали его непрерывно и настойчиво. Отовсюду доносился нежный шум, похожий на пение ветра в виноградниках, порой пение прерывалось звуками, которые не взялся повторить бы самый ловкий комедиант.

– Нерожденные… – прошептал кир Дрэкул. – Тринадцать лет назад их было много меньше. Эгемон, они ведут себя так, словно им тесно.

Учитель говорил искренне, однако я чувствовал, как пустеет вместилище его разума. Нечто обратное происходило со мной, я пока опасался признавать это вслух.

– Если верить толкованиям школы Аристотеля, время внутри нас течет навстречу тому времени, что течет снаружи, – пробормотал книжник. – Если мы попали в место, где выросли нерожденные дети, то следуя логике, здесь вполне могут обитать те, кто еще не родился, и никогда не родится в Верхнем мире.

– Клянусь Артемидой, это застава, – воскликнул Лев. – Я насчитал уже шесть звезд, шесть врат, гемма на них разная, но очевидно, все это двери, вот только куда?

Друнгарий говорил правду, а правда – это такая хитрая вещь, которую можно втоптать в грязь, но вытащишь всегда чистую. Я стал считать светящиеся врата, и насчитал восемь, хотя наверняка мне открылись не все. Ворота города располагались на разных уровнях веретена, выше и ниже нас, но ни одна из переправ Нижнего мира не простаивала. Там толпились очереди рогатых существ, с пустыми длинными телами, похожими на стручки гороха. Возле другой звезды швартовались лодочники, высаживая темных безликих обитателей, схожих с людьми. Эти строились в колонны, и исчезали во вспышках, как обученные солдаты. Из третьей звезды непрерывно появлялись повозки, тяжело нагруженные, укрытые сверху холстами. Существа, похожие на кузнечиков или водяных пауков, кидались навстречу каждой повозке, втаскивали ее на очередную невесомую раму и отправляли в полет. Рамы всплывали, и опускались, одна за одной, с тихим, но грозным шелестом. Подле каждой звезды находилась стража, не только лодочники на злобных червях, но иные, немилосердные с виду, креатуры. Кир Исайя очень верно заметил сходство свирепых стражников со слоноподобным многоруким Ганешем, божеством далекой страны Благовоний.

– Они отбывают в удаленные пределы Нижнего мира, – ответил некромант. – Однако мне странно иное. Слишком много стражи на заставе. Тринадцать лет назад нас встречали иначе. Они словно готовятся к чему-то.

Мы снова видели лодочников. Вероятно, жуткие невесомые черви служили китонитами Матери, оберегали внутренние покои, вероятно они даже не общались с нерожденными, как не общаются пауки с трудолюбивыми пчелами. Лодочники неспешно кружили подле багровых звезд, не удаляясь и не приближаясь к дивным росписям, черви разевали голодные пасти, и я невольно возблагодарил богов, что нас выкинуло не в центр города, а на одну из диких террас.

– Смотрите – там наверху, они прядут новые куски столицы! Они подобны дэвам, описанным в сирийских преданиях, – мне показалось, Исайя всхлипнул от восторга.

Даже спустя много дней я могу лишь подозревать о природе того, что кир Лев удачно назвал «заставой Нижнего мира». Я сказал себе, что когда-нибудь я вернусь сюда, чтобы отворить запертые замки и попросить иных запретных милостей. Цвет зданий, колоннад, башен изнутри менялся, незыблемым оставался цвет реки, которая очевидно питала столицу Матери всем сразу, пищей, теплом, светом. Я старался не думать о плохом, не искать коварства и подлости там, где меня еще не обманули, но влажный противный червь сомнения все сильнее глодал меня изнутри.

Взгляни истине в лицо, нашептывал червь. В твоей отчизне правит хаос, а здесь все размеренно и рассчитано, спокойно и гладко. В твоей отчизне хиреют посевы, дохнет скот и льется кровь, а здесь, похоже, лишь одна проблема – как разместить всех, кто не родился там. Им скоро станет мало места.

Очень скоро.

Нашего коридора, наконец, достигла колоссальная розовая гроздь, она величественно проплывала мимо, минуты тянулись, а скопище жилищ все не кончалось. В центре грозди имелось отверстие, достаточное для того, чтобы поместить внутри боевую трирему. Едва я так подумал, как пришлось вздрогнуть, ибо в провале среди тысяч «виноградин» действительно висел корабль. Клянусь дыханием Быка, он вовсе не походил на скоростные корабли империи, которыми не так давно командовал мой дядя. Вернее сказать, то, что строилось на плывущей в пустоте, верфи, лишь отдаленно напоминало о «Посейдоне», флагмане нашего победоносного флота. Но я почему-то не сомневался, что эти пропорции…

Пропорции. Флагман. И сотни, тысячи, других, знакомых, но непонятных мне прежде, слов, понятий, фраз, они хлынули в меня, точно плотно набитые тюки с шерстью, плотно, до отказа, заполняя трюмы памяти. Я искоса глянул на кира Исайю, книжник вздрагивал, вытирал со лба пот. Я хотел спросить, но промолчал, хотя порой лучше сболтнуть лишнее, чем не произнести важное. Я чувствовал себя, как нищий рыбак, случайно поднявший в сетях амфоры с алмазами.

Нерожденные сновали по бесконечным нитям, не обращая внимания на нас, равно похожие на людей и хрупких насекомых.

– Кажется, им не нужны обычные тела, – словно отвечая на мои мысли, произнес евнух. – Они разные, очень разные, лишь глаза выдают в них разум…

Я заглянул вниз. Из скопищ светляков всплывала следующая грандиозная верфь. У недостроенного дромона не было мачт, зато на палубе крепили сразу четыре огненных сифона. Теперь, много дней спустя, я допускаю, что нерожденные пользовались совсем иным оружием, стократ опаснее нашего. Там внизу смутно блистали листы металла, но я ошибался, приняв их за куски бронзовой обшивки. В наших кузницах не варили такой металл. Лишь у самых дорогих кораблей империи имелась бронзовая кожа, на подобном чуде мог командовать флотами сам Трофееносный. Но где же порты для весел, где лестницы для погрузки провианта, где рулевое весло?

– Клянусь трезубцем Посейдона, я никогда не встречал подобного даже в самых пьяных снах, – признался дядя Лев. – Эгемон, я сам гнул доски на верфях Кипра и Констанца. Меня учили лучшие корабельщики по эту и по ту сторону Геркулесовых столбов, но по всем законам воды, земли и неба, это судно не может плыть. Оно утонет, оно разобьется о скалы, с такими дырами внизу корпуса, но лишенное ветра в парусах.

– А что если ему не нужна вода? – спросил я, выглядывая внизу следующую розовую гроздь.

– Против кого они готовят боевые корабли, вот что важнее, – резко закончил книжник.

Кир Дрэкул тоже смотрел вниз и вверх, прижавшись к прозрачной стене коридора, потом взгляды наши встретились, и наставник понял, что обманул меня. Вне сомнений, он сделал это не желая, он сам до крайнего момента был уверен в правоте.

– Это машина? – только и спросил я, упираясь коленями в мерно дышащую терракоту. – Весь город, и мать, и лодочники – все это машина?

– Прости меня, эгемон, – на лбу Дрэкула добавилось еще несколько морщин. – Если это машина, то нам не дано постичь ее…

Горячий воздух в очередной раз хлестанул по ногам, будто великан взмахнул опахалом, будто кто-то проветривал слишком жарко натопленные, царские покои.

– Возвращаемся! – выкрикнул Лев. – Скорее назад!

Чутье военачальника не подвело любимого дядю. Мы бросились обратно, к невероятной лестнице, поджидавшей нас, а ткань мира рвалась за спиной. Сотворенный кем-то лунный коридор, один из сотен таких же тоннелей, соединявших ярусы столицы, внезапно стал не нужен. Он растворялся, с хрустом исчезал словно бы в пасти, в жерле исполинской фиолетовой воронки, что поднялась из глубин города. Воронка походила на острое рыло кракена, как его рисуют на боспорских фресках, или на чуткий слоновий хобот. Поглощая, втягивая в себя рваную оболочку коридора, фиолетовая махина величаво пронеслась мимо нас, сверху над воронкой рта показались пузыри, вроде глаз, и я почти не удивился, заметив внутри пузырей очертания полулежащих людей. Я салютовал им, но никто из них, даже при желании, не сумел бы проявить ответную вежливость. Те, кто управлял разрушительным хоботом, дремали или слишком глубоко погрузились в свою загадочную работу. Из глаз у них тянулись жирные нити, ртов не было вовсе, зато имелись сразу четыре руки, с тонкими пальцами, как у нежных девочек, с детства приученных перебирать струны. Воздушные пальцы порхали над рычагами и сотнями огней, от их прикосновений огни меняли цвет. Внезапно мне показалось, я уловил суть назначения несчастных слепых созданий. Рожденным в Нижнем мире от первого крика определялось место и призвание, и всякий следовал призванию без смуты и слез. Колоссальный хобот внутри города удалял лишнее, как скульпторы храмовых статуй разбирают после себя строительные леса, а безглазые нерожденные механики управляли самим хоботом. Как они это делали? Вероятно, мне не хватит и тысячи лет, чтобы постичь мудрость богов.

Машина. Невероятная механика, порождение магии столь же могучей, как и сама жизнь.

– Исайя, держись! – книжник споткнулся, но мы успели подхватить его. Я взмахнул рукой, непроизвольно я выучил этот простой, но прежде незнакомый жест. Или в обратном времени он был даже слишком хорошо знаком мне? Ступени опять понесли нас вверх. Проем от коридора, где мы только что бродили, будто затянулся бычьим пузырем, волшебная лестница влекла нас по изгибам громадной башни все вверх и вверх. Снаружи, в сказочных просторах города, мы встречали другие коридоры, отливающие охрой или зеленью, и бархатно-розовые. Одни росли на глазах, тянулись как побеги, другие, старые, отмирали, их поглощали пасти фиолетовых воронок. Незаметные, но вездесущие горожане присутствовали всюду, я мог лишь завидовать властителю, столь мудро направлявшему усилия подданных. Но ничто не происходит вечно. Дивные ступени вынесли нас на крошечную площадку, в центре которой светилась уже знакомая звезда. Очередные ворота Нижнего мира, а сколько их еще, и в какие пределы они ведут? Я едва не свалился, заглядевшись на мелькание нитей, когда ступени внезапно сгладились под ногами. Лодочник поджидал нас, молчаливый угрюмый страж. Вечно голодный червь перебирал лапами в воздухе, ядовитые буркала уставились на меня, зубастая пасть шевельнулась. Был ли это тот же лодочник, что спас нас от ламий, или другой, неизвестно. Гораздо важнее мне показалось иное, зубастый червь перегораживал зеленым хвостом проход к двум другим подвижным лестницам, убегающим куда-то еще выше, в переплетение зеркальных струн. Зеркала вновь сгустились вокруг, сдвинулись и закружили хороводом, подобно сельским девушкам в месяц Урожая.

– Эгемон, осторожно, этот выход открыт, – скрипнул зубами Дрэкул.

– А точно ли то, что мы попадем к Мастерам огня? – заволновался евнух.

– Паучиха играет с нами, – вздохнул некромант. – Я не гадалка, чтобы искать удачу по бычьей печени. Так мы войдем, или, поджав хвосты, поплетемся обратно?

Кир Дрэкул осторожно ступил на самый край звезды. Вокруг тысячи некромантов коснулись ногами пульсирующих лучей. Багровое мерцание усилилось, кир Дрэкул отдернул ногу. Я внимательно следил, очень внимательно, но если бы не кир Лев, проглядел бы главное.

– Эгемон, сзади! – шепнул верный друнгарий.

Они подкрались почти вплотную. Я обернулся и воткнул лезвие кинжала в пучок кривых отражений. Бил без размаха, но достиг цели. Свободную ладонь подставил под осколки. Лодочник заворчал, но я уже показал ему пустые руки. Заметил ли он что-то, вечный неумолимый страж? В тот миг я верил, что мой поступок останется безнаказанным. Несмотря на рост, пробившуюся бородку и мужской голос, я оставался мальчишкой. Я не подозревал, что брошенные камни неизбежно возвращаются.

Затем мы шагнули вперед, и очередные врата Нижнего мира поглотили нас.

Женька проспала сутки.

А может и больше. Порой она обнаруживала, что вроде бы не спит, уши внимали незнакомым звукам, но глаза было адски лень открывать. Она улыбалась, нежилась, и, не размыкая век, смотрела последнее кино с собой в главной роли. Тонконогие кони с подстриженными гривами несли ее в карете, но не в мрачном тонированном гробу, а в радостном фаэтоне красного дерева, на атласных подушках. Наверное, именно в таком прелестном экипаже каталась по брусчаткам Петербурга Евгения Бергсон.

Когда пришлось проснуться, все вокруг оказалось так и не так. Чистая, обитая розовым шелком комната, наверху неструганые балки без признаков люстры. На стенах подсвечники, цветы и десятки картин. Запах дров и горячей каши, золотые пятна света на плотных занавесках, теплые доски под ногами, вязаные циновки и высоченное зеркало в резной раме с гербом. Девушка ощупала расшитую павлинами льняную простыню, и пришла к выводу, что подобное белье стоит кучу денег. Откинув пуховое одеяло, она нашла на себе лишь длинную ночную рубашку, явно перешитую с чужого плеча. Свесила с перины ноги, пальцы нащупали мягкие тапки, похожие на обрезанные войлочные валенки.

При первом же сильном движении словно обожгло бок. Она приподняла рубашку – от бедра и вверх разливался огромный синяк, на коленях запеклась кровавая корка, ныл левый локоть и два пальца на левой же руке, на запястьях чернели полосы от стремян!

От стремян? О, нет, пожалуйста, жалобно зашептала вчерашняя больная. И тут нахлынуло все разом – стрельба в больнице, насквозь мокрая одежда, слепой мальчик с живым снегирем на зубах, джип с лосиными копытами, гроб на цепях в бабушкином доме, Наташа, обозвавшая выродком…

В Женечке мигом проснулась ярость. Чувство, испытанное недавно, и впервые в жизни. Значит, все произошло на самом деле, это не сон и не от лекарств. И синяки на самом деле, и царапины, и Оракул. Ох, Цесарио же погиб, а как же Привратник, что с ней?

Она слишком резко вскочила, и скрипнула зубами от боли. Казалось, крупным наждаком натерли не только избитый бок, но и плечо, и бедро, и лодыжку. Это когда мы вместе с котом упали, и по инерции проехались по льду, вспомнила она. Ко всему прочему, запеклась кровь на разбитой, раздувшейся губе, ободраны до мяса костяшки пальцев, и похоже, от ночного обжорства, начались рези в желудке. Женечка опустилась на циновку и счастливо засмеялась. Потому что все страдания были ничем. Полной ерундой, по сравнению с пропущенным, уже как минимум дважды, курсом таблеток. Лучше переломать все ребра, и вывихнуть заодно суставы, но никогда, никогда, никогда больше не возвращаться в интенсивную терапию!

Между картинами с сельскими видами белели две широкие двери. За первой дверью Женечка обнаружила вместительную ванную комнату, словно украденную со страниц французского стильного журнала. Ах, она, оказывается, всегда мечтала иметь именно такую барскую купальню, только не признавалась себе в этом. С нежно-розовыми деревянными шкафами, покрытыми слегка потрескавшейся краской. С начищенной, как полковая труба, ковшеобразной ванной, с выгнутыми дугой, фарфоровыми краниками. С деревенским туалетом, то есть с красивой резной дыркой в форме сердечка, но зато само сиденье утопало в нише, и походило на царский трон! Еще здесь красовалась грубоватая плитка, на полу и стенах, и – о чудо! – настоящая пыхтящая печка с дверцами, заслонками, и кадками горячей воды. Женечка мгновенно ощутила, как чешется все тело. Следовало немедленно нырнуть и мыться, мыться, мыться, пока никто не пришел.

Но долго побыть в одиночестве не получилось.

Девушка обежала комнату по кругу, послушала неторопливый звон настенных часов, прикинула на себя женскую одежду, аккуратно разложенную на кресле. Потрогала статуэтки греческих богинь, золоченые рамы, резные спинки стульев. Поискала выключатель или розетку, телефон или телевизор. Но ничего не нашла. Ни намека на электроприборы, на электронику. Вернулась к механическим часам, что-то в циферблате показалось совсем неправильным. Собственно, там в большой циферблат были встроены еще два, поменьше, с непонятными значками. Женька стала, как маленькая, пересчитывать цифры, и тут в стекле заметила позади себя движение.

В дверях стояла Вестник в потрясающем атласном платье, со шнуровками на боках, и не менее потрясающей высокой прической. Без зловещего плаща и оружия, скуластая бандитка стала почти красивой. В длинном платье она держалась очень прямо, но вполне естественно. Прошлась, покачивая бедрами, легко села на край оттоманки, заложила ногу за ногу, показав каблук модельных башмачков. Только одно портило образ вампирической красотки – кисть левой руки в мягкой вязаной перчатке, и пальцы крепко забинтованы.

Женечка открыла рот, и не могла закрыть, пока над ней не начали смеяться. Оракул прямо-таки заливался от смеха. Перемены, произошедшие с ним, Женечку тоже поразили. Уродец перестал притворяться ребенком, слепое личико прорезали морщины и шрамы. Он был умыт и одет в чистую полотняную рубаху со стоячим воротом, подпоясанную серебряным пояском. Вместо жутковатой птичьей клетки Оракул нежился на мягком сиденье. Его «домашнее» средство передвижения походило на уменьшенную копию кибитки, или на портшез с велосипедными колесами.

– Я долго спала? Где я? А где Привратник? Мы у вас дома? А где моя одежда, мои вещи?

– Через час вы приглашены на завтрак к канцлеру, – Ольга поднялась, дернула за шнурок. Над взбитой периной обнаружился медный звонкий колокольчик, украшенный старинными вензелями. На звон колокольчика с поклоном явилась опрятная пожилая дама, без грамма макияжа, одетая так, словно играла в классической пьесе, в строгом длинном платье колоколом и белом накрахмаленном переднике. – Марта, прошу вас.

Женщина присела в легком поклоне. Следом за ней, не поднимая глаз, бесшумно вошла девушка в таком же крахмальном переднике, с кувшинами и полотенцами. Женечке стало дурно. Книксен, откуда-то из памяти выудила она. Это называется книксен, какой ужас, куда я попала.

– Недопустимо опоздать на прием, – важно заявил Оракул. – Это важно по-настоящему, прочие мелочи я вам доложу по дороге. А сейчас вас искупают и оденут.

– Нет, нет, ни за что! – Женечка затряслась при мысли, что ее будут мыть и наряжать, как знатную графиню. Даже в больнице ее не считали совсем уж беспомощной. Даже в тяжелые дни, когда мутило от лекарств, она сама вставала в туалет, и не разрешала себя носить. Ну, или, по крайней мере, сопротивлялась.

– Следует привыкать к манерам, приличествующим вашему положению, – строго заметил Оракул. – Адепт храма в принципе может не быть дворянином. В вашей сфере это несколько гм… неактуально. Но обходиться без прислуги? Это вызовет насмешки и неуважение. С простолюдинами вы должны быть строги, взыскательны, но справедливы.

Нет, это все не со мной, твердила Женечка, съежившись в комок на дне блестящего корыта. Они меня опять разыгрывают, или притворяются. Откуда у них прислуга? Они разве эти, как их, олигархи? Оххх, как хорошо-то! По-настоящему разоружило тощую застенчивую Вожатую то, что обе банщицы-горничные что-то мелодично негромко напевали. Спустя полчаса вчерашняя смертельно больная стояла напротив запотевшего зеркала в забавных шелковых панталонах и вышитой сорочке, позволяла себя растирать каким-то жирным кремом, обрабатывать пилкой ногти и расчесывать волосы. Затихнув, Вожатая разглядывала оборки, рюшки, пояса, вышитые воротнички, стоящие колом корсеты и пышные юбки на крючках.

Ужасно тощая стала, с горечью констатировала она, ощупав исколотые тонкие локти. А ноги вообще кошмар, нельзя ни на пляж, ни просто даже шорты надеть.

И все же она не ошиблась. Эта невероятная игра шла своим чередом. Война временно закончилась. Теперь предстояло решать логические задачи. Но что же дальше?

– Благородной даме, состоящей при дворе, непозволительно одеваться по-мужицки, – назидательно вещал за стенкой Оракул. – Допустимо использовать мужское платье на охоте, во время военных действий, либо действуя по особому поручению. Прошу вас, сударыня, поторопитесь. Марта научит вас здороваться, благодарить и прощаться, как это делают приличные дамы. Не вздумайте протянуть его высокопревосходительству руку, или совершить иную глупость. Держитесь скромно, опустив глаза, молчите, пока вам не предложат говорить.

Женька молча кивала, безропотно подставляла служанкам брови, губы и ресницы, и повторяла про себя, как припев – по особому поручению, я вернусь и спасу папу, вернусь и спасу папу, по особому поручению, вернусь и отберу назад наш дом. Вернусь и отберу. Вернусь и спасу.

– Привратник в госпитале, ее ранение тяжелее, чем мы полагали, пули оказались заговорены на потерю крови, выжила благодаря Хонси, – Оракул тяжело вздохнул, но продолжал говорить быстро, словно вводил в курс дела. – Она назвала вашей мачехе имена своих сестер… Это очень плохо, но будем надеяться, что злой рок их не настигнет…

– Но Наташа, я ведь ее? Разве я ее не… – Женька не могла себя заставить произнести страшные слова, но Ольга снисходительно помогла.

– Надеюсь, вы убили вашу мачеху, – кивнула Вестник. – Хотя с отраженными никогда нельзя знать наверняка. Полагаю, она не успела никому выдать имен. Но забудем пока об этом. Важно, что мы забрали то, что искали. Кстати, Канцлер был взбешен, узнав, что мы ввязались в драку, и без санкции проникли в скважину. Особым приказом Привратника временно отстранили от службы, будет собран трибунал.

– Правда, другим особым приказом Привратник и Вестник награждены, – хихикнул Оракул.

– Ты уверен? Так скоро? – изумилась Ольга.

– Уверен, я же не рыночная гадалка, – слегка обиделся слепец. – Приказ подписан семь минут назад. В настоящий момент его высокопревосходительство доволен и почти весел, и с нетерпением ждет нашу гостью. Но внешне он свое расположение никак не выкажет. Вы слышите меня, сударыня? Вы умеете обмахиваться веером? Ездить в дамском седле? Впрочем, о чем я? Из экипажа не высовывайтесь. При необходимости приветствовать встречных, загадочно улыбайтесь. Не разевайте рот, не задавайте во весь голос вопросов, как вы это любите, не то непременно сойдете за дуру. О вашем появлении уже разнесся слух, в Петербурге сохранить мало-мальское происшествие в тайне решительно невозможно…

– Так мы в Питере? – схватилась за краешек реальности Женька.

– Разумеется, – фыркнула Вестник. – А как должны были назвать город петербургские колонисты?

– Молю вас, сударыня, ни с кем первая не заговаривайте, – торопливо продолжал Оракул. – Юной барышне не подобает вести себя развязно. Вам многие будут рады, но не допускайте фамильярностей. Пресекайте сразу и требуйте извинений. У некоторых легкомысленных юнцов может сложиться превратное впечатление о порядках в вашей сфере.

Женька хотела на него поругаться, но не смогла. Вечно презрительный насмешник, Оракул заговорил с ней на «вы». Наверное, ожидалось что-то действительно серьезное!

Пожилая Марта извинилась, схватила за плечи, ее молодая напарница яростно затянула вокруг Женечки шнурки корсета. Вожатая поняла, что ни вдохнуть, ни толком засмеяться внутри этой садистской чешуи она не сможет. Правда, дальше ее наряжали, как коллекционную куклу. А драгоценности Ольги оказались просто сногсшибательными! Вышли из дома под ручку, прислуга выстроилась в ряд в мощенном плиткой, дворике, – старушка, две девушки, двое пожилых дядечек в париках. О, боже, мужики щеголяли в настоящих белых париках, почти как в кино у графа Калиостро, и вдобавок в камзолах и туфлях с пряжками! Театр, да и только! Стараясь не наступить на подол, криво ухмыляясь, Женечка всем милостиво покивала. Дальше пошло еще круче. Захлопнув за Женечкой дверцу, один из дядечек влез позади на подножку экипажа, другой распахнул ворота. Кучера Женечка узнала – тот самый крепыш с усами и саблей, встречавший их у скважины.

– Прошу вас, сидите ровно, но не напряженно, – Ольга что-то сделала, на всех окнах кареты опустились темные тюлевые занавески. Вестник придирчиво оглядела свою юную соседку, и, похоже, осталась довольна.

– Каждый встречный будет рад заметить оплошность, – добавил Оракул. – Но вы должны помнить главное. О чем я вам говорил при первом знакомстве?

– Я помню, – без тени сомнения кивнула Женька. – Мне надо перестать цепляться. Надо отбросить все, кроме цели. И я догадываюсь, что я должна отдать. Но я не боюсь.

Мокрый ветер едва не располосовал мне кожу на лице. Мы провалились вниз, так показалось вначале, но позже я уже не был уверен, провалились мы или взлетели к небу. Вопросы Паучихи посеяли во мне худший из сорняков, который не может выполоть самая крепкая дружба, самые честные посулы. Вера в наставников, в преданных слуг и друзей отрочества, дала трещину. Я стал сомневаться, и сомнение грозило разорвать меня на куски.

Мы провалились в некое подобие гранитного стакана, на дне которого светилась багровым светом уже знакомая звезда. Мать готовилась открыть нам ворота. Краткий миг, задрав голову, я наблюдал зеркальную паутину снизу. Да, да, снизу! То, что прежде казалось бездонной шахтой, обмануло наши наивные глаза. Снизу город завораживал, но вовсе не походил на веретено. Безумная машина плодила тех, кому не досталось места у груди матери. Безумная машина расширялась во все стороны, точно хищная плесень, раздвигая границы Нижнего мира, и кто знает, скоро ли ей станет там тесно?

Додумать тревожную мысль я не успел. Прямо из звезды, из днища стакана, в нас ударил столб холодной воды. Кир Исайя уперся мне в плечи, не позволяя упасть. Его ноги скользили, из щели нас вовсю поливало. Но это была вовсе не ласковая соленая волна Мэотийского понта, нас встречала ключевая озерная влага.

