I.

Смело можно сказать, что, при начале казацко-шляхетской столетней войны, отрозненная Русь была на краю нравственной, а следовательно и материальной, гибели. На казаков никто в то время не смотрел, как на спасительное орудие промысла (faute de mieux, допустим это выражение) и даже, как на карбач, которым сила вещей, или другая, более таинственная сила, должна очистить русскую землю от нашествия иноплеменных и иноверных. Все сословия и партии смотрели искоса на казацкие купы, — все, не исключая ни угнетенного духовенства, ни борющихся в неравной борьбе церковных братчиков-мещан, ни безнадёжно скорбящих и беспомощно обременённых мужиков, — не исключая ни православных, ни униатов, ни торговых людей, ни землевладельцев. Тем менее было расположено дворянство к признанию за казаками присвоенного ими себе права меча, а в дворянской среде наидальше от симпатии к этому единственно русскому воинству был дом, прославленный и прославляемый, как «крепчайший столп и украшение церкви Божией», как «самый ревностный поборник православия». Ему-то больше всех и не нравилось казачество.

Этот дом, так жестоко изменивший нашему национальному делу в самое критическое, в самое опасное, в самое тяжкое для нас время, прежде всего изменил тому рыцарству, которое отстаивало колонизацию Руси против заклятых врагов этой колонизации. Казаки пришли свести счёты с князем Острожским; они смотрели на него так, как в XVIII столетии потомки их — на Саву Чалого. С него решили они начать возмездие за всё, чем виновато было польское право перед русским. [2] Само собой разумеется, что русские паны, а в том числе и князья Острожские, не сознавали вины своей перед казаками: они действовали, как всякая ложная идея, воплощённая в корпорацию, сословие или государство, — действовали тем, «необачнее», чем дальше уклонялись от прямой дороги. Не сознавали казаки и великой задачи своей, как организм, в котором бродят неясные, покамест, представления о том, к чему он предназначен. Насколько одни были удалены от уразумения политических заблуждений своих, настолько другие неспособны были понимать исторический смысл бурных страстей своих. Две крайности имели между собой то общее, что обе были одинаково уверены в правоте своей, и тем самым исключали возможность компромисса между собой. Возвышенное в глазах шляхты было возмутительно в глазах казаков, а то, что казаки вменяли себе в честь и заслугу, шляхта называла грабежом и разбоем.

Славное царствование Стефана Батория было весьма тяжёлым временем для казаков. Факт утопления в Днепре королевского посла выражает не дикий разгул казацкой вольницы, как обыкновенно пишут о казаках, а дикое отчаяние людей, которые и за Порогами не находили пристанища, которые не имели права на самосуд и самоуправление даже у самой пасти чудовища, пожиравшего их братий ежегодно, ежемесячно, даже, можно сказать, ежедневно. И что же? сила вещей брала своё. Вместе с Глубоцким, казаки утопили в Днепре свой страх перед верховной властью польской. Стало слышно опять про их подвиги. Стефан Баторий умер. Паны завели бесконечные споры на сейме, кому быть «королём королей» в Польше. Начались пиршества и так называемые popisywania się. Князь Острожский с сыновьями своими въехал так парадно в Варшаву, что занял целый народ шляхетский зрелищем своего конвоя, состоявшего из нескольких тысяч всадников, и в течение целого дня не дал панам заняться сеймовыми делами. Триумфальное шествие możnowładztwa.

Казаки в это самое время разорили Очаков, построенный Менгли-Гиреем на русской почве, но весть об их подвиге не доставила сеймующим панам никакого удовольствия. Даже и самые толковые из них за сожжение Очакова обвиняли казаков, как за нарушение мира с неприятелем, «страшным всему свету», и упрекали сейм, что он только возбудил вопрос об определении казни этим сорвиголовам, но никакой казни не определил. «От турка», говорили они, «мы можем ожидать разве такой пощады, какую обещал Циклоп Улиссу, то есть, что проглотит его последним. Стоять одной Польше против этого владыки Азии, Африки и большей части Европы все равно, что одному человеку — против сотни человек. Первая проигранная битва погубит нас, а он выдержит и пятнадцать. И то надобно помнить, как с ним обходятся другие потентаты. Сколько он отнял у генуэзцев, сколько у венетов! Великому испанскому монарху разорил Гулету и разные другие делает досады, — все терпят! Молчали и наши предки, когда он отнял у них Молдавию: решились лучше рукавом заткнуть дыру, нежели целым жупаном».

Так ораторствовал на том же сейме знаменитый писатель Оржельский, который видел Запорожье собственными глазами, но не симпатизировал ему нимало. Естественно, что ещё меньше симпатизировал казакам такой магнат как Острожский: он привёл несколько тысяч вооружённого народа не для того, чтобы поддерживать на сейме русское дело. Он был русин только в глазах тех, кому нужно было стращать врагов православия громким именем князя Острожского. Для всех прочих он был польский магнат, которого только протекторат над русской церковью удерживал от перехода в латинство. Он семейные письма писал по-польски. Отправляя в чужие края сына, он говорил ему по-польски: «Помни, что ты — поляк». Но казаки, до самого 1590 года, всё ещё чего-то надеялись от старого соратника; они надеялись наивно.

За конвокационным сеймом следовала война с эрцгерцогом Максимилианом, который вооружённой рукой хотел взять польскую корону; шляхетское большинство предпочло ему шведского королевича Сигизмунда. Было несколько битв под Краковом. В этих битвах участвовало и казацкое войско, то есть известная часть его, под предводительством какого-то Голубка. Под Бычиной казаки потеряли своего предводителя, помогая Замойскому одолеть Максимилиана. Это был уже 1588 год, о котором астрономы писали, как будто занимались делом, что он будет дивный. Польское общество, вверив судьбу свою магнатам, вечно тревожилось предчувствиями, которые таки и не обманули его. После варшавского сейма запели у бернадинов То Deum laudamus и — диво! ошиблись как-то в пении: «ещё одно недоброе предвестие!» — замечает современник. В мае месяце громовая стрела ударила в один из краковских костёлов. Потом затряслись и загудели от подземных эволюций Татры, «Сарматские горы»; потом разнёсся слух, будто бы в Вене провалилось в землю несколько домов. Всё это были таинственные предсказания бедствий народных.

Но между ложными тревогами были и справедливые. В Польшу приходила одна за другой весть о казацких вторжениях в землю соседей, от которых паны решили обороняться платежом дани. То слышали, что казаки разорили и разграбили невольничий рынок Козлов в Крыму, то получалось донесение о сожжении ими Тягини, Белгорода и других пограничных турецких городов и сёл. «Надобно теперь и нам ждать к себе гостей», пишет сын первого русского литератора, сослужившего службу трудному, как говорили латинские грамотеи, языку польскому. И ожидали, по-шляхетски: один на другого взваливал вину, что в казне нет ни тысячи злотых; что нечем платить жолнёрам, которые необходимы для прикрытия пограничья; что поветы не собирают постановленных собственными же сеймиками налогов. Казаки мстили панам на их приятелях — татарах и турках; султан мстил за казаков на самих панах. Он велел крымской орде поновить следы свои, оставленные в 1575 году вокруг Тернополя, а орда, как говорится, до сього торгу й пішки. В августе 1589 года Подолия и Червонная Русь увидели старых гостей своих, и за новое посещение заплатили панскими жёнами, дочерьми и малолетней шляхтой, так как все взрослые на то время сеймовали. «Коронный гетман», пишет Иоахим Бильский, «давал о них знать, рассылал письма, чтобы съезжались, но наши долго не верили, пока наконец увидели татар собственными глазами, да было уже поздно». Даже наёмные роты не могли так скоро съехаться в купы. Всё-таки паны пустились в погоню за добычниками и, на сколько хватало сил, бились с ордою у Буска, Дунаева, Галича. Значительнее прочих была битва под местечком Баворовым. В Баворовском замке укрылась от пленения сестра коронного гетмана, пани Влодкова. Татар особенно интересовал этот ясыр: за него выручили бы они не одну тысячу червонцев; и вот они, при своём обыкновенно плохом вооружении, решились взять приступом замок, чего никогда не делали. Уже вторгнулись было, в местечко, уже показались и в «пригородке»; остервенясь потеряли они страх, который всегда чувствовали перед огнестрельным оружием, лезли в пруд, охранявший замок, и тонули в нём под выстрелами; но на помощь гетманской сестре прискакал Яков Струсь (mąż niepospolity, замечает летописец) со своей ротой; за ним явились роты Потоцких и Подлёдовских, подкреплённые ополчением соседних помещиков. Орда отступила. Но Струсь, потомок тех русских богатырей, братьев Струсей, о которых, по словам латинской летописи, народ складывал песни, quae dumae vocantur, врезался в самую гущину добычников и был изрублен ими в куски: с ним легла почти вся дружина его. «Сваты попоишь и сам полегоша», сказал бы древний боян, если бы Струси воевали за землю русскую, а не за польскую.

Иной, более грубой толпе воинов готовилась в потомстве награда песнями, которых не заглушило глухое и немое время, и ещё более прочная награда правдивым приговором просвещённого потомства. Когда татары шли уже спокойно, уводя ясыр, в числе которого был и князь Збаражский со своей княгиней, увозя даже телеги и экипажи панские, на них напали казаки. Дело происходило ночью. Татары расположились двумя таборами: в одном ночевал так называемый татарский царик, среди награбленного в панских дворах добра и всякого ясыру; в другом — обыкновенная татарская сволочь, о которой в наше время трудно составить и понятие. Убогие ордынцы хаживали даже пешком на добычу, а вместо всякого вооружения, за поясом у них висели лыка для вязанья ясырских рук, а в руках несли они палки с увязанной на конце конской челюстью [3]. Казаки ударили на табор царика, поразили орду наголову, отняли весь ясыр и остальную добычу. На крик и стрельбу прибежали татары из другого табора и «обскочили» казаков. Но казаки импровизировали крепость из татарских тел, из телег и фургонов, и, «побатовавши», то есть увязав густо, коней, открыли из-за этого парапета по наступавшей орде непрерывную пальбу из своих самопалов, мушкетов, пищалей и рушниц, как назывались у них разнородные и разнокалиберные их ружья. Два раза напирали на них татары всей своей массой, и два раза отступили с большим уроном; наконец, говорит польский летописец, «плюнули и пошли прочь». Всё-таки увезли ордынцы князя Збаражского с его княгиней и тех смельчаков, которые, подобно Струсю, напирали на них под Баворовым с ничтожными сравнительно силами: двух Подлёдовских, пана Варшавского, пана Корытинского и других.

Характеристическую роль разыграл во время татарского набега 1589 года князь Константин-Василий Острожский, который для фамильных интересов своих, явился на варшавком сейме во всеоружии магнатства, с разнообразным войском, богатым обозом и артиллерией. Летописец, с тактом мелкопоместного пана, посвятил этому важному факту всего три-четыре строчки, именно: «Woiewoda Kiiowski, Woiewoda Brarławski mieli też zbiór ludzi na tem czas przy sobie nie mały, ale że się gniewali, nie chcieli się z sobą spolić: zaczym mohłi by byli iaką posługę uczynić, a onych pod Baworowem ratować». [4]

Всё-таки у панов казаки были виноваты, как за татарский набег, так и за прогневание Циклопа, который проглотил уже много народов и готовился проглотить поляков. Как в басне вола судили звери за порчу скирды сена, так произносили паны приговор за приговором над казаками. Дела их с турками принимали наконец оборот зловещий. Полякам приходилось решать задачу страшную: to be, or not to be? При этом следует сказать, что в польскую грудь природа вложила вовсе не заячье сердце: если не львиное, то по малой мере волчье. В случае крайности поляки дрались, что называется, zajadle. Кто не помнит Москвы, Збаража, Остроленки? Воинская доблесть, по замечанию Диксона, исчезает последняя в народе. Когда пришлось бы гибнуть под кривыми саблями янычар, паны доказали бы, что не напрасно читали у классиков о гибели Карфагена. Беда была не в недостатке боевой доблести, а в том, что польское сердце, в минуты самоуглубления, сознавало всю бедность ресурсов своих для политического существования Польши. Вскоре по смерти Сигизмунда I, публичные ораторы, на «великом съезде всей Польши» у Львова, обращались к знатным и незнатым панам с такими убеждениями: «Оставьте вы, господа, домашние интересы ваши и обратите глаза на Речь Посполитую; всмотритесь во все части её: не увидите в ней ничего здорового: powszechne dobro zgwałcone, domowe wydarte znaleziecie». Много лет спустя, другой оратор, от лица земских послов Калишского воеводства, говорил на сейме в Варшаве 1585 года, между прочим, следующее: «Обступили Корону со всех сторон, как внешние, так и внутренние pęricula, и скоро может обнаружиться, что, как в прокажённом, обречённом на гибель теле, так и в Речи Посполитой нашей, nic zdrowego, nic bezpiecznego się nie znajduie».

И вот в этакое-то политическое тело втянута была свежая ещё силами Русь посредством злополучной Люблинской унии! Предана была наша отрозненная Русь полякам собственными протекторами её, подобно тому, как предал князь Острожский родную племянницу князю Димитрию Сангушку, — нет, хуже! Это была цветущая здоровьем, богатая народными песнями, наивная в возвышенности природного гения своего суламитянка, увлечённая хитростью и насилием придворных старцев к ложу отжившего свой век похитителя женщин. И как сильно было это чувство у русских панов, — у тех русских панов, которых, в их пограничном положении, вечно назирал неприятель, точно грешник праведннка, и скрежетал зубами своими! На избирательном сейме по смерти Сигизмунда Августа, когда султан грозил войной, если поляки изберут короля не по его мысли, представитель червоннорусских послов, перемышльский судья Ориховский, окончил свою речь следующими словами: «Объявляем, что наши сограждане, находясь в крайней опасности, признали за благо — одну часть рыцарства выслать сюда [5], а с другой частью остались сторожить, с оружием в руках, границу. Мы — самые верные стражи от двух опасностей: и той, которая угрожает нам с тылу, и той, которая касается всего государства. Любовью к Отечеству заклинаем вас, рыцари, не откажите нам в помощи: нет у нас больше сил к самозащите от непобедимого неприятеля. Турчин собирает на нас неисчислимые громады войска, татарин грабит нас, Москва готовит войну. [6] Если и вы нас оставите, где же тогда надежда избавления? Никто из соседей не примет нас и не приютит у себя, из свободного и сильного народа мы сделаемся невольниками варваров. Это уже последнее притеснение, это последние наши речи, которые к вам обращаем; в последний раз утешаем себя надеждою нерасторжимого и тесного единения и союза с вами. Сограждане, мы ваши клиенты, братья, друзья, родные, мы ваши сыновья, а вы наши отцы, опекуны, защитники. Если изберёте недостойного короля, то мы, выставленные на такую опасность, принуждены будем поддаться грозным и сильным врагам». Ориховсвий, по словам знаменитого летописца Оржельского, говорил эту речь понурым голосом, с грустным выражением лица; из глаз его брызнули слёзы и заставили умолкнуть.

Напрасные мольбы, напрасные надежды! Нелюбимый до сих пор шляхтой Папроцкий в то самое время печатал в Кракове своего рода обличение польских панов в их неправдах относительно Руси. «Вы», говорит он, «не жаждете другой свободы, кроме свободы торговать скотом, да наполнять свои засеки и клуни. Не в пёстрых саянах свобода, господа. Это вам засвидетельствуют те, которые побывали уже в лыках (со связанными назади руками). Тогда только свободными назвал бы вас целый свет, когда б вы отразили этого падуха (падишаха) и перегородили татарские проходы». [7]

Но в 1589 году, после Баворовского дела, и казацкой победы над татарами, поляки доказали, впрочем, и то на короткое время, справедливость пословицы: mądry Łach po szkodzie. Слышно было, что «турецкий гетман» Гедер-баша-беглербек [8] переправился на сю сторону через Дунай, готовясь идти с громадными силами в Польшу. С ним должны были вторгнуться в польские владения и татары, но они, на беду себе, упредили турок, к которым относились почти так, как русины к полякам. Коронный гетман Ян Замойский съехался с русскими панами во Львове и начал, как возможно скорее, готовиться к защите. Гетман предполагал соединить с городом верхний замок общим окопом, с тем чтобы, в случае беды, обороняться здесь до последней возможности. Тем же порядком должен был затвориться в Каменце снятынский староста Николай Язловецкий. Потом принанял гетман больше войска, затратив часть собственных денег, за поручительством русских панов. Сендомирский воевода Юрий Мнишек, будущий царский тесть, собрал также «не мало» народу. С ним были русины Стадницкие и много других русских панов. Разосланы письма и по другим областям, чтобы каждый спешил спасать отечество. В Краковском и других воеводствах отбывались в это самое время сеймики, на которых выбирали депутатов в трибунал. На этих сеймиках паны решились прибегнуть к последнему средству: чтобы с каждых десяти ланов снарядить пахолка в полном вооружении и с копьем в руке, с тем чтобы и на будущее время сеймовым законом установить эту меру на случай крайней опасности. Но тут же панская логика взяла своё! «Niebezpieczna by nam rzecz była» говорит летописец: «broń swą odpasawszy od boku, innemu ią dać». [9] К этому прибавляли, что пахолки, отданные под начальство ротмистру, выбранному на время ополчения, не стали бы ему повиноваться. Решились остаться при старом порядке: шляхтич, под именем товарища, приводил с собой столько вооружённых пахолков, сколько приходилось на его долю по количеству владеемой им земли, и, будучи их непосредственным начальником, сам подчинялся распоряжениям ротмистра. Этим способом паны заставляли своих крестьян делать военное дело перед своими глазами, принимая в нём участия на столько, на сколько принимали в работах хозяйственных. Отсюда взяло своё начало то зловещее явление, которое уравномерило силы двух борющихся в государстве республик — шляхетской и казацкой: вооружённые пахолки, приобрёв боевую опытность, при всяком удобном случае переходили из-под хоругви наследственного пана под хоругвь избирательного казацкого начальника, как об этом с тревогой говорят «Volumina Legum» уже под 1590 годом. Таково было устройство панской республики, таковы были нравы и интересы шляхты, что поневоле она должна была, «отпоясывая от своего бока меч, вверять его другому». Баворовская битва, описанная паном Бильским так, как будто и она заслуживает песень, quae dumae vocantur, была не что иное, как поражение: в этом смысле представлена она даже в донесении королю, который гостил тогда у своего отца, короля шведского. Она, вместе с другими тревожными новостями, заставила гостя прервать застольный банкет и спешить в Польшу.

Еще до возвращения короля, снаряжён был к отъезду в Турцию полномочный посол Уханский с поручением заключить с турками мир, во что бы то ни стало. Приключения этого посольства бросают мрачный свет на положение Речи Посполитой: в таком отчаянном положении никогда ещё она не бывала, — никогда, даже и в 1241 году, во время великого нашествия татар. Существует у нас поверье, что когда конь споткнётся в воротах, дорога не будет благополучна. С Уханским случилось хуже: он, в самом начале своего пути, сломал ногу и лежал больной во Львове. В конце декабря 1589 года он был однако ж, уже в Силистрии. Там он целых два часа проговорил с беглербеком силистрийским о казаках: казаки уже и тогда были мучительным мозолем на ноге у поляка и турка. Но разговор о них кончился не менее мучительным для панов вопросом со стороны беглербека: почему король не держит при султане постоянного посла, который бы регулярно выплачивал всё, что следует от Польши, в султанскую казну? Читатель поймёт затруднительное положение Уханского, если я скажу, что польские полномочные послы отправлялись иногда в Турцию с 600 злотых в кармане, что они прибегали к таким выдумкам, как потопление обоза на Дунае (причём представляли купленные у местной власти свидетельства), и что классически воспитанные паны королевской рады, вместо всего, чем бывают сильны представители интересов государства при чужом дворе, важно снабжали своих послов советом подражать хитроумному Улиссу, который так ловко обманул Циклопа в пещере. Хитросплетения Уханского в этом роде только раздосадовали беглербека, который, в качестве турка, презирал классиков и классически изолгавшееся потомство их. Впрочем, на другой день, он послал к нему главных чиновников своих, которые проговорили с ним битых четыре часа о казаках, как о виновниках нарушения мира. Беглербек стоял на своём: что теперь иначе не возможно туркам помириться с поляками, как на условии — получать с них ежегодную дань. С трудом добился Уханский пропуска в Царьград, подарив два сорока соболей да британских собак неподатливому беглербеку, который, хлопоча о султане, был, как водится, себе на уме. Пришлось задобрить и его приближённых. Но на варшавском сейме 1590 года получено известие, что Уханский скончался в конце прошлого года, не исполнив посольства, что его место занял пан Лащ, и что всё дело находится в печальнейшем положении. Раздосадованные турки давали только сорок дней сроку для присылки нового посла с ежегодной данью во сто коней, навьюченных серебром (каждый конь должен был нести тысячи тахров). На случай неимения денег, предлагали полякам потурчиться. «Если этого не сделаете», говорил именем султана главный баша, по имени Синан-баша, «то я сотру вас с лица земли, и самую землю вашу обращу в ничто. Уже с персом заключён у нас мир, и вот он прислал в заложники своего сына. Немецкий цесарь платит нам дань и должен тотчас выдать её вперёд за три года. Такова вера наша: чтобы все гауры — или платили дань, или приняли магометанство». Это не была пустая угроза, и поляки не приняли требование потурчиться, как нечто такое, чего турки не могут домогаться от них серьёзно. Синан-баша называл осиротелое посольство без околичностей псами и не хотел слышать о продлении отсрочки дальше сорока дней; а с отъезда посольского вестника, пана Чижовского, прошло уже 28 дней. «Если у вас есть хоть капля ума», говорил баша, который, как видно, был о поляках одного мнения с москалями, «то опомнитесь. Кто устоял когда-либо против меня? Персия ужасается меня, Венеты дрожат передо мною. Испанец молится, Немец должен дать, что потребую. Пошлю к вам все татарские орды, пошлю волохов, молдаван, башу будинского, темешварского, беглербека силистрийского с двумя стами тысяч войска. Сам своею головою поеду за ними с тремя стами тысяч людей. И вы смеете думать об отражении меня! Весь мир дрожит передо мною!» Эти слова (докладывал Чижовский), кричал он, как бешеный. Все посольские вещи были описаны; за сопротивление описи грозили половину посольства повесить на железных крючьях, как Вишневецкого, а половину посадить на галеры. Пробовали послы задобрить башу 12-ю тысячами талеров, но он не захотел и посмотреть на такой ничтожный подарок. «Нет и на свете таких изменников, как вы!» — кричал он. «Ваш король поехал к отцу, стакнулся с Максимилианом, выдал за него сестру, уступает ему королевство и готовится вторгнуться к нам через Волощину со стадвадцатитысячным войском, а Замойский через Седмиградскую землю с другим войском! Знаем, что вы там делаете! Или давайте дань, или принимайте нашу веру». Со своей стороны, силистрийский беглербек писал к коронному гетману, что если поляки ни того, ни другого не сделают, то все их земли будут обращены в ничто и вытоптаны конскими копытами.

Коронный гетман, доложив сейму об этом требовании, упал на колени и, простирая руки к небесам, умолял собрание спасать отечество, пока ещё не поздно. Что касается до него, то он готов жертвовать жизнью и, как бездетный, всем своим имуществом. Трагический момент победил на время личные интересы шляхты: определено было поголовное ополчение, так называемое pospolite ruszenie, и по копе грошей с каждого лана земли, или так называемое pogłowne. От поголовного не был иъзят никто, ни духовенство, ни королевские дворяне, ни даже безземельные. В распределении этого налога интересны некоторые цифры. Гнезненский арцибискуп обязан был уплатить «за свою особу» 600 злотых; львовский арцибискуп — 200; краковский бискуп — 500; все прочие бискупы — по 300, кроме русских, которые платили по 100; катедральные прелаты — по 20, а в Руси — по 6; катедральные каноники — в Польше и Литве — по 6 злотых, а в Руси — по 3. Даже и церковные звонари, и те должны были платить по 2 гроша. На Руси владыки, которые побогаче — по 100 злотых, а победнее — по 50; архимандриты побогаче — по 80, а победнее — по 10; крылошане, диаконы — по 1 злоту; их слуги — по 2 гроша; протопопы — по 2 злота, попы — по 1-му; игумены — по 5; монастырские диаконы —по 15 грошей, а монахи — по 12; пономари — по 6, попадьи и дети их по 8; коронные гетманы — по 100 злотых, полевые гетманы — по 50; коронные сборщики пошлин (czelnicy) — по 100, русские — по 30; мельники водяных мельниц — по 12 грошей, а ветряных — по 15; от жён и детей их по 2; «все шляхтичи, которые только служили своим панам и имели собственных пахолков» — по 15 грошей; а кто служил панам без пахолков — по 6; вся вообще шляхта, имевшая 10 кметей — по 8 злотых; от жён и детей их, сколько бы ни было в доме, с каждой души по 15 грошей; от их слуг не-шляхты обоего пола — по 4 гроша; шляхтич, который имел менее 10 кметей, до 7, должен был платить по 7 злотых; у кого было только 6 — по 6; у кого 2 — по 2; у кого был 1 кметь или плуг, тот обязан был платить по 1 злоту; от челяди в шляхетских домах — по 1 грошу; убогие шляхтичи, которых сидело несколько человек на одной уволоке — все 1 злот; шляхтичи, имевшие фольварки и обрабатывавшие их челядью, «не имея в деревне соседа», — по 8 злотых; шляхтичи, не имевшие ничего и занимавшиеся арендами, должны были платить налог с арендной суммы; шляхтичи, проживавшие в городах, продав имения или каким-либо способом имевшие деньги, —по 8 злотых; столько же и те, которые, не имея собственности, пользовались пожизненно королевскими, духовными и светскими имуществами; наконец, те шляхтичи, которые не имели ни оседлости, ни денег и никому не служили — по 1 злоту с головы. Все ремесленники облагались 10-грошовой податью; но кто выедет на войну, тот увольнялся от поголовщины; «ратаи» в Великой Польше обязаны были платить по 3 гроша; «волохи», имевшие более 100 собственных овец, — по 6 грошей, а меньше, — по 3; «русские бояре и солтысы по королевским, духовным и шляхетским деревням, взимавшие чинши и другие подати с подданных, обязаны были платить с головы по 4 злотых; гультаи по местечкам и сёлам, за исключением сёл погоревших, — по 5 грошей; воеводства же Киевское, Волынское, Подольское и Брацлавское, ради опустошения, претерпенного ими от татар, освобождены были совершенно от поголовного налога.

Замечательны цифры налога по отношению к шинкарским головам, которые, благодаря пристрастию поляков к разным напиткам, существовали не хуже русских бояр и солтысов, сидевших на королевских и других имениях. «Шинкари, продававшие мальвазию, мускатное и другие вина, должны были платить поголовного по 5 злотых; пивовары и корчмари — по 4; шинкари, торговавшие перевозными медами и пивами, — по 2»; книгопродавцы и типографы, наравне с портными, которые шили шелки, и сапожниками сафьянного товара, — по 3 злота; купцы, торговавшие волами и лошадьми, — по 4, а торговавшие дорогими товарами, — по 8 злотых; музыканты, гудочники и дудари — по 6 грошей; медведники — по 15, а их товарищи — по 4; но, заплатавши в одном воеводстве, эти увеселители тогдашнего грубого общества не были обязаны платить в другом. С коронных жидов насчитано тогда поголовного 20.000, а с литовских 6.000 злотых. Это показывает и сравнительную безопасность внутренних областей, и большую распущенность польских панов, и беззащитность чернорабочего народа внутри государства.

Тотчас же были избраны провизоры для распоряжения, как подданными, так и поголовными деньгами. Они были уполномочены занять, каким бы то ни было способом, на кредит Речи Посполитой, в Короне 1.000.000, а в Литовском княжестве 500.000 злотых. Король, имея при себе этих провизоров, должен был жить во Львове, а гетманы коронный и литовский, в сопровождении одного такого же провизора, идти против неприятелей; но «украинные люди» (их не хотели назвать казаками) должны были, ещё прежде гетманов, идти против татар вместе с теми «служебными», которые были на Подолье; если же татар не встретят, то «опановать» Волощину и, согласясь с волошским господарем, до тех пор не давать туркам переправиться через Дунай, пока не соберётся всё польское войско. А войска предполагалось собрать вот сколько: копейщиков 35.000, рейтар 15.000, венгерской пехоты 10.000, собственной 30.000, казаков (вероятно, тут разумелись «украинные люди») 20.000. Последняя цифра интересна в том отношении, что в то же самое время, сеймовым законом, число казаков ограничено 6-ю тысячами; прочих предоставлялось каждому пану ловить и казнить смертью.

В чрезвычайных случаях, каков был настоящий, шляхетская республика готова была действовать с великодушием и самопосвящением римлян, которыми с самого детства иезуиты портили панское воображение и панскую манеру держать себя. Всё чрезвычайное ополчение Польши против турок, по исчислению финансистов, обошлось бы на пол-года в 4¹/₂ миллиона злотых; но они не отступили и перед этой цифрой, не глядя, что их послы не могли иногда получить на дорогу в Царьград более 600, и покупали там в долг куски материи у знакомых купцов, лишь бы как-нибудь соблазнить подарками лукавых, дерзких на воровство, и в то же время раболепных, придворных грозного деспота. Польские агенты обратились к святому отцу и к венецианцам с просьбой о займе; но обе торговые конторы, духовная и светская, знали польские финансы лучше королевских подскарбиев. По всей Европе бегали юрливые паны и ксёнзы, перещупали и дома все карманы, — нигде не оказалось денег. Конечно такой туз, как Василий князь Острожский, у которого наследника, в 1620 году, насчитано 600.000 червонцев, 400.000 битых талеров и на 29 миллионов злотых разной монеты, мог бы выручить отечество в этой крайности; но, если святой идеал панов, преподававший им науку жизни из Ватикана, предпочитал свой Рим всему земному шару, то и таким людям, как Острожский, следовало издерживаться только на поддержание широкой славы двора своего и всему на свете предпочитать свой прославляемый Острог. О князе Василии не было даже слышно в это время там, где говорили о пожертвованиях: ему не на что было исправить даже киевских укреплений, этих ворот в его собственное воеводство, отворённых настежь перед соседними силами.

Очутясь в положении безвыходном, польские паны нашли из него самый великодушный выход, — превзошли, что называется, самих себя. Они решились (неслыханное дело!) изгнать из Польши все излишества. Если б с этого начали они панованье своё, если бы взяли за образец подольских пограничных панов, пока ещё не развратили их вывозной из-за границы роскошью, — они были бы народ великий и не нуждались бы в подражании знаменитым разбойникам древнего мира — римлянам. Но лучше поздо, нежели никогда. Паны определили: отбросить шёлк и ходить в простом сукне; сафьян — прочь! брыжи, то есть все кружева и манжеты, — прочь! дамские наряды — прочь! запретить ввоз виноградного вина в Польшу; довольствоваться домашними напитками. Не оставалось ничего желать от величия духа польского рыцарства. «Wszakże to tylko była mowa: doskutku nic nie przyszło», [10] печально, даже без сарказма, замечает, в конце своей реляции, свидетель польского великодушия, наш русин Иоахим Бильский, волею судеб очутившийся вторым после своего отца, Мартина Бильского, польским историографом w ojczystym ięzyku.

Я пишу историю русского общества, а не Польского государства, — описываю жизнь и страдания вечно молодой красавицы Руси, обвенчанной путём обмана и насилия с распущенным стариком Ляхом; а потому оставлю лехитские, ляшеские, лядские дела и перейду к делам русским; оставлю те дела, которые должны быть погребены в молчаливом архиве, и перейду к тем, которые имеют перед собой живую перспективу. Но нельзя не сказать ещё несколько слов о том, как ляхи лядували.

Среди шумных приготовлений к войне, расписания войск, собирания средств для похода, нахмуренное чело польского Марса вдруг прояснилось отрадной мыслью: «posłać, do tego Tyranna, ażeby się iescze iako uśmierzył i od przedsięwzięcia swego-cofnął»! [11] Мысль оказалась счастливой: едва посол приехал в Царьград, как Синан-баша, этот наглый временщик, у которого на языке было только я, я, и который, в сознании своей силы, забывал творца этой силы — падишаха, слетел со своего места. Его преемник Ферат-баша не мог ещё смотреть равнодушно на такую безделицу, как 12.000 талеров. Султан, как султан, в вознаграждение за вред, причинённый казаками, удовлетворился обещанием доставить ему сто сорок соболей. Так называемый вечный мир был заключён. Теперь опять можно было ляхам лядувати. Вслед за тем заключили поляки мир и с татарами, «но с непременным условием» говорит серьёзно летописец: «чтобы казаки были уничтожены».

Дав это удобоисполнимое обещание татарам, поляки никак не могли совладать с войском, собранным второпях против турчина. Это войско, не получив, по обыкновению, обещанного жалованья, разъезжало по королевским и другим имениям, делало регулярные наезды, забирало живность и доводило дело до кровавых сцен. Другая часть великодушных защитников отечества в годину величайшей опасности засела в Самборе и действовала, как законная власть, по сбору денег и съестных припасов с окрестностей. Советовали некоторые паны поступить с ними строго, но более осторожные, знавшие твёрдо историю республиканского Рима, пророчили отсюда грозную беду. Наконец король сделал заём, расплатился с жолнёрами частью наличными деньгами, частью товарами, насильно забранными в долг у купцов, и распустил домашнюю орду.

Вслед за тем наряжена была комиссия по вопросу о казаках, над которыми «старшим» поставили снятынского старосту Николая Язловецкого, того самого, которому поручено было построить замок на Кременчуке. Ale z tego wszyslkiego nie było nie», скромно и грустно заключил летописец.

Зато Краков и Варшава шумели пиршествами и публичными сценами по случаю двух свадеб: король женился на австрийской принцессе, а овдовелый недавно канцлер Ян Замойский — на дочери сендомирского каштеляна Тарновского. Отчаяние, в котором ещё недавно находились поляки, было забыто совершенно. Самого летописца, у которого в жилах текла не столь изменчивая кровь, заняли маскарады, «гонитвы» на рынке перед дамами, разукрашенные ворота, Атлас и Геркулес, державшие на себе королевский космос, фейерверки в виде воздушных кораблей и гидр, наряжанье государственных людей в азиатские костюмы, и даже трубач, взобравшийся на верх костёла Панны Марии, чтобы протрубить оттуда краковякам сочинённую иезуитами, вместо народной, песню: «Jesu dulcis memoria».

А Сарматские горы между тем «гучали»; тёмное предчувствие иного рода гонитв и Геркулесов томило сердца людей, которые умели вглядываться в состав государства, зачатого ксёнзами и воспитываемого иезуитами. «Дикая милиция» возникала, среди имений, которые недавно не могли дать панам средств для спасения Польши «от поганской неволи», [12] а теперь давали средства на соперничанье друг с другом в роскоши.