– Держитесь вместе!

И вновь я не уловил миг, когда мы очутились по ту сторону. Выход оказался спрятан на дне подземного пруда. Нас залило почти по пояс, но скоро забурлили водовороты, и вода пошла на убыль. Ветер дунул с новой силой, на сей раз в спину, настоящий ураган, он пропах копченой рыбой, дымом костра, кипящей палисандровой смолой. Кир Лев молился, держа на изготовку короткий меч. Все произошло слишком быстро, вихрем нас втянуло куда-то внутрь. Кажется, Исайя что-то кричал, обнимая мешок с книгами, Лев держал меня за пояс, Дрэкул безуспешно пытался расправить крылья, наполовину превратившись в нетопыря.

– Храни нас священный бык, где мы? – друнгарий первый вскочил на ноги, насквозь промокший, с оружием в руках, готовый защищать меня.

Стать клинком, кажется так, сказала весталка, клинок режет лед.

Мы сгрудились спина к спине на дне каменной чаши, размером схожей с солнечными часами, что украшают мозаичные форумы Херсонеса. Неровные мокрые стены, заросшие озерной травой, вздымались вокруг нас на тридцать локтей. Вода с ревом утекала в щели, но взамен сверху уже лились новые потоки, грозя нас утопить. Мои зубы стучали, как у несчастных солдат, напившихся заразной нильской воды. На высоте полета ласточки угадывался морщинистый свод пещеры. По своду скользили отблески костров. Неизвестный колдун, создавший врата, спрятал их идеально. Наверняка не нашлось бы безумцев, отважившихся нырнуть в ледник подземного озера. Под ногами, в комьях водорослей, трепыхались полупрозрачные рыбы, пресноводные раки и прочие мерзкие создания, никогда не встречавшие рассвет. У меня не осталось болотного огня, зато под потолком пещеры зажглись тысячи знакомых светляков. Позже я разглядел их ближе, и даже поймал несколько штук. Тысячи и тысячи потревоженных жуков взлетали и кружились, раскрашивая наши лица узорчатыми сполохами.

– Скорее, эгемон, за мной, мы утонем! – кир Дрэкул указал на ступени, выбитые в скользкой стене.

Я обернулся. Врата очутились у меня за спиной. По влажному дереву текли ручьи, лаская фигуры незнакомых созвездий. Я узнал лучника, трирему, посох, и слегка успокоился. Они не спрятались, но вместе с диском переместились на правую створку. Лишь знак Привратника, древнейший союз меча и магии, не изменился, его перекрестие так же обнимало центр врат, будто намертво сросшийся засов. Рев усилился, волной меня едва не сбило с ног. Мне показалось, мое мужское естество спряталось где-то в селезенке, такой холодной была вода. Перекрикивая грохот струй, Дрэкул взбирался по узким, едва заметным ступеням.

– Быстрее, эгемон, заклинаю вас, нам нечем разогнать кровь!

Сообща с дядей Львом, мы с двух сторон подхватили толстяка Исайю, и повлекли за собой. Это оказалось непросто, мы дважды едва не сорвались вниз. Хорошо, что Исайя носил на поясе кнут, его единственное оружие. Связав концы кнута, нам удалось закрепиться на остром уступе. Мы вывалились за край бурлящего котла, и лежали без сил, наблюдая кружение сотен тысяч светляков. Стихия теряла ярость. Мирное зеркало едва слышно плескалось у ног, надежно похоронив врата. Вдали виднелась нежно-голубая щель, похожая на сжатый в ухмылке рот. Небо! Как сладко оказалось вновь увидеть небо.

– Я слышу запахи сытого стада, – кир Лев мелкими глотками втягивал прохладный воздух. – Это молодые быки, как странно. Возможно, внутри горы пастухи укрывают стада от бури? Быть может, там наши враги, готы?

– Ты прав и не прав, друг мой. Подозреваю, мы во многих днях пути от любимого тобой моря. Здешние жители слышали о Германарихе, и даже воевали с ним, но их заботы не сплетаются с нашими… Мы должны идти к солнцу, если не хотим окоченеть, – Дрэкул поправил скудную поклажу у меня на спине. – Я говорил с мастерами Огня, но следует помнить, с нами тогда был толмач, угадавший местный язык. Сегодня вся надежда на тебя, кир Исайя.

– Я сделаю, что смогу, – зубы моего старшего наставника лязгали, точно кованые колеса по булыжной дороге. – Но если я потеряю голос…

– Смотрите, камень осыпается, это красный песчаник, – заметил Лев. – Песчаник столь мягок, что ноги сами рисуют в нем тропу. Но я не вижу следов человека.

– Этой дорогой гоняют скот к подземному водопою, – кивнул Дрэкул. – Когда наверху буря, либо когда близко враги.

Мы трусили рысцой по узкому проходу, и кровь постепенно согревалась в жилах. Нежное мерцание не позволяло верно оценить границы пещеры, но меня радовало дыхание жизни. Здешняя тьма не являлась частью Нижнего мира. Сверху капала вода, в лужицах клубились черви, метались головастики, по застывшим каменным дождям бродили слизняки. Свет костров приближался, но дым не выгрызал нам ноздри. Это казалось странным, очевидно, в своде пещеры имелся дымоход. Где-то с шумом падала вода, заглушая прочие звуки. На нас могли наброситься, никак не обнаружив себя.

– Похоже на готскую бляху, – мой зоркий дядя на бегу подобрал из красного песка кусок металла.

– Это не готы, – Дрэкул скинул капюшон, острые кончики его ушей вздрагивали. – Если мы будем учтивы, возможно, нас не убьют.

– Возможно? – прорычал Лев. – Так тебя уже пытались здесь прикончить?

– Я уже сказал, что мы тогда заплатили дорогую цену. Те, кто служит мастерам Огня, они нападут. Если мы продержимся, то нас возможно выслушают.

Аромат копченой рыбы выкручивал мои внутренности. Впервые за время бегства я осознал, насколько голоден. Весталки добавили мне лет, но никто не позаботился сунуть мне за пазуху кусок пресной лепешки.

– Продержимся? – на бегу переспросил кир Лев, – означают ли твои слова, что грязная чернь поднимет руку на владыку таврийской фемы?

– Сожалею, друг мой, но для тех, кто обедает у костров, наш Андрус Закайя – никто.

Дрэкул говорил правду, как бы больно она меня ни ранила. Именно в этот момент меня посетило запоздалое прозрение. Я не воспитан пифией, меня учили смотреть вперед, но не за край. Однако будущее рождается с нежной кожей, и порой запутывается в наших колючих снах. А мои сны с детства проросли шипами, мне назначалась кольчуга воина, а не шелка придворного виночерпия. Поэтому отцовский звездочет скребся порой рано утром в дверь опочивальни, чтобы выпросить у сына Закайи крошки будущего. Мне было не жалко, я охотно делился со старцем тем, что успел вынести из царства Морфея. Вот и сейчас я взглянул сквозь чащу дней, и увидел, что колдовской волной смыло не только прибрежные поселки. Смыло надежды на отцовский жезл и государственную печать. Я видел беременные золотом суда, приседающие в изумрудных волнах понта, триумфальные венки над дунайскими крепостями, но штандарт Закайя не развевался больше над воротами Херсонеса. Сердце мое рвалось, родина выплюнула меня, будто вишневую косточку, но не замечал я пока жаждущей почвы, где мог бы пустить росток. Но что я мог поделать, проклинать Свиток, проклинать прорицателей? Разве вправе мы сетовать на судьбу, пока она не отняла у нас способность дышать и сражаться?

– Тише, я что-то слышу, – кир Лев прильнул на миг к камню, меч уже блистал в его руке. – К нам бегут собаки, или волки, окружают.

Я тоже выхватил оружие. Свет костров стелился бликами по морщинистому потолку. Мы почти успели, но не зря шутят, что «почти» не считается. Особенно, когда играешь в кости с судьбой.

Они приближались слишком быстро.

– Это не собаки, – успел произнести кир Исайя, до того, как первая тварь прыгнула, целя ему в горло.

Пока катили по живописным переулкам, мимо вывесок с сапогами, бубликами, шляпами, складывалось ощущение, что местные жители заранее заняли все углы, побросали работу и стремились нарочно попадаться на глаза. Парадно одетые мужчины приподнимали шляпы, разряженные женщины чуть приседали, военные отдавали честь. Дети подпрыгивали и махали, мальчишки орали вослед, и пытались прокатиться на запятках. Но гораздо чаще встречались другие люди, мужчины в грубых рубахах, женщины в платках и скромных сарафанах. Эти держались поодаль, глазели жадно, а если кланялись, то в пояс, прижимая правую руку к левой стороне груди.

– Почему они нам машут? – разволновалась Женечка. – Меня же не видно.

– Они не вам машут, – флегматично отозвался Оракул. – Они приветствуют герб Ее Сиятельства.

– Сиятельства? Это как?

Женечка нахмурилась. Несколько секунд спустя до девушки дошло, она захлопала глазами, и даже слегка отодвинулась от Ольги. Вестник рассеянно глядела в сторону, изредка кому-то «делала ручкой». Женька изо всех сил старалась следовать непонятному этикету, но не могла сдержаться, крутила головой.

Казалось, она угодила внутрь рождественской пряничной открытки. Трехэтажные фахверковые домики стояли тесно, радуя крашеными наличниками и ставнями, размахивали над улочкой сушащимся бельем, целовались прямо над дорогой милыми резными балкончиками. Многие окна были открыты настежь, на подоконниках буйно цвели тропические орхидеи, азалии, амариллисы, ворота и арки опутывал плющ и дикий виноград. На перекрестках возвышались памятники и скульптуры, из ярко-розового, словно подсвеченного изнутри камня. Несколько раз повторилась скульптурная группа – лысый мужчина с раздвоенной бородой укрывает щитом девочку.

Женьку поразило количество людей, занятых работой. В полуподвалах лупили молотками сапожники, стучали кустарные станки. Там шлифовали линзы, примеряли одежду, ремонтировали часы, подгоняли упряжь, натягивали кожу на чемоданы, сжимали обручами бочки, полировали столы. Парикмахеры запросто брили бороды на тротуарах. После перекрестка в окнах приземистого здания показались гремящие ткацкие станки и прялки, там склонившись, сидели девушки в одинаковых клетчатых платьях. Открылся вдруг переулок, сплошь занятый мясной торговлей. Дюжие парни в кожаных фартуках рубили на колодах коровьи ноги. Чуть дальше другие парни, босые, выкрикивая «и, взяли!», поднимали на веревках здоровенное бревно. Противно скрипели лебедки, бревно уже ждали на крыше недостроенного дома, оттуда тянули крючья.

Колеса весело громыхали по брусчатке, кони шли рысью, звенели копытами. Жарило неистовое солнце, его диск был заметно крупнее, чем у земного светила. По коротким теням, по золотистым перистым облакам стало сразу ясно, что никакой это не Петербург, потому что такую грандиозную декорацию не под силу построить никакому загадочному храму.

Ее привезли на юг! Настоящий юг, с пальмами и розами. Пальмы пока не попадались, однако даже в рабочих кварталах благоухало так, словно за ближним углом находился цветочный базар. Просто здешний воздух не успели запачкать. И небо. Никто, кстати, так и не сумел объяснить, отчего синева отливает золотом. Уроженцы местной российской столицы странностей не замечали.

А для новенькой странностей оказалось предостаточно. Даже слишком. Взять хотя бы единорогов. Женьке встретились единороги как минимум трех пород. Самые изящные мало отличались от привычных земных лошадей, разве что роскошной гривой, буквально стелющейся по мостовой. Когда проезжали мимо цирка шапито, в одном из приоткрытых шатров Вожатая разглядела рогатых голубых пони с подрезанными, как у домашних гусей, крыльями. Пони летали по кругу, рабочие в ливреях держали их на веревках, в центре щелкала кнутом девушка в облегающем трико. Но воистину неизгладимое впечатление произвели тяжеловозы. Слева в тучах пыли возник строительный котлован. По засыпанному щебнем серпантину в глубину катили длинные телеги, заполненные строевым лесом. Вначале Женечке показалось, что в телеги впрягли покрытых пятнистым мехом гиппопотамов. Погонщики, сидящие на торчащих лбах тяжеловесов, казались крошечными. Напрягая чересчур длинные и чересчур крепкие для бегемотов конечности, махины пронзительно трубили.

– Горный пятнистый единорог, – как по учебнику, отрапортовал Оракул. – Существо нежное, боязливое, в отличие от панцирных, не способен к наступлению в боевом строю. Обращаю внимание – размножается естественным путем.

Раскрыв рот, Женечка смотрела вниз. Из зева котлована росла конструкция, собираемая из цельных деревьев. Неохватные стволы, подвозимые единорогами, составляли в длину не меньше сорока метров, однако пока что сложная объемная трапеция терялась в глубине. Там с хрустом и скрипом вращались шестерни, поднимались и опускались поршни, визжали ременные передачи. Сквозь днище кареты, через колеса и дорожное покрытие, Женькины подошвы ощутили низкочастотную вибрацию. Несомненно, там внизу сверлили, взрывали, расчищали и снова сверлили. Очередной единорог как раз вынырнул из ямы, уставший, припорошенный серой пылью. Обратно он тащил воз, на треть заполненный битым камнем. В слюнявой пасти мохнатый зверь флегматично перемалывал толстые сосновые ветки. На сей раз Женька подробно рассмотрела погонщика, и убедилась, что, во-первых, это женщина, а во-вторых, карлица: носатая, пронзительно рыжеволосая, уродливо широкая, кряжистая, с приличной грудью, но ростом с восьмилетнего ребенка, и с очень длинными, мускулистыми руками. За спиной у погонщицы, привязанный крест-накрест платком, спал такой же рыжий, взлохмаченный детеныш. Следующий единорог пер снизу порожняком, догоняя собрата. Им правил рыжебородый коротышка, его длинный нос почти доставал до подбородка. Едва звери поравнялись, носатый мужичок, точно гиббон, одним прыжком перемахнул к даме. Там они достали изогнутые трубки, и дружно окутались табачным дымом.

– Кобольды из Семиградья, – равнодушно заметил Оракул. – Непревзойденные горные инженеры, у нас с ними шестилетний договор.

– Улыбнитесь, кивните и замрите, – прошипела в ухо Ольга. – Я подниму занавеску, в голубой коляске навстречу – сам Магистр жезлов.

– Кого магистр? – бестолково кланяясь, чувствуя себя полной идиоткой, переспросила Женька. Но вопрос застрял в горле. С экипажем Вестника поравнялись до зубов вооруженные всадники. Рядом с миленьким седеньким Магистром, прямо на голубом сиденье, сложив крылья, нежилась немыслимая адская тварь. Вожатая не смогла бы толком описать существо, которому дедуля почесывал за ушком. Кроме клеенчатых, покрытых иглами, как крапивные листья, крыльев, у зверя имелись руки, похожие на человеческие, только меньше. И ноги, с вывернутыми назад, как у собак, морщинистыми серыми коленками.

– Ручная химера, отряд серых, жесткокрылых, – равнодушно заметил Оракул. – Магистру положена личная охрана, но он человек скромный, не желает тратиться из казны.

Карета свернула, перед глазами будто сменили театральную декорацию. Так мог бы выглядеть Невский проспект конца девятнадцатого века, но никак не современный. Развевались флаги с царскими гербами. Начищенные кариатиды и атланты поддерживали балконы роскошных шестиэтажных домов. Сплошным потоком катили навстречу дрожки с откидным верхом, брички и шарабаны всех мастей. Гарцевали замечательные всадники, в высоких шлемах, кителях с позументом, зеркально начищенных сапогах. Где-то вдали гремел духовой оркестр, по тротуарам двигалась нарядная толпа. Здесь буквально пахло богатством. Дамы в бриллиантах, усатые кавалеры с тросточками, дети в сопровождении нянек и гувернеров, много мальчишек в военной форме и опрятных священников. Сияя пуговицами, на тумбе с перильцами, раздувал щеки самый настоящий постовой, в перчатках, белом кителе, со свистком на цепочке. Блистали солидные магазины, ателье и лавки, предлагавшие то, что вышло из моды лет сто назад. Чайная торговля купцов Дутовых. Модный портной Якоб Зельдман. Торговый дом Аршинъ. Мыло «Чудесные нимфы». Булочная Афанасьева. Аптека доктор Пель и сыновья…

Улица Садовая, прочитала Женька, пока лошади уступали дорогу целому взводу юных кадетов. В бесчисленных пассажах сновали толпы покупателей. Юноши с напомаженными волосами раздували самовары, их коллеги с корзинами на головах, разносили горячую снедь. Во вторых этажах «Банкирского дома» господа в сюртуках пили кофе, махали сигарами, и видимо, шумно обсуждали важные сделки. Стайка мальчиков в красивой морской форме, все в фуражках и начищенных башмаках, собралась у витрин зоологического магазина. Там в больших клетках перекликались птицы с радужными хвостами. А в плетеном коробе, на соломе, сидел громадный то ли кролик, то ли хомяк, и читал газету. Женечка шевелила губами, глотала диковинные, удивительно вкусные названия. Наряду с русскими, встречались вывески на французском, английском, но чаще всего – на непонятном языке, написанном как бы русскими буквами.

– Это греческий, – объяснил Оракул. – Официальный язык южной империи. Скоро поймете.

Справа торчала башенка с часами, смахивающая на здание Государственной думы. На круглой площади возвышалась копия Исаакиевского собора, уменьшенная вдвое. Облегая собор кольцом, плотной массой скучились почтовые тарантасы, брички, кибитки самых разных фасонов. Еще секунда – их сменили крестьянские телеги, море телег с поднятыми к небу оглоблями, груженных самым разным товаром. Резко дохнуло животными, навозом, сеном, но не противно, а будто узнаваемо, будто мелодия из ушедшего детства. Выпряженные битюги жевали, опустив морды в мешки с овсом. Вовсю шла выгрузка и погрузка, мужики в полосатых ситцевых безрукавках подбегали к бортам, получали на спины мешки, и, пошатываясь, уносили к амбарам. За порядком следили конные богатыри, в заломленных набок шапках, с длинными шашками на боку. У Женьки впервые в жизни, что называется, зарябило в глазах. То, что она приняла за сизые лоскутки, – это были птицы и мелкие зверьки, полные телеги свежайшей битой дичи. Прямо с розовых свиных полутуш продавцы в нарукавниках ловко срезали куски бекона. Чуть дальше на горизонтальных перекладинах сушились меха, шкуры волков, лис, медведей, вязанки собольих и горностаевых хвостов. Левее продавали грибы, ряды упругих красноголовых подосиновиков, горы лисичек и боровиков. А вот кому трюфеля, без особого энтузиазма выкрикивал детина в расшитой кацавейке, поглаживая поросенка на поводке. Трюфеля, трюфеля, чуть не застонала Женька, разглядывая груду морщинистых, испачканных в земле, черных и белых комков. Так вот они какие!

На широких прилавках громоздились кричаще-яркие фрукты, привычные и вовсе незнакомые: какие-то пузатые бурые звезды, покрытые мелким белым волосом, кабачки, а еще мохнатые, словно бы еловые лапы, с синими бутончиками на концах. Блеяли крупные бараны с закрученными вверх рогами, гоготали гуси в плетеных корзинах, вопили хвостатые фазаны, клокотали бескрылые почти цесарки, и двухпудовые индюки. Провозили в тележках целые столбы из сырных головок, мед десяти оттенков, включая синий, а рыба! Рыба прыгала, раскачивая глубокие бочки. Мускулистые дядьки в резиновых варежках заметно напряглись, выуживая из кадки бугристое полутораметровое чудовище, нечто среднее между налимом и рыбой-мечом. Румяная девушка размашисто запустила ковшик в бочонок, обложенный льдом, и швырнула на весы килограмма полтора черной икры.

Пестрые, смеющиеся толпы горожан, продавцов и покупателей вливались в рыночные ряды, многие тащили корзины, подносы и ящики прямо на головах. В открытых настежь закусочных дымили котлы с чем-то вкусным, мальчишки стругали щепки, подбрасывали в топки. Заливался аккордеон, с другой стороны ярмарки ему вторила скрипка, где-то плясали с подсвистом. Под хохот малышни, танцевал на коврике медведь в кумачовой жилетке. Пацаны швыряли палки, пытаясь сбить со столба мешочек с монетами. Было очень много маленьких детей. Грудничков несли на плечах, привязанными к спинам, катили в неказистых, явно не фабричных, колясках. И снова, в который раз проехали открытые настежь двери церкви. Практически все прохожие крестились.

– Стойте, ведь декабрь, должно быть холодно, Новый год? – спохватилась Женя.

– У нас середина лета, – улыбнулась Ольга. – Но зимой тоже тепло. На Золотом Роге всегда и везде тепло. На прошлое Рождество удалось завезти с гор немного снега. Специально посадили ели.

Слева показалась высокая арка со статуями, опять двухбородый, обнимающий спасенную девочку, а за аркой – уменьшенная копия Дворцовой площади. Только вместо Зимнего дворца там угадывалось основание голого скального массива с выбитыми в нем ступеньками. На площади маршировали солдаты. Между рядами прогуливались офицер в золотых погонах и священник в рясе.

Кирпичные дома тянулись до шести этажей, однако стали встречаться и деревянные, в затейливой резьбе, с палисадниками и уютными двориками. Кучер несильно щелкнул хлыстом, колеса загрохотали по мосту. В земной реальности примерно тут протекала Мойка. Здешнюю речку до самого парапета покрывали заросли кувшинок, плотный ковер желтых водяных цветов, таких ярких, что даже зарябило в глазах. Навстречу проскакали трое, опять с шашками, со сбитыми набок чубами, на ходу салютовали Вестнику. Справа проплыл памятник Екатерине Второй, довольно похожий на оригинал. Только вместо чинного садика, вокруг бронзовой царицы наливался ядреными плодами обширный яблоневый сад. Там под присмотром солидной тетечки играли в мяч и прятки дюжина юных гимназисток, все в белых беретиках и платьицах. Женька попыталась представить ватагу обычных петербургских пятиклашек, отпущенных с одной неловкой старушкой в городской парк. Нет, представить такое было непросто!

Александринский театр присутствовал в сильно уменьшенном виде, его позади подпирало основание скального массива. Перед театром неторопливо разворачивалась конка, лошадки цокали по рельсам, пассажиры чинно стояли в очереди. Зато старинный универсам Елисеева переехал в южный Петербург в целости и сохранности. Издалека в высоких витринах Женька разглядела вращающихся кукол – негритят с тортами на подносах, пышных купчих с чайными блюдечками, потешного городового с саблей. Из соседнего мраморного особняка во все стороны неслись звуки пианино, заглушая призывы разносчиков, крики мальчишек и буханье оркестра.

Карета подкатила к шлагбауму. Пока высокий, умопомрачительно красивый военный, весь в серебряном шитье, обменивался с Вестником жетонами и осматривал багажный ящик, Женечка с отвисшей челюстью читала надписи на полосатом столбе. Собственно, не на самом столбе, там во все стороны торчали стрелки с надписями. «Москва – 24 версты. Лондон – 150 верст. Париж – 120 верст. Берлин – 92 версты…»

– Как же так? – трижды произведя в голове расчеты, осмелилась Женечка. – Это прикол такой? Деревни так назвали?

– Это не деревни, а настоящие столицы сопредельных держав. Лондон и Париж основаны чуть позже Петербурга, – без улыбки отозвалась Вестник. – Соответственно, отделениями нашего храма в Британии и Франции. Чему вы улыбаетесь? Разве вам не очевидно, что именно эти четыре столицы призваны вершить историю?

Вожатая спорить не стала. Ее уже увлекли новые чудеса. Здешний Лиговский проспект вспенился холмами, то вверх то вниз, но в целом лошадки влекли карету выше и выше, пока, наконец, черепичные крыши и золотые кресты церквей не замелькали внизу, в ущельях улиц. Фешенебельный низинный центр уступил место заводским окраинам. Здесь дымили мастерские, литейные, кожевенные, мыловаренные цеха. Однако домики оставались опрятными, чистенькими, словно с картинки, все так же часто встречались конные патрули и городовые. А высоко над головой показался узкий плетеный мост. Сперва один, за ним другой, только выше, а третий – еще выше, перпендикулярно первым двум. По грубым прикидкам выходило, что до ближайшего, самого нижнего моста, метров сорок. Они соединялись между собой проволочными лесенками, и кажется, там бродили люди. Разглядеть точнее мешало яростное солнце. Женьке почудилось, что в вышине, помимо мостов, есть еще что-то, темное пятно, прямо на фоне золотой звездной короны…

Чуть позже Вожатая убедилась, что мосты, переходы, невесомые башенки не болтаются в небе хаотично, а образуют четкую геометрическую картинку, своего рода плотную сеть, накрывающую столицу. Сеть, очевидно, не доплели, или как раз чинили, некоторых сегментов явно не хватало. В прорывах копошились люди и другие, похожие на людей, существа. Женечка различала фигурки котов, и еще каких-то животных, вроде коров или тягловых коней, но неистовое золотое солнце упорно мешало смотреть. Во всяком случае, присутствие тяжелых караульных означало, что мостки вовсе не хлипкие.

Кони тянули экипаж в гору, снова замелькали поместья и особняки. Оставшийся позади центр проседал все ниже, и наконец, Вожатая смогла увидеть, где крепятся ажурные мосты. Выяснилось, что сказочный Питер прячется в изогнутой котловине, в жерле гигантского потухшего вулкана, окруженного снаружи бесконечной пеленой сосновых лесов. Мне никто не поверит, сказала себе Женька. Меня сошлют в дурку.

– Весьма верное замечание, – прокомментировал Женькины мысли Оракул. – Только вулкан вовсе не потух. Исправно снабжает столицу кипятком, и обеспечивает целительной водой аж целых семь лечебных источников.

– Но вулкан же может взорваться? – испугалась Вожатая.

– Никак нет, – отчеканил Оракул. – Никто ему не позволит.

Женечка открыла рот, чтобы сказать – не держите меня за ребенка, никто не может помешать взорваться вулкану, но… подумала и промолчала. Вдоль жерла погасшего вулкана, по самому краю, тянулась цепочка островерхих ажурных конструкций, издалека похожих на опоры электропередач. Невесомые мосты, образующие над городом почти невидимый шатер, крепились где-то в основаниях опор.

– Сторожевые башни самого Корнелиуса Тита, – с неподдельным уважением произнес Оракул. – Считается, что гениальный механик Корнелиус состоял на службе у Нечестивейшего до закладки Петербурга. Впрочем, вы прекрасно понимаете, что башни строились задолго до появления первых русских колонистов. Это одна из загадок сферы.

Женька ничего не поняла, но зачем-то кивнула. Она просто не могла говорить, слова мешали воспринимать. Перспектива сверху открывалась потрясающая, дух захватывало. Новый Петербург сверкал десятками куполов и готических башен, тянулся ввысь невероятными статуями и шпилями, расползался вширь мощеными проспектами, колоннадами храмов, и горячими прудами. На внешних пологих склонах вулкана змейками поблескивали железнодорожные пути, серпантинами кружили широкие проезжие тракты. Пыхтящий спаренный паровоз тащил тяжелый состав в тоннель, прорубленный в стенке кратера. Навстречу ему, насвистывая, катил двухэтажный, пассажирский. Теперь Женечка рассмотрела сверху и вокзал, весьма похожий на Витебский, и привокзальную площадь, забитую спешащим народом. Однако гораздо интереснее выглядел местный аэропорт. Кусок плоской скалы, словно вырванный из земли, окруженный заборчиком, висел высоко в небе, никем не поддерживаемый. К летающему островку суши канатами были привязаны штук пять воздушных шаров и разноцветных дирижаблей. В качке висящих дирижаблей Женечка естественно обвинила ветер, пока не пришлось поверить, что воздушные суда ведут себя уж слишком оживленно. Они толкались, бодались, и кажется, с большим удовольствием путали канаты. Но самое серьезное уважение вызывал громаднейший воздушный шар, украшенный царским гербом, и словом «Михаил». С четырех сторон у гиганта крепилось не меньше двадцати винтовых двигателей, вокруг необъятной туши ветвились километры мостков, лесенок, закрытых наблюдательных площадок с биноклями, телескопами, и зачехленными конструкциями, подозрительно напоминавшими зенитки. Вместо гондолы на сотнях канатов висел даже не деревянный дом, а вместительный замок. Он выглядел так, словно его строили с трех концов несколько архитекторов, да еще и в разные времена. Женьке остро захотелось туда подняться, полазить по лесенкам, балкончикам, террасам, заглянуть в окна. У флагмана пассажирского флота имелся даже свой собственный мобильный аэропорт. В сторону от главных стен замка вел широкий пирс, там над пропастью покачивались несколько винтовых самолетиков, и два небольших дирижабля с прижатыми к бортам крылышками. Авианосец, вспомнила Женька грозное военное слово, это же настоящий авианосец, они там наверное могут год летать и не приземляться, вот здорово-то!

– Три месяца максимум, – огорчил Оракул. – Порядка трех тысяч верст. Затем в любом направлении начинает действовать «парадокс Корнелиуса».

– Что за парадокс такой? – проявила вежливость Женька.

– О, в вашем мире он не действует, – немножко ехидно отозвался уродец. – Впрочем, в вашем мире этот шар вообще бы не взлетел.

– Корнелиус Тит сделал много открытий, – пояснила Ольга. – Причем он родился здесь, на Золотом Роге. В числе прочего, он составил графики распределения магической активности в разных средах. Пресловутый парадокс гласит, что подъемная сила для аппаратов, весящих тяжелее воздуха, падает по определенной формуле, почти по экспоненте, по мере приближения к границам сферы. Канцлер вам объяснит лучше. Если захочет. Держите! – и протянула Женьке тяжелый бинокль с немецкой надписью на шильде.

Так случилось, что девушка вначале посмотрела вверх, туда, где солнце. И замерла надолго. То, что она прежде принимала за назойливую темную тучку, упрямо болтавшуюся в зените, оказалось самой настоящей крепостью, почти как на средневековых полотнах. Крепость висела себе спокойно в небе, точно вырванная из земли вместе с куском скального основания. Там даже росла трава и кусты. Вот только башни и стволы орудий торчали во все стороны, даже внизу. А наверху сверкали маковки собора.

– Китеж-град, – удовлетворенно покивал слепец, – Вестник, я все волновался, приметит она или нет. Не всяк крепость-то различает, на то и Китеж. И что вы думаете? Достаточно всего двух снежных дэвов для поддержания в летучем состоянии.

– Дэвов? Это же черти из арабских сказок! – проявила осведомленность Вожатая.

– Грех вам, – обиделся Оракул. – Туда митрополит раз в неделю поднимается, навестить гарнизон, а вы про чертей. Пора привыкать, что не все во вселенной ездит на бензине.

Женька покрутила настройки. Горизонт прыгнул навстречу. Сначала девушке показалось – среди цветастых полей раскиданы гнезда сказочных птиц, такие колючие клубки. Но покрутив колесико, убедилась, что это деревни, окруженные плотной живой изгородью, сквозь которую не смог бы проломиться даже слон. На внешних пологих склонах кратера широким меховым ошейником рос сосновый лес, но чуть ниже расстилались обработанные поля. Охряные, голубоватые, оранжевые квадратики чередовались с сочно-зелеными выгулами, где едва заметно ползали крошечные черные и цветные точки. Коровы же, удивленно обрадовалась Женька, вот это да, тысячи коров! И сразу погрустнела, вспомнила единственную буренку в их поселке, к которой папа бегал за молоком.

Но долго грустить здесь не получалось. Над далеким, почему-то слегка вогнутым, горизонтом, комками позолоченной сахарной ваты, бугрились облака. В туманной дымке просматривались контуры еще одного плоского вулканического кратера, также укутанного сетью легких мостов.

– Москва-матушка там, – сообщил Оракул. – Слышите, вроде бабахнуло вдали? Это они новый белый кремль строят, мрамор взрывают. Если все пойдет, как надо, завтра поедете, навестите старопрестольную.

Чуть позже, покрутив колесико, Женька обнаружила, что вовсе не мушки мешают ей смотреть. За невидимой границей мостов, шатром прикрывающих Москву и Питер, кружили крылатые тени. Большие птицы, а может, вовсе и не птицы, патрулировали воздушное пространство. Каждая из стремительных крылатых теней парила строго в своем горизонте, не поднимаясь и не спускаясь вниз. Сколько Женька ни напрягала зрение, так толком и не смогла их рассмотреть. Оракул молчал, словно оглох. Женечка не обижалась, инвалид так поступал всегда, если дело касалось государственных секретов. Зато она прекрасно рассмотрела еще один гражданский транспорт. С юга показалась стая птиц. Белокрылые орлы, связанные почти невидимой упряжью, влекли за собой гусеницу, размером с троллейбус. Вблизи гусеница обернулась изящной гондолой, непонятно как держащейся в воздухе. На подлете к сторожевым башням стая заложила вираж, принялась снижаться. В гондоле горел свет, промелькнул седой мужчина в турецком тюрбане, длинноволосая женщина с ребенком на руках. Женька поводила биноклем, обнаружила на гребне стены полосатые будки, здание с гербом, несколько шлагбаумов.

– Южная таможня, – услужливо подсказал Оракул. – А это, кажется, парижский литерный на подлете. Его Высочество прибыл, стало быть, и нам пора.

Лошади побежали быстрее, горизонт спрятался за высокой каменной стеной, Женечка вернула бинокль. И вдруг зычно ударил колокол, за ним второй, третий, окончательно и бесповоротно накрывая столицу радостным перезвоном. Женька думала, колокола не могут долго звенеть, отобьют сейчас положенное время и успокоятся. Но они не успокоились. Источник звука оказался очень близко. Слева по ходу движения распахнулось широкое утоптанное пространство, там вздымался двенадцатиглавый собор, очень похожий на питерский Спас на Крови. Только этот был гораздо красивее, словно облитый струящимся изнутри светом, весь в витражах и ликах праведников. Двое звонарей, полуголые, раскрасневшиеся, ожесточенно дергали за веревки, наращивая чудесную светлую мелодию. Перед высокими резными воротами собора собиралась громадная толпа. Люди шли пешком, со всех сторон, точно ручейки вливались в живое озеро. Богатые и нищие, горожане и явные чужестранцы, смуглые, слишком мелкие, или, напротив, огромные, все перемешались в кучу, тянули шеи, подсаживали на плечи детей. Когда двери собора стали открываться, многие, крестясь, опустились на колени. Изнутри показалась процессия, мужчины в белых покрывалах несли кадильницы и хоругви. Колокола уже не пели, торжественно надрывались. Казалось, дрожит и вот-вот треснет сам воздух.

– Что здесь будет? Праздник какой-то?

Оракул почему-то промолчал. Сама того не замечая, Женька вскочила, вытянулась, прижалась к окну. Ни папа, ни тетки, ни бабушки никогда не заставляли ее верить в Бога, и даже батюшка в больнице не принуждал креститься. Если по телевизору показывали крестный ход, или литургию, Женька могла посмотреть, как на любой праздник…

Но здесь происходило что-то другое. На площади не мелькали ворчливые старухи, противные богомолки в черном, там преобладали молодые горожане. Что-то настолько искреннее, честное и правильное светилось в их лицах, что хотелось выйти и побежать. И обнять их всех. А еще очень сильно захотелось вернуться обратно, в сырой, промозглый Питер и закричать во весь голос. Закричать, что неправильно жить в грязи, болезнях и ненависти, неправильно жить, непрерывно обманывая друг друга! Объяснить им как-то, запутавшимся, злым, таким как папина Наташа, что есть совсем другая жизнь, понятная, теплая, мирная. И никакой не рай, всего лишь мир, где каждый делает свое дело, назначенное судьбой, и не пытается отнять хлеб у соседа. И что если честно делать свое любимое дело, становятся явью и нормой любые, самые чудесные чудеса…

– Что здесь такое? У вас какой-то праздник? – Женька обнаружила себя плачущей, уткнувшейся Вестнику в плечо. Та нежно гладила по голове забинтованными пальцами.

– У нас праздник, – шепнула Ольга. – Город молится за Тайную Вожатую.

– Эгемон, слева!

Сквозь изгибы красного песчаника, спускаясь из щелей пещеры, к нам прыжками неслись те, кого мы приняли за собак. Неясные скользкие призраки, в полумраке все они казались сизыми, крапчатыми, как крылья гарпий. Звери бежали молча, узкогрудые, словно продавленные в спине, в темноте они показались мне сперва обычными друзьями пастухов, быть может, слишком крупными. Но я ошибся, поверив глазам. Нам всем предстояло совершить еще немало ошибок, эта едва не стоило всем жизни.

– Исайя, нам одним не удержаться, доставай свой кнут, – прорычал некромант.

Наша ошибка состояла в том, что мы привыкли к их трусости. Собаке должно бояться людей. Даже трехлетнему ребенку известно, что самый грозный пес знает свое место у ног хозяина. Мы смотрели, как они бегут к нам, различали на них следы хозяйской ласки, и не верили в их безумие. Но эти звери не теряли разум. Костры подземных пастухов охраняли те, кто не желал расставаться с лунными песнями.

– Отходите к скалам, я их задержу, – дядя Лев закашлялся. Мне тогда уже не понравился его кашель, но разбираться было некогда.

В далекой древности боги научили людей доить коз, кроить плащи из бычьих шкур и коптить свиные ребра. Но скоро стало ясно, что человек один не может защитить свои стада. Тогда к человеку послали одиноких волков, тех, кто потерял стаю. Волку полагалось стелить на сырой земле, но кормить горячим мясом, как брата. Так поют у костров скифы, песни их подобны лунному вою, и тому есть причина. Когда-то первые кочевники еще не умели приручать огонь, но им уже приходилось оставлять детей под присмотром матерей-волчиц. Волчицы не откликались на слабые имена, кусали протянутую руку, но сами не заметили, как человек выманил у них снежную тоску, отобрал верность их щенков, и вдобавок пропитал их шерсть своим запахом. Человек перехитрил зверя. Так поется в колыбельных. Позабыв лунные песни, волки ужаснулись, ведь теперь дикие сородичи возненавидели их. Онемевшие волки бежали за человеком, его лошадьми и кибитками, и чувствовали себя всюду чужими. Чтобы стать своими, волки решили научиться говорить, как люди, но от долгого поедания костей их глотки стали шершавыми, волки смогли лишь лаять. Потом у матерей-волчиц стали рождаться борзые с гладкой шкурой цвета спелых маслин, алабаи с лохматой шерстью до земли, мастифы с пастью, способной держать добычу даже после смерти, и много других. Все зависело от того, где кочевали, и чем занимались люди. Щенки не помнили лунных песен, они забавно тявкали и играли с человеческими сосунками. Так возникли собаки.

Но между волками и собаками появились те, о ком не слагалось стихов. Те, кто подобострастно бежит сбоку, но ночью готов порвать тебе вену. Те, кто в одиночку униженно доедает добычу господина, но собравшись в стаю, способны прикончить собственного кормильца. Творцам сущего несомненно известно, для чего они создали смертельных пауков, кровожадных пиявок и шакалов. У некоторых нубийских племен есть поверье, что в шакалов обращаются гадкие люди, гнувшие спину перед врагом. Не знаю, кем в другой жизни были твари, окружавшие нас. Одно знаю наверняка – степные хохочущие псы обычно мельче, и не кидаются на заточенную сталь.

– Легенду о шакалах Кали принесли домой воины великого Александра, но позже эти сказки не подтвердились, – книжник словно собрался излагать урок истории, но про кнут не забыл.

Крупный вожак в кожаном расшитом ошейнике метнулся молча, целя в глотку киру Исайе, наверное, потому, что евнух выделялся среди нас ростом и толщиной. Зверь напал на вожака, так ему казалось, и тоже совершил ошибку. Кир Лев остановил его в воздухе булавой, удар был точный, хрустнула кость. Зверя и человека швырнуло в разные стороны, прямо на камни, с такой силой они сшиблись. Шакал вскочил, тряс головой. Его лапы расползались, черную морду заливало кровью. Голова зверя показалась мне едва ли не крупнее конской, его острые уши искрились сединой.

– Сзади, берегись!

Еще два пегих стража прыгнули на нас с невысокого песчаного утеса. Я ждал нападения, слышал их жаркое дыхание, но никогда бы не поверил, что туша размером с доброго барана может так много пролететь в прыжке без всякого колдовства. Эти смогли.

– Эгемон, прошу тебя, береги свою жизнь! – дядя Лев никогда так не говорил. Если бы он сказал такое мне, ученику, при моем отце, то удостоился бы презрения, и лишился бы поста командующего флотом. Хорош воинский наставник, призывающий к трусости! Однако я не позволил гневу взять верх. Дядя Лев не просто берег меня, он спасал весь пошатнувшийся мир.

Дрэкул пытался воззвать к нападающим на лающем языке оборотней, которыми его братья исконно владеют в седых предгорьях Дакии, но звери его не слушали. Синие молнии заплясали на ладонях некроманта. Грозное оружие, но мало кому известно, сколь недолговечна его сила. Дрэкул очень вовремя выставил ладони, два злобных стража воткнулись в прозрачную преграду, точно ложки, уроненные в застывающий воск. Они перебирали лапами, сплющенные о воздух морды медленно разрывало на части, глаза налились кровью, дышать им было нечем. Шакалы обладали удивительной силой, я дорого бы дал, чтобы такие стражи охраняли мой покой. Не успел я додумать эту глупую мысль, ведь у меня не осталось ни покоев, ни палатинов, как два комка шерсти с визгом и хрипами поволокло по острым камням. В ответ на шум мириады сиреневых жуков снова вспорхнули с потолка пещеры, и закружили взволнованным облаком. Против диких хищников Дрэкул почти всегда применял простейшие формулы воздуха, ведь пасть зверя не может произнести ответные защитные слова, доступные даже начинающему магу! Воздушный шар взрывается и калечит не хуже палицы, особенно если ему сопротивляться. Наставник учил меня пропускать воздух сквозь себя, это больно, легкие не могут развернуться, но не смертельно. Если не сопротивляться, если покориться стихии. Шакалы уперлись, и встретились со страшным ураганом. Дальше я не следил, но слышал, как при ударе о скалу одному сломало лапу. Второй приобрел новые шрамы, но прихрамывая, кинулся в атаку.

– Кир Исайя, где твой кнут? – дядя Лев схлестнулся сразу с двумя могучими самцами. Клянусь, зрелище их недолгого боя порадовало бы самых искушенных зрителей на варварских аренах! У вожака, которому Лев разбил голову, по шее и груди обильно текла кровь, в сумраке она блестела, как каменное масло. Однако вожак не отступил, он проявил большую хитрость, присущую стайным тварям, кинулся человеку в ноги, и вцепился Льву в стальные поножи. Второй пес зашел сзади, обманно целя в мою сторону, сам же извернулся горностаем, и увяз зубами в чешуйчатом лорикии, укрывавшем дядю Льва до колен. Железная чешуя выдержала, но все трое, человек и оба зверя, упали. Кир Исайя позже нас всех посмешил. Он признался, что в тот момент мысленно попрощался со Львом Закайя.

– Обидно, я чую колдовство, но они не понимают речь валахских послушников! – тихо сказал мне Дрэкул, стряхивая с ладоней ошметки формулы. Перед тем, как творить следующее боевое заклятие, требуется опустошить ум, а с рук словно сбросить старую кожу. Это правило едино как для некромантов, так и для адептов белой ворожбы, обманчиво сладких снаружи, отчего многие доверчиво воспринимают их милыми безобидными старичками.

Я выдернул из ножен верный спатион, воспитанный в крови холодных гадов. Еще пращуры наши, ромеи, переняли у сирийцев знатный обычай закаливать боевой металл, четырежды возвращая пылающий клинок во власть Гефеста и попеременно остужая его, то в седле бегущего коня, то в чане с кислой кровью тех, кому не дано любить. К слову сказать, кухонные ножи, и даже топоры для рубки туш, так воспитывать нельзя, иначе они рано или поздно покалечат хозяина.

Спатион беззвучно запел, изголодавшись по жаркой плоти, ему вторила кривая ромайя, подобно геккону, уютно устроившаяся в моей левой ладони. Я побежал навстречу тому зверю, что уцелел после воздушного удара Дрэкула. Это была юная самка, длинная, гибкая, с разорванным ухом и криво сросшейся задней лапой.

– Эгемон, слева!

Самка ощетинилась и пошла мне навстречу.

Из нас четверых только друнгарий Лев был облачен в доспех и золоченый шлем, положенный высокому военачальнику. Дрэкул носил под верхним платьем очень тонкую чешую, скорее напоминавшую рыбью кожу, но не признавался, где живет мастер, и из чего шьет столь нежную защиту. Мой детский чешуйчатый клибанион разорвался, когда весталка отняла четыре года отрочества, шлем и нарукавники тоже пришлось выбросить. Хвала Многоликой, я хотя бы не потерял перевязи и пояса с оружием!

Исайя не умел драться, но очень редко, по просьбе моего отца, устраивал для придворных дам смешное развлечение. Исайе завязывали глаза. Свечи расставляли на полу в зале Триумфов, на столах, или подвешивали высоко в оправах светильников. Окна плотно занавешивали, с глаз книжника снимали повязку. Исайя никогда не ждал и не прицеливался. Свинцовым грузилом на кончике кнута он гасил свечи, и каждый удар вызывал звон в ушах. Этот резкий звук будил мантикор в подвалах, они принимались рычать, от их рыка крошился щебень, жены знатных стратиотов визжали и хохотали, особенно когда вместо подсвечников использовались головы живых рабов. Крайне редко забавлял наставник нелепым искусством придворных, с гораздо большей охотой Исайя разгонял кнутом толпу перед моим паланкином. Не помню случая, чтобы наставник искалечил хоть кого-нибудь на улицах Херсонеса. Но к настоящему мужскому оружию – копью, мечу или хотя бы луку, евнух не прикасался. Евнух не снял с пояса кнут, когда мы дрались с нагами, и слава богам, что он этого не сделал. Можно ли отпугнуть змею другой змеей? Исайю утащили бы следом за кнутом в землю.

Оба шакала, напавшие на Льва Закайя, столкнулись с воспитанной беспощадной сталью. Человек и звери катались в пыли, почти сразу раздался тонкий визг. Не оборачиваясь, Лев вспорол брюхо зверю, напавшему сзади. Вожак выпустил из пасти железную поножу, он был стар и умен, и кажется, в последний миг догадался, что лучше отступить. Но, как выяснилось позже, отступить ему мешало то же самое, что и нам. Скованный долгом чести перед хозяином, скованный формулой, вышитой волшебными нитями на ошейнике, самец помедлил и бросился в последний бой.

Затылком я ощутил всплеск магической энергии. Кир Дрэкул собрал силы, и толкнул навстречу яростным врагам сразу три шара, три невидимых, тугих сгустка воздуха.

Кнут в пухлой деснице евнуха взвился раскаленным змеем. Щелчок свинцового грузила под сводами пещеры заставил нас оглохнуть. За первым щелчком последовал дикий визг, и следующий щелчок, в ушах у меня звенело, но вместе с тем хотелось смеяться. Наставник с десяти шагов гасил свечи, не мог он промахнуться и сейчас. Даже липкий язык пустынника варана не смог бы соперничать с неуловимым пастушьим кнутом. Наверняка сломать шакалу позвонки – гораздо сложнее, чем поймать на лету глупую муху. Зверь пытался ползти с перебитым хребтом, из его пасти толчками рвалась кровавая пена. Другой зверь упал грудью и мордой на камни, из обеих передних лап торчало что-то белое. Но врагов было много, еще двое подобрались слишком близко к забинтованным ногам Исайи, кнут их уже не доставал. Вдыхая кровь раненых собратьев, хищники перебегали, отступали назад и снова подскакивали вплотную, норовя вцепиться Исайе в пах.

Для начала я покончил с одноухой сукой, которую не добил некромант. Шрамы изгибались на шелудивых боках, точно имперские писари выбрали ее приземистое туловище для изображения дорожной карты, точно ее живьем мяли кожевенники. Псина дохнула мне в лицо вчерашним мясом и жгучей ненавистью. Я станцевал короткий танец болотного аиста, не останавливаясь, не замирая ни на миг, восемь раз я атаковал ее мечом, и мне это нравилось. Мне нравилось, что подаренный на день рождения спатион стал легким и послушным в окрепшей руке. Получив на морде две кровавых трещины крест-накрест, получив рану на груди, потеряв глаз, самка не струсила. Смерть уже улыбалась ей, ее волчьи боги уже ждали ее в щедрых заоблачных рощах, но зубастая тварь прыгнула в последний раз.

Прыгнула, чтобы повиснуть глоткой на мече кира Льва.

Некромант выдохнул очередную смертельную волну. Казалось, сама архонтесса воздуха пришла нам на помощь, с такой силой прокатилась граница урагана, поднимая стену песка и щебня. Мы с киром Львом едва не задохнулись. Сразу пять или шесть зверей разлетелись в стороны, бессильно лязгая зубами. Натиск стаи был сломлен. Не обладая грацией кошек, не умея приземляться на когти, они бились спинами, ломали ребра и лапы в расщелинах. Я чувствовал, что учителю все сложнее творить безобидное колдовство, он опасается зацепить нас, своих соратников, боевые формулы могли вернуться, отскочив от каменного пола и изломанного низкого потолка.

Послышался топот человеческих ног. От костров отделились огоньки факелов.

Колдовство Дрэкула позволило нам вдвоем броситься на выручку Исайе. Лишь вблизи я заметил, у дяди Льва был разорван наколенник, и по правой лодыжке стекала кровь. Прижавшись спиной к утесу, Исайя отважно орал на шакалов, размахивал мокрым мешком с книгами и сложенным кнутом. Я выбрал себе врага, пригнулся, правую руку с мечом выставил вперед, левую с кинжалом отвел назад. Пес обернулся, посмотрел мне в глаза, и ручаюсь, понял, что умрет. Любому охотнику известно – самый дикий зверь боится, если жертва вдруг прижалась к земле. Прижался к земле, это значит скоро прыгнет.

Я прыгнул и зарубил зверя до того, как клацнули его зубы. Другому кир Лев снес половину морды.

Я был готов убить их всех. В груди моей стучали барабаны, пляска только разгоралась, как вдруг, словно пуховое покрывало упало на нас. Шакалы отступили, поджав хвосты.

В свете факела объявился хозяин стаи.

– Его Высокопревосходительство изволят задерживаться у Его Высочества, – квадратный дворецкий с лицом серийного убийцы распахнул ворота в крытый, увитый колючим плющом двор. В углу двора притаился серый неприметный особнячок. Собственно, Женечка и не сомневалась, что вельможа опоздает к назначенному завтраку, лишь бы помучить гостей в прихожей. Ее больше удивила нарочитая скромность двухэтажного офиса, больше похожего на трансформаторную будку.

– «Управление императорской охоты», – вслух прочла Женечка на бронзовой вывеске, – «Министерство императорского двора». А почему «охота»? Разве канцлер – он главный по охоте? А почему императорский двор? У вас тут разве царь есть?

Спросила, и едва с досады сама себе не откусила язык, таким свирепым взглядом смерила ее Вестник.

– Милостивая государыня, во избежание скандала, и выдворения нас с позором, прошу любые вопросы, касательные государственного устройства, а в особенности правящей фамилии, задавать мне конфиденциально, – прошипел Оракул. От его тона у Женьки по коже пронеслись мурашки. Про себя она решила, что будет молчать. Чтобы случайно опять не сморозить глупость.

Но долго молчать не пришлось, пришлось визжать и охать. Первая же невзрачная прихожая обернулась чревом «кубика Рубика». Едва за спиной захлопнулась дверь, как пол мягко поплыл вниз. Фальшивый гардероб с фальшивыми зонтами и шляпами укатился в стену, дохнуло сквозняком, противоположная стена, с картинками и мятым зеркалом, понеслась куда-то вверх и вбок, а входной проем очутился на потолке. Женька ахнула и невольно вцепилась в Вестника. Лифт вез их вниз и в сторону, но почти сразу – опять вверх и снова вниз, уже с приличным ускорением. Неожиданно ползущие стены совсем пропали, стабильным остался только пол. Дворецкий жестом пригласил сойти на пересечении сразу шести ярко освещенных коридоров. Куда идти дальше, было не совсем понятно. Каждый коридор в сечении представлял собой квадрат, и заканчивался тупиком. В каждом, возле старинного настенного телефона, стояли на страже пожилые бородатые солдаты.