Дикая милиция, таившаяся в народе до вызова на сцену действия, была олицетворением того убеждения, которое господствовало на воинственном русском пограничье, и которое Папроцкий так рельефно перед нами выставил, — убеждения необходимости воевать с мусульманами. Это был главный вопрос тогдашней европейской политики; все хлопотали о том, как бы сразить султана, этого вечно рыкающего льва, который глотал народ за народом и которому в разверстую пасть одни русаки, по выражению Папроцкого, смело совали руку. Во всём ходу международной политики, со времени падения Царьграда, эта идея была преобладающей, но никто не принимал её так близко к сердцу, как «разбойники» казаки. Сколько, однако ж, ни проповедовали они её в Польше своей молчаливо-деятельной проповедью, Польша предпочитала гонитвы на краковском рынке гонитвам по Чёрному морю и держалась твёрдо убеждения, что воевать с турками нет возможности. Один только Замойский думал иначе: он был русин; он был родственник по крови казакам и тем панам подольским, которые смело совали руку в пасть рыкающему льву.

Он оставался верен стремлению Стефана Батория, и в самом начале царствования Сигизмунда советовал ему взяться за это дело. Совет оказался напрасным: заслонённые Русью польские паны пустили план Замойского в проволочку. [13] Но Замойский принадлежал ещё к героическому веку польско-русской шляхты. Его питомец и преемник, Станислав Жолковский, такой же русин как и он, под конец жизни пришёл к убеждению противоположному, [14] хотя до конца сохранил боевое мужество и завершил своё военное поприще, как подобало рыцарю. Только казаки не изменили той идее, которая вызвала их корпорацию к существованию, и продолжали проповедовать её всюду. Каким-то неведомым путём перебросили они свою задушевную мысль в кремлёвские палаты; но там она была заявлена устами, вкушавшими богоненавистную телятину; москвичи убили великую мысль посредством обманутой черни, даже не взяв на себя труда вникнуть в нее (черта характеристическая). Дикая милиция продолжала своё дело без союзников, и под Хотином доказала, что турчина можно побить на суше так же хорошо, как и на море. Но пример энергии — для обленившихся людей не пример. Дожили казаки до Владислава IV, любимца своего между королями, которому они извиняли даже то, что он среди походного лагеря обедал не иначе, как в постели; (великодушие со стороны украинцев беспримерное), и уже их мысль готова была осуществиться над турками; но поляки не лучше поступили с польским органом нашей народной идеи, как москвичи — с московским: они чуть не свели Владислава с ума, или с престола. Казаки снова остались одинокими деятелями русско-турецкого вопроса. Наконец «царь Петро» удовлетворил разумной Немезиде украинской, и за это казаки не помянули ему злом его, как они назвали, жорстокости. Но ещё больше одолжила их царица, которой лучшее название — Вторая как это «наковано» ею на памятнике, воздвигнутом ею Первому. За турчина и за татарина забыли они ей даже Колиивщину, разыгранную ими столь невпопад, от её имени, и даже в жалобных песнях о разорении Сечи сохранили к ней сыновнее почтение: она и там у них Великий Свит наша Мати, а вовсе не то, чем представила её нам полупьяная муза Шевченка. [15]

Возвращаясь к прерванному повествованию, скажу, что казаки обыкновенно делали своё дело молча, но нельзя не заметить, что всего больше вооружались они на панов или «короленят» всякий раз, когда паны отделывались от преемников Батыевых деньгами. Например, после Хотинского мира следовал ряд покушений разорить государство, неспособное стоять с оружием в руках на страже христианства, а после панского насилия над Владиславом и Оссолинским в 1646 году, они наконец и разорили-таки это собрание тузов, ворочавших без толку судьбой народной. Не иначе следует разуметь и войну, начатую ими вслед за краковскими и варшавскими увеселениями 1592 года. Наш ополяченный земляк Иоахим Бильский, польским обычаем, игнорировал подвиги казацкие и давал в своей драгоценной, впрочем, летописи больше места геройству шляхты, которую, например, под Баворовым, в виду польского войска, вязали татары лыками; но о первой попытке казаков попробовать силы своей на панах написал следующие достойные внимания слова: «Jakoż nie trzeba sobie było lekce tych rzeczy ważyć: bo pospolicie z takich małych początków wielkie się rzeczy stawaią». [16] Эти слова написаны нашим бедным соплеменником вслед за известиями о первых действиях казацкого предводителя Косинского, к которому король напрасно посылал мандаты, а коронный гетман — письма. Бильский, в своей летописи ограничился только словами, что Косинский «czynił wielkie szkody na Podolu w maiętnościach Xiążęcia Ostrozkiego», точно как бы желал поскорее отвернуть от него глаза. Мы распространимся об этой знаменитой, по своему начинанию, личности несколько больше.

Прежде всего надобно сказать, что это — личность, всё-таки для нас тёмная, именно потому, что все письменные люди в Речи Посполитой смотрели на Косинского, как на обыкновенного наездника, каких было много между шляхтой, каким случалось бывать и самому князю Острожскому. [17] Может быть, по ту сторону Вислы один только ополяченный русин, своего рода потурнак, и почуял в новой стае запорожцев, в новом их кличе, в новом движении, нечто зловещее для польского права, для политической системы польской, точно как ручной орёл, один среди множества домашней птицы, чует орлиным сердцем, что говорят между собой, к чему готовятся вольные братья его, — чует и знает, что они «клёктом своим на кости звери зовут»… Бильский предчувствовал и предвидел грозные для шляхты события.

Кто, однако же, был этот зловещий Косинский? Косинский, сколько нам о нём известно, был шляхтич из Подлесья, следовательно принадлежал не к «казакам-чорнякам», а, так сказать, к кадрам Запорожского Войска, которое обязано своим устройством рыцарскому сословию Речи Посполитой и только впоследствии мало-помалу омужичилось. (Заметим, однако ж, что и во времена Боплана казаки не имели ещё физиономии простонародной толпы. «Отправляясь в поход или задумывая о каком-нибудь предприятии», говорит французский инженер, «казаки делаются необыкновенно воздержны; тогда, кроме одежды, нельзя заметить в казаке ничего грубого».) Судя по месту происхождения Косинского и по его имени — Криштоф (а не Христофор), под которым он вписан в русские акты, надобно думать, что он был католик, или же отступник католичества, протестант. (Казаки только в позднейшее время, поссорились с иноверцами, и этому главной причиной были запрашиванья их в церковные братства и настраиванья на вооружённое вмешательство в церковные дела.) Из фамильных документов того времени видно, что в предприятии Косинского участвовали так называемые бояре, эта негербованная шляхта русская, низведённая литовскими порядками до уровня безземельных, эти полу-крестьяне панские, легко превращавшиеся в казаков. В числе бояр участвовал и державца или поссесор села Рожны в Остерском старостве, человек замечательный, — как произведение своего хаотического времени и общества. Он был «рукодайным слугою» Михаила Ратомского, помогавшего первому самозванцу московскому, и сам разыграл роль самозванца в меньших размерах: самозванцы были тогда, что называется, пошестью, которая напала на гражданские общества. [18] В походе Косинского достойно внимания всего больше то обстоятельство, что, овладев Киевом и другими городами воеводства Киевского, которые, при тогдашней беспорядочности польского управления краем, сдавались ему без сопротивления, он забирал там не одно оружие, но и шляхетские документы, именно жалованные грамоты, привилегии и так называемые мемвраны, то есть бланки, для вписания в них королевского или панского наказа, которые тут же уничтожал, а от шляхты, мещан и сельского народа требовал присяги казацкому войску. Что это собственно был за человек, что за характер, недостаточно высказалось; но он первый наметил равноправность на суде, которой через полвека так грозно домогался от всей польской шляхты Хмельницкий. Можно также сказать, что он первый поднял и вопрос о землевладении, который, как мы увидим, играл важную роль в казацких переговорах с королевскими комиссарами времён Павлюковских.

По дошедшим до нас документам видно, что Косинский вначале не обращал на себя особенного внимания, невзирая что был запорожец. Если запорожец или, как тогда говорили, низовой казак — не был занят на Низу рыболовством, охотой и войной с татарами, или лучше сказать — всем этим вместе и попеременно, то он проживал в каком-нибудь панском или королевском имении. Это называлось быть «на приставстве, домовать». Таких людей обыкновенно «ни в чём не остерегались». Казаки на приставствах и на «лежах» были необходимый элемент для тогдашнего общества. В случае ссоры соседа с соседом, они были всегда под рукой, как наилучшее средство решить возникший спор безапелляционно: сила признавалась непреложным законом; а в случае татарского набега, которого надобно было ждать ежедневно, казаки в самое короткое время собирались для дела, в котором по справедливости считались первыми мастерами. Это были, так сказать, чуткие и злые псы, при которых можно было спать и делать всякого рода дела безопасно. Панские дворы редко обходились без казаков, и по сёлам десятая хата наверное принадлежала казаку; её легко было, и узнать по её неустройству, как об этом поётся в думе. Иной казак жил и на собственном займище, отмеренном саблей, — что называется, сидел хутором или зимовником. Но вообще казаков не было заметно между жителями, как войска или корпорации, пока было тихо в краю. Это были те же обыватели: одинаковые с мелкой шляхтой пьяницы, одинаковые с ратаями работники; порой рыболовы, порой пчеловоды, чабаны, будники, винники и броварники: казак, как говорилось, на все лихо здався, и когда приставал к мещанину, то загонял ковалей, кушниров, седельников и всяких иных ремесленников. Таким образом, в данный момент, можно было сказать, что казаков на таком-то пространстве, или в такой-то местности, нет вовсе. Вдруг проносилась какая-нибудь мысль, очень обыкновенная на Украине, но всегда тревожная, и начинала отрывать людей от повседневных занятий; казаки по целым дням просиживали в шинках, корчмах, орандах, пропивая то, что так старательно зарабатывали, и заливаясь, на сколько возможно, в долг, по пословице: не на те казак пъе, що є, а на те, що буде…

говорит «козак-нетяга» в кобзарской думе. Иногда эти собрания оканчивались небольшим походом пана на пана, и в этом случае гетманили сами паны, подобно королевским старостам; но иной раз дело доходило до похода за границу, в Волощину, в Седмиградчину, в Туреччину, а пожалуй и в Московщину. Тогда мирные жители, казацкие приятели, паны и мужики, начинали сильно тревожиться. Казаки, собираясь в поход, требовали с них «стаций», то есть всего, что нужно для похода, а в случае сопротивления, распоряжались по праву сильного. Это были те же баториевские выбранцы: наверное можно сказать, что каждые 20 дворов, согласно Баториеву уставу, снаряжали одного казака; но иногда с одного панского двора сдирали стаций на 20 казаков. Казак шёл в Волощину или Туреччину, и часто клал голову, как говорил он, за віру християнськую, и никому, кроме товарищей, не было в том печали: «За козаком ніхто не заплаче», говорится в надписи под «малёваным запорожцем». Но, если казак возвращался с добычей, то сорил турецким и татарским добром, и всем от него была пожива. Скоро, однако ж, через посредство «корчмы княгини», нисходил он в положение чернорабочего и делался отличным ратаём или ремесленником до нового похода.

Так вели себя казаки с незапамятных времён. Но с некоторого времени засела у них мысль свести счёты с князем Острожским. Всякую такую мысль вырабатывали казаки на Низу, и приносили на приставства и лежи, в сёла, города и панские дворы готовой. Тут она, объявленная новопришедшими с Низу, ходила из корчмы в корчму, с ярмарки на ярмарку, и, подобно тому как перелетные птицы, после долгого перекликанья между собой, после загадочного для нас слетанья и разлетанья, снимутся наконец и летят всем своим обществом, куда надумались, — так совершенно казаки, разбросанные на пространстве одного, двух или трёх воеводств, «згорнутся бывало в купу», явится у них предводитель, под именем гетмана, и начинается казацкий промысел, исканье хлеба казацкого — война.

В 1591 году особенно много шумели казаки по шинкам и корчмам о каких-то своих интересах, до которых не-казакам мало было дела: шумели, как надобно думать, о сеймовой конституции прошлого года; к осени выработалась у них общая мысль, а зимой она от слов перешла к делу. Решено было начать расправу с панами в пограничном городе Белой Церкви. Это было пожизненное владение князя Януша Острожского, Белоцерковского и Богуславского старосты, и вместе с тем волынского воеводы. Наместником или управителем, так называемым подстаростием, Януша Острожского был князь Курцевич-Булыга. В последних числах декабря поднялись казаки с белоцерковских леж своих и двинулись в поход. Много ли их было или мало, не известно, но стало известно, что у них, как говорилось, объявился гетман, и этот гетман был Криштоф Косинский. Выступление в поход часто знаменовалось у казаков только тем, что казаки вигравали по улицях кіньми, приводя в страх женщин и детей; но теперь дело приняло ход более серьёзный. Косинский, в качестве сильного, нагрянул с казаками во двор к подстаростию и, «добившись до его коморы, забрал всю его маетность, в том числе и шкатулу с клейнодами, с деньгами, с бумагами», в числе которых были «мамрамы», или бланки, вверенные князю Булыге старостой для разного рода дел, а также находившиеся у него на хранении привилегии самого князя Василия и сына его Януша на Белоцерковское староство, на Богуслав и на разные другие владения. Протест князя Януша Острожского в луцком замковом суде был первым сигналом опасности, грозившей всему шляхетству от небывалого ещё в таких размерах домашнего разбоя. Но этот протест не был единственный. В 1591 году в Волынском, Киевском и Брацлавском воеводствах столько было грабежей, насилий и убийств по городам, местечкам и сёлам, что король, по донесению князя Константина Василия, прислал из Вислиц в Луцк универсал от 16 января 1592 года, с требованием сведений, что это за люди такие нарушают общее спокойствие, и с повелением, чтоб никто не скрывал их поступков (а это почти всегда делалось, когда король хотел контролировать пограничных жителей в их, так сказать, внутренней политике). Глухо начиналась борьба; не знали, откуда идёт разрушительное движение, и какова собственно цель его. Если она была кому известна, то разве одному князю Василию, которого манифестации выражали большую тревогу. Что делал Косинский в течение весны, лета, осени 1592 года — не известно, но надобно думать, что он продолжал вооружаться и распространять везде казацкий присуд. Осенью выдан был князю Василию из королевской канцелярии на сейме подтвердительный лист на его протестацию о том, что киевский и белоцерковский замки находятся в разорённом состоянии, что низовые казаки несколько раз находили на Киев и его замок, забирали насильно пушки, ружья, огнестрельные снаряды и никогда их не возвращали, и что в случае какой нибудь случайности, он, князь Острожский, снимает с себя всякую ответственность. Вслед за этим, по его оповещению об угрожающей опасности, в самом начале 1593 года, волынские дворяне прекращают с общего согласия все судебные дела свои, потому что казаки, вторгнувшись в Киевское и Волынское воеводства неприятельским обычаем, овладевают королевскими и шляхетскими замками, убивают и мучат людей, жгут и опустошают хозяйственные заведения и, что всего ужаснее, принуждают к присяге на повиновение казацкому войску не только мещан и селян, но и мелкую шляхту, а непослушных держат у себя под арестом. Король, по донесению Василия Острожского, со своей стороны, прислал универсал ко всем дигнитарам и урядникам воеводств Киевского, Волынского и Брацлавского, чтоб они съезжались в Константинов со своими ополчениями на помощь к князю Острожскому против своевольных казаков. Паны съезжались, однако ж, медленно и неохотно; а казаки усиливали войско своё панскими слугами и теми людьми, которым домашняя война представляла случай поживиться чужим добром. Были между панами и такие, которые, не надеясь на обычное правосудие,выпрашивали у Косинского отряды казаков и нападали с ними на своих соседей. Восстание Косинского было всего опаснее именно с этой стороны. Ссориться местной шляхте с казаками было и невыгодно, и неудобно, и страшно. Казаки на Украине были более или менее люди свои, — и Бог знает, до каких размеров дойдёт их вербовка; их можно было воевать смело только постороннему войску. Напрасно Сигизмунд III разослал воззвания к жителям трёх пограничных воеводств об отражении врага, попирающего права короля и Речи Посполитой. В Константинове собралось ополчение ничтожное, а у Косинского, слышно, было уже тысяч пять войска, с артиллерией, добытой в королевских и панских замках. К нему подошли и с Низу сечевые братчики. Видя это, князь Януш Острожский бросился в Тарнов и навербовал там чужих людей против казаков, а несколько рот пехоты вызвал из Венгрии. Косинский, между тем, спокойно жил в Острополе, недалеко от Константинова, и правил окрестностями, в качестве представителя казацкой республики. В Польской Речи Посполитой это не было явлением чрезвычайным. «У нас», говорил король, жалуясь перед сеймом 1615 года, «кто хочет, может собрать войско; когда захочет, может распустить знамя и, не обращая внимания на законы, предводительствовать по собственному усмотрению». [19] Косинский, как шляхтич, как człowiek rycerski, делал то самое, что позволял себе пан Стадницкий, пан Опалинский и множество других панов, захватывавших чужие староства, замки, даже церкви и костёлы, в удовлетворение своему измышлённому праву. Вся разница была в идее. Идея провозглашённая Косинским была — распространение присуду казацкого на шляхту и не-шляхту, страшная идея, но никто не отваживался или не имел сил восстать против демагога. Так миновала зима. На провесни 1593 года появились иноземные ополчения князей Острожских. Не дожидаясь их в Острополе, Косинский, по каким-то соображениям, двинулся к Тернополю и окопался в местечке Пятке, как в наиболее удобном для защиты месте. Однако ж не допустил панов до приступа, встретил их в поле. Вместе с Янушем Острожским шёл на казаков и черкасский староста Александр Вишневецкий, а с ним — и некоторые волынские помещики. Они нашли казаков уже отаборенными в поле. По рассказу Бильского, прежние встречи острожан с казаками Косинского были неудачны, а потому ополченцы наступали на казаков нерешительно. Князь Януш ободрил их речью и собственным примером; завязалась тогда горячая битва. Копейщикам удалось разорвать возы и вломиться в табор; казаки отступили к Пятку, и острожане «всекли» их в самую брону. Дело происходило, как уже сказано, на провесни(ранняя весна); в поле лежал глубокий рыхлый снег; малорослые казацкие кони тонули в снегу по брюхо, и это дало страшный перевес над казаками панам и рейтарам князя Острожского, сидевшим на крупных лошадях. Косинский потерял 26 пушек и до трёх тысяч народу, как гласила шляхетская молва, всегда склонная к преувеличению. Остались почти все и хоругви «в руках победителей». Ободрённые успехом, они готовились к приступу. 15-го марта Косинский предложил капитуляцию. Он выехал из города и, как рассказывает летописец, упал к ногам князя Януша, прося прощения. Мы не имеем других свидетельств о том, как именно происходило дело, и потому принимаем эту единственную версию. Казаки, данным, князю Константину Острожскому «листом», от 10 февраля 1593 года, обязались: пана Косинского с того времени за атамана не иметь, а тотчас выбрать на Украине на его место другого, не дальше как через четыре недели, а потом быть в послушании королю, находиться за Порогами, на известных местах, не иметь никаких леж, ни приставств в державах и имениях, как самого киевского воеводы, так и других панов, которые находились под Пятком при князьях Острожских. Но о прочих панских владениях в пятковском документе не сказано ни слова; что для нас остаётся загадкой, в виду тревоги правительства о распространении казацкой юрисдикции на шляхту и на низшие слои общества, если не объяснять этого факта тем, что князь Острожский, по духу польской шляхты, действовал, как самостоятельный государь, принадлежавший со своими владениями к составу Речи Посполитой. Надобно притом помнить, как равнодушно отнеслись прочие паны к воззванию князя Острожского. Оградив себя и своих приятелей от казаков, князь Острожский предоставил другим ведаться с казаками в свою очередь. Этим объясняется загадочный факт: что во времена Наливайковщины, казаки гнездятся в городе Степане и других владениях князя Острожского, делятся добычей с его должностными людьми, и даже от его имени нападают на усадьбы соседних землевладельцев. Этим объясняется также и отсутствие ополчений князя Острожского в походе Жолковского против Наливайка, хотя, по-видимому, казаки всего больше допекли князю Василию. В повинном листе своём казаки принесли извинение перед Острожским и признали многие благодеяния, которые «его милость всему войску казацкому и каждому казаку порознь оказывал всю жизнь свою»; но тут же сказано, что эти «кондиции поданы казакам от их милостей панов», следовательно вписаны в них и благодеяния. О благодеяниях говорит в подобных случах всякое правительство прижатому в тесном углу бунтовщику, хотя бы этот бунтовщик был Вильгельм Оранский или Вашингтон. Глядя на территорию с точки зрения польского вельможи, Острожский естественно считал со своей стороны благодеянием самое дозволение проживать в своих городах, местечках, сёлах. Но глядя на ту же самую территорию с точки зрения фактических колонизаторов и охранителей Украины, в том числе и Волыни, казаки никак не могли считать князя Острожского своим благодетелем. В этом и вся суть вопроса. Тем же листом казаки обязались беглецов, изменивших князьям Острожским, выдавать и у себя не передерживать, а также возвратить огнестрельное оружие, где бы то ни было взятое в панских владениях, кроме Трипольских, равно и хоругви, коней, скот и другую движимость, а челядь обоего пола, которая находилась при казаках, от себя отослать. Косинский подписал договор «своею рукою» с теми сподвижниками своими, «которые писать умели». Он приложил «свою печать» к листу, а все его товарищи «приказали приложить печать войсковую» и просили панов, которые при этом были, чтоб и они приложили свои печати и подписались. А паны при договоре были следующие: Якуб Претвиц с Кгаврон, каштелян галицкий, староста трембовльский; Александр Вишневецкий, староста черкасский, каневский, корсунский, любецкий, лоевский; Ян Кгульский, войский трембовльский; Вацлав Боговитин, хорунжий земли Волынской; Василий Гулевич, войский володимерский. Замечательно, что в договоре не упоминаются полковники, а только гетман, сотники, атаманьё и все рыцарство Войска Запорожского. Во времена Сагайдачного, в официальных бумагах, являются после гетмана уже полковники, а потом сотники и т. д. [20] На это обращаем внимание потому, что в специальных исследованиях о казаках встречаются такие несообразности, как деление казаков на полки уже во времена Батория, да ещё территориальное деление! Нельзя оставить без внимания и того в пятковском листе, что прощение дано казакам не только по их собственным просьбам, но и «по ходатайству многих затных людей». Этим объясняется, что паны тогда ещё боялись окончательно поссориться с казаками и следовали примеру киевского подвоеводия, князя Вороницкого, который не решился поступить согласно с интересами короля Стефана, когда к нему привели убийц королевского посла, и, вероятно, наперёд условился с князем Михаилом Рожинским, как сделать так, чтоб казаки очутились на воле.

Оставив князя Острожского в покое, казаки не угомонились. Они очистили Волынское воеводство, но зато утвердились в Киевском, в собственно так называемой тогда Украине, опановали Киев, поместили там свою армату(артиллерия), и помышляли навсегда в нём водвориться. Такое соседство было бы крайне опасно для волынской, самой богатой тогда шляхты. Спустя четыре месяца после пятковского дела, волынские паны, съехавшись для выбора трибунальских депутатов во Владимир, «упросили» киевского и волынского воевод, чтоб они не теряли казаков из виду и, в случае какой-нибудь опасности со стороны этой вольницы, давали о том знать им и коронному гетману, а они обещают явиться с ополчениями своими на назначенное им место «все», как против неприятеля отечества, под предводительством хорунжего Волынского воеводства. Но никакого призыва со стороны князей Острожских не последовало. Князь Василий, очевидно, решился гладить низовых сиромах за шерстью, а не против шерсти. Он знал их смолоду. Через несколько времени, о Косинском начали снова ходить тревожные слухи. Он очутился на Днепре и начал снова вербовать охотников до «казацкого хлеба». Вокруг него собралось новое войско.

Каковы бы ни были в Украине побуждения к поступлению в казаки, нужда была между ними главным. Эта страна «текла молоком и медом» не иначе, как и земля обетованная, то есть — или в воображении бездомных скитальцев, полуголодных, теснимых рабовладельческими порядками, сбившимися с жизненного пути, или же на языке людей, которым предстояло отмерить себе в ней саблей займища и устроить на них доходные слободы. Обе эти разнохарактерные партии толковали одинаково об Украине: одна потому, что преувеличенные понятия о счастливой, то есть безбедной, жизни в Украине доставляли ей естественную, необходимую для человека в тяжком положении, отраду; другая потому, что, без увлечения мечтателей о новой обетованной земле, она никого не соблазнила бы 10-летней, 20-летней и даже 30-летней волей. Но, когда чудесные видения фантазии сменялись действительностью, когда панское займище, вписанное в «Volumina Łegum», с границами от реки до реки, с библейской неопределённостью пределов обетования, приходилось эксплуатировать, в лучшем случае, с оружием в руках, а в худшем — под присмотром арендатора панского имения, или успокоенного на счёт орды панского наместника с его жадными дозорцами и официалистами, — в это время возникал ропот не только на короткий, — но и на долгий срок воли; украинский поселенец находил свою долю «щербатою» и начинал на неё жаловаться в своих грустно-поэтических песнях, которые он варьирует до нашего времени; для заделки щербины, отправлялся он искать счастья вдали от своей домивки, которую, при своей тонко чувствующей природе, он покидал с большим усилием над самим собою; залегал он вместе с такими людьми, каких вышколил Претвич, на татар в диком поле, чтобы перехватить у них добычу; ходил в богатые зверями входы; чумаковал, наконец, рыбой и солью, поднявшись выше добычника и зверолова. Но спокойно осевшие в Украине землевладельцы, а в королевских имениях старосты и дозорцы умудрялись со всего этого брать свою львиную долю, вырезывали из осетров «хребтину», брали с каждой лодки и с каждого воза десятую рыбу, взимали мыто и промыто при въезде в город или на рынок, а подчас присваивали себе чумацкие човны и мажи. Всё это сильно не нравилось людям, которые и зверей и рыбу и даже соль добывали, рискуя, а часто и платясь, головой. Мы уже видели, как старосты заявляли претензии на звериные и рыбные входы, которые сперва принадлежали вольным добычникам по праву их открытия, по праву первого займа, наконец, по праву отбоя у татарских промышленников. Староста был силён тем, что получал от короля пергаминный, припечатанный «вислою» печатью лист на такие входы, и ещё более — тем, что умудрялся подтвердить силу этого листа саблями своих служебников. Тем же самым были сильны и все крупные землевладельцы, которые сперва составляли как бы ассоциацию военного и мирного труда с приглашёнными на слободу выходцами из других местностей, а потом они, а не то — их наследники, или преемники их власти, заявляли претензии совсем иного рода и, во имя «королевского листа», грозили былым шляхетским сотоварищам обухом (чеканом), принадлежностью панского костюма [21], а не то — обнажали против них саблю. Отсюда понятно, почему первый казацкий «бунт» против панов ознаменовался прежде всего отобранием у предержащей местной власти «привилеев» и «мемвранов». Но возвратимся к предприимчивым людям, которым так или иначе приходилось покидать домивку.

Что чувствовали они, когда владелец королевских листов, какой-нибудь Немирович в Киеве, какой-нибудь Пенько в Черкассах и т. д., отнимал у них лошадей и вооружение, конечно, по законной причине, и раздавал своим служебникам, как об этом говорят дошедшие до нас акты (а сколько дел не попало в архивы, сколько самих архивов истреблено!), когда он находил себя в праве присваивать себе мещанские дворища и угодия, когда он не позволял им продавать вне своего присуду мёд, не давал ловить рыбы и бобров, отнимал такие займища, как, например, днепровский порог Звонец и т. д. и т. д., — что чувствовали эти люди, в которых другие люди старались, без особых, положим, видов, а так, спроста, заглушить лучшее свойство человеческой природы — предприимчивость? Они бывали озлоблены на воевод, старост и их наместников не больше и не меньше того, как были бы озлоблены в наше время обитатели лондонского Сити против самой законной, возможно законной и законнейшей власти, которая вздумала бы остановить их торговые операции, в противность основному правилу политической экономии — свободе деятельности. Сравнение моё не должно удивлять экономически образованного читателя. Если Гомер, в эпоху героической резни, мог запрещать женскому сердцу радоваться при виде падших напастников, удивляя нас утончённостью гуманности своей, то почему сердца первых казаков были способны чувствовать только по-зверски? Они, в свою очередь, чувствовали по-человечески, подобно кровожадным героям Гомеровых поэм, — и нарушение простого закона справедливости сознавали никак не хуже императора Юстиниана или современного нам законодателя Европы, князя Бисмарка. Не одна корысть устремляла их на привилегированного обидчика, и, без сомнения, началу известных нам казацких войн предшествовало столько же неизвестных, сколько их было между кудреглавыми данайцами и боговидными согражданами Приама. Эти-то мелкие войны выработали тот упорно стремительный дух обеих спорящих партий, который поражает нас одинаково и в поэтической летописи Гомера, и в прозаических панских архивах, поэзию которых составляет одно то, что в них не высказано. А когда, схватка не удавалась, когда грамота с висячей или с налепленной печатью брала верх над притязаниями непризнанной в Кракове или в Варшаве автономии простонародной Украины, тогда побитым и ограбленным лохмотникам приходилось волей и неволей углубляться в низовья Днепра далее Звонца. Для людей, потерявших дворища, батьковскую хату, весь свой добуток и даже семью, не страшна была близость орды; отчаянье вдохновляло их решимостью, которой не обретали в своём сердце радные паны королевские, предпочитавшие харач отпору азиатской дичи, — и вот оно, то удальство, которое наши историки рисуют в казаках перед публикой, как нечто самородное (spontanś). Публика этих историков привыкла видеть жизнь всего отдалённого и былого на театральной сцене; а ведь немногие из посетителей театров проникают в душу забавляющего их паяца, так точно как немногие римляне проникали в душу гладиатора. Упокоенные своим кабинетом, историки не хотят додуматься до того, что крылось в умолкнувшем прошедшем под той удалью, которая забавляет их воображение, — под, этим вечным гладиаторством казаков на опасной арене между Днепром, Днестром и Чёрным морем. Крылась непреложная потребность поступать так, а не иначе, крылась нужда, в строгом, грозном значении этого слова, крылось отчаяние, которому нет выражения на бумаге, которое выржается только воплем.

Отсюда эта вечно стонущая нота, которая характеризует украинскую народную песню.

На Запорожье жизнь, как мы видели в похождениях Самуила Зборовского, была ещё тяжеле украинской. Не каждый был в силах её выдержать. Мерялись там силами за рыболовные места, звериные входы и вольные пастбища не столько посредством оружия, сколько посредством выносливости. Да и выносливым людям, сотканным из железной проволоки вместо фибр и мускулов, рано или поздно приходилось вернуться на Украину, в «города», как тогда говорилось (потому что ни одно село, ни даже пасека, не смели стоять на пограничье без высокого вала и частокола). И что же приводило домой скитальцев? О сердечных побуждениях человек забывает в таком положении, в каком очутился Зборовский в днепровских пустынях. Гнала скитальцев та же беда, которая указывала им дорогу за Пороги.

вот одно из тех свидетельств, которые упускают из виду любители запорожского разгула, любители сценической картинности Запорожья и казацкой беззаботности, измышлённой литераторами. Уносил казака или другого бидолаху на запорожский Низ поток жизни, стремившийся из Польши по причинам, скрывающимся не только в Риме, в Кракове, в Варшаве, но также и в истории европейской культуры, — уносил, как днепровая вода, положим, даже приятно, но, непреодолимо. Когда же приходилось ему вернуться домой, тут уж гнала его «бида» во всеоружии своих ужасов. Но воображение, которым так богата натура украинца, рисовало перед оборвышем на этот раз другую привлекательную картину: его поджидает верная жена; малые дети, которых он оставил, подросли и скоро способны будут ему товарищить… И вот человек religionis nullius, как определил казаков православный пан Кисиль, обращается к Фортуне, этому древнейшему из божеств человеческого рода:

(Мы берем отдалённое эхо умолкнувших звуков и по нём судим о голосе)… Но жену часто находил бродяга во власти другого. На Украине женщина была дорога и в позднейшее время: и в позднейшее время казачества служила она предметом кровавого соперничества между двумя спорящими партиями, как это отразилось даже в кобзарских думах. Что же сказать о том времени, когда татарин, обходя залегавших на него казаков, минуя притоны их летнего промысла вдали от дома и сторожевые могилы с казацкими чатами, охотился преимущественно на женщин да на детей? Жёны невольных «удальцов», в качестве редких на Украине экземпляров, как раз попадали в руки их гонителей, панов старост, панов дидичей, панов дозорцев, а дети бывали обращены в даровую рабочую силу, обращены в пастухов, служилых «казачков» старостинских и т. п.; во всяком случае, редко мог находить казак свой дом в том виде, в каком оставил.

говорит кобзарская дума позднейшего, а может быть и весьма раннего времени, и эти слова совпадают с отзывом современных нам свидетелей недавней панщины: «Тоді було панського чоловіка за десять гоней познаєш», говорят наши казаки. По неволе казацкая хата бывала «невкрыта» и «присною не обсыпанa», как описано в той же гомерической думе.

Но тем не всё для него кончалось. Панская цивилизация в Украине, или лучше сказать колонизация украинских пустынь во имя панов, шла поступательно и быстро. Запорожский промышленник казак, не тревожимый, положим, беспокойством о семье, которой часто не имел вовсе, и не соблазняемый пленительной картиной домашнего притулка, мог сравнивать положение своё за Порогами, у самого логовища ненасытного зверя, называемого ордой, с положением на родине и, натерпевшись беды, неслыханной до бегства за Пороги, побывав, пожалуй, даже в плену у турок и татар, отдавал предпочтение земледельческой жизни перед кочевой, или мечтал поступить к ремесленнику на заработки, или даже к пану старосте — в сторожевые казаки. Всё это казалось ему лучше той беды, которая гнала его с Низу Днепра. Но полуномадная родина его делалась уже строго земледельческою; уже не было речи о работе толокой, по ласковому зазыву на неё поселян, сидевших на срочной воле. Обычай дружеского зазыва со стороны пана дидича делался преданием старины, которое пленяло воображение новых людей, подобно тому, как нас пленяет наивная сцена пахаря, изображённого Гомеровским Гефестом на щите Ахиллесовом. Теперь тивуны и сельские войты грозно стучали в угол казацкой хаты и выкликали его семью на панщину. Вольный за Порогами человек делался дома членом крестьянской общины и получал название подданного. Ремесленников между тем теснили старосты, а ремесленники, с соответственно возростающей черствостью сердца, выжимали побольше поту из своих рабочих. Что касается до службы у пана старосты, то к нему поступали не такие оборвыши, которые притащились пешком из запорожского Низу, а так называемые бояре, служившие на собственных конях и делавшиеся казаками только под нужду, или в каком-нибудь несчастье, или, наконец, подобно Рожиновскому, в надежде ниспровергнуть господство людей привилегированных, а не то — сделаться чем-нибудь вроде князя Половца.