– Личная гвардейская сотня Его Высокопревосходительства, – даже молча Оракул зашептал, словно боялся спугнуть чужие мысли. – Самые надежные и проверенные бойцы.

Бойцы, всполошилась вдруг Женька, точно проснулась. И у них бойцы, и здесь, выходит, война?

Седовласый гвардеец молча дождался, когда все зайдут в коридор, позвенел ключами, и вдруг шагнул прямо на стену. Кирпичная кладка вместе с газовыми светильниками поползла вниз, меняясь местами с полом. Женечке пришлось спешить следом за уверенно шагавшей Ольгой. Еще один скачок – и солдат отворил потайную дверь там, где недавно у этого коридора располагался потолок. Оглянувшись, Женька увидела знакомую платформу лифта, висевшую теперь над головой, и других солдат, невозмутимо дежуривших вверх ногами у своих телефонов. Хотелось зажмуриться и сильно ущипнуть себя.

Высокая дверь, через которую гости только что проникли, очутилась на полу и мигом заросла ковром, а потолок повернулся по часовой стрелке и стал правой стеной, увешанной оружием и знаменами. Левая стена провалилась куда-то вниз, темный закуток превратился в парадную залу. Женька наверняка бы упала, если бы не железная рука Вестника. Наконец, пространство успокоилось. Внутри Управление императорской охоты оказалось втрое больше, чем снаружи. Свет лился из десятков электрических светильников. Своды необъятной залы терялись в вышине, под потолок забитые книгами. Пахло библиотекой, протертыми коврами и сладким ладаном. Между книжными шкафами красовались серванты со старинными винтовками, орденами, треуголками, папахами, саблями и знаменами. На знаменах угадывались надписи на старорусском языке. Об охоте и охотниках отдаленно напоминали лишь два малоприятных чучела. Слева в нише, за стеклом, раздувал мышцы крупный хищник семейства кошачьих. Хотя чем дольше Женька его рассматривала, тем меньше зверь походил на льва или тигра. Слишком узкая для льва, опущенная вниз, морда, с круглыми птичьими глазами, глядящими в стороны. Желтая грива клочками, лапы в заживших ранах и царапинах. Длинная изогнутая спина, укрытая необычным тройным седлом, со сложной системой ремней, и подобием глубоких штанов по бокам, вместо стремян. Получалось, что хищная тварь могла нести одновременно сразу трех седоков. Но самое потрясающее – крылья, две пары грязно-серых, истрепанных крыльев.

– Насколько мне известно, этого грифона Его Высокопревосходительство зарубил лично, – с уважением, и несколько даже льстиво, произнесла Вестник.

– Так точно, Ваше сиятельство, – склонился дворецкий. – Двадцать семь лет тому назад, в известном сражении под Саркелом. Жаркое дело было-с, с вашего позволения. Набивщики схалтурили, извиняюсь, вот шерсть и лезет.

Грифон, сказала себе Женька, это лев такой с крыльями. Все в порядке, главное не сойти с ума. Потому что в нише напротив, наколотый на серебряные иглы, висел шестилапый змей. Небольшой такой, метра три в длину. С выразительным, почти человеческим лицом, зашитым ртом, и стеклянными шарами, вставленными в пустые глазницы.

– Василиск вульгарис, – подсказал Оракул. – Нечисть знатная, потому и на серебре.

Вожатая его тотчас узнала. Такой же почти, как у Привратника, только раза в четыре крупнее. Получалось, что Привратник таскала на себе не просто тонкую змейку, а такое вот страшилище! Нет, он восьмилапый, поправила себя Женька, заглянув в толстостенный стеклянный стакан сбоку. Четвертая пара лап слегка недоразвилась, а за ней, у жирного чешуйчатого хвоста, проклюнулась и пятая пара.

– У Привратника не свободный змей, а выращен от своей крови, – поправил Оракул. – Постепенно вы изучите историю храма, и поймете. Привратники рождаются не так часто, это опасное призвание. В семье Елизаветы отец, и, насколько мне известно, прабабка, отдавали долг на своих постах, зато дед дослужился до Магистра малого круга. Но в сфере старой Земли их функции были иные, они проверяли желающих стать адептами храма. Зато, когда удалось подобрать первый ключ к скважине, стали ясны книги и тексты, сразу отпал смысл глупых ритуалов. Привратник занял свое место, ему понадобились караульные, и личное оружие. Которое, как вы понимаете, каждый подбирает по руке.

Рассуждая про нечто личное, слепец явно на что-то намекал, но Женька не вдавалась. И уж всяко, решила не спрашивать, при каких обстоятельствах Канцлер вырвал змею глаза. Дворецкий распахнул следующую дверь, осветился короткий коридор, ведущий в никуда, попросту тупик. Под железным решетчатым полом, в темноте, бегало из угла в угол, какое-то хищное животное. Не просто хищное, а смертельно опасное, Женечка поняла это по слабому испугу Оракула.

– Мантикоры, – словно нехотя, буркнул слепец, – лучшая охрана от нападения снизу.

– Просят обождать в кабинете, – дворецкий неуловимо быстро коснулся перстнем глухой кирпичной стены. Железный пол, под которым сновали мантикоры, рванул вверх и стал стеной, выход из библиотеки очутился на потолке, зато прямо образовалась широкая двустворчатая дверь в кабинет. Женька снова обеими руками вцепилась в Вестника, едва не порвав той платье.

Кабинет хозяина размерами как минимум вдвое превосходил все здание Управления. Здесь тоже нашлось немало интересного. К примеру, внушительный аквариум, в человеческий рост, заросший водорослями, на дне которого стоял шатер, вроде индейского вигвама, и внутри него явно кто-то жил. Во всяком случае, там горел свет. Или толстоногие кресла, немедленно начавшие преследовать посетителей. Кресло, выбравшее почему-то Женечку, изогнутое, с резными подлокотниками и подставкой для ног, вело себя как преданный пес – терлось сзади о колени, и взбрыкивало от радости, когда гостья, наконец, уселась. На потолке и прямо в полу с тихим стуком открывались двери, заглядывали серые клерки с документами. Далекий потолок вообще жил своей жизнью. Там вместо белил отсвечивал натертый паркет, а вместо люстр вверх ногами висели ряды столов с кипами бумаг, счетами, печатями, папками, чернильницами и прочими атрибутами любой государственной канцелярии. Задрав лицо, Женька заметила затылки двух десятков клерков, усердно шуршащих перьями. По стенам висели крайне любопытные зеркала. В одном Вожатая разглядела себя и своих сопровождающих, но они почему-то закусывали в компании румяного старца, и, похоже, оживленно болтали. В другом зеркале тот же крепыш с седой бородкой грозно распекал вытянувшихся по стойке «смирно» подчиненных. В третьем – ярко горели свечи, играл оркестр, беззвучно смеялись шикарно одетые женщины. И опять же кушали.

Посреди помещения, вроде бы без всяких волшебных штучек, был накрыт длинный стол, возле него рядком ждали команды три поваренка. Из-под фаянсовых крышек курились такие ароматы, что у Женьки желудок едва не свернулся в узелок. Вспомнила, что не завтракала, и неизвестно когда ужинала. Впрочем, тут же забыла про еду, потому что наткнулась на карту. И долго не замечала ничего.

Карта занимала квадрат стены, метра четыре в высоту и ширину, нарисована была на светлом материале, похожем на растянутую кожу, но главное – карта была живая. Она еле заметно вращалась против часовой стрелки и освещалась откуда-то изнутри.

– Как вы догадались, полное изображение нашей сферы, – почти благоговейно произнесла Ольга. – Таких карт на Золотом Роге немного. Ее можно заказать мастеру, но получат ваши внуки… Выберите объект, и вглядитесь внимательно.

Женька так и сделала, и отпрянула в испуге. Крошечные горы кинулись ей в лицо, река забурлила, превращаясь из тонкой струйки в гремящий поток. На переправе через реку задергался канат, на пароме замычали быки, из труб крошечных домиков повалил дым. Девушка сдвинулась вроде бы всего на шаг влево, невольно ахнула. Мириады вооруженных букашек штурмовали укрепленный город. Город походил на двойной свернувшийся калач. Букашки набегали, как волна, с яростным гулом, и откатывались назад, оставляя на черной дымящейся земле сотни покалеченных, разорванных тел. Прошло несколько секунд, прежде чем стало ясно, что насекомые – это люди в защитных панцирях, и что где-то в таком чудесном милом мире идет война, настоящее побоище!

Женька отступила на пять шагов, пытаясь охватить карту целиком, но не нашла ничего похожего на Африку или Америку. Чуть ниже центра разливалось огромное водное пространство, к нему сбегались реки и тяготели населенные земли, множество ярких живых городов. Хотя стоп, кое-что узнаваемо! Женечка совершенно точно узнала очертания Черного и Азовского морей, а вот эта синева правее – конечно же Каспий, только он почти квадратный, а стало быть… ниже – Средиземное море, только оно здесь как целый океан, и в нем почему-то куча лишних островов. А посреди Черного моря даже не остров, а вроде уступа, колоссального водопада. Женечка привыкла, что южнее Средиземного моря, на привычных земных картах находится Африка. Пирамиды, сфинксы и река Нил. С Нилом более-менее было в порядке, пожалуй, даже, чересчур в порядке, поскольку в море вливались сразу две полноводные реки, образуя могучие дельты. Почти сразу от изрезанного побережья Африки начинались горы, а на самом побережье, бурлили портовые города. Зато еще южнее с картой происходила полная ерунда, светлые края ее будто обгорели, сворачивались берестяными полосками.

Вожатая задрала голову выше, кресло пнуло ее под коленки, будто приглашая покататься. Женька нахмурилась. Волга впадает в Каспийское море. Так, верно, впадает. Даже не одна река, а несколько, или это разлив такой сильный? И Кавказ на месте, горы и снег, и города…

На востоке расстилались громаднейшие пространства. Однако Женечка не соображала, где начинается Урал и Сибирь, есть ли в этом мире Китай и Казахстан, и, к примеру, озеро Байкал. На севере вообще все тонуло в ватной полосе туманов. На западе карта обрывалась в океан, практически не оставив места для Англии. Напрочь отсутствовали Северный и Южный полюса с ледяными шапками. Меридианы и параллели непонятным образом сходились по центру, как если бы Женька смотрела на полюс обычного земного глобуса. Только здесь полюс располагался…

Она встала на цыпочки, придвинулась ближе, но не смогла дотянуться.

– Милостивая государыня изволит присесть? – вкрадчиво проговорил дворецкий. – Уверяю вас, это вполне комфортно и безопасно.

Кресло угодливо прыгнуло под коленки, Вожатая плюхнулась, в следующий миг удлинившиеся ноги кресла подняли ее на двухметровую высоту. Прямо перед ней еле заметно вращался центр мира.

– История русской колонии на Золотом Роге началась в середине девятнадцатого века, я опираюсь на привычное вам земное летоисчисление… – Ольга очутилась рядом, в собственном длинноногом кресле.

– На Золотом Роге?

– Так называется наша родина, эта удивительная, чудесная сфера, – от улыбки рубленое лицо Вестника стало почти добрым. – Летописи называют ее Золотой Рог, по имени столицы южной империи, и лучше названия никто бы не дал. Я знаю, что вы хотите сказать. На Земле тоже есть Золотой Рог, все верно. Так называется красивейшая бухта, на берегах которой две тысячи лет назад выстроен Царьград, именовавшийся греками Бризантом, италийцами – Константинополем, а османами – Истамбулом. В этом совпадении заключается величайшая тайна, поскольку, как вы понимаете, случайное совпадение невозможно. Обратите внимание, как он красив. Вы понимаете, на Золотом Роге нет больших океанов, как на Земле, нет американских континентов и полярных льдов. Но кое в чем карта совпадает с пугающей точностью… Собственно, эта загадка и явилась причиной основания русской колонии. Колонисты прибыли сюда больше трехсот лет назад, горстка отважных исследователей, вестников нового мира. Основали поселение, и собирались доложить всему вашему миру о великом открытии. Но вовремя одумались. В вашем мире назревала смута и началась война. Потом снова война и смута. И когда самодержец Николай отрекся от трона, наши отцы приняли решение закрыть скважины…

– Стойте, стойте, – опомнилась Женька. – Какие триста лет? Царь ведь отрекся, когда революция началась, это в тысяча девятьсот семнадцатом было?

– В вашей сфере именно так, – мягко поправила Ольга. – Но здесь время идет втрое быстрее. Неужели вы думаете, что за сто лет мы смогли бы построить города и возродить Российскую империю? Ну, пусть и в малых пока масштабах?

Втрое быстрее? Что-то Женьку в последних словах Вестника насторожило, но обдумать она не успела. На нее и без того валился шквал новостей. Потрясающая карта внезапно начала темнеть, с одной стороны погружаясь в тень. По мере нарастания тени, лавиной загорались огоньки деревень, яркие костры городов, и просто одинокие яркие точки. Там ночь наступает, сообразила Женька. Но вместе с темнотой ночи над лесами, пустынями и развалинами поползли тени от летающих островков. Разглядеть их в деталях чудо-карта не позволяла, но стало ясно, что Китеж – далеко не новое изобретение.

Существовала еще одна странность, некоторые места карты не желали приближаться, а в некоторых участках и вовсе царила пустота. Большая часть обитаемого мира тяготела к центру, к Золотому Рогу. А по краям слабыми пунктирами протянулись дороги, торчали в песках полуразрушенные башни, чадили вулканы.

И еще. Женька никак не могла отогнать глупейшую мысль. Будто она эту карту уже видела. Ну нигде такой карты она видеть не могла, ни в школьных учебниках, ни в книжном магазине, или в Интернете. Женька поделилась своими сомнениями с Оракулом. Она уже научилась обращаться к нему молча, вроде как стучать в его закрытую дверцу. Но на сей раз Оракул лишь молча вздохнул.

И все же. Все же.

– Вам нехорошо? – проницательно сощурилась Ольга.

– Нет, то есть все хорошо. Так за триста лет вы… – Женечка закусила губу, пытаясь соотнести разницу во времени, – Вы ничего не изобрели из нашей техники? Ни атомной энергии, ни метро, ни ракет в космос?

– И слава Богу, – еле слышно подал голос дворецкий.

– Мы изобрели, как вы выражаетесь, гораздо больше, – слегка обиделся Оракул. – Мы спасли из когтей вашей большевистской деспотии сотни талантливых людей. Это работа Вестника.

– А назад? – зачем-то забеспокоилась Женька. – Назад они могут вернуться? Ну, если им здесь не понравится?

В какой-то момент стало очевидно, что на этом, мирном с виду, уровне вполне реально застрять надолго, если не навсегда. Можно вечно бродить по кругу, вкусно есть, сладко спать, теряя при этом очки. И единственный способ прорваться дальше – это пожертвовать. Но уже не другими, а собой.

– Обратно способна вернуться такая как вы, – отрубил слепец. – И только, если научитесь пользоваться атрибутами Вожатой. Для прочих око Изиды смотрит в одну сторону. То есть по решению Магистров, Привратник рассчитает время и место, и выпустит человека в его сферу. Если же отпирать калитки бездумно, это чревато сквозняком. Когда мы с Вестником отправились за вами, на юге случилось наводнение. Говорят, образовалась расщелина в почве, длиной несколько миль… – Оракул виновато хихикнул. – Теперь представьте себе, что случится, если Факелоносец найдет врата в другие миры, и бездумно сорвет печати? Такое уже случалось несколько раз. Гибли целые империи.

– А что, если… – у Женечки родилась вдруг куча страшных мыслей. – У нас вон цунами страшное было, в Японии, а до этого в Таиланде где-то, я еще маленькая тогда была. Может это из-за ваших скважин?

– Не исключено, что кто-то устроил сквозняк, – согласился Оракул. – Лепестки миров нежны и уязвимы. Но Золотой Рог уязвимее прочих. Храм создан, чтобы беречь эту красоту.

– И на будущее. Если вы надумаете вернуться, и погостить на Земле десять лет, следует понимать, что мы на Золотом Роге состаримся на тридцать, – вернулась к теме Ольга.

– А как течет время в других сферах, мы до сих пор точно не знаем, – вздохнул Оракул.

– Я запуталась, – призналась Вожатая.

– Не все сразу, – Ольга потянулась, и неожиданно нежно погладила Женечку по голове. Девушка в первый миг внутренне напряглась, так дико и необычно сочеталась в грубой воительнице сила и внезапная ласка. Женька впервые спросила себя, а есть ли у Вестника семья, и дети, но озвучить свой интерес постеснялась.

– К сожалению, вы ничего не знаете о храме Изиды? – полуутвердительно спросила Ольга. – Да, мы это уже поняли. Вам предстоит многое изучить и принять. Санкт-Петербургский храм был основан спустя год после развала лондонского храма. Орден не перестал существовать, но оборвалась традиция летописи, к сожалению, была уничтожена переписка…

– Или к счастью, – вставил Оракул.

– Или к счастью, – охотно кивнула великанша. – Евгения, крайне важно, чтобы вы уяснили несколько существенных деталей. Орден Изиды-Урании, возродивший античные мистерии, развивший мистические идеи, ни в коем случае не противник христианства. Хотя официальная церковь может иметь обратное мнение, наши предки не увлекались кладбищенскими играми, и не читали задом наперед молитвы…

– У нас мало времени, – тихо перебил слепец.

– У нас всегда мало времени, – с досадой откликнулась Ольга. – Ты не находишь, Оракул, что в наших часах всегда недостает минут?… Итак, я говорила о мистериях. Наших предков подгоняла жажда духовной свободы, жажда тайных знаний. То было грандиозное время, расцвет Российской империи, время интеллектуального поиска и начала смуты. Нашим прадедам удалось то, чего не добились основатели ордена в Лондоне. Ваша прапрабабушка Евгения-Леопольдина была одной из первых Тайных Вожатых, кто сумел провести новичков из мокрого зимнего Петербурга в сияющий варварский мир Золотого Рога. Смотрите, но не пачкайте. Я должна вернуть снимок в библиотеку.

У Женьки екнуло где-то в груди, и вспотели руки. Перед тем, как взять из рук Вестника конверт с потрепанными фотокарточками, она дважды вытерла ладони. Кресло бережно опустило гостью вниз, и попыталось подкрасться к накрытому столу, но дворецкий удержал его за спинку.

– Вожатая… – как зачарованная, прошептала Женька, вглядываясь в снимок. Далекая прапрабабушка выглядела наверняка именно так, как полагалось выглядеть юной богатой аристократке, заехавшей в фотоателье. Девушка стояла очень прямо, на фоне нарисованных пальм. Длинное платье колоколом, узкий лиф с завышенной талией, рукава с рюшами, меховая горжетка, мелкие темные локоны. Прапрабабушке на снимке едва ли стукнуло двадцать, она старалась смотреть строго, но губы и ямочки на щеках выдавали с трудом удерживаемый смех. Женечка жадно скользила глазами, высматривая каждую мелочь, непроизвольно пытаясь уловить сходство между собой и далекой прародительницей. Почему-то ее разочаровало, что Леопольдина была брюнеткой. Ведь мама и бабушка передали Женечке по наследству волосы длинные и русые, которые до болезни волей-неволей приходилось заплетать в косы…

– Вы похожи на нее, – как всегда, угадал ее мысли Оракул. – Но она иначе питалась, и никогда не загорала. Не ищите сходства, просто почувствуйте родную кровь.

Левую руку бабушка держала на резной спинке стула, но кто сидел на стуле, рассмотреть было невозможно. Вероятно, это был мужчина, угадывался краешек темного пиджака или сюртука. С этой стороны снимок был беспощадно отрезан. Женечка перевернула листок. Среди коричневых разводов виднелась выцветшая печать с вензелями, и печатные буквы «Центральная фотография Р. Шарля, Невский 78». Женечке страшно не хотелось отдавать карточку. Она вдруг поймала себя на странном ощущении. Прежде, разглядывая старинные газеты со снимками, или кинохронику, она всегда чувствовала себя неуютно, потому что все эти люди, в шляпках и цилиндрах, на лошадях и палубах дымящих пароходов, – все они давно умерли. Они жили, дышали, любили, смеялись, а теперь их нет, даже кости истлели в земле.

И вот… впервые, трогая старый студийный снимок Евгении-Леопольдины, будущая Вожатая обнаружила, что не все так однозначно. Не все так страшно. То есть Евгения-Леопольдина, конечно же, давно покинула этот мир, неизвестно даже, где и как она умерла, но она успела выйти замуж, она была счастлива и родила детей, а ее дети снова родили детей, и так далее, пока шестнадцать лет назад не родилась Женька, и в этом обыденном круговороте открылся тайный, чистый и великий смысл. Смотреть на фото совсем не было противно или грустно, Леопольдина Бергсон вовсе не умерла, она находилась все время рядом, и супруг ее, Томас…

– Томас Бергсон, – хрипло произнесла Женька, поглаживая мизинцем краешек его суконного кителя. Никакой не пиджак и не сюртук, а вовсе даже парадный китель, надетый в выходной день нарочно по случаю поездки в фотографическое ателье. – Его звали Томас, так? Он был военный?

– Вы меня с ума сведете, – Ольга едва не поперхнулась чаем. – Я не ожидала, что так скоро…

– Хвала Изиде, я говорил, что она проснется! – Оракул издал победную трель, нечто вроде напева полковой трубы. – Вестник, на Золотом Роге все способности активизируются, нам следовало об этом помнить!

Женька с трудом оторвалась от фотоснимка.

– Удивительно, что вы угадали его домашнее имя, – покачала головой Ольга. – Доподлинно известно, что отец барона Бергсона тоже состоял на государственной службе, принял православие и российское подданство. А сын его был записан Тимофеем… Кстати, именно под нажимом, и будем говорить прямо, по вине супруга, Евгения-Леопольдина осталась в России. В вашей сфере. Это их решение привело позже ко многим печальным последствиям. Свидетельств тому немало, в библиотеке сохранилась переписка.

– Осталась в России? – нахмурилась Женечка. – Вы про революцию говорите? Это когда все богатые от большевиков бежали?

– Кто-то бежал, кого-то нам удалось спасти, – Оракул нервно хихикнул. – Наконец-то ваша милость изволит проснуться… Вестник, их высокопревосходительство уже здесь.

Женечка вскочила вместе со всеми, и попыталась непринужденно изобразить книксен. Перед ней слегка склонился тот самый краснолицый, пышущий здоровьем старикан, которого она уже видела в зеркалах. В рядовом зеленом френче, галифе, вооруженный короткой, почти декоративной саблей. Скромным он казался лишь на первый взгляд, от этого человека за километр разило властью. Какое-то у него еще имелось оружие, невидимое, очень хорошо скрываемое, вроде змея в рукаве. Собственноручно зарубил грифона, вспомнила Женька, покосившись на здоровенную ручищу канцлера. Девушка вздрогнула.

– Девица Евгения Бергсон?

Женечка кивнула. Даже не стала спорить, что это давно не ее фамилия. Язык прилип к гортани. Захотелось вдруг заплакать.

– Преотличненько. Чернильница с вами? – канцлер одним пальцем приподнял Женечке подбородок, заглянул в глаза. И сразу стало не страшно. Еще не старый, очень сильный человек умел читать в голове. Не так детально, как Оракул, но обманывать его не стоило. Ни в коем случае. И шутить над ним не стоило.

– Так точно, Ваше Высокопревосходительство, – Ольга держала в руках дорожный саквояж.

– А-атличненько. Так прошу к столу, и без церемоний, по-домашнему, – канцлер махнул поварятам, те кинулись открывать супницы. – Как раз с вчерашней охоты, паштетик заячий, грузди в сметанке, олень с брусничным маринадом, рекомендую, а-атлично мой Гришка постарался. А вот рябчики купеческие, налим на углях, жаркое строгановское, артишоки под горчичным соусом… Уж извиняйте старика, гостей не ждал, чем богат, то на столе.

Офигеть, подумала Женька. Гостей он не ждал, тут вшестером не доесть. Кресла наперегонки бросились к столу, будто кушать позвали именно их. Вспыхнули гирлянды свечей. Женька успела заметить, что клерки на потолке пропали, перевернутая канцелярия опустела. В зеркалах отражались новые персонажи, но гостья не успела их разглядеть. За столом допустила несколько грубых оплошностей, начисто позабыв все, чему учила служанка Марта. Во-первых, попыталась сесть раньше, чем обладатели дворянских титулов, но была остановлена шипеньем Оракула. Попыталась сама себе налить морса из графина, пришлось выдержать короткую схватку с осанистым лакеем в ливрее и буклях. Сильный лакей победил, но никуда не ушел, а нудно маячил за спиной в течение всего завтрака. Попыталась рукой взять ножку какой-то запеченной птички. И едва не выронила мясо себе на платье, наткнувшись на круглые глаза Ольги. Пришлось вооружиться изящным позолоченным ножичком, и одной из четырех вилок, разложенных подле тарелки. Женька предусмотрительно подглядела, каким прибором орудуют другие. Ей зверски мечталось попробовать заячий паштет и маринованную оленину в бруснике, но как назло, никто из старших не интересовался деликатесами, а коварный лакей за спиной наверняка помешал бы схватить мясо пальцами.

– Прошу отведать, чем Бог послал, – Канцлер улыбался, сам наливал Ольге вино, и Женечке тоже плеснул, и даже Оракулу, и сам басом расхваливал какие-то особые разносолы, но будущая Вожатая чувствовала, что ее изучают и разбирают на части, и самое главное только начинается.

– Тост провозгласим после, – басом предложил Канцлер, – А пока трапезничаем, сыграем с вами, сударыня моя, в простую игру. Я назову слово, а вы уж извольте к нему глагол присочинить. Да только немедля. Согласны? Вот и пре-атличненько. Ибо времени у нас почти не осталось, враг у ворот, нда. Итак, мой ход сударыня? Враг?

– За… заманить.

– Девственность.

– Подарить, – Женька загордилась, что почти не покраснела.

– Перо? – легко продолжил Канцлер.

– Наточить.