Снова было тесно сиромахе, и снова был он готов на все так называемое удалое. Людей сбитых и сбившихся с дороги было тогда так много, как много было в польской администрации безладья и произвола. Целый класс бояр, обратившихся в полуподданных панских, можно назвать сбитыми с дороги. Масса так называемых рукодайных слуг панских принадлежала к сбившимся, во всяком случае к безземельным или малоземельным завистникам крупных землевладельцев. Искавшие, но необретавшие, счастья за Порогами, среди всех недовольных существующим порядком вещей, играли роль дрожжей, или малой закваски, которая заквашивает всё тесто: им ничто не было страшно; они, во всяком случае, больше могли приобрести чем потерять в общем замешательстве; и такие люди, даже оставаясь в стороне от предприятия Косинского, содействовали его популярности громким одобрением.

Положение тогдашней Украины во многом было сходно с положением нашего Заднеприя, нашей Уманщины, Богуславщины, Корсунщины и проч. в эпоху Колиивщины. Мы, которые беседовали лично с людьми, видавшими Зализняка и его сподвижников собственными глазами, легко можем перенестись воображением во времена Косинского. В смутное время Колиивщины, слух о появлении запорожцев, имевших опередившую век свой (хотя вместе с тем и запоздалую) цель — уравнять права панов с правами простолюдинов, опьянял соумышленников Максима Зализняка, послушных народному движению, этомузакону природы (а не человеческой воли, как думают), которого не подавляет ни произвол высшей сферы, ни невежество низшей, ни даже развращение ума и сердца ложно толкуемою верою.

Слух о появлении Косинского, с его задачей — уничтожить привилегии и поставить казацкий присуд на место присуда панского, должен был действовать с не меньшей силой на его современников.

Историки наши удивляются бездействию местных властей, или дворянской самозащиты, в волынском, брацлавском, киевском крае, — удивляются потому, что в накопленных дворянами бумагах не находят таких свидетельств о том времени, какие, посредством изустных преданий, мы имеем о времени Колиивщины. От невозможности или неуменья выполнить относительно той эпохи правило: audiatur et altera pars, исторический суд о ней является у нас или неприязненным, или лицеприятным, или же, наконец, тем фантастическим судом, который приближает историю к сказке. Но в казацкой старине, в первых движениях южнорусского общества к завоеванию открытой силой того, что похищено у него кабинетным способом оно почти что неизбежно: именно потому, что казаки делали своё дело, можно сказать, молча, тогда как их противники горланили на всю Европу, и часто преувеличивали их силу, испугавшись опасности, которую сами себе устроили, часто придавали казакам несвойственный им характер, или же, подобно почтенным нашим кабинетникам, объясняли их действия так, как иной методический педагог объясняет действия школьников, вырывающихся из-под его режима. «Удальство, разгул», на языке этих добрых трудолюбцев, для нас — то самое, что «шалость» и «непослушание» — на языке педагогов, забывающих, в своём усердии к делу, — примитивные потребности человеческие. Бездействие местных властей кажется таковым только потому, что вокруг них происходило много озадачившего их действия, точнее сказать — говора и таинственного шёпота, в хатах, в куренях, у плугов, на сенокосах и в лесах, как это было в Колиивщину, когда паны совершенно потерялись, прикипели к своим местам и, без того, что мы знаем помимо современных письмён, могли бы также казаться нам бездействующими. Паны времён Косинского не то что бездействовали, а просто не знали, как им быть: новость казацкого заявления о похороненном и забытом вечевом праве, под формой казацкого присуда, ошеломила каждого. Сам князь Острожский, воюя казаков, трусил их и, очевидно, рад был как-нибудь уладить с ними дело. Он после Пятка сдал казаков на руки другим; не шевельнул пальцем, когда они опановали Киев, и вообще относился к ним пассивно. Во время Наливайковщины, он позволял им гнездиться в своих имениях, разбойничать от его имени, и только в письмах к зятю Радзивилу, так сказать заочно, выражал свою досаду на украинских «лотров». Разве не так поступал с «колиями» Младанович?

Я сделал эпизод, чтоб объяснить: как появился Косинский между людьми, нуждающимися в казацком хлебе; как он, подобно пчелиной матке, образовал вокруг себя шумный рой в Белой Церкви; как, после расправы с белоцерковским подстаростием, появился он в Киеве; как захватил там пушки, ружья и огнестрельные снаряды, и как, наконец, начал приводить к присяге на верность казацкому присуду не только всё воспрянувшее от сна, но и всё оцепенелое от новости явления, от непостижимости требования, от страха. «Конец панскому господству!» так, без сомнения, говорили казаки при начале своей долголетней войны (потому без сомнения, что говорили они это в её разгаре). «Земля наша! Мы вызволили её от орды, наше на ней и право!» Тут-то выступали на сцену такие двусмысленной и недвусмысленной нравственности люди, каким был князь Вороницкий, киевский подвоеводий, игравший разом роль и казацкого товарища и панского приятеля, или каким был Рожиновский, которому, во что бы то ни стало, хотелось поравняться со своим паном. Тогдашние бояре, эти бывшие княжеские большаки, вообще остались после татарского погрома ни при чём, были низведены переменой обстоятельств до служения пану на одном, на двух и так далее конях, число которых определяло большую или меньшую их значительность. В этой служебной градации заключалась вся будущность бояр отрозненной Руси. Как люди всё-таки высшего полета, сохранившие о себе традиционное понятие, как о классе почётном, они делались рукодайными слугами деревенской шляхты или военными служебниками пана старосты повыше казаков его, но, не имея герба и шляхетского звания, всегда считались слугами, почти в смысле подданных. Панско-казацкие транзакции наполнены требованиями выдачи изменников, слуг, и запрещением принимать их в казацкую среду: то разумелись бояре путные, конные и какие бы то ни было, наравне с прочими подданными. Этот в старину влиятельный класс народа, возвышенный на севере до значения полутатарских перов и оставленный на юге без места на шляхетском пиру, всего чаще входил в состав казачества, и, может быть, поэтому Боплан не находил в казаке ничего грубого, кроме одежды. Бояре связали казачество с дружинами удельно-вечевого периода, и под знамёнами новых защитников русской земли опять начали «звонить в дедовскую славу».

Теперь, когда порядок вещей в эпоху Кониского для нас ясен, прошу читателя представить себе казаков, проигравших под Пятком дело. По красноречивому описанию панских благодеяний Запорожскому Войску и по многократному повторению казацкой клятвы в пятковском листе, этот лист, несомненно, написан в панском лагере. Но, хоть это была и вынужденная клятва, предположим, что она всё-таки была выполнена, в благочестивом страхе божественной кары, который вовсе не был чужд людям religionis nullius. Казаки Косинского оставили «лежи и приставства» в панских имениях, как было ими обещано, и побрели на свои получумацкие, полувоенные промыслы за Пороги, — кстати наступила весна, когда на Низу голота делается рясна, по словам думы, — а не то, разошлись по домивках своих, в качестве обезоруженных. Но первая ярмарка, первое шумное сборище в хорошей корчме, неизбежно должны были поднять насущный для множества предприимчивых людей вопрос: «Неужели же так и пропало наше на панах?» Вопрос, равнозначащий с тем, который поднимался некогда в Греции по поводу мифического золотого руна или полумифической аргивской красавицы Елены, — в обоих случаях, без сомнения, в чисто экономических видах. «Так это мы для панов тёрли луга и откармливали своим телом комаров, как медведей? Ведь недавно ещё, ещё за нашей памяти, по самый Тясмин с обеих сторон Днепра кочевали татары! а теперь они едва смеют показываться вдали от нашего Славуты, пониже Псла и Ворсклы! Ведь почему панам так затишно на Украине? Потому что казаки стали муром против татар, залегли на татарских шляхах и обезопасили панские займища». Такие размышления отзывались даже в устах защитников казацкого вопроса на сейме: как же им было не высказываться на Украине, где, уже и по замечанию Верещинского, не смотря на убожество самого Киева, каждый «гордился своею вольностью украинскою?» В Киеве, по словам его, продавали только горілицю, да такое пивище, что когда б налить козе в горло, то и коза околела бы; но при такой бедности кияне, по выражению почтенного бискупа, «не хотели показать дорогу ни пану, ни панской собаке». Так было при воинственном Стефане Батории, и конечно не переменилось при богомольном Сигизмунде III. Пьяные от горілиці, от пивища и от собственного буйства, киевские казаки неизбежно должны были прийти, и пришли, к такому решению: 

Это значило, что лях не должен лядувать в Польше, [23] хотя бы казаки опять и опять были побиты. С таким решением совпадала, конечно мысль, что присяга волынского товариства Косинского не распространяется на тех, кто не был с ним под Пятком, то есть на всех киевских казаков, самых завзятых, потому что самых убогих, и что Косинский не мог требовать от казачества забвения всех мелких обид его и такой крупной обиды, как та, что князь Острожский договаривался с ханом выгубить казаков. Если предположить, что Косинский, как католик тогдашнего времени, или воспитанник латинской школы, был пропитан иезуитством, то собственная логика eгo совести никак не должна была быть выше логики завзятых киян, готовых к новому восстанию. Но если Косинский был больше казак, нежели шляхтич, больше воин, нежели политик, больше человек, нежели раздражённый неудачей низовой сиромаха, то и в таком случае ему открывалась полная свобода действовать так, как будто пятковский лист никогда не был им подписан. Казакам нужна война; казаки без войны оставаться не могут. Эта дикая в наше время мысль не была дика ни во времена гуманного Гомера, ни в похожее на гомеровские времена столетие кровавого спора казацкого с польско-русской шляхтой.

кричит в украинской песне олицетворение казачества — пугач, усевшись на степном кургане. Гетмана своего казаки величали обыкновенно батьком; гетман называл казаков официозно детьми. Косинский перестал быть казацким батьком для одной купы казаков, но не мог перестать быть им для другой, то есть не мог лишиться вдруг всей своей популярности у казаков. За те же самые свойства, за которые избрали его своим предводителем казаки волынские, могли избрать его гетманом в свою очередь, кияне, а избравши просить у него «казацкого хлеба», как просят хлеба дети у отца. Вспомним, как поступили казаки по избрании гетманом Самуила Зборовского: первым вопросом их было: куда же ты нас поведёшь, пане гетмане? Вопрос нужды и необходимости. Теперь и спрашивать было не надо: война с панами началась; хищные варяго-русские сердца чуяли, что поживы хватит надолго. На Украине стояли тогда вещи по-гомеровски, и наивность казацкая не уступала аргивской, когда нужно было, для казацкого хлеба, осветить ночное небо заревом и наполнить окрестность воплями.

Косинский, каков бы он там ни был, не мог устоять, и не устоял против искушения. Тут опять является мысль: что он и не боролся с искушением; что, по примеру многих героев древности нового времени, он в собственном сердце носил достаточный запас измены и предательства. Такой предводитель и нужен был казакам; таков был, по натуре своей «казацкий батько» Хмельницкий. И вот раздался новый зов по Украине, настала новая вербовка диких героев равноправности, явилась новая забота о вооружении. Киев стоял перед казаками настежь. На место проигранной под Пятком, нашлась у них другая армата. Кадры будущего войска составились в самое короткое время, во-первых, из людей, знакомых с употреблением оружия, каковы были панские и старостинские бояре, во-вторых, из мещан, побывавших на Низу и, так сказать, помазавшихся запорожеством, наконец, и из действительных запорожцев, запорожцев по ремеслу и по резиденции, которые для торгового или казацкого промысла постоянно сновидали или блукали по Украине, точно прислушиваясь и нюхая воздух, не пахнет ли где войной и добычей. Их осуждать не за что: они, на мой взгяд, были ничем не хуже аргонавтов, пронюхавших золотое руно, или наших варяго-руссов, которые нашли ещё лучшее золотое руно на полянах, деревлянах, дреговичах и проч. С этими кадрами, в числе трёх или четырёх сотен коней, как говорит предание, появился Косинский в Черкассах и продолжал там затягивать новых затяжцев с намерением взять приступом старостинский замок и покарать пана Вишневецкого за то, что он вмешался туда, куда, по мнению казаков, мешаться ему не следовало. Казаки «воевали князя Острожского», [24] а ему какое было до того дело? Они решились проучить вельможного пана. Бильский говорит, что вслед за Косинским водой и сухим путём шли в Черкассы новые казаки на поддержку Косинского. Но, пока они пришли, в Черкассах случилось обстоятельство, непредвиденное ни Косинским, ни его казаками. Мы знаем из устных преданий об уманской трагедии, что хмельные напитки, как всегда и везде, были главным пособием казацкого красноречия, при затягивании затязців, то есть при вербовке волонтёров. В Черкассах, должно быть, шла попойка на широкую ногу. В ней участвовали и старостинские служебники, которым было за обычай оставлять «реймент» пана старосты и переходить под реймент Запорожского Войска. Зашёл на пиру спор, завязалась драка, и одним ударом со стороны какого-то предателя или необачного пьяницы шляхтича прекращена была бурная жизнь пана Криштофа. Случайно ли это сделалось, или преднамеренно, только смерть Косинского была сигналом к нападению на пирующих казаков. Старостинцы перебили защищавшихся и положили конец казацкому бунту.

Так погиб малоизвестный, но достопамятный человек, начинатель кровавого дела, которое можно было бы назвать столетним разбоем, если б этот разбой не защитил русского народа от тех, которых заповедано нам бояться больше, чем убивающих тело. Но убивающим тело, в лице мусульман, казацкий разбой также положил не малую преграду к распространению ислама и к чужеядности татарско-турецкой орды. Следовательно Косинский имеет полное право на название деятеля народного, если не в положительном, то в отрицательном смысле. Открытием столетней борьбы с польско-русской шляхтой, он воспрепятствовал распространению антикультурных начал в нашей отрозненной Руси; а это — дело не маловажное, каков бы ни был взгляд самого Косинского на последствия его казакованья.

Украинские летописцы почтили память Косинского сообразно своим интересам и понятиям. Не обратив внимания на то, что он был Криштоф, а не Христофор, они, в благочестивой своей ревности и религиозной завзятости, сделали из него мученика за православную веру и сочинили легенду, что будто бы Косинский был замурован живой в каменном столбе, в Варшаве. То было время религиозной борьбы и мартирологии во всей Европе.

Войско князя Острожского состояло не из одних рейтар, которые дали ему перевес над Косинским: он содержал на жалованье несколько хоругвей казаков. Под словом казаки в надворном войске польских панов часто разумелась вооружённая легко, по-казацки, конница; но резиденция князей Острожских охранялась ополчением действительно казацким. Ещё при Сигизмунде-Августе, под 1553 годом, в современной хронике Горницкого, встречаем, в городе Остроге, тысячу казаков. Это были такие самые казаки, какие залегали с Претвичем на татар в диком поле, какие сторожили Украину под предводительством Дашковича и ходили в Молдавию с Димитрием Вишневецким, какие, наконец, составляли домашнюю роту Богдана Рожинского, и каких содержали в те времена многие паны, выступившие со своими замками на передовую линию колонизации отрозненной Руси. [25] Состоя в распоряжении владельца, они действовали в военное время против хищных татар, в качестве сторожевой милиции, а в мирное — поддерживали интересы феодального панского дома против других феодалов. [26] В течение сорока лет, истекших с того времени, потребности и обычаи родного гнезда князей Острожских не изменились. В 1593 году, в городе Остроге мы находим таких же казаков, каких Константин-Василий Острожский, вместе с приятелем своим Димитрием Сангушком, обманул или подкупил, или запугал, во время вторжения своего ко вдовствующей жене брата, и какие воевали теперь под знаменем Косинского.

Поход Косинского был для этих казаков, по-видимому, неожиданностью. Как люди, состоявшие на жалованье у князя Острожского, они обязаны были идти против своих соратников, и ходили. Не известно, впрочем, как они действовали в походе. Может бить, их-то участие в войне, как не совсем надёжного контингента, должно служить нам лучшим объяснением договора, заключённого победителями с побеждёнными. По крайней мере мы знаем, что предводитель острожских казаков, знаменитый впоследствии Наливайко, красавец, храбрец и вместе пройдоха (родом, как говорят, из Каменца), оправдывался через год перед запорожцами в том, что воевал против своих братий под панскими знамёнами. Он прислал в Сечь свою саблю, с тем, что, когда явится лично в запорожский ареопаг — войсковую раду, и доводы его не будут уважены, так чтоб низовые братья-казаки этой саблей отрубили ему голову. Случившийся на ту пору за Порогами посол германского императора Рудольфа II был свидетелем этой сцены, напоминающей рассказы Саллюстия, и записал её в своём дневнике. Как бы то ни было, только, после смерти Косинского, Наливайко оставил князя Острожского и «пустился в неприятельские земли искать казацкого хлеба».

По его собственным словам, он с юных лет занимался этим промыслом (тогдашние обстоятельства выработали казачество, как промысел), воевал во многих землях, под предводительством многих казацких гетманов, и, «не смотря на то, связанный обещанием и честным словом, служил князю Острожскому по-рыцарски, как ему подобало». Может быть, и сам князь Острожский не захотел держать казаков после казацкого наезда на его владения, опасаясь от него того, что сделал со своим паном казацкий сотник Гонта, спустя 175 лет, хотя следует помнить, что родной брат Семёна Наливайка, Демян, оставался по-прежнему попом в городе Остроге, что с этим братом попом проживал там другой брат Наливайка и, кроме того, мать и сестра их. В письмах своих к зятю, Криштофу Радзивилу, Острожский отзывается о Наливайке с презрением, тогда как гетмана низовых казаков, проживавшего в подольском городе Баре, называет заочно паном Лободой. [27] С ним он имел письменные сношения. Лобода, своими уведомлениями о турецких, татарских и волошских делах, восполнял для него отсутствие газеты. [28] Что касается до Наливайка, то этот варяго-русс, не находя дома с товарищами казаками работы, вознамерился по его собственному рассказу, уничтожить «хозяйство» (преимущественно номадное), которое завели враги христианства по берегам Днестра, и начал геройствовать между Тягинею и Белгородом. Это не была война в нынешнем значении слова: это был военный промысел. Если московский царь или другой потентат не подстрекали казаков подарками «чинить промысел над неприятелями», то они чинили его без подстрекательства. На сей раз казаки были поощрены немецким императором Рудольфом, который прислал им серебрянные литавры, булаву и другие войсковые «клейноды», прося не пускать крымских татар в Венгрию, где его сильно теснил султан Амурат. Не усмотрели, однако ж, запорожцы за татарами: те их перехитрили, и прорвались в Венгрию подальше от запорожских чат, через Волощину. Наливайко погнался за ними, но напрасно. Тогда он, в соединении с Лободой, который предводил запорожцами, принялся опустошать турецкие города и сёла за Днестром. Тут ему посчастливилось, добычи набрал он столько, что некуда было девать. Наливайко не был товарищем в казацком войске: он представлял варяжского князя, собравшего вокруг себя боевую дружину на собственные заработанные казакованьем средства. Поэтому добыча не была войсковая; он мог располагать ею по собственному усмотрению, и, как за Порогами поднимались против него обвинительные голоса за его прошлое, «що недобра, зурывочна стала ёго слава», то он нашёл для себя полезным, при первом удобном случае, отправить туда посольство, о котором упомянуто выше.

С оправдательным Наливайковым посольством совпало, как уже сказано, прибытие в Запорожскую Сечь императорского посла, интересное для нас в том отношении, что оно даёт более ясное понятие о тогдашнем положении низового казацкого войска. Послом был силезец Эрих Ласота, которого дневник обнародован вполне только в весьма недавнее время. [29] Из этого дневника мы знаем, что маршрут его за Пороги лежал через Санок, Самбор, Львов, Константинов, Прилуки, Белую Церковь, Хвастов, Васильков, Триполье и Киев. Этими именами обозначается кайма крепких мест на пограничье, между которыми сообщение не подвергалось опасности, заставлявшей Плано-Корпини, трепетать за свою жизнь во время проезда его через Киев. Из Киева Ласота продолжал путь свой водой. Ниже устья реки Псла, съехался он с послом московским, который также вёз низовым казакам подарки и путешествовал «со свитой казаков». Оба посла плыли до самой Сечи на одном судне, беседуя о международных делах. Ласота насчитал на Днепре 12 порогов, через которые переправа была весьма опасна, особенно во время мелководья. «Тогда», пишет Ласота, «люди в самых опасных местах — или выходят на берег и оттуда удерживают судно длинными канатами, либо веревками, или, оставаясь сами в воде, переносят судно поверх острых камней, осторожно спуская его затем снова в воду. Но те, которые удерживают судно канатами, не должны терять из виду тех, которые тянут канаты, и спускают судно, иначе оно легко может удариться и разбиться». Это и случилось с одним из суден, на котором находилось трое спутников Ласоты. Плаватели были спасены маленькими лодками — пидгиздками, но все их вещи пропали. «Недавно», замечает мимоездом Ласота, «татары кочевали и на правом берегу, до самого Тясмина; но казаки, утвердясь за Порогами, заставили их покинуть правый берег». Зато левый, по словам современника Ласоты Гейденштейна, даже и под Киевом, продолжал ещё называться татарским, в противоположность правому, который назывался русским. Казаки в то время стояли «кошем», или лагерем, на острове Базавлуке, у днепровского рукава Чортомлыка, или, как они выражались, коло Чортомлыцького Дниприща. Послов приветствовали с берега пушечной пальбой и тотчас повели в раду, которую Ласота называет польским словом koło (круг). «Мы просили передать (по-русски) раде», пишет Ласота, «что нам было весьма приятно застать тамошнее рыцарское товарищество (ritterliche Geselłschaft) в полном здравии; но, так как за несколько дней перед тем, именно 30 мая, Herr Haubtman Богдан Микошинский отправился к морю с 50-ю галерами (он разумеет човны-чайки) и 1.300 человек, то мы желали отложить передачу своего поручения до возвращения гетмана и его сподвижников, когда всё войско (Kriegsvolk) будет на месте. Они на это согласились и поместили нас в шалашах (hutten), называемых кошами (Koczen), которые сделаны из хвороста и покрыты, для защиты от дождя, конскими кожами». [30]

Через 9 дней Микошинский вернулся с похода. Он ходил к морю с целью помешать переправе татар у Очакова на русскую сторону Днепра и не дать им вторгнуться в Венгрию, о чём ещё прежде просил запорожцев император. Бился он с татарами на воде и на суше, и взял в плен раненного в ногу знатного татарина из ханских придворных, по имени Билика (Bellek). Но турки прислали на помощь татарам 8 галер, 15 каравелл и 150 сандалов. [31] Казаки не могли воспрепятствовать переправе и вернулись в недоступное для турок убежище своё на Днепре. Мурза Билик, которого Ласота расспрашивал о турецких и татарских войсках, сообщил ему, что хан выступил в поход с 80.000 человек, но что между ними вооружённых и способных к военному делу было немного более 20.000, а дома, в Перекопской Орде, оставалось всего тысяч 15 татар.

«19-го июня, утром», пишет Ласота, «посетил нас гетман, с некоторыми из главных лиц, и затем, в свою очередь, принял нас у себя. После обеда казаки выслушали московского посла. Гетман обратился к нам из рады с извинением в том, что они дают аудиенцию московскому послу прежде чем нам. Им хорошо известно, говорил гетман, что его императорское величество занимает первое место в ряду всех христианских монархов; но им казалось удобнейшим выслушать предварительно московского посла, в том предположении и даже отчасти в той уверенности, что москаль (Moschowitter), в своих переговорах с ними не умолчит и о деле австрийского монарха».

На другой день запорожцы дали «аудиенцию» императорским послам, которые изложили своё дело на бумаге и представили «грамоту» свою в полном собрании низового рыцарства. Попросив послов удалиться, казаки выслушали грамоту. Рада желала, «чтобы каждый высказал о ней своё мнение». Но, после двукратного предложения спикера, по-украински речника, а речником в казацкой раде был гетман, или кошовый, [32] — все казаки, как один, молчали.

Они молчали не от робости и не потому, чтобы не могли сразу высказать своего мнения о сделанном им предложении. Стесняло их присутствие стольких умных людей, перед которыми их простацкие суждения могли бы показаться смешными. Если была в руках у старшины какая-нибудь нравственная узда на своенравного и дерзкого казака, то этой уздой было меткое, саркастическое слово. Оно не страшило толпы, но каждый за себя порознь боялся такого слова, точно выстрела. Меткое слово в ту же минуту обращалось в насмешливое прозвище и переходило в казацкое потомство, как это ещё и в наше время доказывают очень странные фамилии некоторых украинских дворян, например: Тупу-Тупу-Табунець-Буланый, или: Коло-Г...-Палець, и множество подобных. Боязнь насмешки до сих пор остаётся весьма чуткою в украинском простолюдине. Умственное превосходство для него — сила, перед которой он смущается больше, чем перед властью. [33]

Собрание разделилось на две рады: в одной участвовала только старшина (отаманье), в другой — только чернь. Этой последней раде, в важных случаях, подобных настоящему, предоставлялось право постановить решение, которое старшина обязана была выполнить беспрекословно, или обсудить для вторичного представления в общей раде. На сей раз предложение императора принято было «чёрной радою» с восторгом. Казаки, в знак своего согласия, подбросили вверх шапки, [34] а потом, подбежав к собранию старшин своих, грозили утопить того в Днепре, кто осмелится противодействовать их решению. 

Тут уже выступил наружу другой народный принцип, выраженный украинской пословицей: громада — великий чоловик. Запорожская чернь, сознавая важность ума коллективного, ставила ни во что самую умную единицу между старшиною. Этим объясняется факт, что большая часть запорожских предводителей оканчивала поприще своё смертью от рук самого войска своего. В этом же надобно искать смысла и таких поступков, как выдача зачинщиков восстания, в случае его безуспешности. Послушные до рабства своему предводителю, доколе он уверенсам в себе, казаки терроризовали его беспощадно при всяком колебании, а за неудачу в походе часто карали смертью, точно султан своего визиря. Смысл у них был спартанский: за удачу — честь и слава, хоть бы то было и воровство; за неудачу — смерть: не позорь войска! Логика их была такова: до булавы треба головы; кто брал в руки диктаторскую власть, тот принимал на себя всю ответственность за ошибки диктатуры, а коли не піп, то не вбирайся й в ризи. Потому-то в гетманы казаки шли весьма неохотно; часто были они принуждаемы выбрать любое: или смерть от своих товарищей, или диктаторскую власть над ними. [35] «У запорожцев чернь», замечает Ласота, «очень сильна, и в ярости своей (furi) не терпит противоречия».

Для заключения условий с императором, «казаки-чернь» выбрали 20 депутатов, — не известно, из своей ли среды, или из старшины. Послов опять пригласили в раду. Депутаты в большом казацком кругу составили малый. Они сели среди рады на земле, пригласили послов также садиться и долго совещались между собой. Результат совещания был таков, что казаки рады бы телом и душой идти в предложенную им службу; не отказывались они также двинуться в Волощину и, переправясь через Дунай, вторгнуться в Турцию; но к этому встретились им непреодолимые препятствия, и, во-первых, у них не доставало коней, как для себя, так и под орудия. В прошлую зиму татары набегали на них семь раз и угнали до 7.000 лошадей, так что теперь на всём Низу наберётся не более четырёх сотен. Во-вторых, малым войском в 3.000 человек не отваживаются они идти в Волощину. Волошский господарь не такой человек, на которого можно было бы полагаться, да и сами волохи — народ непостоянный и нещирый. В-третьих, за такое незначительное вознаграждение, какое предлагают им, нельзя принять обязательства служить императору и идти в такую даль, да и самое предложение сделано им как-то неопределённо. Как достать лошадей? — спрашивали они посла. Не может ли он добыть им несколько сот коней в Брацлавском воеводстве под них и под пушки? Были бы только кони, а все прочее они сделают. Наконец, казаки ссылались на свой обычай — не предпринимать ничего неверного, не вступать в службу и не ходить в поход, без самых точных условий. Поэтому желали, чтобы Ласота заключил с ними, именем своего императора, контракт относительно трёхмесячного жалованья и содержания коней.

Насчёт коней, Ласота отвечал, что ему, как иностранцу, незнакомому с Польшей, мудрено дать им совет, но он не сомневается, что, если бы казаки поднялись вверх по Днепру, то в городах и сёлах, где они выросли, и где у них есть родные и приятели, они не только найдут коней, но и казаков для похода; да и воевода брацлавский, [36] прибавил он, великий приятель запорожцам; он также поможет им в этом, только бы они попросили его. О жалованье Ласота сказал, что, если б их требования были заявлены прежде, то дело это устроилось бы заблаговременно, а теперь он считает невозможным вступать с ними в денежные сделки. О волошском господаре Ласота подал им надежду, что он примет сторону императора, лишь только казаки прибудут к нему вместе с императорскими послами, и потому советовал им довериться монарху, который послал им столько почётных и значительных даров, сколько они ещё не получали разом ни от какого потентата и при этом не посмотрел на такое далёкое и опасное путешествие послов своих. Ласота настойчиво советовал казакам отправиться вверх по Днепру в Украину. Не сомневался он, что к ним пристанет на родине множество народу, с которым смело можно вступить, следом за татарами, в Валахию и дойти до Дуная. При этом Ласота распространился о достоинстве и великодушии своего государя, готового наградить их, может быть, даже более щедро, чем они ожидают.

Казаки, со своей стороны, призывали Бога в свидетели готовности своей служить императору, но им не возможно предпринять такого далёкого похода, по тем причинам, которые они уже объяснили. Всё же, однако, чтобы доказать его величеству свою преданность, они согласились отправить к нему послов, уполномочив их заключить с ним договор на счёт их содержания, а сами они между тем будут стараться добыть лошадей и, чтобы не оставаться праздными, отправятся в море, — не удастся ли им разорить два турецких города в устье Дуная, а не то — ударить на Перекоп, до которого от Сечи по прямой дороге считалось только 26 миль.

«Эта служба», сказал Ласота «не принесет пользы моему государю: теперь вы не помешаете уже татарам вторгнуться в Венгрию и не отделите их от турецкого войска; а эти-то два пункта и были предметом моего посольства. Нет, уж если хотите сослужить его императорскому величеству службу, так снимайтесь тотчас же с места и ступайте в догонку за татарами. Этак вы не дадите им пройти в Венгрию, а между тем из Волощины вам ещё лучше, чем из Сечи, отправить к императору посольство для переговоров о жалованье. И уж конечно его величество, видя казаков уже в действии против неприятеля, тем благосклоннее примет их представление».

Обо всём этом есаулы (которых Ласота называет адъютантами) донесли большой раде. Для решения вопроса на свободе, казаки-чернь отделились в особую раду. Там, после долгих совещаний, снова приняли они предложение императора, по выражению Ласоты, cum solemni acclamatione и бросаньем кверху шапок. Когда послы выходили из собрания, затрубили трубы, забарабанили литавры, из больших пушек прогремело десять выстрелов; а ночью пущено несколько ракет.

Но в Сечи были своего рода сибариты, которым далёкие и трудные походы не нравились. Это были богачи, так называемые «дуки», имевшие собственные човны и привыкшие к вкусной трапезе, в которую, кроме рыбы, обыкновенной пищи казацкой, входила и дичь, доставляемая им, как можно думать, убогими товарищами. Ночью начали они бегать от одного казацкого куреня к другому и показывать предположенный поход с невыгодной и даже подозрительной стороны его. «Сперва обдумайте, что вы делаете», говорили они: «как бы вам не даться в обман. Разве много прислал император казны? Сосчитайте-ка, сколько убогих между вами! Как вам выживиться этими деньгами в таком далёком походе? Да вы с этими деньгами не будете знать, что и покупать: насущный ли хлеб, или коней! А император теперь заманивает вас в свою землю, когда вы ему нужны, а как вы сделаете дело, он тогда забудет и думать о вас. Разве он обеспечил вас какою грамотою или печатью»? — Слушая экономические соображения, которые сильнее всякой высокой мысли говорят сердцу большинства, казацкая чернь ударилась в другую крайность. В созванной утром раде, казаки усомнились даже в тех деньгах, которые были присланы с Ласотой, и наряженная от них делегация довольно грубо потребовала от него фактических доказательств его посольства. — «Я ручаюсь вам головою моею за деньги», отвечал Ласота. «Не так я безрассуден, чтоб осмелился приглашать рыцарское общество к походу, не имея наличной суммы». Он показал казакам императорскую инструкцию с печатью и просил о заключении условий. Выслушав доклад своей делегации, казаки всё-таки оставались при своём упорстве. Тут выступил на сцену бывший казацкий гетман Лобода, знаменитый, по словам Ласоты, разорением Белгорода, и, вместе с другими «значными казаками», принялся увещевать товариство так: «Поразмыслите, братчики, что это вы делаете. Не отпихайте императорской ласки и обещаний. Ведь это вы сделаетесь смеховищем на свете, когда не пойдёте на врага христианства и не заслужите награды у такого великого потентата». Казаки молча не подавались. Тогда гетман Микошинский сказал с досадой: «Так-то вы много думаете о чести, славе и добром имени казацком! Не хочу ж я и гетмановать над таким войском!» С этими словами он положил перед казаками знаки своей власти и объявил собрание распущенным. Рада разошлась в нерешимости.

После обеда (рассказывает Ласота далее) есаулы опять начали созывать казаков в раду, «а иных и mit Priigeln [37] гнали». Рада упросила Микошинского принять на себя снова гетманство, но тем не менее, после долгих прений, дело осталось нерешённым. Здесь Ласота замечает, что слухи о числе казаков были преувеличены. За Порогами нашёл он не более 3.000. «Правда», прибавляет Ласота, «если только захотят они, то соберут и ещё несколько тысяч из тех, которые держатся по городам и сёлам, но тянут к запорожцам».

Июня 23 опять собралась рада. Она прислала иссреди себя нескольких депутатов к императорскому послу. «Не думайте», говорили депутаты, «что мы отказываемся от службы вашему императору. Рады мы всей душой служить ему, да лошадей у нас нет, вот в чём беда»! — Ласота отвечал, что он не прочь подать в раду письменный проект условий, на которых могла бы состояться с ними сделка. Депутаты пошли доложить собранию о его предложении. Собрание одобрило этот способ привести дело к какому-нибудь концу, и затем рада разошлась. Но прежде чем Ласота подал в собравшуюся после обеда раду составленные им на бумаге условия, казаки написали собственные и пригласили Ласоту в раду для выслушания этих условий.

Кроме пятковского листа, составленного панами и только подписанного Косинским и его сподвижниками, мы не имеем ровно никакого документа, который давал бы нам не измечтанное понятие о запорожцах; а потому их письменные транзакции с императорским послом для нас — не канцелярские бумаги. Это — осязательный след их социального и экономического положения, поэзия факта, а не фантазии, которая так часто затмевает у нас факты. Документы эти писаны действующими лицами непосредственно, и потому в них нет ничего подразумеваемого. Передаём их в том виде, в каком вошли они, немецкой речью, в рукопись, сохранившуюся в герсдорфской библиотеке в Бауцене, под заглавием: «Diarium des Erich Lassota von Steblau». 

«Conditiones, переданные полным собранием (das ganze Kolo) Запорожского войска послам Римск. И. В.

1) Тотчас по получении, прошлою весною, здесь в Запорожье, чрез нашего товарища (gesellen) Станислава Хлопицкого, письма Е. И. В., нашего всемилостивейшего государя, мы,узнав чрез пленных, что в Белгороде собралось войско турецкого императора, состоящее из всадников и пехотинцев, и что оно должно было оттуда двинуться в Венгрию, призвали на помощь Всемогущего и отправились туда же, чтобы испытать счастие от имени Е. И. В., и успели так действовать огнём и мечом, что положено на месте 2.500 вооружённых людей и около 8.000 простого народа».

«Затем, когда сказанный товарищ наш Хлопицкий передал нам знамя и трубы от Е. И. В.(его императорское величество), мы приняли эти прекрасные клейноды (Kleinoth) с благодарностью и, зная наверно, что крымский царь имел намерение переправиться со всей своею силою через Днепр при Очакове, отправились туда с гетманом нашим, дабы препятствовать его переправе; но, заставши там большие силы турок, как сухопутные, так и морские, мы, противясь им по возможности, боролись с ними и пленили, благодаря Бога, одного из их начальников.

В-третьих, мы обязываемся действовать против неприятеля под посланным нам с трубами знаменем, пока не прекратится война с турками; также вторгаться в их владения и опустошать их мечом и огнём.

В-четвёртых, мы, по примеру наших предков, всегда готовы рисковать нашей жизнью для христианской веры; однако, зная вероломство поганцов и волохов, опасаемся туда отправиться под знаменем Е. И. В, этим столь важным клейнодом, и с вашею милостью (Е. gl. Persohnen): ибо нам хорошо известно, что немало честных людей и благочестивых христиан было изменнически предано господарем волошским поганцам; притом мы никак, ради недостатка в конях, как для нас, так и для орудий, не можем за столь малые деньги отправиться так далеко».

«В-пятых, мы желали бы послать п. Станислава Хлопицкого, вместе с двумя другими из нашего товариства, к Е. И. В., для представления ему от нашего имени белгородского пленного и двух янычарских значков (Fendlein) и с тем, чтобы после объяснения наших недоумений с вами, привести к концу вопрос о нашем содержании.

В-шестых, мы намерены, до возвращения наших послов в присутствии вашей милости воевать, с помощью Божией, на бусурманскую землю, если возможно, до самого Перекопа, или куда наш путь будет направлен волей Всемогущего и погодой. От имени Е. И. В., все будет нами разрушено мечом и огнём».

«В-седьмых, необходимо будет, чтобы Е. И. В. письменно обратился к E. К. Милости и чинам Польши с тем, чтобы нам был дозволен проход через их страну; надеемся, что в этом нам не будет отказано Е. И. В-м.

В-осьмых, также необходимо будет писать к великому князю московскому, чтобы он изволил отрядить сюда своих воинов, дабы мы могли идти coniunctis viribus навстречу неприятелю до Дуная, или куда потребно будет, и — ему противостоять».

Вернувшись после этого из рады в свой куринь, Ласота остался в нём целый день, выжидая, не переменят ли казаки своего решения. Но, видя, что они остались при своём мнении, послал им 24 июня в их собрание следующий ответ на переданные ему «Conditiones».

«Мы усмотрели из переданных вами условий, что ваши милости готовы вступить на службу Е. И. В., но что по трём причинам считаете невозможным делать это в таком виде, как мы бы желали, а именно: 1) по причине недостатка в лошадях; 2) потому, что ваши милости опасаетесь послать недостаточное число воинов в Валахию, при свойственном тамошнему народу вероломном характере, и 3) что ваши милости находите невозможным предпринять столь дальний поход за столь малые деньги и при неопределённости наших условий.

Поэтому, предлагаете послать п. Хлопицкого, с двумя другими из товарищества ваших милостей к Е. И. В., с уполномочием покончить вопрос о содержании ваших милостей. На это мы должны отвечать по всей правде, что, находя невозможным добиться иного решения дела, мы должны довольствоваться и этим; но, вместе с тем, желаем и со своей стороны отправить кого-нибудь к Е. И. В., вместе с посланниками ваших милостей, с тем ещё, чтобы последние не отправлялись в путь до вашего возвращения со счастливого, с Божией помощью, похода (Reis und Impresa) к Перекопу, дабы они могли явиться пред Е. И. В. с приятною вестью. Касательно же писем к королю и чинам польским (an die KMn. Wrl. in Polen) и к великому князю московскому, вашими милостями может быть включено в инструкцию посланников, чтобы они донесли об этом Е. И. В., который тогда всемилостивейше решит, как следует поступать в этом деле. Наконец, не худо было бы, если бы ваши милости, сколь возможно скорее, обратились к великому князю московскому, дабы он выслал предложенное им вспомогательное войско против турок, с такою поспешностью, чтобы оно могло быть здесь на месте до возвращения послов ваших милостей от Е. И. В.»

Причины же, по которым Ласота не хотел разойтись с казаками, но считал полезным удержать их на императорской службе, изложены в его дневнике следующим образом:

«Во-первых, в том предположении, что война с турками могла продлиться более одного года или двух лет, я считал весьма полезным иметь на нашей стороне столь храбрых и веселых [38] людей, которые, привыкши с молодых лет к воинским упражнениям, постоянно борются с турками и татарами и, следовательно, хорошо их знают.

Во-вторых, это войско легче содержать, нежели набранное из других наций, так как на его предводителей не надо тратить особых денег (Theilgelder), каковая трата составляет не маловажную сумму. [39] Притом они имеют свою амуницию и орудия, с которыми многие из них умеют обращаться, и потому назначение и содержание особых оружейников (Puxenmaister) становится при них излишним.

В-третьих, имея в виду, что великий князь московский принял участие в деле и посредством своих послов велел объявить казакам, которых он считает своими слугами, чтобы они отправляли службу Е. И. В., я не хотел прервать моих сношений с ними, из опасения, что великий князь мог бы этим обидеться и затем не послать к нам обещанного вспомогательного войска, о котором говорил мне его посланник».

«В-четвёртых, мне казалось, что это вспомогательное войско нигде так удобно не могло бы к нам присодиниться, как именно здесь, а отсюда могло бы быть направлено в то место, в котором присутствие его оказалось бы нужным.

В-пятых, увидев и отчасти не без большой опасности узнав, что эти переговоры с казаками вовсе не нравились канцлеру, я тем более счёл нужным не прерывать их, дабы не дать ему возможности склонить казаков на свою сторону и, таким образом, подкрепить те вредные свои интриги, которыми он тогда занимался, как этого с его стороны и следовало опасаться.

В-шестых, мне всё-таки пришлось бы, если бы я разошёлся с ними, платить им деньги сполна, так как эти деньги, по их мнению, ими были заслужены предпринятыми ими, от имени Е. И. В, двумя походами: одним, во время которого они разрушили Белгород, а другим, в который пытались воспрепятствовать переправе татар при Очакове, хотя и безуспешно, по причине большого превосходства неприятельских сил.

В-седьмых, мне казалось необходимым оставаться в дружбе с этими людьми, обратившими на себя внимание не только Украины, т. е. Волыни и Подолии, где они имеют много приверженцев, но и Польши, дела которой находились тогда в таком положении, что казался неминуемым в ней большой переворот (grosse mutation)».

«24-го июня, я передал им вышепоименованные 8.000 червонцев, в открытом коле (In offnen Kolo), среди которого было поставлено и развевалось знамя Е. И. В. Деньги эти они тотчас же разложили на нескольких татарских кобеняках (Kepenikh), или мантиях, составляющих их одежду, и поручили нескольким начальникам пересчитать их. Затем я возвратился из кола в мой шалаш (laubhuetten), а они долго ещё оставались в собрании».

В следующие дни казаки собирались часто и, наконец, пришли к другому заключению, т. е. решились отправить Хлопицкого уже не к императору, а к великому князю московскому, с Ласотою же отправили Сашка (Sasko) Федоровича да Ничипора (Nitzipor), с тем чтобы условиться с императором насчёт их службы и содержания. Спутник Ласоты, Яков Генкель, на это время должен был оставаться у них, для доставления императору своевременных донесений о дальнейшей их службе.

1-го июля, Ласота простился в открытой раде с гетманом и со всем запорожским рыцарством. Казаки выразили императорскому послу свою признательность за понесённые им труды, подарили ему кунью шубу да шапку из меха чёрных лисиц, и затем передали своим послам полномочие и письмо к императору следующего содержания:

«Письмо Запорожского Войска к Е. И. Величеству.

Божией милостью, августейший и непобедимейший христианский Император, всемилостивейший Государь. Всепокорнейше и чистосердечно мы передаем В. И. В., как верховному главе (Herm und Haubt) всех христианских королей и князей, себя самих и постоянно верную покорнейшую службу свою; молимся также Богу всемогущему за здравие и счастливое царствование В. И. В. в христианских странах, и — чтобы тот же Всемогущий унизил врагов святого креста, турецких бусурманов (Besuman) и татар, и подчинил их В. И. В.; также — чтобы даровал В. И. В. победу, здравие и блага, каких только вы желаете. Вот чего все Запорожское Войско желает В. И. В. верно и чистосердечно».

«Отправленный к нам, Запорожскому Войску, по приказанию В. И. В. и с значительными дарами, наш товарищ, теперь полковник, т. е. начальник над 500 людьми, Хлопицкий, бывший в прошлом 93 году у В. И. В., нашего всемилостивейшего государя, ради многих опасностей и препятствий, претерпенных им и посланниками В. И. В., Эрихом Ласотою и Яковом Генкелем, прибыл к нам только около Троицы. Тем не менее мы гораздо раньше, а именно за три недели до Пасхи, во исполнение приказания В. И. В., нам переданного в Запорожье, с копией письма В. И. В., не хотели медлить, подражая примеру наших предков, промышлявших себе таким образом рыцарский хлеб [40] (so sich dieses Ritterlicben Brods gebraucht), но явить себя народом, всегда готовым служить В. И. В. и всему христианству по нашему обыкновению. Поэтому, уповая на Бога, мы решились рисковать жизнью и предпринять морской поход, на счастье В. И. В, за две недели до Пасхи, т. е. в опасное время года. Ибо, узнав за верное от татарских пленных, что в Белгороде собралось много воинов, в особенности конницы и пехотных янычар, с тем, чтобы оттуда, по приказанию их обладателя, турецкого царя, вторгнуться в Венгерскую землю В. И. В., мы успели, с помощью всеблагого Бога, Верховнейшего Царя, разрушить мечом и огнём и разграбить турецкий пограничный город Белгород, и перебить несколько тысяч воинов и простого народа, почему и пересылаем В. И. В. из разорённого города пленника и два янычарских значка. Затем, когда недавно крымский царь со своим войском прибыл к устью Днепра и Буга против Очакова, с тем чтобы вторгнуться во владения В. И. В., мы, под знаменем В. И. В., пытались препятствовать его переправе, но в этом не успели, ради превосходства его сил, как сухопутных на конях, так и морских на галерах и кораблях. При всём том мы имели с ними две стычки, и пленили знатного человека, которого только потому не посылаем к В. И. В, что он тяжело ранен. Но Ласота, который его допрашивал, донесёт В. И. В. обо всём, что от него узнал. За щедрые дары, как-то: знамя, трубы и наличные деньги, всемилостивейше посланные нам, рыцарским людям, мы изъявляем В. И. В. благодарность, как нижайшие слуги Ваши, и желаем, чтобы, с Божией помощью, мы могли служить с пользою и в морском походе, который мы теперь намереваемся предпринять на човнах, от имени В. И. В., и о котором В. И. В. подробнее будет донесено словесно Вашим посланником Ласотою и нашими послами Сашком Федоровичем и Ничипором, начальниками, имеющими под своею командою каждый по 100 человек нашего запорожского войска».

«Покорнейше просим В. И. В., как государя христианского, соизволить выслушать и оказать доверие сказанным нашим послам, которых мы уполномочили устроить наше дело. А пана Хлопицкого, нашего полковника, мы посылаем с грамотами В. И. В. и нашей к великому князю московскому, как христианскому государю и другу В. И. В., с просьбой, чтоб он послал нам помощь против турок, что ему не трудно будет сделать при небольшом расстоянии его границы и притой лёгкости с какою его войско может двинуться отсюда в Валахию, или и далее.

Мы просим также В. И. В. о письме к Е. К. М. и панам рады, дабы каждый рыцарь, на основании охранной их грамоты, мог свободно выступить в поход, проходить (по их стране) и возвращаться на свою родину; докладываем также В. И. В., что наше Запорожское Войско может поставить 6.000 человек старых казаков, людей отборных, не считая осадников (Landtvolck), живущих на границах. По причине дальности пути, мы присоединили к поименованным нашим послам и начальникам ещё двух членов нашего товарищества.

Повторяем ещё раз, что мы покорнейше подчиняем В. И. В. как себя самих, так и свою службу.

Datum в Базавлуке, при рукаве Днепра у Чортомлыка, 3 июля 1594 года».

ПОЛНОМОЧИЕ ЗАПОРОЖСКИХ ПОСЛАННИКОВ.

«Я Богдан Микошинский, Гетман Запорожский, со всем Рыцарством вольного Запорожского Войска, сим удостоверяем, что мы, согласно с решением, состоявшимся в нашем рыцарском коле, отправили к В. И. В. наших послов Сашка Федоровича и Ничипора, начальников над сотнями нашего Войска, уполномочив сих посланников покончить наше дело с В. И. В., нашим Всемилостивейшим Государем, и покорнейше просим доверять им и всему нашему Войску, обязываясь сею грамотою и рыцарским словом нашим, что останемся довольны решением, какое состоится между сказанными нашими посланниками и В. И. В., и что беспрекословно поступим, согласно этому решению.

В удостоверение сего, мы передали нашим посланникам настоящую грамоту, снабдив её печатью нашего войска и собственноручною подписью нашего писаря Льва Вороновича. Datum в Базавлуке, при Чортомлыцком рукаве Днепра, 3-го июля 1594 года».

«Того же 1-го июля вечером (рассказывает Ласота, и мы приводим здесь точные слова его) прибыли сюда два посланника Наливайка, знатного казака, который служил против запорожцев, когда они назад тому несколько лет, были в разрыве с киевским воеводой, почему запорожцы были раздражены против него и считали его своим врагом. Посланники эти донесли, что Наливайко, гнавшись за татарами до самой Валахии, с 2 или 2¹/₂ тысячами своих казаков, похитил у них от 3 до 4 тысяч лошадей, и что теперь он, узнав, что у запорожцев оказывается в них недостаток, желает разделить с ними эту добычу, и готов подарить им от 1.500 — 1.600 лошадей, чтоб только быть уже навсегда их другом. Но, так как честное рыцарство подозревает его в противном, то он желает явиться лично в их раду, положить среди неё свою саблю и попытаться доказать неосновательность возводимых на него обвинений. Если же рыцарская рада признает его при всём том ещё виновным, то он им предложит отрубить себе голову собственною своей саблей. Однако ж он надеялся, что они останутся довольными основательностью его оправдания и почтут его навсегда своим добрым приятелем и братом, не поставив ему в вину прежнего его поведения, из уважения к тому, что, ещё до войны их с киевским воеводой, он уже состоял на службе у последнего, а после начатия войны не дозволяла ему собственная честь оставить своего господина, воеводу, у которого долго до того времени, а равно и тогда, он находился на службе и пользовался получаемым от него, содержанием».

Не известно покамест ни из каких источников, какой именно договор состоялся между Рудольфом II и днепровским рыцарским обществом. Но, по словам Гейденштейна, Наливайко, видя, что не может сравниться с Лободой в военных подвигах, так как этот предводительствовал «старыми чистой породы низовцами», собрал тысячи две охотников до казацкого хлеба и прошёл в Венгрию через Подолию и Седмиградию. Через несколько месяцев, однако ж, он вернулся с богатой добычей из Мункача через Самбор и появился в Луцке. Потом, спустя несколько времени, сам Наливайко писал к Сигизмунду III об иностранной службе своей следующее: «Не имея дома дела, а праздно жить не привыкши, мы, по письму к нам христианского цесаря, пустились в цесарскую землю, где не за деньги, а по собственной охоте своей рыцарской, прослужили не мало времени; но, узнав, что седмиградский воевода заводит свои практики против коронного гетмана, не захотели мы оставаться больше в той земле и не посмотрели ни на какие подарки». Из иностранных источников известно, что казаки, этот, как их нам представляют, религиозный народ, [41] явившись в Венгрию на императорскую службу, оказались нестерпимыми грабителями жителей, и что поэтому немцы, постарались как можно скорее спровадить их обратно в Польшу. Вот всё, что я могу представить моему читателю для его соображений об этом всё ещё тёмном вопросе.

От людей которые делали своё дело молча, перейдём теперь к людям, которые нашумели в истории больше, чем сколько соответственно разумной деятельности. Нам необходимо знать положение польских или лучше сказать панских дел, для того, чтобы нам были понятны дела русские. Впрочем читатель мой постоянно должен иметь в виду, что и в противном лагере была всё та же русь, только что это была польская русь, а не самосознательная. Этнографическая карта даже и нашего времени доводит русское население до самой Вислы. От псковского Задвинья до Карпат и Буковины наши исконные займища вошли в польскую политическую систему. Мы разделились и боролись одни с другими в пользу Польши. В русский мёд подмешала Польша только своего цвету, и назвала напиток наш своим. Она влила готовый мёд в добытый нами же ей кубок, и присвоила себе то и другое. Мы были лошадьми, на которых она мчалась по политическому ристалищу. Мы были крепкие и терпеливые волы, которыми Польша пахала наше родное поле. С этим, а не иным взглядом на вещи, следует нам изучать лагерь, противопоставленный казацкому. Даже Тацит этого лагеря, Иоахим Бильский, и тот сослужил польскому элементу службу насчёт русского. Но развернем его почтенную летопись, самый девиз которой был полупольский и полурусский: «Przeciw pvawdzie разуму нет». [42]

На этот раз наше внимание останавливает в ней событие случайное и как будто вовсе неисторическое (если только случайные и неисторические события возможны). На маргинесе написано: «Słudzy pana zabili». Читаем текст, желая знать, как это сталось. Обыкновенные слуги, разумеется рукодайные, убили обыкновенного пана, какого-то Бурского из Мазовии; убили они его ночью, на валу, и ободравши бросили в воду. Убийцы были пойманы и казнены. Их посадили на телегу и возили по Варшаве, а вслед за тем отрубили им сперва по ноге, потом по руке, потом драли у них со спины полосы кожи, потом рвали им тело раскалёнными щипцами, наконец их четвертовали, четверти развесили на виселицах, а руки прибили к городским воротам.

Это записал в своей хронике Иоахим Бильский. А пять лет тому назад, секретарь папского нунция Альдобрандини, по поводу съезда на границе папских, австрийских и польских уполномоченных, записал противоположный случай:

«28 января. Прибыло в Бытом трое знатнейших польских панов с большою свитою конницы, пехоты, гайдуков, для встречи которых легат выслал монс. Михаила Маркати со всем двором своим, в каретах и верхом, а немецкие комиссары — также своих дворян, за полторы мили от города. Порядок их въезда был следующий: впереди шли немцы с музыкою на челе, за ними польская пехота в прекрасном строю, имея перед собою трубы, сурмы, а за собою отряд татар, из которых иные, сидя на конях, вели коней запасных, в числе 40; на последнем был богатый наряд, украшенный бирюзою и рубинами, оправленными в золото и серебро; за ним — польская конница, за конницей — двор кардинала, наконец прекрасные шестиконные сани, окружённые татарами, гайдуками и другими жолнёрами, а в них — сказанные польские паны. Когда этим порядком весь отряд появился на площади, стража расступилась и дала место саням, из которых вышли паны в назначенный для них дом, а потом пришли на обед к кардиналу, на котором обеде был также один из императорских комиссаров… Этим самым порядком выехали они из Бытома в Бендзын; но во время выезда произошёл страшный случай, а именно: когда один из польских трубачей начал передразнивать на трубе трубача немецкого, какой-то польский пан ударил его по голове чеканом и убил; а выезжая из ворот, другой поляк, рассердясь за безделицу, приставил пистолет к груди племянника ольмюнского епископа и хотел выстрелить, но только вспыхнул порох на полке».

Сопоставление так называемых неисторических событий, в роде двух нами приведённых, как нельзя выразительнее говорит нам, какие герои галопировали на нас верхом по политическому ристалищу, и какая предстояла нам будущность, если б они, волею судеб, не сломали себе шеи.

Так как на провесни 1593 года благородный и «святопамятный» князь Острожский побил разбойников под Пятком у Тарнополя, а не менее благородный и доблестный князь Александр Вишневецкий добил их, под пьяную руку, в Черкассах, то ближайшим следствием этих подвигов было следующее явление. Паны разъехались из домов своих — то на сейм, то на сеймики, до которых они были охотники: там можно было пить сколько угодно и геройствовать безопасно. Стража, которую паны расставили на татарских шляхах, не сторожила по-казацки. Татары переловили её, точно кур, и пришли на Волынь, как домой, без всякой вести о набеге. Они расположились кошем под Константиновым, городом князя Острожского и, как характеристически выражается летописец, wybrali szlacheckich domow wiele, [43] преимущественно забирали женщин, так как мужья, отцы, братья их, в то время сеймовали. «Uszli ci szkodnicy», заключает наш русин, «szable dobytey nie widząc przeciwko sobie». [44] Так как татар было тысяч двадцать, а каждый татарин обыкновенно гнал несколько душ ясыру, особенно при таком спокойном хозяйничанье, то легко сообразить, что значил один такой набег в сравнении с теми «лежами и приставствами» казацкими, из-за которых собственно дрались паны с казаками. Но забавны шляхетские жалобы на казаков. «Это они, это казаки ввели к нам татар!» — кричали паны, когда, под конец сейма, пришла к ним весть, что их дома выбраны. «Это они gałgany помстились за то, что князья Острожские побили их!» Словом — паны смотрели на казаков, как на псов, которым не дают и объедков, которых бьют без милосердия за желание кой-чем поживиться, но тем не менее требуют от них верной службы.

В конце того же года казаки, оправясь от панских побоев, продолжали чинить свой обычный промысел, как говорилось тогда, над врагами святого креста; но слух об этом не порадовал шляхту. Григорий Лобода, которого мы уже знаем по рассказу Ласоты, вывел трёхтысячный казацкий рой из Сечи к берегам Днестра. Там, невдалеке от Белгорода, находился город Юргев, иначе Джурджево, важнейший складочный пункт поднестрянской торговли. Лобода приспел к самой ярмарке в этот город, забрал всё, что ему понадобилось, а город сжёг до остатка. Потом, распустив кругом казацкую орду свою загонами, на целые десятки миль превратил край в пустыню. Поднялись на него турки и татары, но поздно: в быстроте набега и опустошения казаки не имели соперников: иначе, не усидели бы они на своём опасном форпосте за Порогами. До панов дошли слухи, что казаков подохотил идти в Туреччину Хлопицкий, агент императора Рудольфа. Знали они и о том, что Хлопицкий привёз им от императора письма, хоругвь и деньги. Что-то зловещее носилось в воздухе. Летописец наблюдал небо, стараясь хоть на нём прочесть будущее. Небо по ночам сияло кровавым блеском со стороны полудня. В той стороне бились с турками христиане.

Христиане просили поляков не пустить орду через свою землю в Венгрию на помощь турецкому войску. Много раз присылал император посла своего с этой просьбою; о том же беспрестанно просил и Волошин. Коронный гетман отвечал классически-великодушно, как о деле, не требующем просьбы. (Он ведь был автор славной в своё время книги: «Be Senatu Romano».) Общество же, к которому он принадлежал, было занято в это время более важным предметом, чем просьбы теснимых турками христиан. Папа причислил к лику святых одного из польских ксёнзов, разжигателей международной вражды, и вот 7-го июля лэнчицкий воевода въезжал в Краков «z wielkiemi ceremoniami: bo niósł z sobą kanonizacyą S-go Jacka». [45] Въехавши в город, среди панов, ксёнзов, войска, поспольства, счастливый своей миссией воевода распустил хоругвь, «na którey był wymalowany S-ty Jacek». [46] Грохот пушечной пальбы у костёла Св. Троицы приветствовал столь благотворное для общества явление. После обеда выступили на так называемый публичный диспут монахи Св. Троицы и иезуиты. Деспут вели о том, как должно понимать канонизацию святых, а равно о том, видит ли св. Яцек с неба всё, что здесь делается с его почитателями, и знал ли он наперёд, что будет канонизован, знал ли тех лиц, которые произведут его в святые (iesli on wiedział przed tym o tych Promotorach swych)? По отзыву нашего русина, dysputowali wszyscy bardzo dobrze! [47]

А между тем татары вторгнулись через Волощину в Покутье, жгли, убивали, прошли, как по собственной дикой степи, до самого Самбора и сожгли там местечка Снятын, Жуков, Тлумач, Чецыбеши. С татарами были и янычары, вооружённые ружьями, — роскошь, для татар недоступная. [48] В Чецыбешах был довольно крепкий замок. В нём заперлось человек до ста шляхты. Запалив местечко, татары подошли в дыму к самому замку, подшанцевались к нему и открыли по нём густую стрельбу. На беду в замке взорвало бочку пороху: защитники его уронили в порох зажжённую губку. Пламя в одну минуту охватило замок. Отчаяние придало силы осаждённым; они прорвались, хоть и не все, сквозь густую толпу татар, и спаслись бегством к Днестру. А татары сожгли ещё в добавок Тисменицу и Галич. В Галиче повторили они ту же историю с замком, стараясь полонить в нём белзского воеводу; однако ж он отсиделся. Татары спалили ещё Калузу и Долину; людей везде больше убивали, чем брали в неволю: они шли на войну и ясыр в Венгрию.

Только в тот день, в который орда сожгла Долину, поспел классический гетман на защиту русского края от варваров, да и то с весьма слабыми силами. Но варвары сумели обмануть классика, чего не удалось бы им сделать с такими реалистами, какими были ненавистные для классической шляхты казаки. Поджидая к себе на помощь полевого гетмана, Замойский окопался в виду громадного татарского табора, точно римский Антоний против Парфян. Татары сделали вид, будто со своей стороны окапываются. В надежде увенчать чело новыми лаврами, Замойский посматривал на развевающиеся по валу неприятельские значки; а татар давно уж не было в окопе. Открыв наконец обман, поляки нашли внутри валов только хромых лошадей. Орда быстро шла в Венгрию карпатскими дефилеями. Венгры поделали засеки на дороге. Знала орда об этом чрез посредство цыган, которые охотно служили хищникам. Впереди татарского войска шли заполонённые в панских владениях русские хлопы с топорами; они должны были «высекать венгров из засек». В награду за это, при спуске с гор, татары снимали с них головы, но некоторых выпустили на волю. Оставив позади возы и другие тяжести, польские рыцари шли по следам татар до самой венгерской границы, но не им было равняться в быстроте с детьми диких полей. Поляки в этом походе до такой степени осрамились, что даже соседние народы стали их ненавидеть, как свидетельствует Иоахим Бильский. «О, если бы мы хоть когда-либо пробудились от сна!» — говорит он. «Если мы ещё будем вести себя так беспорядочно, превратится в пепел убогая отчизна наша, а самих нас, неважно, что мы свободный народ, перевяжут (татары), и мы только будем один другому докорять да выговаривать попусту». Далее летописец предаётся размышлению о всеобщей бесчестности в обращении с публичными фондами (зловещий признак для гражданского общества). Всего лучше, по его мнению, устроить сборы на оборону края так, чтобы деньги не проходили через множество рук, пока наконец достигнут своего назначения: «bo ony są iak ciasto lipkie, przystaną wszędzie. [49] Пускай бы каждый повет», продолжает он, «выбирал себе ротмистра, и пускай бы побор шёл прямо в его руки, а не через этих сборщиков да распорядителей, которые освобождаются ещё и от военной повинности; да уж пускай бы назначили определённую сумму с каждого города, местечка, села. Тогда бы гетман знал, сколько человек обязан поставить каждый ротмистр, да и королю виднее было бы, всё ли войско на лице. И пусть бы войско жило по Украине; тогда бы и пустыни заселялись, и молодёжь бы школилась. Ротмистров же выбирать по поветам из людей достойных и при том владеющих значительным имением, по примеру римлян, которые, как пишут, equitem numerabant a censu. [50] Однако ж далеко зашёл я в сторону! (заключает он своё размышление). Не привык я этого делать, но меня увлёк patriae heu dolor!» [51]

Успехи турецкого оружия в Венгрии сильно тревожили поляков: гроза приближалась. Турки стояли уже под Коморным. В Кракове молились и устраивали процессии; на 17 октября kaznodzieie (проповедники) назначили своей публике пост. Вслед за тем разнёсся слух, что орда возвращается в Крым из Венгрии. Прежде всего король послал из Кракова, сколько было у него людей, под горы, человек до полуторы тысячи, с люблинским воеводой Зебжидовским и велюнским старостой Александром Конецпольским. Туда же двинулся и коронный гетман с жолнёрами и выбранцами. Наехало много и королевских державцев: всех вызывал король своими письмами на оборону Речи Посполитой. «Z miłości przeciw oyczyznie biegli iako na gwałt», [52] говорит летописец, так что набралось всего войска тысяч пятнадцать. Один киевский воевода, князь Острожский, с младшим сыном, воеводой Волынским, вывел в поле до 2.000 коней; князь Збаражский, воевода брацлавский, до 500; князь Заславский, воевода подляский, до 400; Юрий Мнишек, воевода сендомирский, Иероним Мелецкий, староста сендомирский, с другими своими приятелями, более 1.000. Бельзан (обывателей Бельзского воеводства) под одной хоругвью было до 400 коней, под начальством панов Остророга и Липского, а люблинян — 100 коней, которых вёл пан Горайский. Кроме того довольно было подолян, львовян и других руснаков. Долго ждали они татар всюду по шляхам и под горами; наконец наступившая зима заставила блистательное ополчение панское разъехаться ни с чем по домам. Остался на стороже только коронный гетман да королевская пехота. Говорят: на ловца зверь бежит. Паны были плохие ловцы. Татары — знали их силы на перечёт, не хуже летописца, который перечислил их, точно Гомер данайских героев. Вместо того, чтоб идти на облаву, устроенную шумно и гучно панами, они выждали время и тихонько прошмыгнули домой через Волощину.

Хуже всех пописался при этом снятынский староста Николай Язловецкий, тот самый, которому поручено было устроить замок на Кременчуке. Он пригласил для похода в Крым Лободу и Наливайка вместе с так называемым грошовым людом (нанятым за деньги). В то время, когда другие паны сторожили татар на шляхах да под Карпатами, он вдохновился мыслью ударить на оставленное под слабым прикрытием гнездо татарское, занять Крым и стяжать себе бессмертную славу в потомстве. Но эту славу должны были стяжать ему казаки, так как грошового люду было у Язловецкого, сравнительно с войском Лободы и Наливайка, весьма немного. Мечтательный пан сделал громадные долги для своей экспедиции; всё было слажено; поход предпринят; оставалось только вступить в татарщину. В этот важный момент казаки получили наказ от императора, которому их вторжение в Крым не принесло бы никакой пользы. Они круто повернули в сторону; Язловецкий остался ни при чём. Его люди — всё та же русь — пошли в казаки; при нём оставалось человек с пятьдесят, и он был рад, что выбрался с ними цел из-под Белгорода. Но состояние его было расстроено навеки; тоска, досада, стыд свели гордого [53] пана в могилу.

Казаки между тем начали готовиться к походу в Волощину. Брацлав долго был опасным форпостом колонизации отрозненной Руси. Брацлавские мещане привыкли издавна к казацкому хлебу. На королевского старосту смотрели они, как на гетмана. Брацлавянам было за обычай ходить в Волощину с такими людьми, как Сверчовский, Гербурт, Мелецкий. Сабля и теперь доставляла им больше прибыли, чем плуг. Они, как говорится, прилежным ухом внимали казацкому зазыву в поход. Брацлав оказачился. Но брацлавский староста Юрий Струсь был, по-видимому, человек поколения нового, — того поколения, которое отмеренную некогда саблей землю обращало в мирно-насильственную статью дохода. По этой ли, или же по другой какой причине, только мещане из послушных превратились в непослушных и перешли из-под присуду старостинского под казацкий присуд. Город и замок очутились в руках у казаков.

Казаки, как это видно из письма, писанного несколько позже Наливайком к Сигизмунду III, мечтали об основании в Брацлавщине другого седалища силы своей, подобного низовой Сечи. Но они мерили слишком широко, не по призванию своему, не согласно с той функцией, которую они могли и должны были выполнить. Польша всё-таки была государство, сконцентрированная политическая единица. Казаки были только войско, или общество, но государством никогда не были и быть не желали. А брацлавскую позицию могло удержать зa собою только политическое тело. Иначе думали казаки, иначе думали брацлавские мещане. Зная бессилие Речи Посполитой в полном её составе, они считали возможной речь посполитую войсковую, городскую и какую угодно дробную, в отдельности от общей федерации, которая никого не удовлетворяла. Как бы, впрочем, оно там ни было, только на некоторое время во всей Брацлавщине возобладал режим казацкий. По праву сильного и отважного, повелевали казаки окрестной шляхте давать им стацию, то есть всё, чем войско содержится и вознаграждается; а кто не слушался, на тех наезжали шляхетским обычаем. В числе прочих, не забыли казаки и богатого пана Калиновского, виновного перед Наливайком тем, что отнял у его отца в Гусятине землю. Теперь Наливайко получил за свою батьковщину плату с лихвой. По слухам, доходившим в Польшу, казаков собралось до 12.000. У них было теперь уже 40 хоругвей; в том числе две с императорским гербом. Казакам не доставало только, как они выражались, полатать свои злыдни, то есть ремонтировать войско своё как следует. Кстати под рукой была Волощина, в которой хозяйничали неверные турки. Волощина, постоянно платилась казакам за своё бессилие устоять на христианском элементе. Часть казаков, под предводительством Наливайка, отправилась туда на казацкий промысел. Казаки сожгли город Тягиню; уцелел только замок, которого они не осилили; потом рассеялись по-татарски загонами кругом, сожгли более пяти сот сёл, захватили в плен до четырёх тысяч татар, турок, татарок и туркень; приз был богатый. Весело возвращались казаки домой, мечтая о выкупных деньгах, о продаже и меновом торге с польской шляхтой. Но к переправе приспел молдавский господарь с семью тысячами войска; с ним были и татары. Добычник всегда слаб в борьбе с врагом, необременённым полоном и всяким суплатьем. Пришлось казакам выпустить из рук свою богатую добычу. Но они дали волохам рыцарское слово отблагодарить их за сюрприз таким же сюрпризом, и сдержали его. Призвав на помощь Лободу, Наливайко посетил Ясы [54] и надолго оставил у волохов память своего посещения. Три дня только провели казаки в этом походе, и вернулись домой не с пустыми руками. В Польшу между тем пришло известие, что они пошли в пьяном виде, на штурм тягинского замка, и что их там побили. Но что они были потом в Ясах и гостевали во всю казацкую волю свою, это известно нам от самих же Поляков [55]. Ложь — неизбежная болезнь истории, едва ли даже излечимая. Как бы, впрочем оно ни было, но казаки вернулись зимовать в Брацлавщину, которая de facto им принадлежала, другие удалились на днепровский Низ, а третьи разбрелись по Украине; но на весну грозили завитати до Полщи. Со своей стороны, коронный гетман, узнав что татары вернулись домой окольным путём, вышел из подгорья и расквартировал коронное войско по Подолии.