– Дверь? – старик едва заметно напрягся.

– Запереть.

– Свиток Проклятых?

Впервые Женька замешкалась. Она прежде всего пару раз слышала такое слово, но каким-то образом знала соответствующий глагол, хотя внешне, по формальным смысловым признакам, он никак не подходил. Женька чувствовала, как в ней, глубоко внутри, что-то происходит. Точно постепенно закипает кушанье под запертой крышкой. Быть может, Оракул прав, от здешнего воздуха мозги прочищаются?

– Свиток? – подался вперед Канцлер.

Будущая Вожатая с крайней степенью изумления произнесла нужный ответ, и даже повторила. И только потом поняла, что глагол прозвучал не на русском языке.

Повисла тишина.

Женька внезапно поняла, что на русском этот глагол она выговорить не сумеет. Даже если соберет воедино все его ужасные смыслы. Но переводить ее не заставили.

Канцлер переглянулся с Вестником, и открыл рот для следующего хода.

– Вскрыть, – не выдержав ожидания, Женька выплюнула глагол. – Метку вскрыть. Ой, извините, я не хотела, я случайно.

Канцлер уставился на нее с открытым ртом.

– Давно к нам не проникал столь чистый талант…

– Поздравляю вас, сударыня, – еле сдерживая радость, кивнула Ольга. – Игра закончена. Вы прошли по Краю Слов.

– Кай, кай, шуйтана! – по изгибам тропы спешил тощий человек, одетый в драные кожаные штаны и растрепанную козью шкуру. В костлявой руке он сжимал чадящий травяной факел. Голый череп пастуха прикрывала забавная четырехугольная шапочка. Воняло от него не слабее, чем от старого козла, из которого он сшил себе убогую одежду.

– Кай, кай! – шумел пастух, и шакалы ложились. Они собирались подле его ног, послушные, разом вывалив языки, зализывая раны, зато ошейники на них засветились, точно натертые болотным зельем. Кир Дрэкул спрятал руки под плащом, Исайя опустил кнут.

– Кам эсир чинсэм? – выкрикнул костлявый, опасаясь подходить к нам близко. Оружия он не носил, его дряблую шею кир Лев сломал бы двумя пальцами, но что-то меня в нем насторожило. Ошейник, такой же, как на шакалах.

– Знакомые слова, – пробормотал Исайя.

Я ощутил, как дыбом встают волосы у меня на затылке. Такое происходило нечасто, я сразу догадался, что испугало мою слабую человеческую плоть. Мой воинский дух пребывал в покое, как и подобало сыну Закайи, но ведь плоть наша слабее духа. Не только меня, нас всех будто вторично окунуло в ледник. Потому что некромант творил формулу Оберегающего в Ночи, редкое и опасное защитное заклинание, вызывающее из небытия того, кто не уйдет с пустыми руками. Я удивился и хотел успокоить наставника, но в следующий миг убедился, что он прав.

Убитые нами звери оживали. Их красочные, искусно расшитые ошейники засияли вдруг радужными переливами. Засучил сломанными лапами вожак, ужасная рана на его скуле затягивалась. Превозмогая боль, поднялся пегий зверь, которому Исайя сломал спину. Его вогнутая, как корабельный арбалет, спина задрожала, заскрипела, стало слышно, как срастаются позвонки. К пастуху ковыляла самка с разрезанным брюхом. Трепещущие внутренности волочились за ней, с такой раной не выжил бы ни зверь, ни человек, но эта злобная волчица выглядела здоровой и крепкой.

– Шакалы Кали, – прошептал Дрэкул. – Их можно уничтожить только огнем, но стихия огня неподвластна смертным… Откуда у них дети Кали?

Формула Оберегающего в Ночи была почти готова. Я животом ощущал, как ворочается в коконе запрета один из детенышей Оберегающего. На самом деле, это никакой не детеныш, но человеку иначе не подобрать слов. Похоже, пастухи тоже ощутили угрозу.

– Ачтан эсир килтер? – не слишком дружелюбно произнес другой, более молодой голос.

Второго я не видел, но заметил расщелину, где он прячется. Пастух пытался говорить грозно, но голос его дрожал. Я догадывался, что он целится в нас из лука, и дядя Лев тоже слышал стон натянутой тетивы. Оружие у пастуха было гораздо слабее, чем у лучников моего отца, однако с такого расстояния, и в сумраке, отбить стрелу не так просто. Я уже знал, как побегу к нему, как отобью первую стрелу и как не дам пустить вторую.

– Эгемон, там еще один, – прошелестел кир Дрэкул. – Крадется ползком, обходит, чтобы не пустить нас обратно к озеру.

– Я убью лучника, – предложил я.

– Хорошо, я убью того, кто позади, – охотно согласился некромант, – если только уважаемый кир Лев прирежет этого урода в ошейнике. Хотя мне нравятся шакалы, мы могли бы приручить пару детенышей и взять с собой…

– Друзья мои, я вас умоляю, никого больше не убивайте. Они нас боятся. Кир Лев, полагаю, нам стоит убрать оружие, – расплываясь в улыбке, пробормотал евнух.

Он был прав. Пастухи боялись.

Исайя заговорил с человеком в козьей шкуре. Первые слова выпадали из его рта скомканными, кривыми, но пастух понял и жарко залепетал в ответ. Бир Тэнгри, повторил он несколько раз, воздевая руки с факелом, бир Тэнгри.

– Что он бормочет, ты его понимаешь? – Лев не послушался. Храбрый друнгарий учил меня, что убрать меч в ножны никогда не поздно. Я тоже считал, что лучше прослыть невеждой, чем лишиться головы.

– Бир Тэнгри. Он говорит, слава великому богу неба… – взволнованный евнух сглотнул, обтер со лба пот. – Он говорит… сурсухал Евлей несколько лет хочет уйти на вечные теплые луга, но не может себе позволить. Сурсухал Евлей ждет ребенка, спрятанного внутри этого юноши, – пастух указал на меня. – Ради встречи с этим ребенком сурсухал еще на сутки отложит свою смерть. Поторопитесь, новая кожа для мальчика почти готова.

– В колоде Таро карта Шута не имеет номера, – Ольга терпеливо повторяла пройденный материал, вновь и вновь раскладывая карты на полукруглом столике. Ее длинные пальцы почти зажили, но великанша не снимала тонких замшевых перчаток. – Сударыня, вы следите? Шут служит мостиком, связующим Большой и Малый Арканы. Напомните мне, за что отвечают Большой и Малый?

– Большой Аркан отвечает за таинства между человеком пробужденным и макрокосмосом Вселенной, – рассеянно отбарабанила Женечка, – Малый Аркан отвечает за участь самого человека, падшего из Рая.

– Хорошо, теперь найдите Знак Привратника, – Ольга раскинула карты веером.

– Вот. Нет, вот он, – уверенно ткнула Женька. – Трактуется храмом как руна Кеназ. На русский можно перевести как «факел».

– А-атличная память, государыня моя, – в салон ввалился промерзший Канцлер, скинул с плеч волчий салоп. – Ольга Александровна, как бы нам по кружечке сбитня?

Несмотря на присутствие денщика и ординарца, Вестник сама, и с явным удовольствием кинулась прислуживать Канцлеру. Над походной плиткой клубился пар, шкварчала на сковороде яичница, пыхтел расписной чайник. В соседней каюте негромко переговаривались офицеры. Женечка завороженно смотрела в окно. На самолете она летала дважды, но оказывается, понятия не имела, что такое настоящий полет. Женька помнила – самолет гудит себе где-то над облаками, земли не видать, тучи еле ползут под крылом. В личной гондоле Его Высокопревосходительства, обитой изнутри бархатом и теплым коричным деревом, хотелось визжать одновременно от восторга и страха. Салону передавались ритмичные рывки, орлы взмахивали крыльями с поразительной слаженностью. Ремни на секунду провисали, и вновь натягивались. Особенно страшно было смотреть в широкое, наполовину запотевшее лобовое стекло. Стая белокрылых великанов то появлялась в разрывах туч, то вдруг исчезала, и тогда казалось, что хрупкая гусеничка с людьми непременно разобьется о скалы. На облучке, в крохотной закрытой кабинке, восседал форейтор, закутанный как Дед Мороз. Руками в толстых варежках крепко держал сложные вожжи. Удивительно, но птицы ни разу не переругались между собой, и не запутали упряжку. Женечке уже давно объяснили, что даже если ремни порвутся, гондола сразу не упадет, не позволит снежный дэв, запертый в трюме. Магической силы хватало, чтобы удерживать в воздухе невероятно тяжелые предметы, но выбирать направления и лететь по горизонтали дэв не умел. Женьке позволили краешком глаза заглянуть в трюм. Там непрерывно металось от стенки к стенке нечто светлое, лохматое, похожее на сахарную вату. Оракул непонятно объяснил, что снежных дэвов берут в плен младенцами, когда те только начинают учиться парить над землей, точнее – над острогами кавказских гор. Взрослого поймать нереально, потому никто толком не может сказать, обладают ли эти сущности разумом.

Три часа в роскошной каюте прошли незаметно. Женечка просилась на балкон, но на мороз ее не выпустили. Дальние патрули передали угрозу нападения диких горгулий. На балконах с обеих сторон гондолы, а также на палубах, где стояли пулеметы, менялись гвардейцы с оружием, в караул выходили в тулупах, с опущенными «ушами» шапок. Оказывается, даже на высоте в километр царит жуткий холод. Земля неслась внизу, гондола покачивалась, будто клевала носом. Мелькали шапки королевских сосен, достигавших высоты в сотню метров, еще выше плыли рыжеватые «мочалки», больше похожие на пемзу. Вестник объяснила, что это такие кустарники, до осени они растут на пустошах, а когда созревают – взлетают, сцепляются друг с другом, и тихо дрейфуют за северным ветром. В «мочалках» активно селятся птицы, поэтому многие придворные любят там поохотиться.

Чем ближе подлетали к Москве, тем чаще среди островов дремучего леса появлялись внизу обработанные поля. Из-за золотистого света или по какой-то иной причине листва сверху блестела, точно мелко нарезанная фольга. По серым просторам болот передвигались даже не стада, а тучи диких копытных. Вдоль опушек леса паслись бесчисленные семьи оленей, кабанов и бог весть еще каких зверюшек, неизвестных земным зоологам. Такое обилие жизни Вожатая видела только в фильмах про африканскую саванну.

Два широких тракта внизу тянулись параллельно, замыкая между собой спаренную нитку железнодорожного полотна. С обеих сторон от дорожного полотна чернела полоса выжженной земли, еще дальше виднелся ров и вкопанные заостренные бревна. К трактам жались защищенные частоколами деревни. По дорогам пылили высокие повозки со свежим урожаем. Женьку потрясло известие, что в здешнем климате крестьяне запросто снимают два урожая в год, а чуть южнее – даже три, но южнее Москвы отваживаются селиться редкие смельчаки, потому что там владения варваров-готов, а те вообще весь мир считают своим, и приходится им частенько напоминать, что это вовсе не так.

Невероятно интересно было наблюдать за встречными «воздушными судами», за плывущими островами крепостей, за стаями доверчивых ярких птиц, за цепями заграждения, состоящими из воздушных мин. Последние походили на мирно кружащих альбатросов, но Оракул сказал, что они гораздо опаснее мин подводных. Женька задумалась, от кого же защищают мины, если варвары-готы не освоили даже мельничное колесо.

– А руна Кеназ, государыня моя, – не всегда символ супостата, – заметил Канцлер, отогревая ладони горячей кружкой. – Кеназ – это неподдельные знания. Выжимка, знания без вкуса добра и зла, которыми Факелоносец мечтает одарить тех, кто наследует его путь. Но он ошибается. Он сведет последователей в геенну, как уж не раз случалось.

– Значит, Факелоносец – не обязательно злодей? – осмелела Женька.

Гондола начала плавно снижаться. Пышущий золотом горизонт накренился, девушке на минутку стало нехорошо. К счастью, ей позволили расслабить шнуровку корсета.

– Еще какой злодей, поскольку тщится предать родину врагу, – нахмурился Канцлер, – Факелоносец выбирается ночами для большой игры. Колдовство начинает действовать еще до рождения мальчика. А сама игра велась задолго до того, как русские попали на Золотой Рог.

Гондолу качнуло сильным порывом ветра. Навстречу несся край московского кратера. В оплетке строительных лесов сахарным блеском просвечивали молодые кремлевские башни. Белый Кремль Женечке понравился гораздо больше, чем красный. Белый, он был правильный, словно так и задумывалось с самого начала. Вокруг строящейся цитадели бугрились золотые купола. Москва златоГлавая, вспомнила Женька, так вот почему в песне так поется. Между белокаменными соборами извивалась Москва-река, над ней тихонько поднимались клубы пара. Реку перегораживали мощные понтоны, на которых неторопливо вращались громадные колеса водяных мельниц.

– Когда мой прадед, царство ему небесное, явился сюда из скважины, первым, кто встретился пораженному взору, был Привратник, – Канцлер отхлебнул горячий напиток, продолжал говорить медленно, вязко, словно детскую сказку пересказывал.

Но Женька мигом догадалась – Канцлер нарочно выбрал время и место, на земле он опять наденет маску железного начальника. Канцлер пытался ей помочь, осилить то, что ее ожидало, и хоть на пять минут, пытался стать добрым дедушкой.

– Наших людей встретил Привратник, но не спустил на них василиска, не рассыпал пылью. Вовремя приметил кресты, и приветствовал единоверцев на греческом. Хвала Изиде, мой прадед мог объясниться на чудесном языке Гомера. И было бы странно, если приверженцы эллинизма не говорили на языке милых сердцу патриархов. Привратник сопроводил оробелых гостей в монастырь, где и пребывали они несколько недель. Об этом подробно изложено в путевых дневниках моего прадеда, вы можете ознакомиться в библиотеке. Не прекращая восхищаться дивному изобилию, пращуры наши благодарили небеса, что выбрали верный путь, в противовес бездарным поискам философских якобы камней, и эликсиров юности. Первым их помыслом было осчастливить всех страждущих, и наладить выгодную торговлю с обретенным берегом души. Здешнюю Россию, кстати, зовут Гардаром – страной городов, а городов и правда много, в основном по рекам, да по берегам Большого Бельта, то есть местного Балтийского моря, так-то.

– Простите, Ваше высокопревосходительство, – почти без запинки выговорила Женечка. – Но вы же сказали, что ваш прадедушка, что они были первые русские тут? А как же Гардар? Откуда города?

– Сию загадку по сей день отгадать не можем, – развел руками Канцлер. – По сути, здесь сейчас Русь златоГлавая, которую пращуры наши основали, а вокруг – Гардар прежний, языческий, с волхвами, идолами и ведьмаками, так-то. Но к науке тянутся, и к вере истинной, торгуют с нами, жить не мешают.

– А те русские, что здесь давно, они тоже умеют проходить к нам на Землю?

– Ну уж нет. Око Изиды – отнюдь не распахнутая калитка для гуляк. Если надолго оставить врата настежь, начинается сквозняк. Жди тогда беды. Такое уже случалось тут, много крови льется, реки воистину вспять текут, море дыбом встает, земля горит. Нельзя вскрывать замки, которые не ты запер, так-то. Местным служителям храма это было известно давно. На Золотом Роге храм существовал много веков, покровительствует ему сам великий логофет, первый министр при дворе Византийского императора. Уходит один логофет, назначают другого, но традиция незыблема. Есть и иные покровители, о них узнаете со временем. А прадеду моему показали в монастыре ту самую карту, что висит в моем кабинете. Изумлению русских варягов не было предела. Кто бы мог представить сию оказию, что кусок земной коры, да еще с королевствами тысячелетней давности, срисован в мелочах, населен народами дивными, вперемешку былинными и настоящими, словно украденными с прежней Земли? Кто задумал сию непростую игрушку, и где, в каких сферах бытия она обретается? И как земля сия обетованная, ласковая и щедрая к людям, как она не развалится на куски, вопреки законам натуральной химии и физики, вопреки правилам академической науки? Как летает по воздуху то, чему летать заказано? Каким макаром осушаются болота и родятся глиняные колоссы по мановению руки? Как обернуться вкруг шара земного, на манер Колумба, али Магеллана какого, если шара-то никакого нет, а есть-таки натуральный Край земли? Как ужиться человеку православному, добронравному с тем, что врата в Нижний мир здесь не сказка, а самая что ни на есть правда? И вовсе не черти там грешников жарят, а обретаются существа дивные, законам Верхнего мира неподвластные?…

Женька задумалась. Опять вспомнила карту.

Она ее видела. Только не в деталях. И ничего не светилось, не двигалось, иначе бы она запомнила.

Но где же, где?

Офицеры охраны тем временем выпустили причальные штанги с лыжами, форейтор развернул стаю на посадочную глиссаду. Внутрь города залететь даже не пытались, спускались вдоль обрывистых стен кратера. Показалась длинная брезентовая подушка, набитая пером, за ней забор и полосатая будка с надписью «Таможня». Там у въезда в тоннель уже ждал закрытый экипаж.

– Однако ж, государыня моя, главное потрясение души еще ждало прадеда моего, – невозмутимо продолжал Канцлер, пока гондола подпрыгивала на мягкой «посадочной полосе». – Магистры храма проводили русских путешественников через угодья славянских и готских варваров, к великому логофету, в блистающую столицу Южной империи, Золотой Рог. Кстати, сами греки чаще называют государство свое Новой империей, а Мертвой, соответственно, кличут Рим. Там побывала и ваша юная прапрабабушка, Евгения-Леопольдина. Вероятно мой прадед питал к ней некие нежные чувства, но да это к делу не относится…

Женька с большим трудом заставляла себя не отвлекаться. Ее заставили закутаться в легкую вуаль, словно похоронила кого-то. Ольга уверяла, что это для общей безопасности, поскольку Москва, по сравнению с Петербургом – город открытый, стены и башни недостроены, и за Вожатой вполне могут следить вражеские лазутчики. Карета прогрохотала в тоннеле, пронеслась по широким, залитым золотым солнцем мостовым, свернула в тихие зеленые переулки. «Каретный Ряд» – сумела прочесть Женька на красивой железной вывеске, а больше ничего не видела, поскольку как назло опустили шторы. Кареты действительно стояли в ряд, но не здесь, а дальше, под вывеской «Петровка». Кажется, там праздновали свадьбу, широкие ворота усадьбы были распахнуты настежь, женщины кидали горстями зерно, мужчины швыряли вверх шляпы и фуражки. Женечке очень хотелось, хоть краешком глаза, поглядеть на Москву, но ничего не получилось.

Она прошла по Краю Слов. Словно повернулась главная магическая шестерня. Игра снова стала динамичной. Но теперь выигрывает не самый сильный и меткий, а самый хладнокровный и терпеливый. И похоже, на кону кое-что посерьезнее маминой чернильницы…

– Великий логофет радушно принял делегатов, если допустимо так их прозвать, – Канцлер отдал несколько быстрых приказаний адьютантам, экипаж вкатился под арку старинного особняка. – Оказалось, приверженцев российского храма давно ждали, ибо все труднее местным ученым мужам было удерживать границы от воинов ночи. Оказалось, Золотой Рог, как и Земля-праматерь наша, суть лишь лепестки на божественном цветке бытия. Велика гордыня воинов ночи, и явились они сюда из своего мира задолго до нас. Есть у них тут, на Золотом Роге большие интересы, о которых позволю себе умолчать. Пусть вам, государыня моя, крепче спится. Скажу только, интересы эти магического свойства. И ради них враг готов на все. Ради них враг вербует Факельщиков, еще до рождения. Вижу, вижу, хотите спросить про Землю-прародительницу. Нет, там у ночных рыцарей форпостов нет, поскольку магия там слаба, а техники они пугаются…

Женька вспомнила кареты на лосиных ногах, убийц в коридорах больницы, человекообразных волков на речном льду, и невольно поежилась. Тех не слишком пугала техника. Или ставки в непонятной игре поднялись столь высоко, что ночные воины преодолели робость?

Что-то ей не нравилось в речах вельможи. Вроде складно выходило, да не совсем. Слишком как-то четко. Плохие и хорошие. Мы добрые, а они злые. И верить приходится на слово.

Выходя из кареты, канцлер сам подал ей руку. Женечка сразу ощутила, что эти стены старые даже для молодого русского государства, очень старые. Они очутились в каменном дворике, под присмотром солдат. Офицер с фонарем пошел впереди по сводчатому коридору, освещая путь самым настоящим факелом. Канцлер по-отечески держал Женьку под ручку, и тихонько говорил:

– Война тайная затеялась в незапамятные времена. У них там, в ордере рыцарском, тоже есть люди честные да толковые, но не все. Правят магистры, им до смерти надо бы вскрыть скважины. Но знают ведь, что в какой пустыне ни отворится калитка, мигом начнется сквозняк. А храм наш мигом пошлет туда Привратников, так-то. Вот и придумали супостаты злое колдовство, и нет пока от этого колдовства спасения. Выбирают мальчиков из разных земель, но все из сильных родов, кровей царских. Выбирают еще до рождения, тех, кому слава да сила предсказаны, и обращают их в Факельщиков. Живет такой отрок, растет себе, и разгадать в нем гнилое зерно ох как непросто. А потом приходит день черный. День судный. Если вовремя мальца такого не остановить, найдет скважину, подберет отмычку, всем тогда напасть. Берегитесь, ступеньки здесь!

Женечка перевела дух. В центре залы полыхал очаг. Вокруг очага амфитеатром поднимались неудобные каменные скамейки. Здесь вкусно пахло, ладаном, сушеными цветами, немного бергамотом. Зал потихоньку заполнялся людьми, как в настоящем театре. Только зрители, мужчины и женщины, пришли в плащах и с закрытыми лицами. Заметив Канцлера, все встали и замерли в поклоне. Будущая Вожатая чувствовала, как ее настойчиво пожирают глазами, пытаются заглянуть под вуаль. Женьке стало неуютно.

– Не бойтесь, так принято, скоро откроются, – впервые за долгое время в Женькиной голове проснулся Оракул.

– Так вот, государыня моя, о чем бишь я? – нашептывал Канцлер, ведя ее по коридору вдоль заднего ряда скамеек. – За последние двести лет Факельщики окрепли. Их труднее остановить. Ни металлом, ни огнем, ни водой. Трижды они вскрывали око Изиды изнутри, в разных местах сферы. Трижды в Гардар из чужих миров проникали убийцы, и пытались прорваться в Золотой Рог. Ладно… чего уж скрывать, сударыня моя! То, за чем охотится враг, спрятано в сердце нашей сферы, в священных чертогах столицы Золотого Рога. Не единожды начинались наводнения, бури и ураганы, гибли люди и трясло небесный свод. Пока наш храм…

Тут с двух сторон подскочили две тетки в светлых балахонах, и канцлер передал им Женьку. Пока вы не придумали Тайных Вожатых, про себя закончила девушка. Ей казалось, в мозгах проворачиваются толстые и тонкие шестерни, и вот-вот соединятся, и тогда станет ясно, отчего не пропадает гадкое чувство, словно ей что-то недоговаривают, или прячут кусок правды. Ей очень хотелось верить людям, к которым она успела привыкнуть, несчастному уродцу Оракулу, и Вестнику, проведать в больнице Привратника, спасти папу, привезти папу сюда, и вообще. Оказалось, ей с первой секунды понравилось тут, здесь было бы здорово остаться, но что-то мешало.

Где-то крылась ложь.

Канцлер уступил гостью дамам, те повели Женечку вниз по ступенькам, навстречу пылающим в очаге дровам. Вокруг нее шелестел взволнованный шепот, адепты храма привставали с мест, чтобы лучше видеть. В пятиугольной чаше горели вовсе не дрова, а нечто, похожее на огненную бороду. Оно кружило и металось под прозрачным колпаком. С другой стороны от чаши находилось возвышение, там стоял темно-синий шатер, расшитый блестками в виде рунических символов. Где-то ударили в гонг, звук затрепетал, пронесся по залу, эхом отскакивая от стен.

– Алый Ритуал начинается. Не робейте, сударыня, вы справитесь, – прошептал в голове Оракул. – Теперь вы здоровы, Канцлер прогнал вашу ложную опухоль.

Гонг ударил снова и снова. Люди в балахонах начали вставать. Одна из женщин поднесла Женечке кубок с горячим алкоголем. Вино оказалось вкусным. Пить не хотелось, но девушку заставили осушить кубок до дна.

– Вы узнаете врага и набросите на него узду. Вы его узнаете и заманите к нам. Вы спасете сферу и врата в ваш собственный мир.

Кто это говорил, Оракул или кто-то другой? Женечка уже не могла разобрать, слишком громко и часто бил гонг. Медленно гасли газовые лампы, зал погружался в алое свечение. Казалось, оно исходило откуда-то снизу.

Алый Ритуал, с трудом припомнила Женька. После ритуала я стану настоящей Тайной Вожатой. Я вернусь и выгоню из подвала противную Наташу!

– Мы поможем вам уничтожить ведьму, захватившую ваше родовое гнездо. Мы вместе вызволим из темницы вашего отца. Вы заберете его сюда, выберете любой дом…

Медленно гасли последние светильники. Женьке показалось – ноги вдруг стали тяжелыми, будто набрала полные сапоги воды, хотя никаких сапог не было. Люди встали, и, скинув балахоны, потихоньку раскачивались вместе с гонгом. Лица различить в полумраке все равно было невозможно. Большому гонгу вторил маленький, это было очень, очень красиво. Она всех любила, всех.

Нечестивейший, пронеслось по рядам, Нечестивейший. Женька могла поклясться, что минуту назад в синем шатре никого не было, но теперь оттуда показались двое мужчин, они вели под руки согнутого старца, одетого в светлую тогу, от щиколоток до шеи исписанную мелким непонятным шрифтом. Казалось, будто старец завернут в газету.

– Он приветствует вас, поклонитесь, – пробормотала в ухо одна из женщин. Когда Женька поклонилась, вторая женщина что-то быстро сделала сзади. На мгновение спина ощутила прикосновение холодного металла. Женечка не понимала, что произошло, пока не заметила свалившиеся с плеч половинки платья. На ней до пояса разрезали одежду!

Гонг ревел переливчатым басом, вино гудело в голове, сто человек в зале повторяли простой тягучий мотив. Женька вяло попыталась прикрыться, но ее крепко схватили за руки, и подняли руки над головой. Старец, завернутый в чужие буквы, очутился совсем рядом. От него пахло терпкой сушеной травой, глаза его казались черными полыньями, а буквы на его одежде не стояли на месте, они ползли, как жуки, или как черви, они складывались в слова и рассыпались. Кажется, старец что-то ей говорил, шевелил сухими белыми губами.

А потом в его руке появилось длинное, острое.

Перо, догадалась Женечка, и начала вырываться с новой силой, потому что эта штуковина вовсе не походила ни на какое перо.

– Вы его найдете и отдадите ему то, что он хочет. Храм посылал Вестников на грязную Землю-прародительницу, наши молитвы были услышаны. Вы позволите врагу взять то, что он желает…

Женщины сдавили ее с боков, заломили локоть за голову. Молодой мужчина опустился на колено, в ладонях он держал чернильницу. Ее чернильницу, отобранную у подлой Наташи! Кажется, со шкатулкой что-то происходило, верхняя часть вращалась, но точно рассмотреть мешало горячее веселое вино.

Гонг гремел неистово, люди отбивали ритм ногами, хлопали в ладоши. По потолку метались алые сполохи. Старец занес перо, как нож для удара, но не ударил, а кольнул едва заметно. Кольнул точно, прямо в пятнышко, которое еще в больнице так хотела рассмотреть Ольга. В некрасивое расплывчатое пятно, которое врачи отказывались называть родинкой. Называли пигментным, или как-то еще, но Вожатая теперь точно знала.

Это была метка. Она родилась с меткой в форме руны Кеназ.

Молодой мужчина подставил чернильницу. Поднес ее к самому боку, почти прижал под мышкой. Сквозь винный туман, звон гонга и пение Женечка поймала короткую мысль – они хотят, чтобы кровь накапала в чернильницу, глупость какая-то. Неужели это и есть Алый Ритуал, ради которого рисковала Вестник? Но уже спустя минуту Вожатая ощутила зуд.

– Свиток, свиток… – ей показалось, или участники мистерии вместо песни повторяли это странное слово?

Женщины все так же крепко держали ее. Почесаться не было никакой возможности, а старец стоял лицом к лицу, закатив глаза, взмахивал бородой и молился, а парень все торчал сбоку с открытой чернильницей. Чернильница стала похожа на цветок, на распускавшуюся розу, ее грани сместились, сложно сдвинувшись, приняв форму лепестков.

– Свиток, свиток! – голоса сливались, от песни осталось одно слово.

У Женьки теперь чесались бока, нестерпимо зудела спина, и плечи, и шея, а живот словно кусали сотни блох. Она устала вырываться, и вдруг увидела свое отражение в стеклянном колпаке, над колдовским очагом.

Вино точно перестало действовать. Стало ясно, что кровь вовсе не капает в чернильницу, а совсем наоборот. Женька увидела, что с ней сделали, и закричала.

Она кричала так, как никогда в жизни. Но было поздно.

– Кто такой сурсухал? – спросил я, когда нас усадили на волосяных подушках под закопченными сводами войлочного шатра. Кир Дрэкул разлил крохотный пузырек с благовониями, чтобы козлиный пот не пропитал нам ноздри. Дядя Лев снял изодранный наколенник, раны от зубов оказались неглубоки, но их следовало прижечь. Исайя развязал, наконец, мешок, и разложил слегка намокшие книги вокруг очага.

– Хвала Многоликой, мы попали в земли хазаров… – Исайя удивленно качал головой, наверное, он только теперь убедился, как действуют врата. – Мы далеко на севере от Херсонеса. Небесный Глаз твоего отца не в силах был заглянуть сюда. Ученым неизвестны границы владений кагана, но земли кузарим изобильны. Их торговые караваны приходят от Хазарского Понта на востоке, и от мадьярских гор на западе, до которых не долетают даже самые сильные почтовые птицы. Я слышу в словах этих бедных пастухов отзвуки былого величия, но нынче их речь скудна, как пересохший тракт под копытами их быков.

Царство кузарим. Конечно, я слышал о нем. Их купцы встречаются на рынках империи, в Боспоре даже стоят их торговые ряды, но при дворе высмеивают их дикость. Говорят, высшая знать кузарим поклоняется иудейскому Яхве, прочий же народ лижет чаши с жертвенной кровью. По слухам, кузарим собирают десятую долю с каждого купца, по течению трех великих рек, на зиму строят города из мрамора, но весной не могут себя сдержать, и селятся в кибитки. До осени они кочуют по степи, обращая в рабов окрестные племена. Больше всех жен покрывает бек, его золотом можно вымостить улицу, власть же его держится на копьях хорезмских наемников, язык которых никто не понимает. Народ выбирает кагана, пред которым простираются ниц, но едва стране грозит чума или засуха, его торжественно душат, или закалывают, как белого быка…

– Чего мы ждем? – кир Лев приподнял полог шатра.

Нас разместили, видимо, в самом почетном месте, в центре треугольника из трех костров. Оказалось, что рядом стоят еще два шатра, оттуда доносилось женское пение и плач ребенка. Теперь я понял, отчего пещеру не заволакивал дым – высокие костры, оберегающие стоянку, пылали в воздухе, без дров, и без каменного масла. Жар от прозрачного огня уходил ввысь, к дырам в своде пещеры. Шакалы улеглись за границей догорающих углей, грызли кости, и точно забыли про нас. С другой стороны, там, где сквозь плоскую щель вливалась лазурная речная ширь, отдыхало многочисленное коровье стадо.

– Сурсухалом они называют самого старого мудреца, слово которого в роду старше слов кагана, – Исайя жадно набросился на лепешки, принесенные молодым пастухом. – Я полагаю, кир Лев, что сущность молодого эгемона угадал весьма мудрый человек, и нам следует проявить уважение.

Я вылез из шатра и стал смотреть на реку. Наша пещера находилась в горе, посреди обрыва. Река струилась мимо, как бесконечное покрывало небывалой ширины. Берег вздымался над водой на полсотни оргий, выход из пещеры находился высоко, выше ласточкиных гнезд, и как выяснилось позже, снаружи походил на узкую расщелину. Другой берег я едва различал, насколько хватало глаз, там колыхалось море травы. Пахло горько и грустно, цветами, которые никто не собирал, и песнями, отставшими от караванов.

Меня окликнули. Юные пастухи принесли на носилках сморщенного старца, усадили на высокой подушке, склонились ниц, и разожгли огонь в очаге. Этот огонь привычно пожирал сухие ветки, но пастухи зачем-то стали закладывать его камнями. Дым струей потек вверх, сквозь дыру в войлочной крыше, мы, наконец, согрелись и просушили одежды. Плосколицая женщина в полосатом халате принесла нам мясо и печеные овощи. Совсем недавно я умирал от голода, но сейчас забыл о пустом животе. Я смотрел на старика, все мы, не отрываясь, смотрели на него, даже некромант.

Этот человек плохо видел, но водянистыми прозрачными глазами смотрел много дальше нас. Смерть грызла его подошвы, но не осмеливалась досаждать его размышлениям. Старик вовсе не походил на своих прислужников, раскосоглазых, похожих на запеченные в камнях фрукты. Он был сыном иного народа, волнистые седые космы, подобные львиной гриве, заправлял под два обруча, а кожа его слабо мерцала, подобно бронзовым курильницам, чьи бока давно никто не протирал песком. Старик заговорил, ткнув пальцем в Исайю, и добрейший книжник вздрогнул.

– Сурсухал Евлей просил переводить точно, а если я потеряю слово, то будем искать его вместе… Меня он назвал существом, застрявшим между мужчиной и женщиной… – добрейший книжник закашлялся, но никто из нас не улыбнулся. Пастухи подбрасывали все больше дров под решетку с камнями, дым грыз нам глаза, камни раскалялись.

– Евлей разрешил звать его любым именем, поскольку нынешнее имя он принял в угоду своей семье. Евлей говорит, что помнит тебя, слуга ученых бесов, – евнух кивнул киру Дрэкулу. – Твой запах с тех пор не постарел, но мысли твои стали старше на тридцать лет. Ты умрешь в согласии с собой, но как именно, он не видит.

– Передай почтенному Евлею мою благодарность, – чинно поклонился некромант.

– Теперь он говорит про меня… – наставник почтительно кивал, к его дородному лицу словно прилипла гримаса удивления. – Безымянный назвал меня существом, застрявшим между кольцом и дротиком, между ехидной и альбатросом. Он говорит, что мне придется выбирать между чужой ношей и своим телом… – добрый книжник запнулся. – Но страшнее всего участь воина в железной чешуе. Его убьет родная кровь.

Исайя обтер со лба пот. У кира Льва задвигались щеки. Мне казалось, моя дядя простудился или подхватил заразу от хищных зубов. Внутри него разгорался невидимый вредоносный огонь. Не такой, который освещает ристалища, или мирные хижины, а тот, что выжирает медленной гнилью деревья.

– Что почтенный Мастер Огня скажет о молодом эгемоне? – склонился в поклоне кир Дрэкул.

– Он желает тебе, эгемон, жить в довольстве, пока ты не наденешь обувь задом наперед… – Исайя засмеялся. – То есть желает довольства до самой кончины.

– Это вежливый, но не окончательный ответ, ведь так? – губы некроманта сжались. Я отметил, как умело наставник сдерживает гнев.

Мастер Огня, казалось, задумался. Тени плясали на его смуглом лице, прятались в морщины вокруг глаз. Затем он медлительно заговорил, настолько медлительно, что кир Исайя успевал трижды перетасовать смыслы чужой речи. Точнее, доброму книжнику только казалось, что сурсухал тасует смыслы. Мудрый приверженец богини Кали относился к тем честным людям, про которых говорят, что их мысли и слова льются из одного источника.

– Мальчик, скованный телом мужчины, ищет нечто, что никогда не видел. Жрецы моего народа называют это ноздрей божества, – перевел Исайя, и сам замолчал, точно его язык ухватили горячими щипцами. – Знает ли молодой эгемон, что такое Свиток? Знает ли ваш юный предводитель, отчего недавно сотрясалась твердь, отчего не доились наши матки, отчего лебеди бросили гнезда с птенцами, отчего эта вечная река полдня текла вспять? – Мастер Огня кивнул туда, где в расщелине догорало небо и искрила речная гладь. – Слышали ли вы о вратах Ветра, и о том, как легко расплескать нашу обласканную богами чашу жизни?

Кир Дрэкул хотел ответить, набрал воздуха в грудь, но благоразумно промолчал. Очевидно, его ответы заранее смешили его самого.

– Ноздрю божества на моей родине последний раз видели лет семьдесят назад, – Мастер Огня глубоко затянулся из поднесенной мальчиком трубки. – В Раджастане случилась история, которая странным образом повторяется. Юноша знатного рода вознамерился сорвать печати с начертанными ведами, которых сам не понимал. Сын заявил отцу, что он призван отпереть людям врата в мир, где всех ждет счастье. Он покинул сапфировый дворец своего отца-магараджи, потерял вкус к усладам и богатству, и отправился в путь, сопровождаемый лишь преданными кшатриями…

Кир Исайя хриплым голосом шлифовал слова, льющиеся сквозь ароматный дым, а мы застыли, обратившись в слух.

– Мальчика уговаривали вернуться, отец снаряжал погоню, но удача отворачивалась от всякого, кто вознамерился его задержать. Его пытались убить разбойники, его пытались продать в рабство, но ничьи усилия, ни добрые, ни злые, не возымели успеха. По счастью, юного магараджу сопровождал придворный звездочет, записавший историю их путешествия через непроходимые леса, болота и горы… – Евлей снова затянулся, выпустив дым в форме танцующей женщины. – Юный магараджа твердил, что отворит врата в сияющую сокровищницу, где время прекратит бег по кругу. Безземельные цари найдут себе новые вотчины, нищие получат табуны горячих коней, а ученые вскроют кладовые Памяти… Много лет спустя охотники нашли в горной пещере рисунок, сделанный углем, нашли место стоянки, нашли даже кости двоих носильщиков, случайно не тронутые пещерными львами. Рисунок был выполнен искусной рукой, там же нашли надписи на санскрите, языке моих предков…

Мастер Огня выпустил дым в форме нападающего льва. В тишине я слышал, как плещет река и лениво грызутся шакалы.

– На рисунке, несомненно, изображалось то, во что никто не верил, кроме сына царя. Изображалось так, как увидел и запомнил звездочет. Подпись гласила, что сын магараджи вскрыл Свиток, и исчез, а верные долгу слуги останутся здесь, в пещере, ждать его из небытия, поскольку при дворе их ждала верная смерть. Скорее всего, они все там умерли, от клыков хищников, или от старости.

Евлей замолчал, глядя в огонь.

– Ты скажешь нам, что было на рисунке? – затаив дыхание спросил кир Лев.

Однако хитрый старик быстро и недовольно заговорил о другом, словно вдруг очнулся от сна.

– Ваш юный предводитель получит новую кожу, лучшую кожу, но она не убережет его, поскольку удар нанесут не снаружи. Однако за кожу отменного качества придется платить, а у вас ничего нет.

Наставники мои ненадолго онемели. Мне хотелось стонать и кусать камни, я уже понял, что хитрец сейчас попросит. Весталки сплели сеть из нежных дрожащих дней, порвать ее не смог бы лучший придворный чародей.

– Мы готовы работать на тебя, – перевел общее мнение кир Исайя, и клянусь, небо не слышало подобных слов унижения от придворных вельмож Херсонеса.

– Я могу защищать твои стада от сглаза и болезней, – предложил Дрэкул.

– Я могу научить твоих сыновей драться с закрытыми глазами, – добавил дядя Лев.

– Я сказал ему, что могу перевести и переписать все книги, уцелевшие в моем мешке, – смущенно доложил евнух.

Мастер Евлей смотрел на меня и сквозь меня. Тени огня кривлялись в его морщинах.

– Ваш юный предводитель получит кожу, если выплюнет то, что носит за щекой. Не может быть свободным тот, кто лишил свободы других.

Мне стало неуютно, словно надел обувь, перепутав правую и левую ногу. Никто, кроме кира Льва, не видел, как я спрятал за щеку осколок разбитого зеркала из чертогов Матери. Кир Дрэкул прошептал ругательство на языке Семиградья, когда я выплюнул на ладонь крошечную треугольную блестку. Из глубин Нижнего мира мне откровенно ухмылялся крошечный Мануил Закайя. Я найду тебя, словно бы обещал он. Ты можешь растоптать зеркало нерожденных на тысячу частей, но мы спрячемся в каждой из них. Ты украл нас у Матери, теперь мы будем преследовать вас…

– Зачем ты это сделал, эгемон? – кир Дрэкул понял, что нам грозит, прежде других. Он не назвал меня вором, щадя самолюбие своего господина, но горесть в его голосе хлестнула меня больнее пощечин. – Ты выпустил из Нижнего мира отражения нашего зла, отражения худшего, что есть в нас. Это все равно, что освободить тень, и потом всю жизнь спать в окружении светильников, и вечно подливать масло, боясь, что хотя бы один из них погаснет!

– Ты прав, учитель, – смиренно признал я. – Но я выполнял волю Весталок. Мне надлежало принять подарок, который я не смог бы унести в руках.

– Отдай это мне, – сурсухал протянул над горячими камнями сухую руку, на его запястье хрустели и перекатывались браслеты, – Это достойная плата. Я дам тебе кое-что взамен…

Мальчик-пастух поставил передо мной горшок с крышкой. Ручаюсь, никто из нас не ожидал увидеть в горшке то, что мы увидели. Там блестело масло. Сквозь слой масла проступал обломок. Такой же, как и тот, что подарили мне весталки.

Нет, не такой…

Кир Исайя извлек осколок из масла, обтер его ветошью, и мы положили их рядом.

– Не хватает куска в центре и внизу… – прошептал кир Дрэкул. – Стало ли тебе легче разобрать письмена, друг мой?

– О нет, – разочарованно отвечал евнух. – Чем-то похоже на… Нет.

– Я отдал за этот осколок пару талантов серебра, – сурсухал улыбнулся нашему изумлению, когда Исайя перевел его слова. – Да, да, купец, продавший его мне, полагал, что владеет куском двери от нильских усыпальниц. Но я сразу понял, что эта вещь не из нашей сферы. И раз у молодого эгемона есть похожее, значит, он на верном пути, не так ли?

– Но мы не знаем, что делать с этим куском металла, – вздохнул кир Лев.

– Не из нашей сферы? – нахмурился некромант. – Мне точно известно, что этот кусок добыли глубоко под землей кобольды в северных горах…

Никто не ответил. Я перевернул оба смятых куска и попытался составить вместе. С одной стороны теперь не хватало двух или трех цифр, а с другой надпись разрывалась.

– Теперь вам приготовят баню, – улыбнулся сурсухал. – Спите и ешьте, ешьте и спите. Мы разведем костры. На рассвете юный предводитель получит то, что ищет.

Нам оставалось подчиниться. Подмастерья Огня развели костры, нас к ним не подпустили, но я ошибался, полагая, что неподалеку находится кузница. Никто не собирался ковать мне доспехи из железа или заговоренной бронзы. Когда я помылся и выпил сладкий травяной настой, и Морфей уже пылил мне песком в глаза, один из помощников сурсухала поманил за собой.

Сердце мое забилось, сон пропал, когда в окружении шакалов я увидел мастера Огня. Я полагал, что он тоже давно спит, но хитрый старик показал жест возле губ, означающий руну опасности, и руну молчания. Старик наклонился к обжигающему костру, и свободно протянул в огонь свою темную тонкую руку. Жар был так силен, что даже у меня, в трех шагах, начало щипать брови. Но тут я увидел то, что не дано видеть всякому из смертных, и возблагодарил дарящего Быка за такую милость.

В костре танцевали саламандры. Желтые, красные, черные. Извивались, поднимались на задние лапы, сталкивались, обрушивались вниз, рассыпались золой, и вновь обретали чарующий объем. Самые загадочные существа, жизнь которых кончается с последним багровым угольком, а зарождается в горниле вулканов.

Мастер Огня показал жестом, что я должен выбрать. Я помнил заветы весталок, и отказался от двух первых саламандр, хотя они были неимоверно красивы. Мастер усмехнулся, засунул руку еще глубже и поймал белую. Ослепительно-белую, как раскаленный клинок под молотом кузнеца, как нильский мрамор, как кипящая известь. Мастер Евлей жестом приказал не возвращаться в шатер к наставникам, а следовать за ним. Я послушался. Шакалы при этом улеглись вокруг гостевого шатра, так что мои учителя не смогли бы выйти, не коснувшись их. Меня это встревожило, но не напугало, ибо убить нас Евлей мог и раньше.

Ждал я недолго, в темноте женского шатра. Мастер принес тонкий, очень крепкий шнурок, и повелел надеть его на шею. Стоило шнурку прикоснуться к моей коже, грудь обожгло, словно за пазуху провалился уголек. Я рванул ворот – там в оплетке незнакомого металла била хвостом крошечная белая саламандра. Мастер трижды показал мне, как вызвать ее защитную силу, и удовлетворенно кивнул, когда у меня получилось. Я наивно полагал, что благодаря наставникам изведал секреты Верхнего мира. Мой отец носил панцирь из кожи красных саламандр, невероятно дорогой доспех, неуязвимый даже для двуручного меча, но вполне пробиваемый молнией. Посему я был растерян и поражен, получив такой нежный и незаметный панцирь.

Стократ сильнее я был растерян и поражен, когда Мастер Огня взял прутик и нарисовал на песке три фигуры. Я узнал моих верных наставников и обрадованно кивнул. Улыбка замерзла на моем лице, а кровь остановилась в жилах, когда Мастер продолжил рисовать. Он изобразил еще кое-что и еще. Мой мозг отказывался в это верить, но сердце примирилось с утратой. Мне пришлось вспомнить, о чем предостерегал кир Дрэкул – кто-то из нас не вернется из Нижнего мира. Перед тем, как шагнуть за Темный порог, мы четверо поклялись убить того из нас, кто обратится.

Мне предстояло убить родного дядю, прежде чем он убьет всех нас.

– Что случилось? Почему остановились?

– Ой, как пить хоцца! Девки, может, скупаемся, наконец?

– Ага, до чего ж обрыдло мыться гнилью-то ихней, из бараньих-то хвостов!

Из бурдюков, сквозь сон подумала Женечка. Это называется бурдюк, в нем раньше хранили воду.

Размеренная качка прекратилась. Сквозь перекличку погонщиков пробился плеск воды. Сколько дней они тащатся вдоль реки? Она сбилась со счета. Семь или девять? Сколько дней негде нормально искупаться? Сколько еще париться в этом вонючем толстом халате и шароварах?

… Она вспомнила, как ее продавали. В куче с другими девочками и женщинами, точно цыпленка из инкубатора.

– Лучшие белые рабыни, господин, – немытые ноги в сандалиях лохматили тогда пыль возле Женькиного лица. – Самые юные, невинные рабыни из Гардара! Господин будет доволен! А вот товар особый, нарочно старались, как любит господин ваш, Имамеддин, вот эта тощенькая, с белыми косами, мой господин… – торгаш зашептал с придыханием: – Вы не глядите, что бледна да пуглива. Самая что ни на есть княжья дочка, да еще ворожея, да девка пока нетронутая! Тихо, тихо, мой господин, не то другие набегут… Да вот такая уж цена, никак меньше нельзя, нарочно для господина Имамеддина привезли, охраняли, берегли, да вы гляньте, там и знаки княжьи…

Помнится, ухватили за шкирку, поставили на ноги. Кто-то взял за щеки, заставил открыть рот. Наглые пальцы распахнули халат. Мужчины отшатнулись, быстро залопотали на чужом наречии. От нее все отшатывались, когда видели ее кожу, то, что с ней стало. Но цену на девственную рабыню это только повышало. В этом мире ценили колдовство.

Вожатая, повторяла она себе, чтобы не завопить от безысходности, я Тайная Вожатая.

Я могу в любой момент их всех прикончить.

Ощущение собственной скрытой силы держало на плаву. По-своему это оказалось даже интересно, точно провалилась живьем на тысячу лет назад. Разумеется, ничего приятного, когда тебя лапают грязными пальцами за грудь, за попу, а еще хуже, когда хмурая злобная тетка в третий раз доказывает незнакомым беззубым мужикам твою невинность.

Я могу ее прикончить. В любой момент.

Поначалу она не поверила своим ушам, когда Вестник, и Привратник, и сам Канцлер заговорили о невольничьем рынке. Какие еще невольницы посреди православной Москвы? Женьке хотелось заткнуть уши, и закричать – делайте что хотите, только верните меня обратно! Но положение, как уже было много раз, спас Оракул. Бесполезно затыкать уши, когда вкрадчивый сиплый голос рождается прямо в мозгу.

– Ваша мать гордилась бы вами.

И Женька мигом заткнулась. Она никогда не смотрела на мир под таким углом. Никогда не спрашивала себя, а как поступила бы мама, или как отреагировала бы мама. Непросто советоваться с мамой, если она умерла, когда тебе было шесть минут.

– Вы больше не умирающая школьница, – строго продолжал Оракул. – Вы – Тайная Вожатая Малого Круга. Что именно вы хотите бросить? От чего хотите сбежать? Вы способны сбежать от своей тени? Вы можете выбросить память о вашем родовом гнезде?

… Плеск воды отгонял тоску.

Это Волга, в сотый раз повторила про себя Женька, офигеть, это Волга, из нее можно пить. Здесь воду можно пить прямо из рек. Тетку с медным лицом и узкими глазками звали Фатима, по-русски она не говорила. Впрочем, на нормальном русском языке не говорили даже соседки по несчастью, девушки из разных племен северного Гардара. Постепенно Женька научилась их понимать, да и что там понимать, их словарный запас был как у пятилетних детей. Гораздо важнее, что она научилась говорить на греческом. Прежде представить такого бы не смогла. Восемь лет учить в школе английский, и в результате что? Кое-как общалась, но читала, правда, неплохо. Но греческий? За пару недель? Это даже не смешно.

Впрочем, Оракул и не смелся. Он заявил, что это приказ Канцлера, и что простолюдины конечно могут себе позволить не владеть языком Новой империи, но Вожатой придется отыскать в памяти кусок… Хорошо, что кусок в памяти Оракул проделал, пока Женька спала. Теперь она могла изъясняться на главном языке Золотого Рога, но собеседника для нее не нашлось.

В караване северян называли склавенами, а еще были венеды, анты, были русы, но эти вовсе походили на норвежцев, или шведов, и болтали на языке, отдаленно похожем на немецкий. Больше всего потрясло Женьку то, что несчастные девчонки не слишком переживали о своей судьбе. То есть они печалились, некоторые по ночам плакали, но никто не пытался сбежать, и тем более – себя убить. Они даже ухитрялись перекрикиваться с парнями, которых везли или вели отдельно…

Нынче она проснулась с четким ощущением, что путь подходит к концу.

– Я с тобой, – где-то на грани внутреннего слуха раздался слабый голосок Оракула, он снова перешел на «ты». – Евгения, скоро ты не услышишь меня, а я потеряю твои замечательные глаза. Спасибо тебе, с твоими глазами так приятно смотреть на мир.

– Не за что, – Вожатая выплюнула песок, закашлялась.

Зверски хотелось пить. Казалось, солнце выжигает глаза даже сквозь закрытые веки. Она ощупала жесткую циновку, противный халат, щели в досках. Хорошо хоть, не заставили ехать верхом на скверно пахнущем верблюде. То есть вначале заставили, но Женьку от качки вырвало, потом случился натуральный тепловой удар. Очень вовремя мимо скакал на лошади один из старших надсмотрщиков. Он надавал Фатиме по голове, напомнил, что вот эта тощая, белобрысая – важная принцесса, купленная жуть за какие деньги, и что ее надо перевести в шарабан, или как у них это называется. Возможно, длинный фургон с плетеными бортами, обтянутый шкурами, назывался вовсе не шарабан, уже неважно. В передней части ехали, спали и кушали сами тетки-надсмотрщицы, а позади вповалку лежали и мучились от жары дорогие пленницы…

Раздались щелчки бича, заорал верблюд, за ним второй, третий.

– Ты под чужим небом, – далеко-далеко продолжал Оракул. – Я почти не вижу твоими глазами. Потерпи, осталось немного, ты схватишь его, и принесешь сюда.