Между тем в Кракове совещались о том, как бы отвратить наступающую с низовьев Днепра и Днестра грозу. Естественно, находились между панами люди, советовавшие снять запруду, которой думали удержать стремление казачества в Туреччину. О войне с турками хлопотал императорский посланник на краковском сейме, который собрался в начале Филиппова поста, и неизбежный папский нунций. Явились в Кракове и представители многих мелких владений немецких. Приехали также послы от волохов и молдаван, которые — то по неволе держались турчина, то отрывались от него. Полякам льстила центральность в турецком вопросе; но они, по отношению к этому роковому вопросу, действительно были таковы, какими изобразил их Ян Замойский в одной из последних сеймовых речей своих: «Мы день ото дня откладываем», говорил он, «постоянно находимся в страхе, а между тем действуем так, как будто у нас ещё много времени впереди, и сидим, не зная, что с нами делается». Они уклонились от лиги с охотниками до турецкой войны под тем предлогом, что недостаёт для неё всех голосов европейских: не только вся Германия, но и король испанский, по их плану, должны были соединиться на турчина; а покаместь, возбуждены были гораздо более интересные для них вопросы: о дележе будущей добычи, об арене войны, о том, кому быть гетманом союзного войска, кому судьёю? Послы должны были догадаться, что Польша обладает великим полководцем и великим государем. Уже назначены были секретно и комиссары, которым поручено было съехаться с комиссарами других держав в Познани для постановления договорных пунктов; окончательное же решение этого важного вопроса европейской политики Сигизмунд III предоставил себе: для этого он предположил созвать чрезвычайный сейм в Варшаве, который бы продолжался не более двух недель. «Wszakże z tego nic nie było», [56] закончил своё оповеданье наш соплеменник, который был саркастичен, даже не сознавая своих сарказмов. К довершению политической несостоятельности, установлен тогда же земскими послами неприведённый в исполнение побор на жолнёров; от сборщиков — чего прежде не бывало — потребовали присяги: «со Boże day by im to pomogło», [57] — замечает «правдивая душа» русин. На том же сейме решено быть посполитому рушению. Катилина стоял у римских ворот: сорок хоругвей, не признававших власти законодательного собрания, провозглашали всей отрозненной Руси равноправность. Оборвыши, грабители и разбойники, люди religionis nullius [58] уразумели главную потребность народа лучше классически воспитанных холопей римской курии: они требовали равноправности на суде, без которой нет житья ни обществу, ни государству.

Наступила зима, какой и не запомнили тогдашние старожилы. Глубокие снега затрудняли сообщение между самыми близкими посёлками; страшные метели угрожали путнику в открытых равнинах хуже орды. От Наума до Великодня народ сидел по хатам почти безвыходно, проторивая дорогу разве к шинку, так как церквей во всей отрозненной Руси не было и трёх тысяч, да и те частью стояли запертыми, потому что паны-католики велели народу ходить в костёлы, частью были упразднены панами-вольнодумцами, в знак своего торжества над суеверным плебсом, а многие имели таких священников, о которых сами поборники православия, архиереи, сопротивлявшиеся унии, писали, что их чаще видали в корчме, нежели в церкви. То было таинственно глухое время, о котором польский поэт, а наш соплеменник, сказал бы, в чаянии чего-то страшного и недоведомого:

«Ruś do lacinnikow przystała», спокойно записал между тем, в ряду прочих событий, другой, не менее почтенный наш соплеменник, преображённый в поляка, и посвятил этому событию всего 9 строчек, — событию, которое отозвалось в ХVII, XVIII и даже XIX веке бесчисленными страданиями всех сословий и состояний. В эту суровую, как у нас говорится, лютую зиму ничего лучшего невозможно было и выдумать, как согласиться тайком на унию и подписать акт соединения несоединимого. Отступнический акт русских иерархов сделался с того времени предметом глухих, таинственных, зловещих толков между людьми, которые так или иначе принадлежали к польской и русской интеллигенции. Зима разразилась наводнениями в прикарпатской Польше; поздняя весна 1595 года вызвала в поле коронное войско, но вовсе не на казаков. На казаков пришлось бы ему идти с одним «грошовым жолнёром» и разве лишь с немногими панскими почтами: необходимость истребить этот «мотлох» ещё не чувствовалась так повсеместно, чтобы можно было поднять против него пограничных землевладельцев в значительном вооружении. Нужен был клич, более интересный в экономическом отношении, более завлекательный для панского славолюбия, более серьёзный в отношении политическом. Таким кличем была Волощина, этот «щит», заслонявший Польшу от Турции, а Турцию от Польши. Оба государства понимали важность владения этим щитом и постоянно пытались вырвать его друг у друга из рук. Отстаиванье польского права на Волощину было делом традиционным. Паны рвались в этот край сами собой, даже рискуя королевской немилостью. Теперь их призывали под коронное знамя; они вняли призыву с радостью, и коронное войско увеличилось быстро, как река от весенних потоков. В течение прошлой зимы турки и татары надумались окончательно присвоить себе Волощину и таким образом придвинуть свои границы к польским границам вплоть. Паны боялись этого больше всякой казатчины: ибо в таком случае им бы пришлось отодвинуться снова перед турками так, как отодвинулись они уже один раз перед ними от берегов Чёрного моря, и сделать плодородную Украину таким щитом от азиатской дичи, каким служила им теперь Волощина. Два народца, населявшие этот край, волохи и молдаване, в своё время отличались боевым мужеством. Со времён императора Траяна, Волощина сделалась украиною Римской империи, местом ссылки беспокойных людей и притоном всего своевольного. Во времена Галлиена и потом в правление Аврелиана, овладели этим краем так называемые варвары, — чего доброго, наши предки поляне, или их торки, берендеи, «чёрные клобуки», казацкие шайки. К этим варварам, во времена Грациана, примешались тут готы; но дело в том, что наш русинский язык господствовал в Волощине так точно, как и румынский. Он, очевидно, столкнулся там с государственным римским языком, так же как и в политической польской системе, но в XVI веке был ещё цел, не поддался ещё переработке от смешения с другими. [59] С переменой властителей, Волощина, древняя Дакия, сделалась украиною Турецкой империи, а вместе с тем — вторым экземпляром Украины Речи Посполитой Польской. Она сохранила старые свойства своих жителей: мечтательность, подобную польской, завзятость, свойственную русинам, и изменчивость, усваиваемую каждым небольшим государством, очутившимся среди больших. [60] Было время, когда молдавский господарь предводительствовал сорока тысячами лучшего войска в Европе: я говорю о знаменитом Стефане, который разбил наголову 120-тысячное войско императора Магомета, завоевателя Царьграда, Трапезонта, двенадцати царств и двухсот больших городов, а кроме того, держал в страхе Венгрию и обуздывал савроматскую заносчивость поляков. Но мужество без культуры никогда ещё не было гарантией независимости. Волощина, страшная туркам, сделалась вассалом Венгрии, а когда Венгрия зашаталась под мусульманскими саблями, господарь Петр приехал во Львов и принёс вассальную присягу Владиславу Ягеллону. С того времени культура не сделала в Волощине успехов. Сепенитские леса, в которых польские сарматы погибли, воюя против румун, как римляне в Тевтобурском лесу, раскидывались в дикой красе своими отпрысками по гористой части края, по хребту Волощины, делившему её на Валахию и Молдавию. Под сенью первобытных лесов, стлались роскошные пастбища. Земледелием в широких размерах волохи не занимались; любили больше пасти скот и гонять по открытым степным местам табуны лошадей, которыми снабжали они всю Европу. [61] И вот в такой-то край звал канцлер и коронный гетман своих товарищей магнатов. Они любили Волощину так же, как и наши казаки: сарматская фантазия находила в ней идеал добычи, — добычу, движущуюся по воле добычника лошадей, рогатый скот и превосходную породу овец, о которой и в нынешних польско-русских хозяйствах сохранилась память в названии патриархов отары валахами. Ещё однажды мелькнула полякам надежда возвратить себе вассальство волохов и молдаван. Ислам не в силах был переработать всех румунских христиан в потурнаков; нечто похожее на прежнюю автономию оставалось ещё за этим краем, воспетым столько раз нашими кобзарями, как арена казацкого «лыцарства»; паны решились поддержать её. Молдавия de facto находилась в руках у турок, но, по старой памяти, считалась в вассальской зависимости от Польши. Об этом даже императорский посол лестно напоминал панам, обязывая их тем самым не смотреть на судьбу румунов равнодушно. И вот Замойский двинулся на границу тремя войсками. Это не значило, что войска было очень много, — вовсе нет: это значило только, что где проходили жолнёры, там скотоводство, земледелие и пчеловодство, три главные статьи тогдашнего экономического быта Польши, терпели почти такой же вред, как и от орды. В уважение жалоб и просьб, которыми обыкновенно в таких случаях осаждали коронного гетмана со всех сторон духовные и светские лица, он разделил домашнюю орду свою на три пути. Этим объясняются, по-видимому, не имеющие исторического значения слова народной песни:

Левым шляхом, в данном случае, пошёл полевой гетман Станислав Жолковский, правым — каменецкий староста Потоцкий, средним — сам великий или собственно так называемый коронный гетман Ян Замойский. Не раньше 20 июля, прибыли они к месту своего назначения, именно к Шаргороду, недалеко от Сороки. 21-го июня получено Замойским известие, что татары переправляются на русскую сторону Днепра под Очаковом, для соединения с турецким войском, которого, как гласила пугливая молва, собралось на берегах Дуная более 100.000, и некоторые отряды переходили уже на его сторону. Поляки решились не удаляться от Днестра и разве на Кучманском или на Чёрном шляху «заехать в очи» татарам, вторгаться же в Волощину, наперерез орде, когда б она пошла степями на Тягинь, считали они нарушением мира с турками. Через несколько недель, уже в августе, узнал Замойский, что орда переправляется через Днестр на шлях Кучман. Ударили в бубен; двинулись на татар. Паны, желавшие искоренить казачество, под нужду сильно на него рассчитывали. Так было и теперь. С весны задабривали Лободу красивыми словами, и воинственная шляхта дружески заохочивала его к походу в Волощину. Прямого приглашения со стороны правительственной власти не было. Не было и со стороны Лободы прямого обязательства. Теперь послали к нему гонца, как будто дело было улажено между двумя партиями окончательно. Паны просили казаков поспешить на подмогу. Но Лобода, видно, знал твёрдо правило: «врагу твоему веры не даждь», и понимал запорожской своей душой, что недоверчивость к деспоту — лучшая охрана свободы. Он оставлял панов в приятной надежде, лишь бы спровадить их в Молдавию. Он знал, зачем ляхи идут в Волощину: он не мог этого не знать. Молдавский господарь Аарон содержал при себе род гвардии венгерской; начальник этой гвардии, Розван, родом цыган, изменил господарю, провозгласил господарем седмиградского князя Сигизмунда Батория, и сделался обладателем Волощины, в качестве Баториева наместника. Молдавские бояре не знали, как избавиться от ненавистного им Розвана и просили Сигизмунда III дать им господаря от себя, по старинному праву на этот акт, не уничтоженному ещё султаном. Выбор короля, или его канцлера, пал на молдавского выходца, получившего в Польше индигенат, на Иеремию Могилу. Замойский, отправляясь в поход, имел Могилу под рукой, коло боку, как тогда говорилось. Если водворение его на господарстве потребует битвы, вся тяжесть битвы упадет на казаков. Если будет какая добыча, она достанется полякам, да сверх того, и на будущее время казаки потеряют не один, может быть, такой случай, какой доставил им Подкова. Так должны были размышлять казаки, уклоняясь от этого похода. Они были практики. Они чужды были той «суетной славицы», за которой гонялась воспитанная латинскими фразами шляхта; они понимали славу по-варягорусски, в соединении с добычею: иначе — им бы нечем было существовать, всё равно как татарам без полону, а что ещё важнее — нечем было бы воевать и защищаться. Слава не была и не могла быть прихотью казацкого полководца. Если попадался между казаками Юлий Цезарь или Алкивиад под татарским кобеняком, то и такой редкий военный гений старался заслужить в их среде славу, не выходя из чёрного тела, в котором казаки держали обыкновенно своего гетмана. Мудрый был это народ в некоторых отношениях: не даром ездило к ним, для упражнения в рыцарском деле, много «chudych pachołków potciwych», [62] как выражается странствующий Тацит Папроцкий. Они знали, что когда гетмана не отличает от обыкновенного товарища-казака ни его заслуженный пай, ни одежда, ни жильё, ни пища, а только лошадиный хвост на копье, да знамя, булава и литавры, то ему поневоле придётся не себя украшать лаврами, а

Ревнивые в идее равенства, запорожцы не хотели даже славы, (не говоря уже о добыче), присвоить своему предводителю лично, точно как будто орден их сформировался из людей, которые только и желали «положить душу свою за други своя», которые старались доказать делом, а не словами, что совершенная любовь «ничего не ищет себе». Но это общая черта: она относится к первой идее Запорожья, которую возымела какая-то могучая и мечтательная душа. Частной чертой казацких действий, в настоящем случае, было сознание, что ляхи готовятся подавить казачество. Для того, чтобы придти к нему, не нужно было подслушивать интимных совещаний Замойского с его любимцем и преемником Жолковским или другими знатными панами. После первого опыта схватки между народной и антинародной военными силами, вопрос о казаках обсуждался открыто, и казаки понимали очень хорошо, что не от панской расположенности к ним за их услуги, а от их силы зависела их целость. Они знали, как приобресть эту силу.

Но так ли, или иначе оно было, только Грицько Лобода, этот Перикл запорожской республики, сравнительно с красавцем и пройдохой Наливайком, остался на Украине. На провесни нашёл он себе Аспазию, в особе воспитанницы шляхетского дома Оборских, которые жили где-то невдалеке от Бара; но брак его был, по-видимому, неудачен: невеста шла за него по неволе. Как обходились тогда с невестами домашние авторитеты, это показал нам князь Василий над своей племянницей. Нечто подобное случилось и здесь. Шляхтич сосед, служивший Острожскому, как тогда водилось, местной газетой, сделал и другого рода замечание в виду предстоявшей казакам катастрофы, которой все ждали и называли трагедией. [63] Он написал: «Господь Бог знает, надолго ли эта женитьба. [64] Но это дело тёмное для нас. Мы не можем сказать наверное, с какими собственно чувствами оставался Лобода в Украине: привязывал ли его теплый домашний очаг к одному месту, или же казаки продолжали вести свою пропаганду в народе, готовясь на борьбу с панами. Во всяком случае факт женитьбы предводителя показывает, что казаки мечтали утвердить республику свою в Украине, а Запорожье считать только рыцарской школой. Но, так как они, и по натуре своей, и по роду жизни, отличались молчаливостью, то нам осталось довольствоваться, в настоящем случае, одной догадкой.

Между тем как одна часть разделившейся на части руси готовилась дома неведомо для нас к русскому делу в эгоистических своих интересах, другая часть очутилась за Днестром и, повинуясь такому же врождённому нашей природе эгоизму, делала русское дело, воображая его польским: Замойский и его сподвижники, возводя на молдавское господарство Иеремию Могилу, упрочивали его племяннику Петру тот путь к митрополии киевской, который помог нам найти выход из лабиринта Речи Посполитой Польской. За этот подвиг стоит поименовать всех их. Кроме двух уже названных, они были: Гербурт, Пшерембский (которого отец или дед наверное был какой-нибудь Прорубай), двое Терновских, (а по-польски Tarnowskich) Ханский, братья Потоцкие, Браницкий, Зебжидовский, Мышковский, Прушновский, Леснёвский, Данилович, Вирник (Wiernek), Станиславский, Слидковский, Дроевский, Порыцкий, Гульский, князь Вишневецкий, Струсь, Рожинский, Горностай, Творжиянский, Темрюк, Чертанский, Бильструп, Уляницкий, Корытинский, Кланицкий, Витославский, — имена большей частью запечатлённые кровавой памятью в летописных преданиях московской и киево-галицкой Руси! Войска при них насчитывает Бильский по отрядам 7.250, в том числе 1.500 выбранцев. Это был цвет боевой польской силы. Даже мозольные походные труды не были чужды им. Помня Камиллов и Цинциннатов, шляхта возвышалась иногда до уровня пренебрегаемых ею братьев своих казаков. Когда оказалось нужным укрепить стан польский над Прутом, на урочище Цоцоре, гетман первый взялся за заступ, за ним стали работать ротмистры, а за ротмистрами товарищи, и в один день поспел окоп с тринадцатью баштами и четырьмя «бронами» (воротами). В этом окопе выдержали наши русины и поляки напор татар и турок, которых было, если верить реляции, тысяч сорок, и заключили мир только под условием, чтобы Могила был оставлен на господарстве. Честь им и слава за это! [65]

Но не одним русским землевладельцам, не одним панам, не одним тем, которые, как Острожский, называли себя поляками, даже не переменив ещё православия на котоличество, — не одним им слава. Они должны поделиться ею с теми, которых они лишали права владеть поместьями и участвовать в сеймах, которых терпели по невозможности истребить, которых игнорировали в своих бытописаниях. Успехи Замойского в Волощине были подготовлены казацкой службой немецкому императору и постоянными сношениями их с Волощиной по обеим сторонам лесистого хребта, который делит её на два княжества. Приверженцев султана и потурнаков казаки побивали; приверженцев христианского императора поддерживали. Действуя заодно с подкреплениями, присылаемыми господарям от императора, они так усилили молдавского господаря и ослабили хана, что господарь нанёс татарам неслыханное до тех пор поражение, а вслед за тем отпал от турок и объявил себя вассалом немецкого императора. Какую роль играли в этом деле казаки, видно из того, что они посылали своего посла, сотника Демковича, в Пресбург, для приведения молдавского господаря к присяге императору, которому они служили. Сотник Демкович имел оседлость в Баре и от 3 февраля 1595 года уведомлял о своём посольстве князя Острожского, у которого, как видно, состоял на службе по части доставления разных вестей, то есть служил ему газетой. Он доносил, что был «послан от панов казаков к молдавскому господарю для выслушания присяги, которую господарь, за его приводом, принёс императору вместе со своей духовной исветской радой, с духовенством и гетманом». Отступник бусурманского владычества, в качестве прозелита, вырезал всех турок, сидевших у него на шее, а имущество их раздал венгерской своей гвардии; даже султанского гонца, ехавшего через Молдавию к польскому королю, обезглавил перед казацкими послами, которым он показывал наказ императора действовать заодно с Запорожским Войском. На турецких знамёнах, под которыми он до сих пор сражался, велел изобразить кресты и знаки христианского императора, а обезглавленных турок расставил по всему рынку, в знак поругания мусульманства. [66] Но этот бунт, о котором умалчивают польские историки, вызвал в Царьграде страшную сцену. Падшая столица Палеологов была заперта на три дня для въезда и выезда. Турки казнили христиан. Безмолвно смотрели на кровавую сцену войска султана, составленные большей частью из потурнаков; наконец адзамуланы не стерпели мучений совести, бросились на палачей, и началась битва между приверженцами и противниками ислама. Восемь дней продолжалась междоусобная резня в запертом Царьграде, и несколько десятков тысяч легло с обеих сторон трупами. [67] Не доставало в этот критический момент явиться в Босфоре разбойникам-казакам, и христианский мир давно бы освободил из рук азиатских варваров колыбель своего просвещения. Но казакам в это время предстояла борьба с усердными слугами Христова наместника; им грозили истреблением; им предстояла Солоница...

Мы оставили Наливайка после того, как он сходил в Угорщину. Из Семигорья вернулся он на Волынь, где на то время отбывались в Луцке так называемые судебные роки и вместе ярмарка. Луцк был в большой тревоге от посещения украинского Алквиада; но Алквиад был скорее злой шалун, чем злой человек. Он прошёлся с казаками по ярмарке, по караимским рядам, по костёлам, и ограничился контрибуцией со всех сословий. Сам он, в известном письме к Сигизмунду III, рассказывает, с наивной хитростью казака, о своей новой карьере, что, по возвращении из Венгрии, он провел всего дня три в городе Луцке, для пополнения военных припасов, а потом стал отдыхать на «обычном казацком шляху», то есть на Днепре, в ожидании службы, которую он, будто бы, предлагал мимоходом коронному гетману, да тот не принял. Лишь только ступили казаки одною ногою на литовскую землю и почти что не попробовали ещё панского хлеба (писал он), тотчас литовские паны, с гайдуками своими и множеством всякого народу, напали на них — сперва в Слуцке, а потом в Копыле, и кого же они побивали и мучили? Хлопят, паробков и нескольких товарищей наших — или «на приставах», или на пути к своим родителям.

Паны, в лице виленского воеводы, князя Криштофа Радзивилла, были предупреждены князем Острожским о том, что казаки придут к ним в гости. «Этот łotr (разбойник) Наливайко», писал князь Василий, «теперь гостит у меня в Острополе, оторвавшись от других с тысячей человек, и кажется, что придётся мне сторговаться с ним, как с Косинским». [68] Литовские ополчения были так многолюдны, что казаки побежали в Могилёв, чтобы, по выражению Наливайка, хоть там поесть спокойно хлеба, уже не панского, а королевского. Паны грозили могилёвским мещанам смертью, если они впустят казаков к себе в город, но, как оказалось, требовали от них невозможного. Ополченцы подожгли ночью Могилёв со всех сторон.

Казаки насилу вырвались из пылающих улиц в поле, но там ждало их панское войско, с тем чтоб окружить со всех сторон. Это не удалось ему. Наливайко ушёл в Речицу, откуда и послал к королю свою оправдательную жалобу на литовских панов, — в глазах Сигизмунда ІII, жалобу волка на псарей. Казацкий предводитель, очевидно, мерил короля своим аршином, воображая, что замылит ему и его сенаторам глаза сперва своими оправданиями, а потом предложением, которое тут же делал. Он выдавал себя за полновластного гетмана днепровского рыцарства, каковым никто никогда не был, и предлагал дать битву всем непокорным королю казакам, а побив своевольных людей, основать город и замок над речкою Синюхою за Брацлавом, с тем чтобы за Порогами держать только помощника. Он обещал принимать к себе одних «стацийных» казаков, получающих стацию, или содержание, от правительства, а жолнёрским, панским, шляхетским и княжеским пахолкам (молодцам), которые к нему придут, обрезывать уши и носы. Банитов королевских принимать он не станет; в Украину для сбора стаций и для других войсковых надобностей посылать не будет, а будет посылать только водою на Белую Русь, для покупки за деньги муки и военных снарядов. Награды за это просил он всего на 2.000 человек да на сторожу сукнами и деньгами — или то, что даётся татарам, или то, что получают старые жолнёры.

К похождениям Наливайка в Белоруссии наш соплеменник Бильский прибавляет следующие подробности.

В Слуцке, куда проникнул Наливайко, учились сыновья Виленского каштеляна Иеронима Ходкевича. Это побудило Виленского воеводу и гетмана литовского, Криштофа Радзивила, принять самые скорые меры к подавлению казацкого разбоя. Наливайко захватил в слуцком замке 12 самых лучших пушек, 80 гаковниц, 70 рушниц, и, взявши с мещан 5.000 литовских коп в виде стаций, поспешил уйти из Слуцка, «едва попробовавши панского хлеба», как выражался он с алквиадовским нахальством. «Когда же Наливайко уходил», прибавляет по-польски ополяченный русин, «громила его пехота гетманская, и несколько десятков казаков было убито». Казаков не хотели впустить в Могилёв, который был довольно сильно укреплён. Казаки взяли его штурмом и «насекли много народу». Ополчение белорусских панов подоспело на выручку города поздно. Стоя в поле, паны подвергались невыносимой стуже и потому поступили с городом гуманнее казаков: зажгли со всех сторон. [69] Ретираду казаки совершили в таком порядке, что пан Оникий Униговский, бросясь в казацкую купу, не был поддержан своими и сложил молодецкую голову за несостоятельное панское дело. Казаки, по словам Бильского, везли с собой до 20 пушек, а народу к ним со всех сторон прибывало, — какого именно, не известно. Литовский гетман после претерпенного холоду, грелся у пылающего Могилёва, а войско поручил пану Бойвиду. Но Бойвид, по словам Бильского, видя, что казаки шли в большом порядке, не отважился напасть на них, и так они ушли без всякой помехи на Волынь. Очевидно, что поход в Белоруссию был — пропаганда равноправности, вербовка волонтеров предстоящей за неё борьбы и снабжение войска боевыми снарядами. Но пусть это будет и разбой, так как наши «безупречные Геркулесы», наши Периклы и Алквиады, имели наружность не будуарную, действовали естественнее, нежели принято изображать исторических героев, и не догадались испросить санкцию ни у римского папы, ни у польских его клиентов, ни у таких потентатов, как его величество султан турецкий и его высочество хан крымский.

С подвигами Наливайка на Волыни и в Белоруссии совпали панские, монастырские и братские толки о том, что русские епископы отпали от благочестия и послали в Рим Ипатия Потия да Кирилла Терлецкого. В Луцке, как говорят, досталось от Наливайка всего больше приверженцам и слугам епископа Кирилла, а в Пинске захватил он ризницу этого отступника и добыл, будто бы, важные пергаментные документы с подписями духовных и светских лиц, согласных на унию. Указывают ещё и на то, что Наливайко ограбил имения брата епископа Кирилла Терлецкого.

Не мудрено, что в войске его были люди, задетые лично унией или заинтересованные церковным вопросом по отношению к благочестивой шляхте, благочестивым мещанам и благочестивым хлиборобам, так как церковные имущества, подаренные церквам их предками, а ими, в качестве ктиторов или братчиков, и вообще прихожан, контролируемые, переходили теперь в ведение панских экономистов. Захария Копыстинский прямо указывает, что даже попы, «с десперации» приставали к искателям казацкого хлеба. [70] Весьма быть может, что и помещики, соперники агентов унии, направляли ремонтирующих казаков на имения отступников древнего благочестия, да и без этого, казакам удобнее было хозяйничать в домах, сёлах и фольварках партии, которая тогда была ещё малочисленна среди благочестивых панов и ожидала защиты от одних латинцев. Но нападение на униатов не имело никакой последовательности, ни системы, и не выразилось ни в какой манифестации со стороны самих казаков. Это важное обстоятельство не принято в соображение научным методом историков. Видеть в похождениях такого добычника, как Наливайко, Алквиада не по одной красоте своей, но и по готовности отбивать носы у священных статуй, — видеть в его специальных похождениях «религиозный оттенок» могут одни любители комбинаций, построенных, без критики, на фабуле истории. В старину поступали так украинские летописцы, сочиняя летописи за время прошлое. В эпоху разгара унии обвинители православных приписывали Наливайку единство действий с благочестивыми панами, не замечая панской инерции или, говоря по-украински, панської нікчемності, и прозвали всю православную партию «наливайковскою сектою», или просто «наливайками». — «Владыцкие сёла, архимандритские имения, вот за что дерутся наливайки с униатами!» — восклицает один фанатик, в памфлете 1623 года, и очень верно определяет, в своём увлечении, изнанку унии и православия, — ту изнанку, которую оба лагеря старались не показывать свету. Что касается до самого Наливайка, то он ограничивался интересами казачества, понимаемыми весьма узко, как это бывало и с великими народными героями. В письме к королю, он объяснял своё ожесточение против панов тем, что вельможный Калиновский отнял у его отца небольшой кусок земли под местечком Гусятниным, а самому владельцу переломал ребра, так что отец Наливайка и умер от побоев: «а ведь он у меня был один!» — саркастически прибавляет красавец-казак. В этом оправдании своих поступков выступает во всей рельефности тот самый мотив для борьбы с полноправным сословием, который, через полвека, подвинул и Хмельницкого на его отважное дело, именно — имущественный интерес и личная обида.

О похождениях Наливайка и его казаков мог бы лучше Бильского рассказать нам секретарь Яна Замойского и Стефана Батория, Райнольд Гейденштейн. Он имел под рукой официальные документы и мог пользоваться непосредственными указаниями обоих своих патронов, не говоря уже о других участниках и очевидцах каждого события. Но, к сожалению, он видел в казацкой войне только ближайший, домашний свой интерес: казацкая война представлялась ему (печальное заблуждение!) только случайностью, — случайностью, почти счастливой для славы польского оружия; а потому казаки появляются у него на сцене и сходят с неё, не выражая полноты своего существования. Почему именно произошла эта кажущаяся случайность, в какой экономической или социальной (не говорим уж о духовной) связи находилась она с прочими явлениями тогдашней общественной жизни и какими сопровождалась обстоятельствами местности, времени, торговли и промышленности, — подобные вопросы не занимали польского историка. Он довольствовался фабулой событий, и анекдотический интерес источников предпочитал тому, который получается от критического взгляда на них. Так понималась тогда история; так пишется она большей частью и в наше время.

По рассказу Гейденштейна, Наливайко вернулся с войском своим на Волынь в конце января 1596 года. Между тем из Запорожья «выгреблось» низовое товарищество под предводительством ещё более сильного врага шляхетских порядков, Грицька Лободы, и заняло пограничные волости Киевского воеводства. Часть его войска, состоявшая, как надобно думать, из местных бунтовщиков, под начальством какого-то Савулы, бросилась на Литву. Гейденштейн говорит, что Наливайко не любил Лободы, и потому действовал отдельно от него и его товарища Савулы. Всё-таки казацкий промысел над панами принимал размеры опасные. Король писал в Молдавию к коронному гетману Замойскому о необходимости вооружиться решительно против казацких разбоев. Коронный гетман не нуждался в напоминании, но он был занят обороной Волощины от покушений Розвана, который захватил было господарство. Розван был начальник венгерской гвардии прежнего господаря Аарона, а потом — похититель его престола и имущества. По прибытии польского войска в Волощину, он бежал к своему патрону, Сигизмунду Баторию, со всем добром, какое только мог захватить с собою в Ясах; [71] а когда Могила был посажен на молдавском престоле и принёс польскому королю и Речи Посполитой присягу вассальскую, Розван явился с венграми оспаривать у него господарство. В это время подошли ещё новые роты к Замойскому из-за польской границы (11 декабря); а сверх того, собралось в Польше и ещё несколько рот, готовых к походу. Паны не хотели отстать от свой братии, и волошская армия выросла до размеров значительных. Таким образом Замойскому было с чем отстоять честь польского оружия, счистить с него ржавчину. С ним были: Яков Потоцкий, будущий историк Хотинской войны, Стефан Потоцкий, будущий сподвижник своего брата Николая в знаменитой казацко-шляхетской войне 1637–1638 года, Андрей Потоцкий, Ян Зебжидовский, князь Корецкий, Милевский, Фома Дроёвский, Тарло. Они вместе с другими отстояли Иеремию Могилу, разбили венгров, взяли в плен самого Розвана и казнили самой ужасной казнью перед Ясами. Набрали паны в счастливой битве разукрашенных коней венгерских, оправленных в серебро палашей, пленников и знамён, в числе которых одно было с фамильным девизом седмиградского князя, с тремя серебряными зубами и с золотым сердцем сверху зубов: эмблема страшная! Эти зубы готовы были — растерзать каждое живое сердце с бесчувствием металлического. Таково было сердце наших братий русинов, погружённое в окаменяющий римский католицизм. С таким сердцем, бесчувственным к живому и жаждущему жизни народу, готовилась теперь коронная шляхта вступить в отрозненную Русь, чтобы отрознить её ещё больше, безвозвратно отрознить, о чём конечно она не думала. Она думала только о том, чтобы на рабочей простонародной силе, на бесплатном её труде, на безмолвном её повиновении, основать магнатские династии, для благоденствия в настоящем и для бессмертной славы в будущем. Всех, кто бы ни стоял ей на дороге, по её убеждению, подобало казнить так же, как и Розвана. О различии реакционных мотивов тогда, ещё не рассуждали. Таков был, век, такова была школа, из которой вышла польская шляхта и польская интеллигенция. Канцлер королевства, бывший ректор падуанского университета, автор книги «De Senatu Bomano», друг и покровитель писателей, знаменитый Ян Замойский, относительно чернорабочей массы, не возвышался над своим экономом, едва умевшим написать квиток и прочитать панское повеление. «Ja nie umiem ieno rolą orac», [72] говорил он на сейме, давая понять, что это главный источник его доходов. Для охранения этого источника, решено было им истребить казаков. Carthaginem deledam esse. [73] повторял он, без сомнения, в классически образованном уме своём, если только казачество представлялось ему во всей грозной возможности своего будущего развития. Но чем бы ни представлялись казаки Замойскому в настоящем и будущем, для такого могущественного человека, который посадил на престол шведского принца и держал у себя дома в плену принца австрийского, задача истребить их не казалась а priori такой мудрёной, какой представляется нам она а posteriori. Нам сказывается это в тоне, которым он обращался к казакам. Идучи в Молдавию, Замойский приказал казакам, через их посланцов, с величием Суллы или Мария: «Приказываю вам, не смейте, казаки, беспокоить Турции! Я вам это запрещаю!» С тем же величием и с полной уверенностью в успехе предприятия, послал он на казаков будущего героя разгрома Москвы, полевого гетмана, своего талантливого питомца Жолковского. Рим долго терпел Катилину у ворот своих; наконец собрал цвет боевой силы своей, и великое международное дело началось.

Со to będzie? со to będzie?…

Не смотря на самую неудобную для похода пору, коронное войско не могло отложить похода: «дело шло о короле и всём государстве», говорит Гейденштейн: «казаки делали угрозы самому королю и городу Кракову». Они, по словам военной реляции Жолковского, грозили разрушить Краков, а шляхетское сословие истребить. [74] Следовательно дело, начатое Косинским, не было мелкой случайностью: оно подходило под закон последовательности, свойственный всем непреложным явлениям мира геологического, зоологического и нравственно-человеческого; оно должно было расти безостановочно, как растёт масса сдерживаемой запрудой воды, пока не разорвет запруду; как растёт пламя, находящее себе пищу, пока не испепелит её; или, пожалуй, как растёт какая-нибудь жизненная идея, уничтожая все преграды и питаясь даже противодействующими элементами. Оно уж и теперь принимало размеры грозные.

Два только источника существуют для истории второго казацкого восстания, Гейденштейн и Бильский, да и те во многом противоречат один другому. Притом же оба эти источника суть свидетельства стороны противной, и потому мы не имеем никакой возможности исполнить правило: audiatur et altera pars. Вообще, это важная потеря для русской истории, что украинские казаки, эти главные деятели торжества Руси над Польшей, оставили по себе так мало памятников своей деятельности. Кровь их пролилась как вода на землю и не оставила даже пятна по себе. Энергический дух их отошёл в вечность, не заградивши уст хулителям своим; а их потомки лишены утешения слышать посмертное слово предков, каково бы оно ни было. И вот мы разворачиваем чуждые сказания о нашем былом, и устами исторических врагов своих поведаем миру понимаемые, до сих пор двусмысленно, сбивчиво, часто крайне нелепо дела героев равноправности.

Февраля 28-го полевой гетман Жолковский, быстрым движением, от Кременца к Константинову, очутился у казацких форпостов. Воображая жолнёров далеко за пределами Руси, казаки спокойно «долёживали» зиму, [75] помышляя о том, как настанет «весна красна», и как тогда казацкая голота будет «рясна». Между Константиновым и Острополем, в селе Мартиричах, неожиданно ударили ляхи на казацкую стоянку; казаков было четыре хоругви; поляков — целое войско. Но не струсили лохмотные рыцари: оборонялись, как один. Их подожгли со всех сторон в мужицких дворах и хатах; они оборонялись в пламени, и пали все до последнего. Знамёна их развевались в польских руках над их трупами. «Мёртвые срама не имут». Косинский написал программу грядущих битв; казаки в Мартиричах приложили к ней печать. В тот же самый день в соседнем селе повторилась поголовная бойня над двумя казацкими сотнями; ни один бунтовщик не попросил пощады. Вражда двух братьев — ужасная вражда, а Жолковский и его ополяченные спутники были родные братья с казаками. Не ущекотал бы боян победителей своей соловьиной песнью за их кровавый подвиг, нет! Он рек бы своё вещее слово: «О, стонати русской земле, поминаючи первых князей и первые усобицы»!… День и ночь скакал Жолковский от Кременца к Острополю; прискакал, дважды хлебнул горячей крови и гордо поднял голову, как тот лев, который, после своей пустынной гонитвы, «утолил жажду на пути из потока».

Так представляется украинцу польское дело 1596 года; так рисуется в русском сердце образ польского полководца, отступника народности своей; такой взгляд на него выработало то общество, которое политика магнатов превратила в безземельных скитальцев по диким полям запорожским, по шинкам и корчмам украинским. Этот взгляд передало оно и нашему, сравнительно просвещённому поколению. Но можно судить о Жолковском и иначе.

Жолковский был одним из лучших представителей культуры европейской. Он видел её на её родине: он много молодых, восприимчивых лет провёл в чужих краях, а вернувшись на Русь, в богатое замечательными людьми подгорье, поступил в самую лучшую школу, какая существовала тогда для молодого рыцаря на всём пространстве Речи Посполитой, — в дом Яна Замойского, славный просвещением, примерным общежитием и хорошим хозяйством. К простонародной руси, сколько её ни было по сю и по ту сторону московского рубежа, относился Жолковский отрицательно. Не только мужики, торговцы, ремесленники, сельские попы, но и самые землевладельцы русские не привлекали к себе европейского человека, каким явился среди русского мира Жолковский. Исполненный высших культурных понятий, он, в благодушии гуманизма, желал дать этому миру иной ход, готов был, так сказать, переменить формацию руси. Если Drang nach Osten, во имя высшей культуры, не осуждается безусловно в нынешних немцах, то нельзя осуждать безусловно и того пионерства, которое взяли на себя наши русские передовики, во имя польской политики. На свою низшую братию взирали они, как на стада двуногих, из которых так или иначе следует извлекать пользу. Что же касается до русского мира по ту сторону рубежа, за Путивлем и Моравском, то он представлялся им чем-то вроде дремучего леса, которого страшный владыка потешал свою московскую силищу выворачиваньем с корнями вековечных деревьев. Ополяченные предки наши, стоявшие во главе польской культуры, посадили на престол Ягеллонов короля, который объяснялся с ними языком Виргилия и Тацита. Какими глазами должны были смотреть советники этого короля на бушующего в дикой ярости потентата? Он был для них предмет опасной, но завлекательной охоты: рыцарское сердце их трепетало восторгом смелого замысла. Во всяком случае, сарматские римляне не ставили ни царя дремучего леса русского, ни его глубоко усыплённого царства выше бусурманской соседней силы, которая также лишена была социального самосознания и слепо повиновалась деспоту, никогда не выходившему из гарема. [76] To было время, последовавшее за великой битвой при Лепанто. Европа дышала воинским вдохновением, а на римском престоле восседал предприимчивый папа, мечтавший свергнуть господство турецкого страха над Европой посредством накопленных миллионов. В уме Батория составился замысел, достойный Александра Македонского: Московщина для него была Персией или Востоком. От него должна была она принять дары высшей культуры, его волей, должна была двинуть свои дремлющие силы на одоление врага успехов гуманизма. Жолковский стоял весьма близко к благородному мечтателю: он был одним из четверых русинов, которым великий, по своим замыслам, король вверил свой план, держа его в глубокой тайне от коренных поляков. По одному этому можно видеть, что Жолковский принадлежал к характерам высшего разряда, к тем могучим натурам, которые или созидают, когда со стороны кажется, что они разрушают, или же разрушают, когда сами уверены, что созидают. Когда историография нисходит до биографии, она обыкновено занимается их штудированием. Для нас всего важнее в Жолковском полёт ума его, характеризующий племя, из которого так часто выходило добро или зло в своих крайностях. К которой из двух крайностей принадлежал наперсник Стефана Батория и Яна Замойского, можно судить только по последствиям: это критерий наших действий, и мнимо добрых, и мнимо злых. Но в данный момент, в момент похода на казаков, Жолковский действовал гуманно. По сю сторону московского рубежа, всё просвещённое примкнуло к Польше, и принято ею в лоно своё с тем добродушием, которое поражало в польском обществе свежего наблюдателя, которое и в наше время отличает общежительного поляка даже от настежь открытого великорусса, не только от замкнутого в себе малорусса. «Homines et femmes sont doux et gracieux, difficiles a courroucer»: [77] так говорит о поляках, на 3-й странице книги своей, далёкий путешественник, под конец XVI века, и не то ли самое впечатление выносит каждый из нас после общения с польскими семействами? Русским, отрозненным от своей северной братии, показалось, что они обрели давно забытую родню в потомках тех лехитов, которые образовали польский status in statu, или народ в народе. Эгоизм сердца человеческого явился в этом случае наилучшей спайкою: поляки поделились гербами и шляхетскими привилегиями с народоправными потомками варягорусских бояр, великодушно возвели их до равенства с собой. В довершение миротворящей ласковости, этой доброй славянской uprzejmości польской, явилось новое очарование — со стороны католического духовенства. Gentile e manieroso по своему происхождению, оно внесло в наши русские области и в наше русское общество сепаратизм, под видом подражания тому, кто не гордился своим божественным превосходством перед обскурантами, кто и малосмысленным детям не препятствовал приблизиться к сияющему мудростью лику своему. Эти кроткие с виду разжигатели международной вражды терпеливо, как Моисей в пустыне, претворяли закоренелость полуязыческих русских понятий о религии, в чистое разумение бога на земле, спасающего во веки человеческий род индульгенциями; они дали невежественному русскому дворянству новый закон, закон исключительности; они ввели своих адептов в обетованную землю панской отрозненности от народа, текущую молоком и мёдом. Когда таким образом русские паны стали одесную(справа) престола славы латинской, естественно, что всё, стоящее ошую(слева), не было в их сознании людьми, а чем-то ниже людей, сынами погибели. Звали они и тех к себе, но приходили к ним, в их избранное общество, только люди просвещённые, или желавшие казаться таковыми, — приходили один за другим, иногда даже массами; всё же остальное, всё мозолившее руки над ремёслами, — вместе с невежественным духовенством своим, упорно оставалось отверженным и отвергающимся. Это упорство, само по себе, в глазах людей, просвещённых высшей, как они думали, наукой веры, было признаком получеловеческого бессмыслия; но, когда из толпы чоботарей, резников, кушнирей, бондарей, из толпы даже ожолнёренных ратаев и плугатарей, выделился класс такого буйного плебса, какой в республиканском Риме удалялся на Авентинскую гору, — почему тогда Жолковский и другие умные и честные люди должны были относиться к ним гуманнее тех, которые придумали подобным бунтовщикам страшную казнь — вешанье заживо на крестах? Почему? Не потому ли, что мраморные боги, видимые глазами, и поэтические образы, населявшие измечтанную гору, сменились в Риме ликом, по которому проходила бритва брадобрея, а не резец скульптора? Этого бога не надобно было искать в поэтических виталищах: он вечно присутствовал среди богатых и знатных, среди талантливых, среди счастливых красотой или вкрадчивостью, среди всех, получивших место на земном пиру, на счёт плебса. Жолковский не был ниже классических римлян, не был и выше их; поэтому казнь, которую он совершил над отчаянными или, как рассказывала шляхта, над пьяными людьми, не должна, быть судима строже распятий, предшествовавших во веки незабвенному распятию того, кого, за божественную истину, пригвоздили между ворами и разбойниками. Мы Жолковского оправдываем, мы сожалеем о нём. Он был наш, но его похитили у нашей народной славы, у нашей благодарной любви, у нашего вечного почтения к его уму, сердцу, к его героической энергии. Всё бы это он имел у нас, оставаясь в среде народа своего, не становясь в ряды его притеснителей.

Да, он был почтенная личность. Польша, эта жертва своего земного бога, лишила нас множества воинов, которыми могли бы мы гордиться, и создала в нашей русской среде множество героев, от которых мы с ужасом сторонимся. Такими героями были по большей части казаки, и в особенности те из них, которых наши летописцы и наши историки наиболее прославили… Во всяком случае, Жолковский стоит несравненно выше «святопамятного» князя Острожского, который играл двусмысленную роль относительно воинственных представителей русского народа — казаков. Посол императора Рудольфа говорит в своём дневнике о разрыве между этим магнатом и низовыми казаками; сам он в письмах своих упоминает о компромиссе, или «торге» с Косинским; от предложений волынской шляхты, готовой подавить казачество, он уклоняется; несколько тысяч войска, постоянно находившегося в его распоряжении, не препятствуют Наливайку гостить в Острополе; а когда, наконец, наступил на него Жолковский, князь Василий садится на коня и, под прикрытием гвардии, едет поближе к сцене действия, для сообщения своему зятю в Белоруссию точных сведений о «начале трагедии между панами жолнёрами и паном Наливайком». [78] Столько было противоречий между приходившими к нему вестями, что наконец он перестал верить слышанному дома, и хотел услышать что-нибудь более положительное на самой арене казацко-шляхетской войны. Что же донесли ему об избиении казацких сотень? Казаки, под предводительством двух сотников, Марка Дурного и Татаринца, были посланы Наливайком в имение князя Радзивила, Мартиричи, для того, чтобы разорить его и сжечь село, да помешала им это сделать горилка, которой целую бочку нашли они у арендатора. Во время попойки, ударили на них коронные и панские жолнёры. Казакам не хотела шляхетская молва приписать даже того отпора, о котором говорит в своей хронике Бильский. Однако ж оба сотника пали в битве, и ни одного пленника в руках у жолнёров не оказалось. Следовательно: или храбрые воины рубили мертвецки пьяных людей, точно капусту, или необачные пьяницы предпочли смерть с оружием в руках позорному плену. Наливайко стоял весьма близко, в селе Чорнаве. С ним было, как донесли Острожскому, лишь несколько десятков казаков; однако ж он успел соединить свои отряды, стоявшие по соседним сёлам, и жолнёры Жолковского захватили у него только шесть человек живыми, в селе Райках, да тридцать казаков убили в самой Чорнаве. Войска насчитывали под его предводительством не больше тысячи; в Мартиричах и других сёлах побито до трёх сот. Таковы были вести, сообщённые Острожским князю Криштофу Радзивилу. Он прибавлял, что жолнёры ещё больше разорили панские сёла во время перехода, чем казаки, что в редком селе теперь найдётся хоть один конь, и что, чего не взяли в сёлах казаки, то забрали жолнёры.

Ляхи, на беду в будущем, гордились и раззадорились первыми успехами. В один прыжок настиг бы Жолковский Наливайка, да только ночь не дала настигнуть. Имя ему было легион: он олицетворял в себе чувства и желания людей, которыми предводительствовал. Люди готовы были не спать из ночи в ночь, лишь бы доконать казаков, но кони нуждались крайне в отдыхе: «претргоста бо своя брзая комоня», можно сказать о поляках, прискакавших от Кременца без остановки. Всю ночь уходил от ляхов Наливайко, точно игоревский Овлур, что бежал волком, «труся собою студёную росу». Рано на заре ополяченные потомки «храбрых русичей» были уже в погоне за своими братьями. Прибежали в Пиков, а Наливайко только двумя часами раньше выступил из Пикова. Однако ж, замечает летописец, не смотря на быстрое отступление, он шёл в большом порядке; в таборе у него было до двадцати пушек и немало гаковниц, а пушкарей, чтоб не ушли, он приковал к пушкам. (Так говорила молва, которой князь Василий, как мы видели, перестал наконец верить.) Пороху, ядер и пуль у Наливайка было много. Только лишь отдохнули кони, двинулся Жолковский далее. За Прилукою начинались уже пустыни. В густой дуброве стоял там Наливайко. Началась перестрелка; ночь опять не дала разрозненным ксёнзами братьям сцепиться. Наливайко снова «потече волком, как Овлур, труся собою студёную росу»; снова погнался за ним польский Кончак, Жолковский, но погнался не прежде, как переночевавши в густой дуброве, откуда ночью выкрались казаки. И до тех пор не переставал он гнаться за казацким Алквиадом, «доколе коней ему ставало», по выражению Бильского. У Синих Вод бросили поляки свою гонитву. Боялся Жолковский участи классических героев, которые не раз удостоверились горьким опытом, что в скифских степях мудрено торжествовать над скифами. Гейденштейн говорит, что Наливайко остановился в «уманском лесу». Не в том ли самом, где стояли казаки в последнюю свою войну с ляхами, — войну, бедственную сперва для ляхов, а потом, благодаря историческому невежеству эпохи, для казаков и украинского народа? Если верить доходившим до историка слухам, пушки затопили казаки в реке, а ядра и порох зарыли в земле; и всё это, по его словам, было найдено жолнёрами. Но когда и где, об этом — ни слова…

В то время, когда Жолковский гнался за Наливайком, Лобода стоял у Белой Церкви, а его товарищ Савула ходил в Белоруссию собирать вольную и невольную дань на казацкое войско. Дело росло незримо, и уже казалось казакам, что конец войны близок; а война только лишь начиналась. В жизни Лободы произошло тогда что-то загадочное. Гейденштейн рассказывает, что он, отобрав себе семь сотен отважнейших наездников, пустился из-под Белой Церкви к Бару, с намерением покарать за что-то пани Оборскую. Жолковский стоял тогда в Погребищах, и Лобода едва не наткнулся на его войско. Вернувшись под Белую Церковь, он получил от коронного гетмана предложение королевской милости и ласки, если казаки опомнятся и не соединятся с Наливайком; а Наливайко между тем «вынырнул» из уманской пустыни и появился под Белою Церковью. Поляки, со своей стороны, двинулись к этому городу. Стояли казацкие сотни и в других местах по Украине. Враги назирали друг друга и готовились к отмщению за взаимные обиды. А новые, глубокие обиды наносились между тем беспрестанно и вписывались в памятную книгу казацкого сердца, о котором сложилось мнение, что оно никогда обид не забывает.

Такой случай произошёл, между прочим, в Каневе, в самый день радостного для казаков праздника Воскресения Христова. Праздник этот имеет важное значение для народа, который не от корсунского попа Анастаса, а от апостолов, просветивших Ольгу, восприял всемирную идею спасения. По случаю этого великого дня, один из украинских Гомеров заставил невольников ещё сильнее почувствовать неволю свою у неверных. Когда воспетая им «дивка бранка, Маруся попивна Богуславка», объявила заключённым в темнице казакам,

то пленные, исстрадавшиеся в тяжком заключении казаки

Так глубоко чувствовались казаками, в их особенной, своеобразной религиозности, и святость, и священная красота великого в году дня. Казаки, со своими семьями, окружили Каневскую церковь. Тут, среди широких размалёванных ковшей с пасками, с крашенными яйцами, принесённых на мережаных рушниках для освящения, шли целованья между людьми, далёкими друг другу. Имя воскресшего Христа сближало возрасты, полы, состояния; не могло сблизить только тех, между кем поместился ксёнз, гражданин не Польши или Руси, а папской области. И вдруг князь Рожинский, сын того, с которым казаки осаждали Аслан-Городок, князь Вишневецкий, потомок того, который висел на железном крюке в Царьграде, татарин Темрюк, сделавшийся христианским воином, и русин Ходкевич, игравший роль татарина, напали на казаков со своими жолнёрами, и вокруг церкви, воспевавшей гимн: просветитесь, людие, началась резня между братьями. Сколько надобно было времени, сколько надобно было счастливых, тихих, лет, чтобы забыть кровавый каневский Великдень! А счастливых, то есть тихих, лет не было вовсе на Украине. Как же было казакам не быть разбойниками?

Разбойничали обе стороны. Однажды, среди ночи, в Белой Церкви, выкрались поляки из города в поле, чтобы неожиданно ударить на казацкий табор. В ту же самую ночь наготовились и казаки посетить в городе поляков. Обогнув город, они тихо вошли в Белую Церковь задними воротами, которые, как говорят, отворили им мещане. В польских квартирах оставались одни слуги, только в одной было человек 20 наёмных венгров. Казаки быстро их опустошили и с богатой добычей поспешили убраться. Но, когда пришли в свой табор, он был пуст, безмолвен и наполнен побитыми людьми. Поляки, овладев табором, погнались за его защитниками; а когда вернулись на свою добычу, вместо добычи нашли казаков, дивующихся и скорбящих о своих братьях. Казаки ударили на врагов единодушной массой, и недавние победители насилу спаслись бегством в Белую Церковь, где ожидало их зрелище совершённого казаками разорения и хищничества. За достоверность этого события ручается то, что оно записано в летописи польской, хотя полякам нечем было хвалиться.

Вскоре потом произошла серьёзная битва у Наливайка с Жолковским, в одной миле от Белой Церкви. Бились до самой ночи; жолнёрам сильно досталось в этом бою; одна хоругвь была почти вся перебита и потеряла своего ротмистра, Вирника. Ночью Наливайко отступил к Триполю. Там, говорит Бильский, казаки отрешили его от гетманства и выбрали на его место Лободу; но, вероятно, дело было так, что Лобода и не переставал гетманствовать, а когда оба войска соединились, вместо двух гетманов должен был начальствовать один. Это тем вероятнее, что Наливайко, со своей отдельной дружиной, представлял подобие варяго-русского князя и имел в Запорожском Войске значение «охочего» контингента. Казаки двинулись под Киев, куда пришёл и Савула из Белоруссии. Решено было уходить за Днепр, и при том, без оглядки; Жолковский, как отличный тактик и стратегик, был казакам не по силам. Уходя за Днепр, казаки побросали даже запасы соли в Трахтомирове и Каневе. Зато забрали с собой жён и детей.

Так уходили, спустя много времени, жители русской стороны Днепра на татарскую после несчастной Хмельнитчины, прозванной в народе Руиной. Уже тогда, за пол-столетия до Хмельнитчины, намечен был казаками путь в восточные пустыни, которые, можно сказать, не принадлежали ещё никому.

И вот казаки очутились за Днепром. Ни Брацлавщина, ни Уманщина не дали им приюта; оставалась ещё древняя половецкая земля за Сулою: туда теперь стремились их мысли. Но, покамест, надо было удержать поляков от переправы. Казаки не оставили позади себя ни одной лодки. Жолковский расположился обозом в полумиле от Киева под монастырём, собрал несколько лодок и хлебных байдаков с Припяти и Тетерева впадающих в Днепр, а киян заставил чинить старые и строить новые суда. Он лично наблюдал за работой. Днепр между тем очистился от льдин, и казаки воспользовались водяными своими ресурсами: их човны-чайки (числом до сотни), на которых они хаживали в море, подплыли к Киеву, при звуках труб и литавров, чтобы помешать работе Жолковского. Откуда взялась эта флотилия; где она обыкновенно стояла на Днепре, у Черкасс ли, у Канева, или у Кременчука, — ничего этого мы не знаем. Видим только, что казаки готовились к борьбе долго и по какому-то общепринятому плану. Но история древнего Египта, прочитанная по иероглифам, сказывается нам с большей объяснимостью, нежели история молчаливых наших предков, за три столетия до нас. Украинские иероглифы мудрёнее египетских.

Предводительствовал флотилией шляхтич Каспар Подвысоцкий. Жолковский, пальбою с высокого нагорного берега, заставил её удалиться. Сухопутные казаки стояли табором на противоположном берегу Днепра, чтобы не дать Жолковскому переправиться с «русского» берега на «татарский».

В битвах и походах провели казаки великодные святки. В субботу поляки увидели на Днепре колоду с воткнутой в неё бумагой. То было письмо от Лободы к Жолковскому. Лобода предлагал мировую. В Фомино воскресенье приехал с таким же письмом казацкий сотник, по имени Козловский. Жолковский требовал: выдать Наливайка и главных виновников бунта, отдать армату, то есть артиллерию, и те иностранные знамёна, под которыми казаки сражаются. В понедельник явились два есаула, прося, чтобы гетман гнев свой переменил на ласку, однако ж выдать никого не хотели. В это время два панские пахолка передались казакам и известили их, что приближается литовское войско, а каменецкий староста Потоцкий переправляется через Днепр под Гострым. Жолковский потребовал у казаков выдачи пахолков, а то задержит есаулов. Казаки никого, кто к ним бежал, не выдавали; но, чтобы выручить своих, тотчас велели снять головы бедным пахолкам и показали их посланцу Жолковского. Вслед за тем двинулись шумно (z trzaskiem) в поход и «шли табором», то есть в войсковом порядке, а Лобода и Наливайко остались с полторы сотнями конных казаков на берегу. Севши в лодку, Лобода один подплыл к русскому берегу для переговоров. Трактовал с ним брацлавский староста Юрий Струсь, но «не мог страктоваться». Вернулся Лобода к своим, и пошли казаки к Переяславу.

Во-вторых начали переправляться на татарский берег поляки, а в четверг на Фоминой неделе они шли уже по казацким следам. Из Переяслава казаки двинулись к Лубнам, с целью уходить в степи, лежавшие за Сулою, — в эту «половецкую землю», в эту никем ещё тогда немерянную Скифию, где не так верно побеждал сильный, как выносчивый.

Так описал, до сих пор, второе казацкое восстание наш соплеменник Иоахим Бильский. Он, очевидно, расспрашивал участников похода весьма тщательно, и передал потомству свою летопись в том виде, в каком она была писана, — не так как Гейденштейн, который, в качестве придворного, очевидно подгонял свой рассказ под высокий стиль Тита Ливия и, для отделки картины, жертвовал иногда истиной. Сам предводитель коронной силы, письмом к Сигизмунду III из лагеря над Супоем, [79] между Переяславом и Лубнями дополняет кое-что в рассказе летописца. Простотой и сжатостью рассказа он, очевидно, подражал комментариям Юлия Цезаря. В его письме особенно рельефно выступают наши земляки кияне. Они и во времена князя Вороницкого колебались между королём и казаками, «яко на Украине». Теперь, видя, что казаки не удержались на русской стороне Днепра против королевского войска, поспешили явить своё усердие к законной власти. Когда казаки истребляли позади себя все средства к перевозу, мещане затопили в Днепре часть своих лодок и, по удалении вольных и невольных приятелей из виду, прислужились этими лодками полякам. Сведав об этом на походе, казаки вернулись лёгким табором, с намерением выжечь город и разрушить киевский замок, но пришли к Днепру в тот самый день, в который на киевском берегу стоял уже Жолковский, именно 11 мая. На другой день подоспело несколько десятков морских човнов казацких, но время для отмщения было упущено.

Жолковский писал к королю, что он был не прочь от мирных трактатов, предложенных ему, как он догадывался, не совсем искренно казаками, лишь бы только не уронить достоинства королевского и положить этому делу конец. Сперва казаки просили прислать им глейт, который бы обеспечил целость их посланцов, но, получив глейт, потребовали заложников. Как военный чиновник и королевский слуга, Жолковский нашёл это требование несогласным с достоинством его монарха. Он написал к казакам, что довольно с них и глейта, для неприкосновенности их уполномоченных. Казаки не верили польскому пану, имея свои на то причины; не захотели послать, под охраной глейта, уполномоченных, но желали, однако ж, знать, на каких условиях могут они быть приняты в королевскую милость. Посоветовавшись с каменецким старостой Потоцким и с ротмистрами, бывшими на лицо(в наличии), Жолковский послал казакам условия. Казаки отписали не так, как того желал Жолковский. Он видел, что трактатами ничего с ними не поделает; он начал помышлять о том, как бы отвлечь их от противоположного берега и обезопасить своему войску переправу. Для этого послал он Потоцкого с частью коронного войска вниз Днепра к Триполю, чтобы делал вид, будто бы жолнёры пытаются переправиться с русского на татарский берег, а вслед за ними послал и човнов штук десять, на возах. В это-то время, весьма не кстати для казаков, перебежали к ним два пахолка и сообщили ложную весть, будто бы ляхи переправляются под Гострым, чтоб зайти казакам в тыл. Казаки испугались за своих жён и детей, находившихся в Переяславе вместе со всем войсковым добром, и очистили место, удобное для высадки неприятельского войска. В тот же день начал он переправлять своё войско и переправил скорее чем сам надеялся, — «по милости Божией», как писал набожный гетман к набожному королю, «без всякой потери».

Казаки, как уже сказано, не решились остаться в Переяславе и двинулись к Лубням, городу князя Вишневецкого, известному тогда под именем Александрова. Так хотели прозвать наши Лубни ополячившиеся, ещё до перехода своего в латинство, князья Вишневецкие, по имени основателя Лубень на старом городище, которое, как видно, не под силу было Бай-бузе удержать против соседних москалей, простиравших свои претензии на древнее Посулие, против татар, желавших, чтобы степи стлались как можно шире, а может быть, и против самого Александра Вишневецкого. [80] Могущественные Вишневецкие намерены были утвердиться здесь навеки. Они думали, что «селения их будут в род и род» на Посулии; «нарекоша имена своя на землях»… Но «человек в чести сый не разуме». Не разумели Вишневецкие, что, кто хочет захватить себе всё и не дать меньшим братьям ничего, тот «приложися скотом несмысленным и уподобися им».

Иначе думали те, которые, во имя высшей культуры, гнали родных детей русской земли в половецкие степи. Им грезилась бессмертная слава в потомстве; им грезилось обеспечение наследников своих во веки и веки. Вышло напротив: слава досталась в удел бесславным, а земля — безземельным.

Выход из Лубень на левый берег Сулы был тогда, как и ныне, через длинный мост, который в те времена, более нашего обильные озёрами, речными заточинами и топями, составлял весьма важное сооружение. Перейди казаки вовремя за Сулу и уничтожь позади себя мост, — конец походу против них наступил бы не скоро. Но Жолковский проведал, а может быть и прежде знал, о существовании другой переправы через Сулу, — той переправы, которой воспользовался литовский князь Витовт после несчастной битвы с татарами над Ворсклой, в 1399 году. Она находилась у села Горошина, верстах в 20 ниже Лубень, где Сула, разливаясь в широкие заточины, делается мелководной. Будущий полководец армии, наполнившей смутой и руинами всё Московское царство, как видно, разумел хорошо кровавое ремесло своё. Он заблаговременно послал в обход значительную часть коронного войска, чтоб она заняла на Суле мост и не пустила казаков из Лубень в степи. Это важное дело поручил он брацлавскому старосте Струсю, который дождался наконец возможности отомстить казакам за Брацлавское староство. Вместе с Юрием Струсём посланы были князь Рожинский и Михайло Вишневецкий. Воспоминание о Витовте придало Струсю уверенности в исполнении трудной задачи — совершить переход через широкую водянистую равнину с тяжёлым войском и артиллерией; он совершил его с редким успехом. Рыбачьи лодки и вязанки очерету послужили ему для переправы людей и обоза, а лошадей пускали жолнёры вплавь.

Казацкие чаты не предполагали и возможности чего-либо подобного: всё их внимание было обращено на тот шлях, который вёл в Лубни из Переяслава. Чтоб задержать казаков по сю сторону Сулы подольше, Жолковский открыл с ними переговоры через Галицкого каштеляна, «старго приятеля их». Казаки всегда имели между польской пограничной знатью так называемых «приятелей», которые в мирное время вели с ними выгодную меновую торговлю, получали от них за свои продукты, в особенности за борошно, — воловые шкуры и лошадей, «татарское и турецкое добро», иногда выигрывали у них в карты пленных татарских мурз и представляли королю, как трофеи собственных подвигов, а в войнах панов с казаками служили полезными для панской, но всегда вредными для казацкой, стороны посредниками между двумя лагерями. Присутствие в таборе жён и детей располагало многих казаков к мирному трактату. Лукавый, хоть и старинный, их приятель предлагал им выгодные условия, на которых они могли помириться с королём, — предлагал тем щедрее, что его обещания, по обычной у поляков практике, не считались обязательными для Жолковского. Казаки, что называется, развесили уши и простояли в Лубнях столько времени, что Струсь успел заступить им дорогу в степи.

По рассчёту времени, потребного для далёкого и трудного обхода, который был поручен надёжному соратнику, Жолковский прервал заманчивые для казаков переговоры и быстро двинулся к Лубням. Теперь он был сильнее прежнего: к нему 24 мая за Переяславом подоспел на подмогу князь Богдан Огинский, главный начальник литовского войска. Казаки начали отступать через мост, но не успели ещё переправить всего своего обоза, как показалась «передняя стража» Струсева войска, или, как говорится нынче, авангард, под предводительством пана Билецкого. Билецкий был один из множества «chudych pachołków potciwych», между шляхтой, о которых говорит Папроцкий, как о людях, обучавшихся в Запорожском Войске «рыцарскому порядку и деятельности». [81] Полякам подобные псевдо-казаки служили самыми лучшими орудиями для подавления бывших соратников их, так точно, как туркам — потурнаки. Наступившая ночь помешала пану Билецкому сделать нападение. Местность была незнакома полякам; кругом виднелись густые заросли, среди речых заточин и озёр; Билецкий боялся засады. На рассвете казаки принялись было уже жечь оставленный позади себя лубенский мост; но Билецкий прогнал зажигателей, исправил повреждённое место и вошёл в город.

Казаки расположились табором верстах в пяти от Лубень, за Сулою, на урочище Солонице. Они всё ещё не догадывались, что очутились между двух огней, и, увидя вдали перед собой пыль, думали, что идут татары. Это был грозный своей неожиданностью Струсь. Оставалось или броситься в степи, или окопаться на месте. В степях коронное войско легко могло отнять у казаков воду; здесь низменная местность более благоприятствовала казацкой тактике. Решились окопаться. Впрочем, по словам Бильского, казакам преграждён был путь к выходу в степи, так что никакого выбора им не осталось! Искусная стратегия Жолковского торжествовала над сиромахами. Теперь настала очередь его тактики, которая памятна и нашим братьям москалям по Клушинской битве, доставившей ляху случай узнать в Кремле, по чім ківш лиха!

Условленный выстрел из пушки дал знать Жолковскому в Лубнях, что Струсь занял свою позицию. Казаки до того потерялись, что допустили письменное сообщение между двумя полководцами. Жолковский приказал Струсю открыть с ними переговоры, пользуясь близким знакомством с Лободой, но отнюдь не начинать никакого боя. Казаки все ещё надеялись на мирные соглашения с Жолковским, которому не раз дали почувствовать на русском берегу Днепра, что бой может быть сомнителен на обе стороны. Но Жолковскому нужно было только выиграть время. Он, по своим предкам и месту рождения, был также русин, следовательно человек столько же хитрый, сколько и завзятый.

Коронное войско, с торжественным спокойствием сильного, прошло по лубенскому мосту и, без всякой со стороны казаков помехи, расположилось против казацкого табора так, чтобы, стоя отдельно от Струсева лагеря, отрезать казаков от пастбищ и от реки, а между тем иметь полную возможность сообщаться между собой и помогать друг другу. Так говорит Гейденштейн. Бильский пишет, что казаки одной стороной своего табора примыкали к непроходимым болотам реки Сулы, а кругом обступили их враги казачества в следующем порядке. С одной стороны стояли: Струсь, князь Кирилл Рожинский и Вишневецкий, с ротами: Ходкевича, Язловецкого, Фредра Собиского, Чариковского, Брекеша, Горностая и с остатком роты Вирниковой, которая потеряла своего ротмистра в битве под Белою Церковью. Всех было больше тысячи коней, как гусар, так и казаков, то есть легко вооружённых всадников. С другой стороны стоял гетман со своей ротой и со своим полком, в котором были роты: Щасного-Гербурта, Ковачевского, Гурского, Сладковского, Тарнавского и королевская пехота под начальством венгерца Лепшена, — всего до полуторы тысячи. Другой стоявший с этой стороны полк каменецкого старосты Потоцкого заключал в себе роты: Стефана Потоцкого, Якуба Потоцкого и Яна Зебжидовского, князя Порыцкого, Даниловича, Гербурта, двоих Пшерембских, Плесневского, Уляницкого, — всего тринадцать сотен. Там же стоял и князь Огинский с Литовским войском своим, которого было одиннадцать сотен коней. Наконец, с третьей стороны стояла обыкновенная стража. Я вызвал всех на перекличку, для славы или бесславия, как угодно кому разуметь казацко-шляхетское дело.

Казаки отаборились в четыре ряда возами и фургонами, а кругом окопались рвом и валом; так что возы за ним скрылись. В воротах насыпали они высокие горки и поставили на них свои арматы, а внутри табора поделали высокие зрубы, и наполнили землёй, чтобы стрелять с них подальше из гармат. Так описал их табор Бильский, конечно со слов очевидцев.

В тот период своего образования, более нежели когда либо, казачество держалось приёмов татарской тактики, основанием которой служила быстрота передвижений. Главную военную статью составляли у них кони, которые в безлюдном краю, среди редко рассеянных номадов, служили казакам пищей, так же как и татарам. На этой статье сосредоточил Жолковский всё своё внимание. Вместо того, чтобы ломиться в казацкий табор, он посылал небольшие отряды войска отбивать у казаков пашу. По этому поводу ежедневно завязывались битвы, в которых, по словам Гейденштейна, поляки брали всегда перевес над казацким многолюдством своей отвагой и дисциплиной. Казаки, после первой стычки, обыкновенно уходили к своему становищу, но там оборачивались на разгорячённого преследованием врага, и часто знатные паны доставляли осаждённым отраду своей гибелью. Так протекло четырнадцать дней, тяжёлых и для осаждающих. Коронное войско было постоянно под оружием, кони — под седлом; живность привозили издалека, и потому она продавалась дорого. Но приз был так интересен для жолнёров, что все труды и неудобства своего положения сносили они без малейшего ропота.