Она задумалась. Удивительное дело, последние дни она засыпала, мучаясь воспоминаниями, а по утрам все забывала напрочь. Как будто мозг защищался от слишком сложных переживаний. Если ей говорили, она откладывала в памяти названия городов, которые на карте Земли давно обратились в пыль.

Вожатой последние дни казалось, будто игра перезагружается. Объяснить она бы не смогла, но что-то происходило независимо от нее. Караван медленно плыл, пожирая километры дорог, и это вязкое ничегонеделание словно бы скрывало обновление уровней. Она зашла слишком далеко. Возможно, большой игре требовались дополнительные ресурсы.

Долго не могла восстановить, что случилось после церемонии. Вроде бы она упала прямо там, в зале Обращений, кажется, так называл Оракул. Маленький слепец ее не бросил, и два следующих дня, пока билась в горячке, неотлучно держал ее за руку. Это чудо, что она никого не искалечила во время Алого Ритуала, так сказал Оракул. Ты выплеснула столько ярости, что в двух местах треснул потолок, четверых вокруг ранило осколками, вылетели окна и погасли светильники.

Она не понимала, пока не увидела себя в зеркале. И первая мысль была: я прикончу их всех. К счастью, за первой мыслью вовремя явилась вторая и третья. Вторая мысль оказалась важнее слепой ярости.

Она теперь знала, как вернуться домой. Без Привратника. Без Оракула. Она могла сбежать.

Но третья мысль оказалась самой интересной.

Третья мысль давала ей силы пережить обжигающее солнце, вонь и грязь.

Она вспомнила, где видела карту империи.

… Медная Фатима с ворчанием расталкивала уснувших, разморенных рабынь. Кого-то послала намывать казан, две девушки собирали щепки и траву для костра, кто-то раскатывал покрывало для палатки, троим поручалось чистить лошадей. В караване все должны работать, приговаривала Фатима, тогда некогда будет бунтовать.

Женечка уже знала, засыпать на жаре нельзя, можно не проснуться. Фатима была не слишком злая, почти никого не била. Женьку она даже по-своему жалела, показывала жестами, что та слишком тощая, надо лучше кушать, тогда непременно купят в богатый дом, и какой-нибудь добрый старичок возьмет к себе в наложницы. Кормили, кстати, неплохо. Пока ползли вдоль реки, мужчины чуть ли не руками ловили осетров, вечерами жарили на углях, коптили, хватало всем. Если рыбы не было, раздавали куски несоленого вяленого мяса, в котлах варили похлебку. Мясо экономили, хотя в хвосте каравана гнали целые стада баранов и быков. Кто-то сказал Женьке, что когда дойдем до Хазарского моря, свернем, и предстоит долгий-долгий переход по степи и пустыне. Вот тогда постепенно сожрут всю живность. Когда покончат с мясом, начнут варить нут, это такой твердый желтый горох, а горошины как сливы.

Женька вежливо улыбалась, когда ее пытались раскормить для гарема, но скоро заметила, что смеется одна. Очевидно, соседкам такая перспектива представлялась как самая головокружительная карьера.

– Выходим мыться, все выходим, закрываем лица, я вам покажу, бесстыдницы!

Женька отогнула угол жесткой кошмы, солнце безжалостно вцепилось в кожу. В здешних краях по солнцу почти невозможно было определить, юг или север, или экватор. На Золотом Роге всюду был юг.

Девушки спрыгивали с арбы, торопились на берег реки. Четыре толстые женщины-надсмотрщицы следили, чтобы мужчины из каравана – охрана, погонщики, конюхи – не подглядывали за молодыми рабынями. Женечка уже привыкла, что мужчин бояться не надо. За попытку притронуться к хозяйской собственности мужчины могли запросто лишиться руки. А то и головы.

Она стала собственностью. А-фи-геть…

… Она вспомнила, как в новой Москве проснулась от колокольного перезвона. Проснулась в длинной комнате, с решетчатыми окнами. Сквозь решетку с одной стороны были видны белые зубчатые стены, и кусок Красной площади, и недостроенный храм, а на противоположной – шумела река, и виднелась надпись: «улица Варварка». Там ржали лошади, гремели колеса экипажей, горланили разносчики.

Вдоль окон располагались длинные столы с самыми странными предметами, чем-то этот хаос стеклянных банок напомнил Женьке лаборантскую школьного кабинета химии. Здесь же стояла ее кровать. В ногах, на креслице дремала старушка, которую наверное приставили ухаживать и охранять. Кое-как поднявшись с ложа, Женечка доковыляла до зеркала, распахнула пеньюар, и едва не грохнулась второй раз в обморок.

Это начиналось чуть ниже шеи, и расползалось по всему телу. Ей захотелось себя убить. Или найти что-то тяжелое, и с размаху запустить в зеркало.

Она слишком резко обернулась, возможно, взмахнула рукой. Раздался хруст. По поверхности зеркала, там, где она махнула рукой, пролегла трещина. Но этим дело не кончилось. Словно продолжая невидимую линию, исходящую из ее указательного пальца, глубокая царапина вспорола штукатурку, вырвала из стены толстую деревянную полку, вместе с крюком, разбила вдребезги несколько толстых бутылей на столе.

Служанка проснулась и закричала. На крик прибежала Ольга, с ней еще две женщины, следом в комнату приковыляла с палочкой Привратник. Вожатую с трудом уложили обратно в постель, напоили горячим, Привратник держала ее за руки и успокаивала.

Вам достаточно приказать, повторяла Привратник. Прикажите, и все станет, как вы хотите. Человек вообще может ничем не болеть, ведь это самое простое – приказать не кому-то чужому, а своему телу. Прикажите своим волосам – и они станут черными, как у цыганки. Это произойдет не сразу, за несколько дней. Прикажите вашим ногам, они станут длиннее. За месяц, за год. Прикажите вашей коже – морщины разгладятся, спрячутся вены, исчезнут татуировки. Вы не можете удалить смерть, потому что смерть – не часть вас. Но все, что у вас под одеждой, обязано повиноваться. Вы теперь Тайная Вожатая, хотите вы этого или нет. Будьте осторожны в своих движениях, и своих желаниях. Признайтесь мне, у вас есть страшные или странные желания? Признайтесь, я вам помогу.

– Нет, нет, – помотала головой Женька, – ничего такого страшного. Разве что… – она улыбнулась обступившим ее женщинам. – Нет, так, ерунда.

Я хочу спасти папу.

И вот ее продали в рабство. Потому что так сказал Канцлер.

– Кто там? Что случилось?

– Дерутся вроде… – девушки подпрыгивали, пытаясь рассмотреть, что происходит в голове колонны.

Женьку их дурацкое любопытство здорово раздражало. После многодневного, монотонного движения любое событие вызывало ажиотаж и приковывало внимание. Невольницы месяц ничего и не видели, укрытые в шатре от посторонних глаз. Но на сей раз, кажется, действительно дрались, доносилась чужая брань, звон железа и топот копыт. Где-то там, далеко впереди, маячил золотой походный шатер их временного хозяина. Вожатая понятия не имела, как его зовут, мельком видела один лишь раз, в каком-то городке, на водопое, изнеженный такой дядька, кудрявый, увешанный золотом. Он проезжал мимо, на такой высокой платформе, под зонтиком, а впереди скакал на лошади скуластый парень, и отгонял плеткой тех, кто мешался на пути. Одному старенькому дядьке попало по голове, он отбежал и сел на землю, с головы капала кровь.

Я его прикончу, сказала тогда Женечка, проводив тяжелым взглядом наряженного верблюда с зонтиком.

Фатима оберегала самый ценный товар – девственниц с белой кожей и длинными белыми волосами. За каждую из них в портах Хазарского понта платили вдвое больше, чем за крепкого парня, а в Самарканде цена поднималась вчетверо. Поэтому за молодыми северными невольницами следовало хорошенько присматривать, особенно за этой тоненькой, которая, по слухам, дочь склавенского вождя. Старую одежду у нее отобрали, в ней кожа запросто сгорит от солнца. Выдали подобающие девушкам шальвары и халаты. Бежать некуда, нет смысла связывать рабам ноги и руки. Разве спрячешься в знойной степи? На третий день птицы оставят от тебя кучку костей…

– Магистр мечей вычислила его путь, – сказала Привратник, и Женька сразу поняла, о ком речь. – Он уже в пути, но вы успеете его перехватить. Пока вы были в беспамятстве, на юге, в Таврии, произошло большое несчастье, наводнение, погибли сотни крестьян. Мы пока не имеем точных данных, это слишком далеко отсюда. Это владения Византии. У храма есть связные в Херсонесе и Алустоне, но, похоже, Херсонес сильно пострадал. Связной не дает о себе знать.

– Это из-за нас, из-за меня? – охнула Женька.

– Нет, не волнуйтесь, мы прошли скважину быстро, – успокоила Привратник. – В худшем случае, небольшой тайфун.

– Таврия? Это где?

– Это… По-вашему, это Крым. И опять же, чтобы вы поняли – в Черном море, видимо, произошло сильное землетрясенье, где-то на глубине. Возможно, ожил один из подводных вулканов. Мы видим изменения на карте.

– Это волки виноваты? Горные волки, и эти, на «Мерседесе» с копытами? – Женька оттолкнула Магистров, уселась на кровати. С ней что-то происходило, в ней что-то менялось. Зверски хотелось есть, плакать и страдать уже вовсе не хотелось.

Ольга, насвистывая, бродила по комнате, изучала нанесенные Женькой повреждения. Трогала разбитое зеркало, расколотую доску, трещины в стене.

– Нет, что вы, сударыня! – всплеснула руками Привратник. – Кто бы тогда держал меня и моих коллег на службе? Это магия, серьезная магия неизвестной природы. Это вовсе не обязательно ночные воины. Нельзя обвинять, не имея доказательств. Но если вдруг кто-то проник на Золотой Рог, не поставив в известность Привратников храма и не заперев за собой калитку… Что с вами, сударыня?

Я их всех прикончу. Найду этих сволочей и раздавлю.

– Нет, ничего, капельку голова закружилась.

… Усилием воли Женька вернулась в реальность. К потным верблюдам, дикому солнцу и коршунам над головой.

… Фатима послала мальчишку узнать, надолго ли стоянка. Женька хотела спрыгнуть, пойти к реке, но что-то ее остановило.

– Он здесь, – очень далеко, тихонько произнес в голове Оракул. – Он ищет тебя.

Женечка смотрела вперед. Кто-то скакал на лошади навстречу каравану. Несколько всадников, перед ними торопливо расступались.

Нет. Я не могу убить его. Я поговорю с ним. Потом вернусь домой, и спасу папу.

– Оракул, – спросила она, – ты слышишь мои мысли?

Не могу, признался уродец. Вы поднялись на пару ступеней, вы научились прятаться. Это хорошо и плохо одновременно. Из чего следует, что не существует ни хорошего, ни плохого. Если вы пожелаете, чтобы я услышал, вы это сможете. Это ваше тело, надо только приказать.

Он здесь, повторила Женька, и удивилась, что почти не волнуется. Наверное, слишком много эмоций растратила за последние дни. Интересно, как он выглядит? Нет, пожалуй, даже не интересно. Канцлер подтвердил, что это последний из четырех Факелоносцев, обнаруженных орденом за последние двадцать лет. Двоих удалось прикончить в младенчестве, когда магия ночных не помогла. Один дожил до старости, но почему-то не кинулся спасать мир. И вот последний, сопляк.

Она развязала тесемки халата, осмотрела себя. Слава богу, прыщами пока не покрылась, хотя все к тому идет. Чистая кожа, только синяки, их она еще не научилась растворять. Следы веревок на руках тоже почти стерлись, это когда ее держали в кибитке, на границе владений северной Хазарии…

О, там было круто, особенно рынок, настоящий невольничий рынок среди палаток и шатров. С криками, плачем и цепями. Женька доверилась только Вестнику. Ольга обещала и поехала вместе с ней. Переоделась и притворялась женой торговца, а самим торговцем тоже был мужик из ордена Зари, кто-то из серьезных посвященных Малого круга. Женька была в шоке, это слабо сказано. Особенно, когда Вестник нехотя призналась, что в Петербурге и Москве тоже есть невольники. Правда, только государственные рабочие, занятые на государственных стройках и всяких грязных общественных работах. Частное рабовладение, конечно же, на территории России запрещено, хотя никто не станет проверять артельщиков и единоличные крестьянские хозяйства. Так надо, сказала Ольга, иначе магия обернется против нас. Мы продадим тебя человеку, который не даст тебя обидеть. Караван этой скотины Имамеддина пойдет по Волге до Каспия, повезет товара на многие миллионы, и заодно возьмут девственниц. Девственниц берут всегда, и будут нежно оберегать. Сударыня, вы, пожалуйста, кушайте, напутствовала Ольга, вы худенькая, они вас будут нарочно сытно кормить. Но если вас все же кто-то обидит…

Я его прикончу.

– Прошу прощения, сударыня, вы что-то сказали?

Она снова вспомнила Москву. Москва гремела колоколами. Рядом с резиденцией Канцлера оказалась церковь великомученицы Варвары, ее колокола пели громче всех.

– Нет, – откашлялась Женька, – я ничего.

– Вот видите, уже все прошло. Кожа чистая, ни царапинки, ни венки, ничего плохого. У вас, кстати, восхитительная кожа, и очень неплохая фигура, если позволите. Только мне показалось, что вы заранее слишком нервничаете.

Женька смотрела на свою ладонь. Оно то появлялось, то исчезало. Если вот так согнуть пальцы, и представить, что между ними острая-преострая нить, можно запросто отрезать ножку от стула. Или ногу человеку. Ножку от стула она уже отрезала, никому не сказала. Получилось, только потом пришлось сожрать целый горшок тушеного мяса.

– Нет, нет, Вестник, я просто испугалась, когда он взмахнул пером.

Я не нервничаю, Ольга. Я страшно боюсь себя.

Я прекрасно сознавал, что мне не удастся обмануть лучшего воина Херсонеса, ведь это он с раннего детства будил меня ударом меча. Но я не догадывался, насколько глубоко черное колдовство проникло в него. Дядя Лев открыл глаза и вскочил, едва я положил руку на рукоять меча. Некромант и евнух тоже проснулись на своих тюфяках, но мерзкой силе, овладевшей наставником, пришлось бороться со мной. Это спасло жизнь остальным.

Кир Лев напал молниеносно. В обеих его руках сверкнула сталь. Я вскинул меч и разбудил саламандру. Вернее сказать, она проснулась сама, еще до того, как мой меч отлетел в сторону. Кир Лев, несомненно, разрубил бы меня пополам, причем дважды, сверху вниз и поперек. Его клинки вспороли воздух и застряли в полупрозрачном пятнистом панцире, точно слизью облившем мое тело. Панцирь не мешал двигаться, придавал сил, но, к сожалению, не мог избавить от боли. Как выяснилось позже, у меня треснуло ребро, а черные полосы на боку и на голове не сходили еще несколько недель. Я не устоял на ногах, но упав, засмеялся ему в спину.

Чудовище уже отвернулось, готовое уничтожить моих друзей. Дрэкул летел навстречу, одновременно выпуская молнии из рук, и расправляя крылья. Одна из молний зацепила кира Льва, от второй он увернулся. Правая половина его груди задымилась, кожа справа на лице лопнула, с треском раскололись застежки кольчуги. Обычный человек умер бы сразу. Но мой дядя Лев больше не был человеком. Мать нерожденных отняла его человеческое естество.

Наполовину сгоревшее лицо обернулось свирепой маской, потом в уцелевших глазах мелькнула тень непонимания. Когда я всадил ему в глотку мой кривой кинжал.

Кир Исайя стонал на полу, придерживая себя за живот. К счастью, его рана оказалась неглубокой, но мы даже не успели заметить, когда Лев успел полоснуть его кинжалом.

Я рыдал, склонившись над телом любимого брата моего отца. Как и предсказал Евлей, отважный друнгарий погиб от родной крови, от руки единственного племянника. Клянусь, в тот миг плата за обладание Свитком показалась мне слишком высокой. Но как я мог побороть силы, толкавшие меня в неизвестность, как утлый челн, все скорее гонимый течением к страшному водопаду.

Кроме того, как я мог перечить воле отца? Никто ведь не знал, что прошептал мне отец, когда отправил меня в подвалы Иллируса под охраной верных наставников. Никто не знал, и не узнает, зачем я на самом деле ищу Свиток, и зачем мой отец пожертвовал Херсонесом.

Оно того стоило.

До утра мы просидели без сна над телом друга. Никто не проронил ни слова. С первым лучом явился молодой пастух по имени Саландай.

– Вам надо уходить, – Саландай указал на пыльную тучу, крадущуюся вдоль реки. – Это караван Имамеддина, с ними лучше не встречаться. Мы уходим глубоко в пещеры. Вы можете переждать опасность с нами.

– Имамеддин? – переспросил я, ощущая, как греет грудь крохотная саламандра. – Кто он такой, и почему сын наместника Таврии должен бояться какого-то купчишку?

Подручные Мастера Евлея живо сворачивали шатры, женщины укладывали скарб в тележки. С мычанием текла в полумрак река из тучных клейменых коров. Животные не боялись, видимо, путь им был хорошо известен.

– Его еще зовут «человек с разноцветными глазами», – вполголоса добавил пастух. – Один из самых богатых акритов с побережья Хазарского понта, из тех, кто водит караваны от Гардара до Самарканда. Он один из тех, кто заходит севернее владений кагана, и севернее владений готов, в закрытые пределы Русии, страны тысячи колоколов. Говорят, он возит с собой сто либров золота, и сто талантов серебра, чтобы покупать все, что понравится. Ходят слухи, что один его глаз принадлежит его брату-близнецу, который так и не обрел своего тела при рождении, и навсегда остался скрюченным уродцем в голове старшего брата.

– Пойдем с ними, эгемон, этот человек говорит правду, – предложил кир Исайя. – Если это караван работорговцев, они не станут разбирать, кто из нас дука, а кто – бесполезный ученый.

– Мы похороним друнгария, и справим тризну, – кир Дрэкул коротко обнял меня вытянутыми руками. – Мы унесем его с собой в пещеру и похороним.

Но я точно врос пятками в землю. Даже скорпион не кусает случайно. Прозвучало имя, названное весталкой. Имя, слишком слащавое для честной души, и достаточно трудное, чтобы захотелось его обойти. Мне очень хотелось разойтись с человеком по имени Имамеддин разными дорогами, но я помнил, ради чего подарил девственницам любимую сестру.

– Мне надо видеть этого купца с разными глазами, – заявил я.

Евнух посмотрел на меня очень внимательно, кир Дрэкул сделал вид, будто в рассеянности играет со своей тенью. Тень упорно вылезала из-под плаща и прикрывалась хозяином от солнца, но кир Дрэкул ловко изворачивался, обрекая двойника на ожоги. Впрочем, на родине наставника, в далеком Семигородье, каждый ученик чернокнижника с детства прожаривает свою тень факелами. Делается это так – мальчика или девочку нагишом ставят в центре круглой комнаты, где нет окон, а стены тщательно побелены. На стенах укрепляются факелы, ученик ждет в полной темноте, затем факелы поджигают снаружи через специальные отверстия. Под выкрики старших подмастерий, ученик или ученица начинает вращаться с закрытыми глазами, чтобы тень не спряталась под веками. Ноздри залеплены воском, рот плотно закрыт. Вращаясь, мальчик прижимает рукой свой хвост, девочка поступает иначе, я постеснялся спросить, как именно. Факелы пылают со всех сторон, тени некуда спрятаться, она мечется в струях огня. Так колдуны Семигородья поступают много раз, пока юная тень не закалится настолько, что ее можно посылать с простыми поручениями.

– Переведи ему, Исайя, мне надо видеть этого купца, – повторил я. – Где я могу остановить караван?

– Посмотри, молодой господин, мы спрятали скот в пещере, хотя Тенгри нам улыбается с небес, суховей не засыпает глаза, а материнская река не отравлена кровью. Когда мимо идут мирные купцы, мы ждем их с кумысом, жареной козлятиной и добрыми песнями. Но этим утром по реке спускается не просто купец, это настоящая армия. Сотни двугорбых коней приседают под тяжестью мехов, сотни молодых рабынь из Гардара оплакивают свою участь, сотни воинов с луками зорко сторожат сокровища Имамеддина. Над его золотым балдахином кружат ручные ястребы, они без сомнения уже видят нас, и доложили о нас хозяину. Но вы успеете уйти по сухому руслу, караван спешит попасть в Хорезм, до того, как разразятся песчаные бури. Уходите, они боятся шакалов Кали, вас не будут преследовать.

– Эгемон, какую бы хитрость ты ни задумал, их стрелы достанут нас издалека, – кир Дрэкул мягко встал у меня на пути. – Я не буду вторично произносить клятву, данную твоему отцу. Но ты сам знаешь, пехотинец не может сдержать сотню всадников.

– Поэтому вы будете ждать меня в пещере, – я прикоснулся к грубой попоне у себя на груди. Саламандра слегка шевельнулась, царапнула мне кожу коготками. Мне показалось, она тоже знала, что нам предстоит расстаться.

Я один вышел на берег реки и уселся там, где они не смогли бы меня обойти. Я доверился своему предчувствию.

Они окружили меня, но не спешили приближаться. Я сидел на пятках, в самом центре купеческого тракта, спиной к солнцу, я ждал, пока новость обо мне достигнет ушей хозяина. Земля дрожала от поступи тысяч животных, вскрикивали погонщики, звенела незнакомая музыка, высоко в горячей лазури кружили ястребы. Купеческий тракт, прибитый миллионами копыт, стал жесткий и серый, ни одна травинка не росла на нем. Я пытался набрать в ладонь земли, но не смог, зато лицо мне засыпало толстым слоем пыли.

Они послали ко мне гонца на обычной лошади. То, что невежественный пастух назвал «двугорбым конем», оказалось верблюдом, я так и догадывался. Меня с двух сторон обтекали две реки, состоящие из ленивых, лохматых, вечно жующих носильщиков. Они удивительно сильны, способны переносить втрое больше лошади, но не слишком поворотливы на горных тропах, и обладают еще рядом печальных недостатков. Бритую голову гонца туго обтягивала чалма, на щеках его белыми змейками шевелились ритуальные надрезы, а пахло от мужчины хуже, чем от его коня. Он трижды обратился ко мне, меняя голос, я пытался отвечать ему на пяти языках. Он щелкнул языком, и ускакал, прислав другого. Тем временем несколько вооруженных всадников, косоглазых, в узких войлочных шлемах, на низких толстоногих лошадках, устроились у меня за спиной. Хорезмский купец поступал разумно, в степи нанимая степняков. У меня не было сомнений, что их арканы спеленают меня прежде, чем я встану на ноги, но я не стремился убежать. Я ждал и дождался. В тучах пыли показался золоченый балдахин, два белых, очень рослых дромадера выступали величественно, задавая скорость всему каравану. Их гривы, хвосты и шерсть на животах были вывязаны десятками косичек и увешаны серебряными бубенцами, а размер бубенцов был подобран так, что походное жилище хозяина окружала тончайшая музыка. Эту мелодию песка мы и слышали возле воды, задолго до появления каравана. Колокольцы звенели на рогах быков, которые тащили крытые экипажи с наложницами, рабынями и челядью. Смуглые мальчики-евнухи несли опахала, отгоняя мух и слепней. Под одним из походных шатров покачивались музыканты, но сейчас они не играли, а дрыхли вповалку. Повозки с самым ценным товаром – русоволосыми девами из северной Гардарики, я угадал сразу. Их окружали всадники свирепого вида, черные, блестящие, как смазанные маслом горшки, с копьями длиной в пять локтей. Их лица до самых глаз укрывала ткань, их голые руки были украшены браслетами и шрамами.

Саламандра все сильнее терзала мне грудь. Казалось, ей не терпится обнять мое тело.

Третий посланец, в пыльных выцветших шароварах, черный, как дубленое днище корабля, порадовал меня сносным знанием греческого. Я сообщил ему, что имею нечто привлекательное для его хозяина, нечто такое, за что хозяин непременно отдаст все, что я попрошу. У человека в шароварах на талии дремали два длинных ятагана, левое ухо оттягивало кольцо с сапфиром, а за пазухой, между татуированных грудей, покоилась на цепи личина трехглазого идола с птичьим клювом. Посланец мне не поверил. Он намеревался уже кивнуть степнякам, чтобы те тащили глупого путника дальше на аркане, до большого привала, поскольку ради меня остановку никто делать не собирался. Тогда я заговорил с идолом на его груди, сморщенной, как черствая хлебная корка. Я узнал трехглазую птицу, ее колыбелью была страна Нуб, проклятое богами место, где империя ушедших ромеев закопала свои лучшие легионы. Благодаря киру Дрэкулу я знал, как обратиться к идолу, чтобы амулет разогрелся не хуже пыточных щипцов. Трусливый раб вскочил на ноги, упал, снова вскочил, сунул руку за пазуху, взвыл и понесся докладывать обо мне старшему погонщику. Я сидел тихо и следил, чтобы не пропустить свист аркана. Верблюды обтекали меня с двух сторон, их пенистая слюна шипела, попадая на раскаленные камни. Наконец, когда я устал ждать, вдоль рядов понеслась хриплая гортанная команда.

Двое с кудрявыми бородами спустились с повозки, чтобы меня обыскать. Давно я не видел столь правильных, столь красивых мужских лиц. На каждом сановнике была длинная белая одежда до пят, а на груди, на толстой цепи, висел золотой диск, размером с блюдо для закусок. Вероятно, эти строгие мужи поклонялись солнцу, и разделяли веру своего господина. Я не стал ждать, пока они свяжут мне руки, я прошептал саламандре заветные слова, и снова ощутил наслаждение, смешанное с болью. Не стоит забывать, хотя над моей губой вовсю пробивались усы, а ростом я почти догнал взрослых мужчин, внутри я оставался ребенком. Я самонадеянно полагал, что разбираюсь в радостях, и тем более – в страданиях, поскольку немало насмотрелся на чужую боль, и немало вытерпел сам. Но мне только предстояло глотнуть из сосуда мужского счастья, замешанного на женских слезах.