Собственно говоря, как в этой, так и в последующих казацко-шляхетских войнах, решался вопрос не столько государственный или международный, сколько социальный, и притом совершенно местный. Начиная с коронных гетманов и главных их подручников, Потоцких, Вишневецких, Струсей и пр. и пр., так называемое польское войско состояло, во-первых, из русских землевладельцев, а во-вторых, из набранных почти исключительно тут же на Руси рейтар, драгун, панцирников, гусар и панских казаков, с придачей нанятой за русские деньги немецко-венгерской пехоты и управляемой немцами артиллерии. Всё дело состояло в том: быть, или не быть польскому праву в русской земле? Польское право доставляло толпе русских, частью польских и частью чужеземных наёмников легкий и лакомый хлеб, за труды и опасности, услаждаемые попойками и бравурством, не говоря уже о нанимателях, которые играли роль государей среди земляков своих. Основанный на принципе панского полноправства порядок нравился всем им, и потому считался неприкосновенным; всё устроилось этим порядком как будто нерушимо во веки, — и вдруг толпа низовых кочевников заявляет о каком-то другом порядке, основанном на ином принципе, да и заявляет-то прежде всего беспорядком, разорением сельского хозяйства, опустошением панских домов, этих благодатных приютов балагурной шляхты, в которых, по выражению шляхетского поэта, «погреб, как панское сердце, было вечно открытым». [82] В этой толпе оборвышей и грубиянов, под казацким кобеняком, скрывалось много шляхты, или разорившейся вследствие неумеренного гостеприимства, этой болезни старого доброго времени, или изгнанной с беcчестием за нешляхетские дела, к которым причислялись, между прочим, занятия чёрной работой, ремеслом, крамарством, или же осуждённой на смерть, иногда за вспышку против панской наглости, и потому, по выражению Гейденштейна, «жаждущей мщения». Всё это были изменники и мятежники в глазах панов, которые сами были изменники народу своему, которые отняли у народа, и самое имя его. Ale mniejsza о to, как говорят поляки. Да и наши россияне обращали внимание в казацко-шляхетских войнах вовсе не на это. Казаков, по сравнению с панами или их ролью, можно бы считать патриотами; но для патриотизма, равно как и для всякой высшей идеи, например идеи религиозности, не доставало им соответственной культуры. На своём уровне социального развития, казаки были военные промышленники, не более. Они явились исторической вариацией канувших, так сказать, в «реку времён» варягоруссов, которым в их промысле служил тот же «обычный шлях», что и казакам, и которые так мало выработали для успехов человечности. Больше ли выработали украинские казаки, ещё не определилось.

Отаборившись на Солонице, казаки ниоткуда не ждали подмоги. Предводитель их водяной армии, Подвисоцкий, старался всеми силами подать им помощь, но польские чаты не теряли его из виду, и сам он едва не попал им в руки. Много было у них раненных, много убитых; кони дохли с голоду; съестных припасов не ставало; соли не было вовсе. Множество людей разбежалось. Остальные не имели взаимной веры.

Отсюда родились раздоры, которые Жолковский, будущий сеятель смут московских, разжигал систематически. Он постоянно вёл переговоры с одним Лободой. Низошедшая самой силой вещей на второстепенный уровень Наливайкова партия заподозрила Лободу в продажности. Лобода был убит; на его место выбрали какого-то Кремпского. Сторонники Лободы злились на Наливайковцев; в таборе происходили кровавые сцены, а Жолковский, между тем, беспрестанно громил обоз из пушек. Люди и кони падали. Лето было горячее; трупы заражали воздух. Казаки изнемогали телом, а ещё больше — духом: с ними рядом валились мертвые и раненные женщины и дети. Трагическая сцена! Страшный посев непримиримой вражды на будущее время! Что могло выйти из детей, уцелевших от солоницкого побоища, как не такие люди, о которых говорит Кадлубек, что они жаждали одного только — утопить своё закоренелое, бешенное мщение в польской крови? Под Лубнями на Солонице выковывались ужасающие человеческое сердце герои Хмельнитчины. Под Лубнями на Солонице набирались ляхи того безумия, к которому всегда приводит человека зрелище пролитой им крови брата его. Но на могиле роскошнее растут цветы: в солоницкой трагедии есть и отрадная мысль: этой трагедией расторгалась та связь, которая держала южнорусский мир в отрозненности, — расторгалась бесповоротно. Погибая под Лубнями, мы спасали свою будущность, как народ, как нравственно-самодеятельная семья среди лучших семей человеческих; мы спасали не одну собственную нравственную самобытность, но и политическую самобытность всего великого, ныне нераздельного, русского мира. Таков смысл «казацких разбоев», извращаемый московскими историографами.

Казаки, за своими окопами, покопали так называемые по-польски долы; в них заседала пехота и не давала ружейной пальбой доступу к окопам. Ночью поляки не имели минуты покоя: со всех сторон врывались к ним отчаянные люди, о которых сложилась даже легенда, что они оживают до девяти раз: девять раз должен был лях убить казака, и тогда только завзятая казацкая душа расстанется навеки с телом. Поэтому в таборе Жолковского спала только третья часть войска: две трети постоянно держали под седлом коней, которые уже почти что отказывались служить изнурённым жолнёрам. Днём происходили неожиданные явления. В то время, когда казацкий табор колебался уже и, по-видимому, готов был сдаться, из него выходил отряд завзятых и врезывался в польское войско. Такой случай записан в летописи Бильского под 28 числом мая. Казаки выхватили двоих панов иссреди их товарищей и тотчас одного посадили на кол перед своими окопами, а другого четвертовали. Венгерская пехота служила сильной подмогой панам: наёмники-чужеземцы выносили обыкновенно на себе так называемый импет казацкий, и бывали случаи, что погибали под их ударами за одним разом все до последнего. Под Лубнями они оборонялись удачно, и не раз гоняли казаков к окопам. Почти на каждый час приходилось по одной вылазке из казацкого табора. Наконец поляки обступили табор на конях и, очередуясь, целую неделю не сходили с сёдел, как днем, так и ночью. Дело в том, что казакам не давали уйти в «поле незнаемо», в средину «земли половецкой». У Наливайка был свой отдельный полк, вероятно, из острожан; с этим полком он мог вырваться в поле, как сделал, через 42 года, на Суле Остряница. Штурмом невозможно было взять казацкого табора: он был хорошо укреплён, а у поляков мало было пехоты, да и пушки их были мелкокалиберные. Жолковский послал в Киев за большими пушками. Когда их привезли, 4-го июня открыта пальба с одной стороны из киевских замковых, а с другой — из полевых пушек. Кстати подъехал ещё родственник князя Острожского, князь Заславский с тремя сотнями свежей конницы. Два дня пальба не умолкала. Отняли поляки у казаков и воду и дерево, так что они довольствовались копанками, а пищу готовили под фургонами на щепках из раздробленных возов. Потом полковники польские, собрав своё рыцарство, предложили ему идти на приступ в первых рядах, так как пехоты было мало. Рыцарство не отказалось нанести последний удар казацкой гидре, — последний, по мнению современных поляков, первый в глазах пострадавшего за него потомства их. И вот, отсёкши древка копий своих по шарик, устроили себе польские ветераны так называемые дарды. Половина каждой роты жолнёрской приготовилась таким образом к приступу, который был назначен на утро 7 июня. Готовилась облава на диких зверей, в полном смысле слова, такая точно, какие впоследствии устраивал на польско-русскую шляхту ученик иезуитов и ясновельможных панов, Богдан Хмельницкий, который в то время ещё не родился, который в то время ещё только создавался в озлобленной душе казацкой, как идеал того варварства, до которого были доведены меньшие братья шляхетские. Кругом всего солоницкого табора стояли конные паны, сторожа, чтоб не ушла добыча, а верные «британы» готовы были броситься в звериную берлогу. Видя погибель прямо перед глазами, казаки «шумно согласились» на предложенные им прежде условия, то есть, чтобы выдать своих предводителей: Наливайка, Савулу и Шостака. Наливайко оборонялся и хотел вырваться со своими дружинниками из окопов. Перед вечером слышен был полякам страшный крик в казацком войске: то бились казаки с казакими. Поляки, сев на коней все, сколько у них было конных людей, приступили к табору и держали его в сомкнутой цепи, чтоб не ушёл «изменник Наливайко». Резкие звуки боевых труб и зловещий звон походных бубнов сливались в дикую гармонию с криком, который нёсся из-за казацких окопов. Наконец привели Наливайка к Жолковскому: дар страшный по своим последствиям! Есть имена, которые, принадлежа даже ничтожным личностям, делаются кличем кровавой беды и внутренних смут на много поколений. Таково было имя Наливайка; таковы были имена Отрепьева, Хмельницкого, [83] Стеньки Разина, Мазепы, Пугачова. Зло заключается не в самих личностях, означенных такими именами: не заслуживают они даже и этой печальной чести. Зло заключается в обществе, которое сделало их органами своих пороков, и в обстоятельствах, которых вывеской служат для нас их имена, прославленные, или опозоренные историками. Во всяком случае, развитое высшей культурой человечество домогается от истории верных портретов каждого из врагов своих, смотрит на воспроизведённые строгой музой Клио черты с любопытством, с ужасом, с отвращением, наконец предает их проклятию, которому имя — забвение.

Мудро сказал кто-то из древних: что боги иногда во гневе своём исполняют желания смертных. Божество Польши, в минуту первого полного торжества поляков над казаками, было самым коварным божеством… На утро обещали казаки выдать остальных «зачинщиков бунта», обещали отдать армату и знамёна, обещали отпоясать сабли и дать присягу на верность, лишь бы только позволено было им разойтись по домам. Но зрелище пролитой крови обезумило Жолковского: он потребовал, чтобы сперва каждый пан взял среди казаков каждого своего подданного, то есть казака, по польскому праву, считавшагося подданным даже и в таком случае, когда он пять лет назывался непослушным, пять лет принадлежал к составу вольного рыцарства, пять лет оборонял колонизацию Украины от постоянных врагов её. Это был момент величайшего позора для ляхов, которые за подобные поступки получили от русского народа исторический эпитет безмозглых, и величайшего торжества народного дела русского. Те, которые своими руками выдали Наливайка, в ответ на требование выдать им подданных панских, сказали: «Нет, мы будем обороняться!» — «Обороняйтесь», лаконически отвечал реалистам классик. В ту же минуту бросились поляки, без команды, на табор, так что казаки не успели ни построиться, ни схватить оружие, «и так их немилосердо секли», пишет ополяченный брат наш, «что на милю или и больше лежали трупы на трупах. Было их в таборе с жёнами и детьми тысяч десять, а ушло с Кремпским не более полуторы тысячи». Досталось победителям 24 пушки и немало другого огнестрельного оружия; достались им и все знамёна, в том числе и те, которые казаки заслужили своими подвигами против татар и турок.

Так описано это великое событие у Бильского, которому и в польской его шкуре всё ещё был мил отцовский девиз его: «Нет ума против правды». Гейденштейн имел возможность расспросить у самого Жолковского, как происходило дело, и однако ж, не зная, конечно о работе Иоахима Бильского, дал своему панскому обществу другую версию лубенского события. Он смягчил ужасные черты трагедии и заключил своё описание следующим рассказом.

«Многие из наших советовали, для примера и острастки на будущее, вырезать казаков до последнего; но Жолковский боялся довести казаков до отчаяния, в видах пощады собственного войска. Ему памятна была упорная защита их под Острым Камнем на русском берегу Днепра. Казаков оставалось в таборе всё ещё до 8.000, не считая женщин и детей. Жолковский предписал им следующие условия капитуляции: 1) тотчас разойтись по домам и никогда без королевского позволения не собираться; 2) выдать зачинщиков бунта, по его указанию, вместе с хоругвями и другими войсковыми знаками, присланными им иноземными монархами а также пушки, ядра, порох и другие военные снаряды; 3) вернуть всё, что награбили, а войсковой свой скарб отдать королевскому войску; 4) освободить всех пленников. Условия эти (заключает свой рассказ Гейденштейн) были немедленно выполнены. Казаки выдали своих предводителей и разошлись во все стороны. Жолковский предоставил Кремпскому распустить и отвести своих домой».

Но за то польский историк прибавил весьма важное обстоятельство, оставленное летописцем без внимания. Казацкий скарб жестоко обманул надежды победителей: он состоял большей частью из так называемого в украинских народных думах «турецкого добра», ценимого казаками высоко, как память их походов на грозного всему христианскому миру врага, но шляхтой оценённого всего в 4.000 злотых. Этой ничтожной добычей далеко не вознаграждались потери, понесённые жолнёрами в настоящем изнурительном и кровавом походе. Коронное войско заявило свои претензии шумным ропотом. Жолковский насилу усмирил мятеж диктаторской строгостью, которая предоставлялась ему законом на время похода.

Королевский меч, которым паны постоянно грозили казакам, не досягнул на этот раз Подвысоцкого, державшегося на Днепре с казацкими чайками. У Жолковского не было никаких судов для его преследования. По словам польского историка, война с казаками покрыла славой предводителя войска и войско польское. Чтоб не уменьшить сияния славы, Жолковский поручил черкасскому подстаростию уговорить Подвысоцкого приостановить разорение панских имений, которым тот занимался, как казацким промыслом и ремонтировкой. Письмо Жолковского было сообщено предводителю казацкого флота, и он отвечал на него Жолковскому обычным в казаках выражением покорности, которое так удивляет нас в письмах Богдана Хмельницкого к вельможным панам даже после побед над ними.

Низкопоклонной учтивости научила казаков польская шляхта; отвагу и предприимчивость внушало им невозможное, по казацкому толку, положение дел в шляхетской республике. Слышно было о Кремпском, что он со своими недобитками удалился за Пороги, где «на курене» как выражались казаки, сидело около пятисот казаков. Он держал себя смирно и «złości żadney potym nie wyrządzał», [84] говорит Бильский.

А Наливайка (продолжает польский летописец) велел гетман оковать и послал королю вместе с шестью другими разбойниками, которых вскоре потом обезглавили; Наливайка же держали до самого сейма. Панская Немезида требовала кровавой жертвы в присутствии жрецов своих. После сейма, Наливайку отрубили голову, потом четвертовали, и четверти развесили. «Była to osoba krasna», замечает летописец, «mąż kterau nie leda, by to był na dobre obracał, co mu Bóg dał; do tego puszkarz znamienity». [85]

Но казнь, успокаивающая, в подобных случаях, безумное волнение толпы, при тогдашних обстоятельствах панской республики, возымела действие противоположное. Противники унии тотчас же применили к Наливайку классическую легенду о быке Фалариса и распространили в Украине слух, что Наливайко сожжён панами у мидяному волу. В казацких «хроничках», писанных людьми духовными обыкновенно лаконически, вероятно, страха ради польска, он, так же как и Косинский, был представлен мучеником за древнее благочестие. При отсутствии у нас исторической критики, украинские бытописатели до последнего времени поддерживали в своих ещё менее развитых читателях убеждение, будто бы казаки уже со времён Косинского и Наливайка отстаивали вопрос религиозный, что — сказать мимоходом — принесло бы не столько славы казацкой общине, сколько вреда успехам просвещения и мирной гражданственности. Это конечно была болтовня, не очень вредная для нашего сравнительно просвещённого времени; но легенды о замуровании Косинского в каменном столбе и сожжении Наливайка в медном быке произвели много серьёзных смут во времена оны, чему свидетельством может служить одно то, что православие, прозвано в противном лагере, Наливайковой сектой, а все православные — Наливайками. Наконец всё, по-видимому, улеглось в кровавых, или хоть и не кровавых, но полных горечи могилах: пререкания и ядовитые докоры с обеих сторон умолкли; самые могилы враждовавших за церковь и за церковные имущества забыты, сглажены, застроены домами, засажены садами, засеяны хлебом насущным.

Сказанное в этих стихах великим человеком относится не к одним произведениям поэзии: летописные сказания действуют, в свою очередь, могущественно, и, увы! не одни только истинные. Давно похороненное встаёт из гробов силой озарённого новым светом летописного слова и вмешивается в жизнь и дела новых поколений неотразимо. Нелепым легендам, в роде замурования одного гетмана в каменном столбе и сожжения другого в медном быке, обязаны мы появлением в прошлом столетии рукописи, сделавшейся вскоре популярной, под заглавием История Руссов. Она выдана нам за сочинение авторитетного в то время архиепископа Кониского; она наделала украинской интеллигенции много вреда. Своими правдоподобными сказаниями о небывалых событиях и обстоятельствах, [87] это изделие тёмного фанатизма замедлило уразумение международных отношений — не только Польши и Южной Руси, но даже этой последней и Руси Северной. Во времена издания в Харькове «Запорожской Старины», сочинены, согласно сказаниям «Истории Руссов», псевдонародные думы о польско-украинском прошедшем, имевшие очевидной целью фанатизировать украинское сердце. Эти думы влиятельный поэт Шевченко, как почти все его сверстники, принимал за произведения самого народа; не сомневался он и в мнимых сказаниях Кониского, которые послужили им основанием. Слепая вера в летописные предания, без научной поверки, была пагубна для него самого и для многих других людей, подчинявшихся действию стихов его. Не чему другому, как влиянию мнимого Кониского и мнимо-народных песнопений «Запорожской Старины», следует приписать фальшивое настроение всей украинской интеллигенции 40-х годов, которой самым громким органом сделался, к сожалению, Шевченко. За Косинского, Наливайка и другие исторические личности, ещё похуже их, представленные в духе исторического сочинительства, унаследованного со времён оных, поплатились тогда пылкие молодые люди, которых способности, без этих легенд и без их нелепого толкования, могли бы найти себе другую работу. Но тем дело не кончилось. Наливайково время продолжало, и продолжает отзываться на живых людях, даже помимо украинцев, не только помимо украинофилов. Старинные религианты и политиканты, исполненные жадной нетерпимости, передавали свои мысли и чувства из поколения в поколение с настойчивостью иезуитов, против которых боролись наши предки, и новейшие последователи этих «слепых вождей» не одного государственного деятеля подвели вписать своё имя в тёмную страницу русской истории. Своекорыстие, благовидная интрига и вкоренённая в сердца наследственная страсть к предательству нашли себе в мутном потоке вымыслов обильную ловлю. Имея в сердце мысль о потере или приобретении доходов, а на устах слова вера, древнее благочестие, единство русского народа (своего рода уния!) и т. п., преемники древних клеветников, возрождавшиеся паки и паки под новыми костюмами, под новыми декорациями и титулами, уготовили и польскому обществу, именно лучшей, великодушной, но обезумленной, части его, ту «чашу гнева», о которой сказано, что и подонки выпьют из неё нечестивые. Так ли, иначе ли, но только казнь Наливайка до сих пор, до настоящего момента, отзывается ещё в сердцах — не только потомства палачей, которое гордится ими, но и потомства жертвы, которое сторонится от неё.

Может быть, читатель мой не обратил особенного внимания на то обстоятельство, что коронное войско в казацком таборе на Солонице не нашло богатой добычи. Между тем это обстоятельство характеризует, как первую, так и все последующие казацко-шляхетские войны.

Казаков обыкновенно называют добычниками, и они были добычники. Они даже в песнях своих воспевали добычу, на ряду с рыцарской честью и славой. Но куда девали они добычу свою?

Скудный, почти аскетический казацкий быт мы знаем. Хлиб та вода — то казацька еда: вот его конкретное выражение, не говоря уж обо всём, что нам раскрыло пребывание за Порогами Самуила Зборовского, что нам известно из других современных источников о простоте пищи казацкой, и что самые хронички казацкие, писанные обыкновенно тупыми ко всему характеристическому монахами, не преминули выставить, как черту, бросающуюся в глаза каждому. Казацкая одежда поражала всех наблюдателей своей простотой и даже лохмотностью. Французский инженер времён Генриха IV (Боплан) находил её «грубою», сравнительно с казацкой манерой держать себя. Другой учёный воин, француз времён Яна Собиского (Дальрак), по внешнему виду называл казаков «дикой милициею». Такое же впечатление делали они на воеводу Кмиту в XVI столетии и на московского «попа Лукьянова» в конце ХVІІ-го. Стало быть, на еде и на щегольстве одеждой казаки не проживались. Тем и другим резко отличались они от своих антагонистов поляков и их воспитанников — южно-русских дворян. Казаки не строили крепостей и дворцов, как польские и польско-русские паны; не имели, до времён Хмельницкого, собственно казацких храмов и следовательно не содержали дорого стоющего духовенства; [88] не тратили денег на воспитание детей своих, как паны, при королевском дворе, при дворах магнатов или за границею; в приобретении за деньги недвижимой собственности отказывало им само польское право, а если они владели займищами, то эти займища не стоили им ничего, кроме охраны саблей да рушницей. О предводителях казацких известно, что они, даже нанимаясь в иноземную службу, не получали особого жалованья, сверх установленного в казацком кругу пая. Опасно раненный под Хотином Конашевич-Сагайдачный не позволил себе такой роскоши, как употребительные тогда у панов лектики под балдахинами, а заготовил простую кибитку, вымощенную сеном и подушками; даже испорченного счастьем Богдана Хмельницкого видали путешественники варящим лично кулиш на сенокосе.

Между тем история полна известиями о казацком добычничанье. В морских походах эти пираты не довольствовались нападением на турецкие корабли: они грабили цветущие побережья Анатолии и Малой Азии, и часто, недели на две, на три, устраивали, варягорусским обычаем, ярмарки среди опустошённой прибрежной страны; на эти ярмарки слетались, как хищные птицы, странствующие по морю и по суше торгаши: греки, армяне, жиды, которые, подобно собакам, питались остатками богатой трапезы своих повелителей турок, и, с инстинктом хищных животных, пронюхивали поживу от казацких набегов. А что это были за ярмарки, можно судить по одному тому, что по свидетельству Жолковского, они «разорили в Туреччине до основания несколько десятков стародавних главных городов, не считая мелких, которые пожгли и опустошили». [89] Таким образом, кроме стад, кроме лошадей, которых казаки угоняли, в случае удачного похода, из окрестностей Тягини, Белгорода, Килии и других поднестровских и заднестровских городов, кроме пленников и пленниц, которых они старались захватить ради выкупа, или для продажи панам, наконец, кроме так называемого «турецкого добра», оружия, конской сбруи, одежд и сафьянов, они привозили домой чистое золото и серебро.

Но область их эксплуатации не ограничивалась миром «бусурменским», где, по их мнению, и сам Бог велел пустошить и грабить: они ту же практику прилагали к единоверным «волохам», как назывались у них вообще жители Молдавии и Валахии; предание гласит, что даже из Венгрии Наливайковы казаки были удалены немецким императором за их нестерпимое хищничество, и Гейденштейн подтверждает это предание, говоря, что Наливайко вернулся из-под Мункача «обременённый добычею». По современной белорусской летописи, казаки, приглашённые правительством воевать шведов, распоряжались на своих стоянках и переходах, как разбойники, и всё из-за добычи. Летописец положительно говорит, что они опустошили город Витебск, набрали в нём много золота и серебра; и по этому поводу рубили знатных мещан по-неприятельски; а возвращаясь домой, каждый из них захватил с собой по нескольку женщин и детей в неволю, совершенно так, как делали они в Туреччине. Лишь только кончился шведский поход, наступил поход московский, в пользу названного Димитрия, которого самозванство, очевидно, устроено кем-нибудь из казацких приятелей, пограничных панов, по образцу тех самозванцев, которые давали случай казакам и казаковавшим землевладельцам вторгаться в Волощину. В московском походе очутилось на первый раз 12.000 запорожцев, [90] а в смутное время Московского государства всё Запорожье, все городовые и панские казаки занялись эксплуатацией единоверцев своих, без малейшего оттенка религиозности, приписываемой нашими историками даже ополчению Наливайка. Таким образом от Синопа и Трапезонта до северных городов Московщины, от берегов Дуная до восточного балтийского поморья, мирное население платило казакам вольную и невольную дань, по мере их домогательства, жадности к добыче и дикой отваги. Куда же девали они свои сокровища?

Вопрос этот разрешится сам собой, когда мы сопоставим «казацкий народ» с «народом шляхетским».

Силой последовательности действий, свойственной человеческим обществам, силою той неуклонности, с которой, как верная, так и ложная идея общественная доходит до своего торжества или уничтожения, эти два стана, не признававшие взаимно друг за другом названия народа, но называвшиеся так и называемые так другими, должны были вести борьбу за своё материальное и нравственное, за своё бытовое и политическое существование. Это была борьба безземельных с землевладельцами, и при том с такими, которые присвоили себе неслыханные политические права. Паны содержали свои ополчения или на счёт «кварты», назначенной с королевских имений для так называемого кварцяного войска, [91] или на свои собственные средства, получаемые с имений. Напротив, казаки ополчались для войны с врагами христианства, со своими соседями христианами и с самими панами на счёт одной добычи своей. Их собственное содержание в походе, их оружие, военные снаряды и даже содержание домашних, в оставляемых позади («за шеломянем») хуторах, сёлах и городах, — всё это надобно было извлечь из военного промысла, если не считать заработков рыболовных и охотничьих, сравнительно скудных.

Пора нам отнестись к истории казачества по-будничному. Перестанем искать в ней художественного воспроизведения Бовы Королевича, избивающего Полканов, Маркобрунов и других страшных воителей. Театральные подмостки, с которых нам показывали украинских героев, не привлекают больше любопытства нашего; за богато расписанными декорациями сказывается нам артистическое убожество. Конечно, для нашей умственной лени всегда будут нужны авторитеты между историками и великие воины между историческими личностями; но время всё-таки берёт своё даже и над классически заправленным образованием.

начинают занимать развитую критикой российскую голову, хотя бы даже и замороченную немного классицизмом. История предков наших влияет неизбежно на события нынешнего дня нашего; деяния предков наших — каковы бы они ни были, малые, или великие, позорные, или достохвальные — неотразимо будут господствовать над судьбой наших детей и внуков, подобно таинственному, неизбежному гороскопу. Из театралов, довольных интересными случайностями, приходится нам обратиться в озабоченных разведывателей, почему предкам нашим было не до сценической картинности, не до костюмировки. Из людей, для которых история была чужой бедой или чужим счастьем, мы должны стать людьми, сводящими с ней старые счёты, в избежание штрафа за нашу беспечность… Потщимся всячески «уразуметь истину», хотя бы даже ценой самоуничижения в глазах тех, чьи предки, по сказанию величавых историков, были безупречные, достохвальные рыцари. Не поскучаем даже повторениями, лишь бы утвердить в сознании своём, что мы такое, и как дошли до нынешнего нашего Я.

Для беспристрастного и правильного разбирательства споров между законно и незаконно разбойничающими людьми, необходимо нам иметь в виду следующее.

По юридическим актам, земля украинская принадлежала шляхте, так как в государственной канцелярии, без особенной разборчивости, отмеривались панам на бумаге, для заселения, обширные пространства от реки до реки, от урочища до урочища, от шляху до шляху, — пространства, на которых уже существовали слободы людей более смелых и предприимчивых, полагавшихся на личные средства и соединявших вокруг себя народ собственными моральными силами. На деле эта земля принадлежала казакам, между которых врезывалась шляхта с новыми поселенцами, часто переманенными ею из слобод, принадлежавших другим гербованным панам, или негербованным байбузам, обещанием более продолжительного льготного времени. При тогдашнем состоянии пастбищ, при обширности пространств, отделявших одну купу казацких хуторов от другой, привилегированные пришельцы были скорее в помощь, нежели в убыток вольным степнякам; но казаки, по преданию от отцов и матерей, сохранили некоторую неприязнь к богатому, лощёному сословию, от которого их предки бежали в дикие степи. Эту неприязнь внушали они и шляхетским подданным. В эпоху величайших сословных успехов своих, не могла шляхта понять, что на этой земле, занятой вторично, после татарского лихолетья русскими простолюдинами во имя личной свободы своей, её шляхетско-государственное начало, её привилегированная общественность, её латинская народность — не применимы. Панские населения, перемешанные с казацкими, дышали здесь иным духом, чем в глубине шляхетчины, где уж веками утвердилось полное преобладание привилегированного народа над непривилегированным. Казацкий дух, легко сообщавшийся смиренным панским поселянам, покамест, выражался только бегством отважнейших людей из панских сёл, в казацкие хутора и слободы; но он глубоко проникал в массы рабочего люда и в особенности сильно распространялся в городах и местечках между ремесленной молодёжью. Казак делался для простолюдина идеалом человека; казацкая жизнь делалась для него идеалом вольной жизни. Можно полагать, что казацкие песни, неумолкающие в Украине до сих пор, родились в те времена, и что тогдашний народ, видя перед собой свободу в образе казака, окружил его теми цветами воображения, которые дороги нынешнему украинцу по воспоминанию о славных временах казачества и по надеждам, связанным с его существованием. Поэтому-то казаки, будучи впоследствии малочисленнее остального населения Украины, были всегда сильнее его, а сила их вырастала ещё более от общей надежды добиться и себе такой же свободы с их помощью.

Разбросанные по всему пространству Украины, казаки делились: на левобережных Днепрян, обитавших между городами: Остром, Нежином, Лубнями, Полтавою; на правобережных Днепрян, которые жили в окрестностях: Чигирина, Черкасс, и т. д. до Житомира и за Житомир; на Божан, поселившихся по реке Богу, вокруг городов Брацлава, Винницы, Ладыжина, Уманя, и на Запорожцев, кочевавших в степях и лугах, за Порогами, между Днепром и Днестром. Этих последних называли низовцами, от слова Низ, которым обозначаюсь всё пространство земель от Порогов до Чёрного моря и от Днепра до Днестра; и они-то составляли главную опору всего казачества, так как их притоны были не только не доступны для шляхты, но даже и не известны ей. Владельцы сёл, кто бы они ни были, не могли преследовать в диких полях, в топких приречных зарослях, в лесах и байраках — бездомных скитальцев, которые сдружились с дикой природой, доступной только птицам да зверям, и даже без коня, без хлебных съестных запасов, с самопалом, а не то — с луком и рыболовной сетью, находили там себе, хоть и бедственное, но подчас привольное, а что всего важнее было для казака — независимое существование. Самое пространство, отделявшее их казацкие прикметы, или знаки, понятные только товариству, от земель, которые мы назовём жилыми, давало полную возможность многолюдным толпам оставаться вне всяких наблюдений узаконенной шляхтой власти.

В этой-то пустыне гнездилась та воля, которая присвоила казаку его вечный эпитет. В эти степи приходили казаки для охоты и рыболовства не только из польской Украины, но из московского Дона. Здесь, в удалении от всего шляхетского, образовалось казацкое братство в котором все были равны, в котором и, предводитель, облечённый диктаторской властью, носил одежду одинаковую с каждым, в котором не считалось хвастовством и «пыхою» надеть богатый наряд в таком только случае, когда он снимался собственными руками с убитого турчина или татарюги. Это-то добровольно нищенствующее братство основало славную Сечь Запорожскую, где хранились военные припасы казацкие, где была рыцарская школа для казацкой молодёжи, и куда ни под каким видом не могла быть введена женщина. Запорожье было убежищем и так сказать, общим очагом всего казачества, и потому всё казацкое войско, где бы оно ни находилось, называло себя Запорожским. На Запорожье посылал люд жалобы на притеснения со стороны панов и их арендаторов; из Запорожья являлись в Украину мстители для расправы с так называемыми душманами, то есть душителями народа; Запорожье было так сказать капитулой казацкого рыцарства: на чём оно решало, на том весь казацкий народ становился. 

Шляхетский дух не мог ужиться на Украине с духом казацким, тем более, что и шляхтич и казак понимали свои права и взаимные отношения каждый по-своему. 

Шляхтич, воспользовавшись неблагоприятными для польских королей обстоятельствами, а в особенности избирательным возведением их на престол, мало-помалу захватил все выгоды общественного положения, во вред низшим сословиям, заключил понятие о народе и государстве только в своём сословии, присвоил одному себе честь защиты отечества и законодательную власть в нём, наконец, под влиянием иезуитов, начал смотреть на себя, как на апостола единой истинной веры и на творца государственного единства, при посредстве католической пропаганды и двоякой унии, политической и церковной. Самоуважение шляхтича было полное; спесь его доходила до безумия. Он боготворил свои гербовые знаки; он делал для себя чем-то в роде символа веры родовые предания, обыкновенно расцвечиваемые тогдашними грамотеями по правилам схоластического красноречия. Всё, исключённое из участия в его привилегиях, считал он просто служилой силой, но никак не частью нации или республики, потому что с понятием о нации и республике у него всегда было неразлучно понятие о шляхетстве.

С другой стороны, казак, вырвавшись бегством на волю из-под опеки шляхты, опеки, мало чем отличавшейся от той, с какой обыкновенно относится хозяин к живому инвентарю в своём хозяйстве, — был чужд всех унаследованных шляхтою понятий о государстве, как о хранилище вольностей шляхетских, о неравенстве между собой человеческих личностей, вследствие каких-то шляхетско-сеймовых операций, и даже об отечестве, в том смысле, как разумел отечество шляхтич, заставивший работать на себя несколько разных народностей. Для казака существовал только ридный край, в смысле земли, заселённой его родом, племенем и вообще, как любит говорить украинец, добрыми людьми. Он не уважал польских законов, составленных без его ведома на сеймах, где шляхетские партии увивались вокруг избирательного короля и торговали у него права и преимущества не только для своего сословия в ущерб другим сословиям, но и для своих фамилий в ущерб сословию шляхетскому. У него были свои древние законы-обычаи, подавленные шляхтой в порабощённых ею сёлах и восстановленные в казацком вольном обществе. [92] Что касается до веры, то, принимая в соображение бегство казаков и скитание по пустыне, предшествовавшее их размножению и оседлому быту, едва ли не следует согласиться со старыми польскими писателями, что казаки сами не знали, во что веровали. Догматическая часть христианства необходимо была у них в занедбанни. Они знали только одно, и знали твёрдо: что у них вера не шляхетская. Следуя учению Христа, перешедшему к ним в степную Украину более изустным, чем письменным путём, они никак не допускали тождества русского Иисуса с польским Иезусом, во имя которого в городовой Украине паны разгоняли поселян из церквей, и принуждали силой к унии или к католичеству. Они знали, что предки их бежали в степи на волю, от панов-католиков, и поэтому пан-католик мало-помалу сделался им наконец чем-то столь же антипатичным, как и бусурман, набегающий на мирные сёла с луком и арканом, как и жид рандарь(арендатор), заедающий хлебороба под панским покровительством. Известно, как хитро коренные польские паны вместе с ксёнзами переманили в католичество панов старой русской веры. Кто из русских панов и оставался ещё в так называемом благочестии, — и тот уж, в глазах казаков, сохранил только русские кости, но оброс польским мясом, как это они высказывали потом в глаза «благочестивым» панам украинским, — например, Адаму Кисилю. Споры между церковными братствами и узаконенными королём униатскими иерархами, будучи чужды казакам в экономическом отношении, тем не менее отражались в их сознании неприязнью к латинцам, творцам унии, и чем дальше, всё больше. Сословная ненависть претворялась в религиозную. И вот на таких-то дрожжах варилось понемногу в Украине то пиво, из которого казаки в своё время, «зробили з ляхами превеликее диво», — варился тот «пивный квас», за который «не один казак ляха, мов бы скурвою сына за чуба потряс». [93]

Под предводительством Косинского, казак как будто сделали только рекогносцировку будущей арены своей борьбы с польско-русской шляхтой. Под предводительством Лободы и Наливайка, они померились военным искусством и силой с коронным войском. Потеряв плоды прежних походов на Солонице, эта военная община продолжает, однако ж, идти прежним путём к развитию силы своей и, подобно организму неделимому, постепенно возвращает утраченное, а затем принимает мало-помалу размеры, определённые условиями прошедшего и настоящего. Лишь только не стало этой общине дела дома, она ищет его в Московском царстве, совершенно тем способом, каким искала в Волощине, куда так же водила вместе с пограничными панами не одного самозванца; а когда Московщина успокоилась, на короткое время, под управлением названного Димитрия, украинские казаки возобновляют свои морские походы. Начавшиеся в Московщине смуты увлекли их туда снова возможностью военного заработка, инстинктом роста своего. Беспощадно грабят они города и сёла московские; но лишь только водворился в Московщине какой-нибудь порядок, снова стало слышно по свету о морских походах казацких. Кафа, эта главная контора невольницкого торга, которую Михалон Литвин называет ненасытной пучиной, пьющей русскую кровь, [94] подверглась ожесточённой мести казацкой в 1612 году, а в следующих 1613 — 1616 годах повторились неслыханные до тех пор морские набеги на берега Анатолии и Малой Азии. «Вся земля агарянская», сказано в одной украинской хронике, «стонала тогда от меча казацкого и пылала огнём казацким». Но этот опоэтизированный образ казацкой жизни, в реальном смысле, означал почти то, что означает нынешнее чумачество, именно — необходимость заработков на стороне.