Красавцы с кудрявыми бородами отшатнулись, когда вены мои стали канатами, жилы вздулись, кости заскрипели, а на коже замелькали пятна. Они скрутили мне запястья веревкой, я со смехом разорвал путы. Позади вплотную подъехал степняк, и по команде солнцепоклонника накинул мне на шею аркан. Я подождал, пока он ухватится двумя руками, взял его лошадь под уздцы и уложил ее в горячую пыль, вместе со всадником. Дикая боль скручивала мои члены, но наслаждение стоило дороже страдания. Всадник не стерпел унижения, невзирая на окрик длиннобородого, ткнул меня в спину копьем. Наконечник копья треснул. Больше меня не пытались связать или убить.

Имамеддин сидел на высоких подушках, весь в белом, поджав ноги. Пальцы его рук перебирали жемчужины, нанизанные на крепкую нить. Хозяин посмотрел на меня поочередно правым и левым глазом, ибо происходил наверняка из рода торгашей, у которых правая рука не доверяет левой. Его чахлый разум завял в тени его ранней хитрости, впрочем, именно такие ловят самую жирную удачу. Я узнал в нем перса, как и в его бородатых помощниках, но Хорезм – не тот город, где легко сохранить чистую кровь. Для перса у него была слишком смуглая кожа, а нос его напоминал клюв орла. Полуголая служанка в птичьей маске, потупив взор, сидела за спиной властителя, и расчесывала его кудрявую гриву, похожую на дорогой иверийский каракуль. Другая служанка, одетая лишь в шальвары, умащивала бальзамом ступни хозяина. Случайно разглядев ее грудь, я ощутил, как мое время застывает горной смолой. Весталки одарили меня ранней мужественностью, но никто не научил, как с ней обращаться. Имамеддин, кажется, заметил мое смущение, и немедленно бросил его на весы нашей будущей сделки. Первых моих слов купцу хватило, чтобы угадать во мне знатного вельможу, и чаша весов еще больше склонилась в его сторону. По крайней мере, ему так казалось, а, как известно, главный враг разума – это излишняя вера в собственный разум.

– Зачем юноша светлого происхождения валяется в пыли?

– Если бы я сел в стороне, твои воины сочли бы меня бродягой.

– Странный способ считать верблюдов, когда они могут затоптать тебя, – чуть улыбнулся купец.

– Я пришел, чтобы предложить тебе выгодную сделку, – сказал я. – В твоей свите есть умелые факиры и ловкие кузнецы, но слышал ли ты о доспехах, которые куют мастера Огня?

Его живой глаз сверкнул, но лицо не изменилось. Безусловно, он понял, о чем я говорю. Ему уже доложили о том, как юноша одной рукой уложил в пыль лошадь.

– Так я и знал, – лениво произнес он, делая вид, что торговаться со мной заранее скучно. – Так ты носишь на груди белую саламандру? Что же ты хочешь за нее?

Люди в его свите зашептались, подались от меня в стороны. Никто не хотел умереть первый, когда господин прикажет броситься на меня. Они не догадывались, смешные, что умереть предстоит им всем.

– Дай мне коня, позволь мне проехать и осмотреть твои товары. Я выберу то, что мне нужно. Обещаю, возьму лишь одну вещь.

Имамеддин думал, поглаживал бороду. Я понимал его сомнения. Если бы он мог убить меня, сделал бы это сразу, и не размышляя. Я догадывался, о чем он думал. Он тянул время и вспоминал, что в караване может оказаться настолько ценным, чтобы глупец-мальчишка расстался с лучшим в мире, доспехом.

– Боишься продешевить? – улыбнулся я. – Не волнуйся, почтенный торговец. То, что я выберу, имеет особую ценность только для меня.

Я понятия не имел, что надлежит искать. Жаркие ножны, кажется, так сказали весталки. Я был слишком ребенок, чтобы понять.

Имамеддин побледнел, но справился с яростью. Очевидно, про себя он решил, что медленно снимет с меня кожу, тонкими полосками.

– Дайте ему коня, – приказал купец.

Я запрыгнул в седло и поскакал вдоль бесконечных тюков, корзин, телег. Оказалось, я знал, куда ехать. Я ни разу не остановился, пока не достиг нужного места. Здесь уже распрягали животных, отводили к реке, набирали воду, разжигали огонь. Имамеддин послал за мной двоих, они нарочно отстали, но тянули шеи.

Сердце мое заколотилось, когда я увидел длинный голубой шатер, или скорее серый, покрытый многодневной коркой пыли. Я остановил коня и спешился. Путь преградили черные воины с копьями. Ими командовала толстая женщина, одетая как мужчина, с лицом темным и морщинистым, как у всякого, кто проводит жизнь в караване, с кривыми кинжалами и пиками.

– Пропустите его, – приказал мой соглядатай.

Женщина не сразу его послушалась, она стали перекрикиваться с кем-то через мою голову. Я поймал ее страхи, и не слишком удивился. Оказывается, она охраняла девушек-рабынь, купленных Имамеддином далеко на севере, за владениями готов и хазар. Она боялась выполнить волю господина, и боялась его же последующего гнева.

– Ладно, пропустите его. Но помни, ты просил только одну вещь.

Вероятно, что-то происходило неправильно. На миг я усомнился в честности весталок, я поискал глазами зев пещеры в высокой скале, нависавшей над трактом. Оттуда сверху за мной наблюдали наставники, но я не мог спросить их совета. Над нами кружили хищные птицы, явно окольцованные ловчими Имамеддина. Если кир Дрэкул расправит крылья, его все равно не подпустят ко мне, разорвут в воздухе.

Там было много девушек с закрытыми лицами, но они меня не интересовали. Я искал нечто, что можно развернуть и прочесть. И выполнить волю отца. Открыть врата в мир, где род Закайя обретет могущество, равное царскому.

В шатре я встретил одну лишь невольницу. Из-под наброшенного платка струились белые, очень нежные волосы. Хотелось прижаться к ним губами, хотелось вдыхать ее запах. Во мне просыпалось мужское естество. Я впервые узнал, как это бывает, когда человек забывает мать и отца.

Я сразу догадался, что Свиток у нее. Я вытащил кинжал, на случай, если она вздумает сопротивляться. Белая саламандра жгла мою грудь, но я не обратил внимания. Саламандра требовала, чтобы я укрылся под ее пятнистой защитой. Если бы я доверился моему живому доспеху, все могло бы пойти иначе.

Но человеку неведомо, где закончатся его дни, в этом сила и мудрость смертных.

Признаюсь, я вздрогнул, потому что опять увидел речную ведьму с Руяна. Я вспомнил проклятую тварь, утопившую мою мать в фонтанчике для питья. Та тоже ослепила красотой, а затем обернулась в ночной ужас.

– Отдай мне то, что скрываешь под своим халатом, – я протянул руку. Саламандра жгла мне грудь, но не пристало сыну кира Закайи прятаться от слабой женщины. Рабыни не носят оружия, ее тонкую шею я сломал бы одним движением.

– Здравствуй, пожалуйста, – ответила она на греческом, скинула платок, и я сразу понял, что язык империи всегда останется чужим для нее.

Она распахнула халат. Кажется, на ней были смешные шальвары, в которые обряжают своих женщин парсы. Смешные полосатые шальвары до пояса, выше пояса ничего. Красивая маленькая грудь, кожа белая как молоко, только лицо загорелое и кисти рук. Клянусь Многоликой, она совсем не походила на речную ведьму, она была совсем юной, и очень красивой. Я сглотнул, потому что воздух в моей груди застыл воском.

– Отдай мне Свиток, – приказал я. – Я выведу тебя отсюда, заплачу за тебя любые деньги. Я – сын властителя Херсонеса, я все могу, ты будешь моей, ты будешь со мной…

Она засмеялась, запрокинув лицо, обнажив зубы. Клянусь, она не слушала ни одного из моих жарких слов, зато я вдруг понял, что такое жаркие ножны. Ее следовало убить сразу, в первый миг, но я опоздал. Когда она засмеялась, меня швырнуло к ней, как меч, не глядя, швыряют на пояс в знакомые ножны. Я падал в нее, а ее сияющая белая кожа изнутри покрывалась письменами.

Она подняла руки в бесстыжем жесте танцовщицы, показывая, что у нее ничего нет. Тогда я заметил то, что вначале принял за родимое пятно. Знак Привратника у нее под мышкой! Ее кожа покрывалась рунами, письмена струились от подмышек вверх на плечи, и вниз, на нежный живот, по кругу воронкой огибая пупочную впадину.

Она не прятала от меня Свиток, о нет!

Она тянула ко мне руки, а я давился застывшим воздухом и читал, читал, не в силах оторвать глаз от ее груди. Кажется, в шатер вбежали стражники с веревками и мечами. Кажется, закричал над крышей кир Дрэкул, призывая меня спасаться.

Но рабыня успела меня обнять.

Люди Имамеддина кинулись со всех сторон, однако им досталась лишь цепочка от амулета. Меня там уже не было.

Я вскрыл Свиток Проклятых.

Несколько минут Факелоносец упрямо пытался ее убить.

Женька сумела удержать его в руках чуть дольше секунды. И то, пожалуй, только потому, что была почти без одежды. Мальчишка немножко разволновался. А затем, в один миг покрылся твердой пятнистой шкурой, и стал похож на раскаленную добела ящерицу. И к тому же два кинжала, с которыми парень управлялся довольно ловко.

Факельщик ударил сразу снизу и сверху, лезвия так и летали в его руках. Убедившись, что промазал, он не отступил, и накинулся на Женьку с удвоенной яростью. Стараясь сдерживаться, Вожатая дважды провела ногтем, но несильно, да и ноготь она не отращивала до такой длины, как Вестник. Факельщика все равно отшвырнуло к стене, пятнистая шкура его спасла, а Женьку отдачей кинуло в противоположную сторону.

Он махал руками, попытался встать, но не удержался на ногах. Женечка сидела в углу, запахнувшись в халат, и смеялась. Смеялась не только над несчастным Факельщиком, а сразу над собой, и над ним, и над Канцлером, и над злой жадной Наташей, и никак не могла остановиться.

– Чему ты радуешься, нечисть? – он смешно приосанился, снова схватился за оружие, и рванул в атаку.

Да только ничего не получилось. Опять промахнулся, не удержался на ногах, упал на четвереньки, затем на бок, и наконец, ненадолго успокоился. Устроился напротив Женьки, в противоположном углу подвала, и злобно сверлил глазами три ее отражения. Кроме глаз, Вожатая ничего не видела. Лицо и голову Факельщика закрывало нечто вроде шлема – в форме головы ящерицы.

– Сам ты нечисть, – ответила Женька.

Щелкнула пальцами и зажгла все свечи. Свечей здесь оказалось немало, остались, наверное, с того шабаша, что устраивала мерзкая Наташа. Вожатая запоздало испугалась, что увидит трупы тех мерзких тварей, которых убили псы Привратника, но в подвале было сухо и чисто. Правда, и подвал стал другим – готичный «танцзал» снова превратился в низкую, сырую, кривую комнатенку.

Факельщик что-то сделал. Морщинистая голова ящера сползла с его головы. А он ничего, отметила про себя Женечка. Наверняка покраснела, но не смутилась. Красивый. Неужели все греки такие? Или он вовсе не грек?

– Где мы? Куда ты принесла меня? Клянусь Многоликой, я не позволю тебе взять верх! – с третьей попытки он вскочил на ноги.

– Это подвал моего дома, – Вожатая нащупала на пыльном полу кожаную сумку. – Это дом моей бабушки.

Она снова засмеялась.

Получилось!

У нее все получилось!

Оракул не соврал – достаточно захотеть. Она хозяйка, хозяйка этого дома и этого тела.

Сумка валялась там же, где ее бросила Вестник. И вещи никто не тронул. Книги, фломастеры, наручные часы… Женечка прислушалась к вою ветра.

Никого. Дом был покинут. Проклятая Наташа рассыпалась в песок, и после ее гибели сбежали все порождения мрака. И кошмарный зал провалился куда-то, в иное измерение. Женька не хотела сейчас думать, куда именно пропали трупы, и оркестр уродов, и перевернутый крест. И куда делись стены в синих зеркалах… Правда, тот толстяк с золотыми зубами, Наташин хахаль, не погиб. Он жив, Женечка ощущала его злобу, но где-то далеко. Пока что он был неопасен.

Кажется, наверху хлопала дверь, и не одна. Девушка чувствовала еще кое-что. Морок вокруг бабушкиного дома никуда не делся. Наверняка соседи и залетные воришки боялись подходить. Что ж, это даже к лучшему. Вот только ужасно холодно. Ветер свободно швырял снег через распахнутую дверь подвала, даже лесенка наполовину заросла белой крошкой.

– Я тебя спасла от смерти, – попыталась объяснить Женька. – А ты ведешь себя как ребенок.

– Ты не смеешь со мной так говорить! – Факельщик прямо-таки побелел от злости. – Я Мануил Закайя, сын наместника Таврии, мой отец – императорский стратиг! Ты должна звать меня «эгемон» или «дука».

Он еще маленький, поняла вдруг Женька. С виду взрослый, а внутри – какой-то чересчур обидчивый, и не сдержанный.

– Я запомнила имя Мануил, – ответила Вожатая. – Если тебе не нравится твое имя, придумай другое.

Женька внимательно рассматривала его. Парень очень хотел снова на нее накинуться, и причинить ей боль. Но не смел. Знал, чем кончится очередное нападение. Знал, что промахнется. Он жутко не любил, когда над ним смеются. Но интересно, что и она не могла нанести ему вред. Из-за пятнистой шкуры. Из-за беленькой ящерки у него не шее.

– Я ухожу, – заявил он. – Ты не сможешь меня удержать!

– Валяй, – устало махнула рукой Женя. – Как замерзнешь – возвращайся.

Она собрала вещи с пола в сумку, и пошла следом. На первом этаже пощелкала выключателем. О, радость, в кухне горел свет! Ежась от холода, Женечка высыпала на стол все, что собрала на полу. Похоже, гадкая Наташа ни разу даже не помыла дом, который так самонадеянно считала своим. Всюду гарь, пыль, жирные следы. При бабуле и при папе никогда такого не было. Ну, ничего, хозяйка вернулась, и теперь все исправит!

Вот оно!

Вожатая покрутила кран, но воды не было. Пришлось оторвать кусок занавески. Она поплевала в центр пластмассового квадрата, аккуратно протерла реликвию с обеих сторон. Да уж, реликвия, ничего не скажешь. Сердце билось в груди, все сильнее. Да, она не ошиблась. Она нашла то, что искала. Невероятно.

Женька отодвинула шпингалет, распахнула закисшую раму. Ледяной вихрь ворвался в кухню. Несчастный Факельщик стоял по колено в сугробе, посреди бабушкиного двора, и смотрел на нее снизу вверх. С самым затравленным видом. Правда, похоже, пока не замерзал. С ним что-то происходило там, внизу, на морозе. Вместе с одеждой, он снова стал пятнистый, точно исхудавший динозаврик. Удобная шкурка, ничего не скажешь. Что-то вроде второго мышечного скелета, вспомнила умное слово Женька. Ей просто повезло, что пацан не сломал ей кости. Похоже, в этом скафандре он сам не чувствует, что творит.

– Эй, – закричала Женька. – Как тебя там? Наместник-дука-эгемон! Давай в дом, пока не околел!

Он ввалился на кухню, и стоял позади, лязгая зубами. Смотрел, как Женька разжигает огонь в печи. К счастью, под комодом нашлись таблетки сухого спирта и несколько поленьев. Зажигать свечи Евгения Бергсон научилась щелчком пальцев, но раскочегарить целую печь ей пока было не под силу. Или по силам. Но мог загореться весь дом.

– Я не могу тебя убить, – то ли с сожалением, то ли с радостью, произнес он.

– Я тебя тоже, – улыбнулась Женька.

– На твоем теле – запретные письмена, – хрипло продолжал он. – Это Свиток, но я не могу его прочесть!

Женька обернулась, и ненадолго потеряла дар речи. Она думала, что после приключений в компании с Оракулом ее уже нечем удивить.

Пятнистая кожа сползала с него, сворачиваясь в крохотную каплю на горле. Он снова остался в широких расшитых штанах, и пестрой рубахе, прикрытой грудным доспехом. Кудрявые черные волосы, еле заметные усики, смуглый, высокий, сильный. Железные наручи, наколенники, шипы на плечах. Смешные туфли с острыми носами. Он, не стесняясь, снимал с себя мокрую одежду.

– Теперь на тебе нет Свитка, – он откровенно уставился на ее шею. – Как ты это делаешь?

– Да, Свиток… – она уселась спиной к печке, надеясь хоть чуточку согреться. Дрова уже вовсю трещали внутри. – Татуировка находится внутри, под кожей. Она проступает, когда я волнуюсь, или боюсь. Когда надо драться. Неважно. Ты называешь ее Свитком? Я слышала про Свиток Проклятых. Но это не то, что ты думаешь.

– Откуда тебе знать, что я думаю? – нахмурился он.

– Ты думаешь, что твое призвание отпереть… – Женька задумалась, все же греческий не давался легко, приходилось подбирать самые простые слова. – Ты хочешь отпереть двери наружу. И ты думаешь, что я твой враг. Но это не так. Вот Канцлер бы тебя убил. А я тебя спасла.

– Кто такой канцлер?

Женечка недолго подумала.

– Ты слышал о храме Изиды в стране Гардар? Они защищают Золотой Рог от воинов ночи.

– Слышал. Наставник рассказывал мне, но это лишь сказки.

– Тогда и ты из сказки.

– А кто же ты? Ты колдунья из рода склавенов? – он капельку расслабился. – И где находится твой дом? Ты отнесла меня в край снежных дэвов? Тут столько снега, как на горных перевалах. Но я видел огни, недалеко есть люди! Это твой народ? Это русы? Ты похожа на водяную нимфу!

– Я попробую тебе объяснить, – Женька задумалась. – Вот смотри. Это игра. Точнее, демоверсия.

Она положила на стол упаковку с диском. Мануил приблизился бочком, готовый в любой миг отпрыгнуть, ногтем прикоснулся к пластику.

– Игра? На что ты хочешь со мной сыграть?

– Ни на что, – Женька снова с болью ощутила бездну, разделявшую их. – Здесь – не край снежных дэвов, это другая планета, понимаешь? Мы на другой Земле. Я родилась здесь, а ты – там…

Женька оторвала прозрачную пленку, бережно переложила диск в упаковку от музыкального сборника.

– Смотри, Мануил, что здесь написано?

– Я не понимаю ваших колдовских букв!

– Здесь по-русски написано – «Свиток проклятых». Две тысячи пятнадцатый год. Дальше – название фирмы, их электронный адрес… Это компьютерная игра… точнее, демоверсия, только начало… Ах, как же тебе объяснить? Ну, карту-то ты узнаешь?

Женька развернула вкладыш. У Мануила глаза вылезли на лоб.

– Откуда у тебя это? – парень был потрясен. – Только наместники фем, высшие сановники империи имеют такие карты! У моего отца…

Он словно подавился, вспомнив об отце. Женька не стала спрашивать, что случилось с его родителями. Какое-то время они вместе разглядывали вкладыш. Да, почти то же самое, что в кабинете Канцлера. Только, конечно, никакого интерактива, ничего не двигалось, и не приближалось, и огни не горели.

– Значит, это не игра, а книга судьбы? – Мануил попытался грязными пальцами вытащить диск из коробки, Женька едва успела его опередить. – Что тут странного, Евгения? Пустынники и жрецы составляют книги судеб. До того как я родился, об этом было записано на языке Мертвой империи…

– Это не книга судьбы. И зови меня Женя, окей?

– Дженя-окей.

– Нет, без «окей». Просто Женя. Это не пророчество. Тут дата выпуска… Кто-то придумал весь ваш мир, понимаешь? Но так не бывает. Игра только вышла, а вашему миру уже тысячи лет…

– Как я могу прочесть эту круглую книгу?

– Нужен компьютер, мой планшет, без него никак.

– Я понял! – внезапно вскинулся Мануил. – Это и есть Свиток, а не ты, и не колдовские руны на твоем теле! Ты всего лишь ключ, а Свиток мне еще предстоит прочесть!

– Да нет же… – начала Женька, но запнулась. Задумалась. Чересчур логично все выходило.

Они болтали, наверное, час, прижимаясь к горячей печке. Мануил постепенно и сам переместился, сел рядом, грелся, слушал, и спорил. Оказалось, он умел слушать, хотя порой задавал дикие вопросы. Настолько дикие, что Женьке хотелось рвать на себе волосы. Зато когда рассказывал он, приходила очередь Вожатой ничего не понимать, и глуповато переспрашивать. К примеру, она никак не могла взять в толк, что существует Нижний мир, ведь на карте Канцлера ни намека не встретилось. Но еще больше ее поразило, что на Мануила было совершено не меньше пяти покушений. И все из-за неведомого Свитка.

– Повтори, пожалуйста, – подвела она итог. – Так твой отец считал, что мир не закрыт в яйце, и что где-то есть выходы, так?

– Да, он верил, что миров много, и они подобны лепесткам цветка. Мой отец мечтал, чтобы я прочел Свиток. Все боялись, а он гордился мной.

– Наверняка твой отец мечтал отправиться в другие миры, чтобы набить казну золотом, я права?

Мануил вспыхнул и почти схватился за кинжал. Ящерица на его шее задергалась. Однако парень совладал с собой. Вспомнил, наверное, как летал по подвалу и бился о стены.

– Мой отец хотел, чтобы штандарт Закайя поднялся выше стен Херсонеса! – важно заявил парень. – Он мечтал подарить мне империю!

– Нда, это неизлечимо, – констатировала Женька. – Ну пусть. Теперь ты веришь, что я спасла тебя?

Он задумался.

– Ты спасла меня, потому что вспомнила вот про это? – Мануил ткнул в обложку игры.

– Да. Мой папа приносил мне в больницу игры и книги. Он пытался меня отвлечь… Я раньше любила играть, но потом уже не могла. Это совсем новая игра… – Женька поднесла упаковку ближе к свету. – Да, этого года. И фирма неизвестная, наша, российская.

– И как все это понять? Может, это подкинули тебе шпионы Германариха?

– Это понять так… – Женечка изучала логотип на обложке. – Кто-то здесь, в России, знает о вашем мире слишком много. Когда я вспомнила про карту, я поняла, что Канцлер тебя убьет. Как убил многих до тебя. А потом они меня вылечили, но запросто прикончат. Я поняла, что должна вернуться и найти этих ребят. Программистов, или как их назвать. Я поняла, что кто-то меня обманывает. Или кто-то обманывает всех нас, и Оракула, и Вестника, и Канцлера. Канцлер тоже. Он как фигурка в игре. Я хочу жить. Как и ты.

– Так ты предлагаешь мне союз? – несколько секунд он мучительно раздумывал, стоит ли вельможе его ранга связываться с ведьмой из обнищавшего баронского рода. – И что выиграю я от этого союза?

– Пока не знаю. Но мне не нравится, что тебя надо убить, – Женечка перевернула обложку игры, и вдруг впервые заметила текст. – Ой, послушай, обалдеть! Это вроде вступления. Ну, чтобы лучше в магазинах покупали… «Если же не настигнет смерть Мануила Закайя, сына Андруса, до его совершеннолетия, то суждено ему вскрыть Свиток Проклятых»… Ты чего, обжегся?!

Факельщик аж подпрыгнул, его кулаки сжались, смуглые щеки побелели.

– Что дальше?! Читай дальше!!

– Так… «Плывет среди звезд чудесный мир…» Нет, это ерунда. А, вот… «Ты можешь выбрать, за кого играть. За императора Золотого Рога, или за Канцлера северной империи Гардар, или за предводителя готов, могущественного колдуна Германариха, или за великого Магистра ордера Воинов ночи… Каждый из них мечтает прочесть Свиток Проклятых, и получить власть над миром…»

Скрипя зубами, Закайя побегал взад-вперед по кухне.

– «За кого играть»?! А убийство моей любимой прекрасной матери – это тоже игра?

– Мне очень жаль, – вздохнула Женька. – Вот поэтому я и нуждаюсь в твоей помощи.

Мануил свирепо ткнул пальцем в диск.

– Хорошо, Дженя. Я помогу спасти из темницы твоего отца. Но вначале мы найдем этих чернокнижников, и они ответят за все! Как нам искать их? Когда мы выступаем?

– Ох, я и не подумала. Нам нужен ноутбук, чтобы прочесть диск, еще нам нужны куртки и штаны теплые. И на билеты деньги, чтобы долететь… Хотя как мы без паспортов долетим?

– Деньги? – Мануил нахмурился, но тут же рассмеялся.

Легким движением выхватил из ножен свой плоский меч. Женька напряглась, но Мануил перехватил оружие за острие, и шмякнул об стол. Женька нагнулась, и ахнула. На рукояти блистала целая россыпь драгоценных камней.

– Думаю, пары диамантов с моего спатиона хватит, чтобы купить лучшего ноутбука, пару грифонов, приличную одежду, и толковых рабов?

Вожатая открыла рот, но ответить не успела. Кухню сотряс грохот, на стенах заиграли сполохи. Закайя вмиг обернулся саламандрой, и застыл с двумя мечами, прикрывая Женьку спиной от неведомых врагов.

– Что это? Они нас настигли? Они идут по следу? – Мануил настороженно вглядывался в окно – Это похоже на жидкое пламя наших боевых кораблей!

За окном бушевали россыпи разноцветных светлячков, взлетали вверх, лопались и расцветали громадные цветы.

– О нет, это же… это Новый год! – расхохоталась Женька. – Это фейерверк! Пойдем скорее, пойдем со мной! Как здорово!

В прихожей она нащупала старый ватник, закуталась и первая выскочила на крыльцо. Там они стояли рядом, долго, и глядели, как в темном небе распускаются дымными хвостами оранжевые, синие, розовые кометы.

– Это самый лучший праздник, а я совсем забыла! Не бойся. То есть я хотела сказать, что с тобой, эгемон, мне ничего не страшно. И твоих алмазов, я думаю, хватит на самых лучших грифонов, и самых крепких рабов!

А потом Женька сделала то, что ей очень давно хотелось сделать. Она придвинулась ближе и тихонько взяла этого ненормального вояку за руку.

И он ответно сжал ее пальцы.