Результатом этих заработков, этого последовательного увеличения роста казацкого социального тела, были, между прочим, новые успехи колонизации между Днепром и Днестром. Идея украинского движения (своего рода Drang nach Osten), после отчаянного и неудавшегося казакам бегства в половецкую землю, опять сделалась мыслимой в территориальном значении своём, не взирая ни на панов, которые жаждали только крепостной колонизации, ни на мусульман, которые «оттоманской землёй» считали всё пространство, занимаемое когда-либо подвижными сёлами татарскими. Эти две враждебные казачеству силы, турецкая и польская, были, покаместь, развлечены делами, поглотившими всё их внимание, потребовавшими всего их времени, истощавшими все их ресурсы, и потому ничто не мешало казачеству расти шире и шире. На взгляд поверхностный, история борьбы казачества с панами как будто прервалась лет на 20 после погрома казаков под Лубнями; но в сущности прекратились только те явления, которые, по прежнему взгляду на былое, считаются главным предметом историографии: казаки не дрались больше с коронными и панскими войсками: они только ремонтировались. Их походы в Московщину, имевшие этот, а не иной жизненный смысл, введены историками в повествование о польско-московских смутах, под рубрикой накопления всякого сброда, привлекаемого войной. Социальный организм этого «сброда» безразлично смешивался ими с безличными и бесцветными в истории шайками; а земли, обеспечиваемые дома военно-разбойницкой деятельностью казаков, «Volumina Legum» приписывали к панским, под названием «пустынь», которых, разумеется, паны без казаков никогда бы не отмерили себе саблей. Кто выдвигал вперёд самые опасные форпосты, кто возвращался по нескольку раз на селища и замковища, облитые кровью и засыпанные пеплом, — об этом не находим в обширных «Volumina Legum» ни одной строчки да и в полевых транзакциях в посольских переговорах, в официальных письмах о событиях дня, лишь мельком проглядывает факт, очевидный для нас со времён Претвича, — именно: что колонизация опустелой Руси совершалась под прикрытием казачества, и что правительство польское, следовательно панское, только потому не замкнулось в определённые границы, что казаки, подвигаясь вперёд и вперёд, не давали ему замкнуться. Эти разбойники, враги польской государственности, вели панов-государников на буксире, приневоливали их выдвигаться вперёд и вперёд.

Из числа опасных форпостов по пограничной линии Днестра (zacna rzeka, говорит о нём Жолковский), сделались в этот тёмный период известны на Днестре, ниже Подольского Каменца, Камянка, Рашков, Бершада. Бершаду «осадил», то есть населил, на пустом урочище, «осадчий», или колонизатор, коронного крайчего, князя Корецкого, по прозвищу Босый. Этот княжеский староста пользовался большой популярностью и, с замковыми казаками, удерживал разлив мусульманской силы по направлению к Брацлаву, Острогу, Тернополю, Львову. [95] Сперва он жил на реке Боге; теперь перешёл на Днестр. О его подвигах знали на всём пространстве от Днестра до Дуная; знали и в самом Константинополе, так что наконец, в 1616 году, притон Босого сделался одним из главных пунктов переговоров между двумя государствами, Турцией и Польшей. Турки настаивали, и настояли, на его уничтожении. Но пока до этого ещё не дошло, султан писал о нём и о других днепровских казаках к Сигизмунду III письмо, характеризующее этот, до сих пор мало известный момент нашей истории. «Паланки, в которых живут казаки», говорил султан, «построены по заключении между нами мира. Вместо того, чтобы их, согласно нашему договору, разрушить, вы недавно снабдили живностью, военными людьми и арматой. Так, недалеко от Тягини (за Днестром) основана паланка Босого, в которой живёт немало этих разбойников. Недавно из Очакова ехало 27 человек. Разбойник Босый захватил 25 из них в плен, а два человека ушли и объявили об этом нападении. Разве можно назвать это миром? Для обеих сторон выгодно будет разрушить Босого паланку, а также Корсунь, Белую Церковь, Черкассы, Переяслав и другие подобные им, построенные по заключении между нами мира: пусть не расторгают мирных отношений. Доколе эти новые паланки не будут сравнены с землёй, до тех пор казацкие разбои не могут быть остановлены. Или сами их уничтожьте, или нашим войскам не мешайте их разрушить. Этим укрепите вы прежнюю дружбу и мир между нами. Тогда мы и татар удержим от набегов. А если вы ни того, ни другого не сделаете, это послужит нам доказательством, что паланки основаны с вашего согласия, и мы не только не станем удерживать орду от набегов, но ещё сами будем посылать её в ваши владения».

Таким образом колонизация пустынь выходила делом не шуточным: казацкими ли, или шляхетскими головами, только непременно надобно было за неё расплачиваться. Но бросим взгляд на то, что делалось в старых поселениях.

Двадцатилетие с погрома Наливайка и обнародования церковной унии, двух важных событий польско-русской истории, вывело на сцену иных деятелей равноправности и иных подвижников православия. О первых будет речь далее; о вторых замечу теперь, что это не были уже бессильные крикуны и болтуны, наполнявше архивы двусмысленными актами: это были реально деятельные личности, у которых слово было обоюдоострым мечом, заграждавшем уста клеветникам и водворявшем силу, новую в тогдашней отрозненной Руси, силу науки и самосознания. Приютясь, на первый раз, под полою у людей полноправных и неприкосновенных для насилия, [96] точно старинная алхимия, эта полусерьёзная, полусмешная бабушка химии, странствовавшая из замка в замок, — просвещение русское вышло из-под хранительной сени великодушно-тщеславных магнатов на открытую арену, вышло в народ и засело кругом мещанских и поповских очагов. В то время, когда в Остроге, на могиле прославленного историками Константина-Василия, бесцеремонно водворились католики, как на своём давнишнем займище, — Львов, Вильно, Витебск и Киев готовили, в новом поколении, интеллигенцию в духе Иоанна Вишенского. Отсюда, из мещанской среды, из убогих священнических домов, из домов так называемой низшей шляхты [97] брались типографы, полемики, богословы и школьные учителя, поднявшие народную борьбу с враждебным элементом выше казацкого уровня. Голос ревнивого охранителя родной церкви, Иоанна Вишенского, не был, конечно, явлением исключительным. Самая сила его, чувствуемая даже через два с половиной столетия, показывает, как обширна была аудитория: ибо всякая сила единичной личности пропорциональна могуществу представляемой ею и создавшей её массы, которую она, в свою очередь, ведёт далее… Афон сделался в то время, можно сказать, Синаем для отрозненной Руси. Освящённый воспоминаниями со времён преподобного Антония, который там получил монашеское пострижение, он заменил для нас на время самый Царьград с его беспомощным патриархатом. Монашество, отшельничество, отчуждение прелестей мира и всякие скверны его, уже и во времена варяго-русские держало знамя церкви выше, нежели духовенство белое, которое было связано с князьями и боярами не столько духовными, сколько материальными узами. То же самое монашество и отшельничество подняло и теперь это знамя высоко над отрозненной Русью. В то время, когда создатели и благодетели святых храмов наших собственными руками превращали их из домов молитвы в вертепы разбойников, — на Афонской горе, среди жестокосердого агарянства, залившего древний христианский мир, — точно ковчег на Арарате, сохранилась обуреваемая церковь русская, во всей чистоте и строгости своих преданий. Она ждала, пока затихнут хоть немного бури житейских напастей, и дождалась: в 1620 году, величайшем из всех годов новой исторической эры нашей от татарского лихолетья, предсказания инока Иоанна сбылись: Киев ещё раз явился религиозным, хранимым просвещённой иерархией центром православной Руси. И вот, в то время, когда в знаменитом городе Остроге перестал действовать в пользу православных типографский станок; когда наука из-под полы развлечённого множеством интересов магната перешла в общину мелких людей, сосредоточенных на своём русском быть или не быть; когда мещане начали искать спасения церкви и веры своей в учёных бедняках и общими заботами устраивать при церквах школы; когда к первым рассадникам самобытного просвещения, Львову, Вильне, Витебску, прибавился Киев, запущенный бывшим его воеводой, но предназначенный ко вторичному возрождению Руси, — казаки, эта стоявшая вне закона корпорация, продолжали делать своё никому непонятное, для всех чужое, а для многих крайне досадное дело. Воинствующая церковь, олицетворяемая стойким мещанством и благочестивым духовенством, с одной стороны, и воинствующие защитники христианского мира от магометан — с другой, мало обращая друг на друга внимания, шли параллельными дорогами к одной и той же цели — к восстановлению русского общества из убогих остатков, к восстановлению народа русского путём самосознания, к воссоединению Руси отрозненной и низведённой до собрания панских волостей, с той страдавшей и боровшейся иным способом Русью, которая образовала из себя государство и по справедливости называлась Великой. Проследим по отзывам врагов и хулителей казачества (так как других источников у нас не имеется), каким образом это полуполитическое тело, при всей своей кажущейся дезорганизации, приходило последовательно от силы в силу.

В июле 1601 года королевский посол к «перекопскому царю», Лаврин Писочинский, доносил королю из Яс, что к хану идёт из Москвы посол, и что хан послал навстречу несколько тысяч войска; «ато запорожцы как раз переняли бы и ограбили его в полях», замечает Писочинский. Слышно также из Белгорода (продолжал он), что турки очень боятся низовых казаков, которые уже «выбрали» одно турецкое поселение при устье Днестра. Вот подвиги, характеризующие казачество. Но к таким подвигам побуждала их, кроме вечной двигательницы энергии людской — нужды, самая задача их существования, задача — везде заграждать путь врагу христианства, во всём ему противодействовать. И во время проезда Писочинского, турецкие и татарские поселения по ту сторону Днестра были полны христианских невольников. Лаврин Писочинский писал к королю, что около Белгорода, по волошским деревням, которые держит перекопский царь и которыми заведывает его слуга Назыл-ага (то самое, что в Польше староста или державца), видел он, равно как и в самом Белгороде, «великое множество королевских подданных, недавно побранных в разных местах по украинам». Этих людей продавали, точно скот на базаре, и королевский посол напрасно протестовал против того, что пленники взяты в мирное время. Единственный резон, убедительный для варваров, могли представить им казаки, решившие однажды навсегда вопрос о своих отношениях к бусурманам. Слух об их близости носился уже по городу, и тревога о предстоявшем казацком наезде была так велика в Белгороде, что даже нанятую послом галеру немедленно очистили, причём некоторые из посольских вещей пропали вместе с деньгами, уплаченными за перевоз в Козлов, и никогда не возвращены. [98]

В Крыму, куда вскоре за тем прибыл Писочинский, только и речи было, что о казацких разбоях. Писочинский жаловался ханскому правительству на татарские вторжения, но ему отвечали: «Если наши люди были в королевской земле, то они ходили за своими шкодами: казаки в нашей земле наделали много шкод и побрали людей; так наши отбирали у вас своё добро и мстились». Хан строго выговаривал послу зa казаков. Посол изъяснил, что казаки не подданные польского короля; что между ними есть турки, и татары, и жиды, и москва, и много людей из разных христианских народов, а потому король ни перед кем не может поручиться за это своевольное скопище. «Ведь и в Царьграде» говорил посол, «много своевольных людей, хотя султан приказывает своему магистрату соблюдать строгий порядок. Если в одном городе нет возможности усмотреть за беспорядками, как же ты хочешь, чтобы не было своевольных людей у короля в его обширных владениях и широких границах?» Но хана невозможно было уверить, что казаки — не королевские подданные. Об этом передавали послу на другой день мурзы. «Бывают между ними и королевские подданные», изъяснял Писочинский, «но какие? лишённые чести, приговорённые к смертной казни, изгнанные и не имеющие больше у нас места. Разве может король за таких отвечать? Казаки, продолжал он, и самому королю причиняют много вреда. Королевские войска часто карали и карают их, кого только досягнут, но никак не могут выгубить; пускай царь (то есть хан), выгубит их до одного, когда они придут в его землю. Король будет очень доволен». [99]

Весной 1602 года, низовые казаки, в 2.000 коней, стоя над речкой Каменкой за Брацлавом, предлагали свои услуги волошскому воеводе, но тот поблагодарил их за расположенность и отказался. Вслед затем разнёсся по турецким побережьям тревожный слух о казацких чайках, вышедших в Чёрное море, и в то же самое время в Белгороде боялись наезда Босого с реки Бога, — того самого колонизатора пустынь, о котором упомянуто выше, и который потом «осадил» на Днестре Бершаду. Писочинский, находясь вторично в посольстве, писал к королю от 12-го мая из Белгорода: «Здесь все в большой тревоге. Говорят, что из Днепра вышло на море тридцать чаек, и каждая несёт по 50 и 60 казаков, а с чайками несколько галер, отнятых казаками у турок». Через пять дней он писал, что слух подтвердился. «Казаков было на море 30 чаек, и недалеко от Килии бились они с турчином Гасан-агой. [100] Турчин спасся бегством, но галеру казаки взяли. 13-го мая подошли они к Белгороду и остановились у Бугаза, то есть на устье, «где Днестр впадает в море с Овидовым-Oзером». Там они захватили корабль, который плыл один из Кафы с товарами. Турки успели бежать с корабля, а грекам-христианам казаки показали opus misericordiae: обобрали донага и дали свободу. Но ветер был им противный, и они принуждены были стоять на месте несколько дней с большой опасностью от турок». В городе между тем (по рассказу Писочинского) трепетали соседства незваных гостей запорожских, и на каждую ночь все перебирались в замок, оставляя город пустым. [101] Наконец, 16-го мая, казакам подул благоприятный ветер, и, распустив паруса, опасные посетители направились к Днепру. Описав это событие, Лаврин Писочинский прибавляет: «Казаков опять опасаются в Белгороде со стороны Днепра, а равно и Босого с Бога».

Во время захвата корабля, турки и татары грозили ему, что отправят в Царьград; пускай-ка там расспросят у него: зачем это он ездит к хану граничиться по Чёрное море [102] да наводит сюда казаков! Потом требовали, чтобы посол, именем короля, приказал казакам возвратить галеру и товары с корабля. Посол отвечал: что это своевольные люди, а не подданные короля; что они столько же послушаются королевского посла, сколько и самих турок; что он, Писочинский, сам боится их не меньше, как и белгородцы. Насилу успел бедный «недоляшок» отречься от завзятых соотечественников и удержать за собой неприкосновенность посольского звания перед раздражёнными турками и татарами.

В день отплытия казаков, из Царьграда пришло в Белгород четыре галеры, предназначавшиеся для перевозки татар из Очакова, для похода в Венгрию. Им тотчас бы следовало пуститься за казаками в погоню; но страшное для Польши могущество турок опиралось на шатком основании — на янычарах. Этот избалованный цареградскими деспотами народ подражал им самим в любви к азиатской неге и весьма неохотно ходил на войну. Любимой деятельностью янычар была торговля. Оружие носили они для красы, для защиты от посягательства таких же, как сами, варваров, да для разбоев и грабежа, которые всегда сопутствовали торговле в грубом состоянии гражданского общества. (Не сопутствуют ли они и ныне, карфагенянам XIX века, обитателям так называемого города, по его торговому господству над всеми городами вселенной? [103] Образчик наглости и бесстрашия относительно его султанского деспотства явили в своём лице янычары, прибывшие из Царьграда в Белгород на четырёх галерах. Они подкупили белгородского санджака, чтоб он заменил их присутствие на море каким-нибудь народом, и таким образом дал бы им возможность поторговать привезёнными из столицы товарами до возвращения флотилии из Крыма. Королевский посол был свидетелем этой сделки, и записал в своём дневнике, как санджак, в свою очередь, исполнил долг верноподданного. На другой день по отплытии казаков, он сел, с кем попало, на галеры и пустился якобы в погоню за казаками, но, отплывши за ближайшую гору, простоял там две ночи и один день; потом вернулся в Белгород, как будто не догнавши казаков. [104]

Королевского посла между тем осаждали чиновники санджака вместе с послами крымского хана. Они упрекали короля в том, что он не хочет обуздывать казаков, а мог бы это делать, если б хотел. Ведь всё это люди из его государства, а также из владений «князя Василия», князя Збаражского и других панов, подданных королевских. Перечисляли раздосадованные турки и татары даже города и посады, в которых живут казаки. Писочинский доказывал им «more solito», что это — скопище людей из разных наций, между которыми есть, конечно, и королевские своевольники. «Оглянитесь на себя», говорил он: «у вас, в центре вашего государства, бунтовал лет десять Корай Язычи, природный турок, собравши вокруг себя людей той же самой нации вашей. Что хотел он, то и выделывал, сколько ни посылал ваш император против него войска. Наконец, вот недавно умер, но на его место вступил родной брат его Рустан, с которым ещё труднее вам справляться, и вы не приберёте ума, что с ним делать. [105] Ну, а этого пирата Бурат-райзу, который так давно разбойничает на Белом море и самому императору причиняет всякие досады и убытки, почему вы не усмирите? Когда казаки в земле моего государя жгли замки и города, когда грабили власти, убивали людей, брали в плен, вступали с нами в битвы, государь мой никому не жаловался и никого не обвинял, хотя между казаками довольно ваших турок и татар. Он собственными войсками велел поражать наголову Наливайка, Лободу, Косинского и других казацких предводителей с их огромными разбойничьими войсками; он карал их жестокими муками. [106] Но это разбойницкое скопище опять всё больше и больше собирается из разных государств, в том числе и из ваших собственных. Ведь и морских разбоев казацких никогда не бывало, пока ваши турки райзы не пристали к казакам и не научили их воевать, как люди, хорошо знающие море и опытные в науке мореплавания, без чего на море ходить невозможно. [107] Сами виноваты вы в том, что таких учителей выпускаете от себя. Вы не разрываете мира с нами, когда ваши белогородские люди вторгнутся к нам, хотя называете их, также как и наших, казаками: вы только приказываете побивать их. Следовательно и мы не нарушаем договора казацкими вторжениями». — «На всё это», заключает свой рассказ Писочинский, «не отвечали они мне ничего rationibus, и остались при своём мнении».

Турки были правы. Чтобы понять политику короля относительно казацких вторжений в турецкие владения, — вторжений, которым постоянно вторили панские поползновения овладеть Молдавиею, или по крайней мере, запутать турецко-молдавские дела, надобно вспомнить начало московского смутного времени. Ведь и тогда королевское правительство лицемерило не только перед соседними народами, но даже и перед лучшими из панов своих, как например, перед Яном Замойским. Тот же посол, который доносил королю о своих оправданиях перед раздосадованными соседями, писал ему с дороги о тайном вторжении в заднестровские земли каменецкого старосты, с которым он имел сношения, и пана Горского, который собрал до тысячи казаков и повстречался ему под Ясами. Вместо того, чтоб остановить задирательный поход пана Горского, Писочинский поставил его в известность о том, что намерены предпринять татары, и советовал соображать с этим свои действия. [108] Двуличность, в войне и политике считалась у поляков делом естественным, особенно в отношении к народам иноверным. Всё внимание было обращено только на то, как бы не быть пойманными, что называется, на gorącym uczynku.

Отсюда можно заключить, как было бы странно со стороны казаков придерживаться какой-либо политики, кроме той, которую внушала им их позиция. Они не переставали «верстать здобычню дорогу» по Чёрному морю, не обращая внимания на те меры, которые принимались против них одними законодателями Речи Посполитой и нарушались другими. Да и сами эти законодатели, по крайней мере исполнители воли их, никогда не были уверены в возможности прекратить казацкие набеги. Коронный гетман Жолковский, в 1614 году, от 26 сентября, писал к королю из обоза у Ридкои Дубровы, между прочим, о том, что вручил послу в Турцию, пану Торговскому, план Запорожья, дабы удостоверить турок, что нет возможности выжить казаков из этой местности. «He в наше только время (так велел он послу говорить перед турками), но и в отдалённые века казаки имели там свои latibula (убежища): ибо ещё Геродот, древнейший из историков, упоминает, что в этих самых местах всегда гнездились такие же как и теперь разбойники». [109]

Эти две силы, коронно-шляхетская и разбойно-казацкая, развивались, падали и снова вставали параллельно. Они поровну разделили между собой право своевольничанья и область эксплуатации, но почти всегда случалось, что, где выигрывала одна, там теряла другая. Судьба государства и будущность общества вполне зависели от того, которая сила окажется более жизненною: та ли, которая, по-видимому, работала для цивилизации и созидала государство, или та, которая как будто стремилась возвратить общество вспять, и готова была поступить с государством, как слепой Сампсон с филистимскою храминой. Когда коронно-шляхетская сила проиграла громадную игру свою в Московщине, у казаков от той же игры остался в руках большой выигрыш. Не гоняясь за политическими призраками, они действовали по словам: «довлеет дневи злоба его», пеклись только о настоящем моменте и веровали, или чуяли сердцем, что будущее само о себе позаботится. «Якось воно та буде!» — говорит и теперь украинец, чуждый политических мечтаний и слывущий у людей недалёких беззаботным хахлом. Беззаботные хахлы вывезли из Московщины столько добра, что давным давно «полатали злыдни», постигшие их под Лубнями, и были в силах совершать на море дела разбоя относительно врагов христианства, предаваемые проклятию в турецких летописях, [110] и дела человеколюбия относительно «бедных, бессчастных невольников», воспетые украинскими Гомерами. Час от часу приобретали низовые казаки на Украине всё больше и больше влияния. Конечно это влияние не было благотворно для культуры; призвание казаков, как временно необходимой корпорации, было не культиваторское. Под их предводительством собирались разного рода своевольные люди, нападали на панские усадьбы и разоряли панское хозяйство. Из-за соперничества двух противоположных сил, страдало всё население края, со всем его хозяйством. Но надо при этом помнить, что не будь этих буйных казацких куп, не дававших богатеть ни панам, ни панским подданным, — не стояли бы на месте и те сёла, в которых бушевали казаки. Не явись в польских пограничных воеводствах новые буйтуры всеволоды, народные верховоды, — научила бы шляхта весь русский народ черпать шапкой пыль перед ней, и создала бы государство без народа, без народного чувства, без народной поэзии, — такое государство, которого следы мы с жалостью и негодованием видим над Вислой. Коазаки были призваны спасти народную будущность грубо-реакционным способом.

В одном из донесений к королю, коронный гетман Жолковский писал: «Казаки овладели всей киевской Украиной, господствуют во всём приднепровском крае, что хотят, то и делают». Но не одни казаки делали, что хотели. Пограничные паны научили их рыцарствовать; они же постоянно учили их и своевольничать. Самая война с Московским государством, из-за выдуманного ими царевича Димитрия, была для казаков школою разбоев, грабежей, и политической разузданности. Ничто не останавливало пограничную шляхту в её фантазиях относительно польского господства в Молдавии, ничто не останавливало и казаков, когда у них являлась охота пошарпать богатого турчина. В самый тот год, когда Струсь, герой Лубенского побоища, очутился вместе со своими соратниками в кремлёвской западне, его земляк и сосед, Стефан Потоцкий, вторгнулся, что называлось, na własną rękę в Молдавию, чтобы поддержать низложенного Турцией господаря, как поддерживали его товарищи тушинского вора, и пострадал подобно героям войны московской. Но сходство между одними и другими шляхетными героями этим не оканчивается. В глазах современников, поход Потоцкого предпринят был на własną rękę, а перед потомством лежат бумаги, из которых явствует, что король, через посредство Жолковского, поручил «Jego Mośi Panu Stefanowi Potockiemu, Staroście Felińskiemu, чтобы он, с частью войска, которое взяло деньги на королевскую службу, шёл в Волощину, прогнал оттуда Томзу, а Константина посадил опять на господарство». [111] Казаки, не зная, конечно, закулисных действий короля и коронного гетмана, шли по следам Потоцких, Корецких и других ополяченных братьев своих, но с той разницей, что казацкая выручка от похода превосходила панскую в несколько раз. Это происходило, прежде всего, от того, что «семилатная сермяга» и «подбитая ветром шапка» служили казаку там, где пану необходимы были златоглавы, адамашки, саеты. О прочем на сей раз умалчиваю. В виду шляхты, вдававшейся всё больше и больше в роскошь, вырастали соперники, страшные самою простотой своего быта. Здесь началась та самая борьба, которая происходила на далёком от Украины острове между роскошными английскими «кавалерами» и умеренными в одежде, пище, обстановке пуританами, — борьба, совпавшая с кровавой Хмельнитчиной, которая, впрочем, не выдерживает с ней никакого сравнения. Противоположность между двумя лагерями, в этом отношении, была поразительна, и в особенности, что касалось до дележа добычи. Польская история наполнена безобразными сценами раздора между гербованными добычниками, и ещё более безобразными фактами утайки и расхищения общественных сборов. Казаки разбойничали для ремонтировки, но не было между ними примера кровавой схватки по случаю «паюванья» добычи. Они, как родные чада народа своего, превзошли, со стороны «стыдения», своих предшественников, варяго-русских князей: у тех, по сказанию «Слова о Полку Игореве», брат брату говаривал без всякого стыдения: «се мое, а то мое же», и по пословице: «в чужой руке кусок велик», называл «малое великим». Что касается до общественной собственности, то она хранилась в запорожских скарбницах без замков, одной честностью тех, которые за украденное конское путо, стоившее полушку, казнили своего товарища смертью. [112] Но обратимся к тому, чему верят охотнее, — к разбоям и опустошениям казацким.

Одновременно с Потоцким, казаки пустились в своих чайках на Варяжское или Русское море «славы-лыцарства козацькому вийську здобувати», как о них пели идеалисты-кобзари, и проложили себе широкую «здобычню дорогу», призабытую со времён князя Олега Киевского. Слух об этом походе встревожил и раздразнил сеймующих панов, и в 1613 году против казаков опубликован был по всему пограничью строгий королевский универсал. Казаки, отведав «турецкого добра» на море, готовились навестить своего вечного врага бусурмена в Волощине, за которую и без того надобно ещё было считаться королю с султаном, пренебрегая тем, что Стефан Потоцкий был турками разбит и взят в плен. «Услышав об этом своевольном замысле вашем», писал король к казакам, «все коронные чины и вся Речь Посполитая, почти в один голос, горячо просили нас обуздать и покарать это своевольство ваше; а потому, в случае вашего непослушания, мы прикажем нашим старостам и всяческим властям истреблять вас и карать на имуществе, жёнах и детях ваших». Угроза несостоятельная, при солидарности с казаками одних властей и при боязни их раздразнить — других. Пока собрался сейм и постановил почти единогласное решение своё против казаков, они успели сходить и в Волощину и на Чёрное море.

В Царьграде заволновались все члены дивана от вестей о казацких похождениях. Польский посол Андрей Горский оправдывался тем, что казаки — разбойницкое скопище разных племён, что своевольство вошло им в привычку, что они знать не хотят ни короля, ни Речи Посполитой, и что, если турки умудрятся их истребить, так поляки зa это отнюдь не будут в претензии. Оправдания тщетные.

Здесь Тацитом казацким является сам коронный гетман Жолковский. Перед сеймом, назначенным на 1615 год, он послал на поветовый сеймик уведомление о «свежих» событиях на суше и на море, написанное, как он выразился, simplici et vera narratione.

«Я полагаю, что вам известно», писал он, «как намножилось теперь низовых казаков. Опановали они киевскую Украину, а особливо поднепровский край, сходятся целыми войсками, позволяют себе всякие буйства, грабят украинские имения, а с днепровского Низу, куда идут с весны, наезжают на владения султана и крымского царя. В прошлом 1613 году два раза ходили они на море и наделали много шкод во владениях татарского царя. Послал турецкий император в очаковский порт classom, то есть не малую водную армату, галеры и чайки, что бы побить их, когда будут возвращаться, так как другой дороги нет, на Низ; но вышло напротив. Казаки, разорив несколько городов, in Taurico Chersoneso, придыбали неосторожных турков ночным дилом [113] и погромили их в том же очаковском порту. При этом взяли шесть галер и наловили немало чаек. Сами они донесли о своей победе королю на прошлом сейме своим листом и посольством. Писали и ко мне о том же. Это дело было предметом общих толков на Украине. Понятно теперь каждому, как примут этакие шкоды, этакие кривды надменные своим могуществом поганцы. Почему я, сколько могу, стараюсь осведомляться заблаговременно об опасностях, угрожающих Речи Посполитой. Неосторожен тот nauclerus (кормчий), который видит только praesens periculum(настоящую опасность). Надобно усматривать издалека advenientem tempestatem(приближающуюся бурю), и тем заботливее готовиться к ней. Давно уж у меня схвачено в Константинополе, чтобы давали мне знать обо всём, что говорят, что замышляют турки. Сведал я, что турки войну против нас meditantur. Сильно это меня встревожило; я дал знать королю и присовокупил solennia verba(торжественные слова) относительно того, что обыкновенно делают бывало римляне в опасностях… В то же время казаки, вышедши из Запорожья на влости немалым войском, стали делать всякое зло и притеснения людям всех сословий, всей Украине. Обыватели Брацлавского воеводства взмолились ко мне, чтоб я спасал их от этого притеснения и бедствия. Своевольники пришли было уже в имения князей Збаражских, подвигаясь к волошской границе, и вели с собой в Волощину какого-то господарчика самозванца. Видя, что нам угрожает ещё новая ссора с поганцами, и соболезнуя о притеснениях, которые терпит Украина от этих своевольных людей, обослал я их сперва через их собственных, находившихся при мне посланцов, потом дал знать и ротам, чтобы готовились к походу, а перед заговеньем сам пошёл на Украину. Казаки тогда повернули к Днепру, потом пошли за Днепр и расположились в Переяславе».

Далее Жолковский излагает, как он усиливался нарядить комиссию для ycтройства отношений казаков к правительству, с целью отвлечь их от морских походов, как, однако ж, члены трибунала не послушались его убеждений, и потом продолжает:

«А между тем, в этом (1614) году казаки два раза ходили на море, сперва в начале весны, но тогда им не посчастливилось. Tempestas(буря) разнесла их по морю, не мало потопила, а некоторых выбросила на берег: те были побиты и переловлены турками. Зато вознаградили они себя другим разом ultimis diebus Augusti»(в последних числах августа). Но об этом будет рассказано ниже.

Что было туркам делать с казаками? Они решились построить замки при впадении Днепра в Чёрное море. В 1614 году, султан писал к королю, что послал загородить казакам дорогу румелийского беглербека Ахмет-башу («которого высота да пребывает во веки»), с тем, чтобы Ахмет-баша искал их всюду и истреблял до последнего. Султан советовал королю принять и со своей стороны против казаков соответственные меры. [114]

Это известие больше встревожило, нежели обрадовало королевское правительство. «Легко понять», толковали королевские советники, «что это замысел против нас. Искать турецкому войску казаков по диким полям, по пустыням, по Запорожью, или строить на быстром Днепре замки — в этом нет смысла. Под предлогом истребления казаков, поганин ищет расширения границ своих». [115] Коронный гетман поспешил на границу польских владений и «стоял едва не в глазах неприятельских, с большим сердцем, нежели войском», как говорено о нём на варшавском сейме. [116] Для усиления своего войска панскими почтами, он просил трибунальских депутатов отложить свои заседания или уволить по крайней мере некоторых панов от участия в судах и от ведения дел их; но столько набралось казусов по части шляхетского самоуправства, что трибуналисты не решились отсрочить заседания. Такие поступки, какие позволил себе безнаказанно (яко человек сильный) князь Острожский с невесткой, такие войны, как между Стадницким и Опалинским, в которых профанировалась даже святыня церквей, принадлежавших к имениям противника, [117] отнюдь не были ни единичными, ни редкими случаями. Хотя польские летописи представляют иногда примеры наказания за подобные преступления, как инфамией и баницией, так и публичным снятием буйной головы с плеч; но шляхтичу оставлено было средство умилостивить карающую руку закона: он должен был совершить подвиг, достойный покаяния. Таким подвигом была защита границ от неприятельского вторжения или битва с ним в самих границах. [118] Преступников между шляхтой было всегда много, и если целые десятки «экзорбитанций» приписывались Яну Замойскому, то много ли было между панами таких, которых бы не за то, так за другое нельзя было привлечь к суду? Даже и в настоящем случае столько имелось в виду преступников, что из них, с их почтами, могла бы составиться целая армия. Зная это, король, со своей стороны, упрашивал «трибуналистов», многократно повторённым универсалом, отложить суды свои, потому что никто не пойдёт спасать отечество от наступающего на Польшу, под благовидным предлогом, турка, если другие должны будут в это время «stawać do prawa». [119]

Это обстоятельство было одной из причин, почему пограничные паны беспрестанно задирали свирепого соседа: потому что, после всякого задора, по неволе были призываемы под королевские знамёна. Этим обстоятельством объясняется также и то, что казацкое своевольство, раздражавшее турок, далеко не приводило пограничных панов в такое негодование, какое выражали сеймовые конституции и королевские универсалы. Часто оно было водой на панские колёса, и вот почему королевские мандаты против казаков и множество комиссий, назначаемых для их обуздания, приводились в исполнение весьма вяло, а иной раз просто сдавались в архив. [120]

Ополчаясь против турецкой силы, коронный гетман старался подавить в то же время и силу казацкую, если не vs, то consilio, как он выражался. Он доносил от 30 октября из Бара, что казацкие послы были не прочь принять предписанные казачеству ограничения, но, для получения согласия всего Войска Запорожского, необходимо недель пять времени. (Обыкновенная выжидательная проволочка, в течение которой казаки могли понадобиться правительству так точно, как и паны, накуралесившие по-пански.) Между тем коронный гетман, communicato consilio с товарищами назначенной королём комиссии, расположил пешее и конное войско своё по берегу Днепра, начиная от Киева и до Черкасс, «для острастки казакам, чтобы видели они, что serio res agitur, и покорились воле комиссаров». [121]

Очень бы кстати было ему теперь составить казацкую комиссию из крупных землевладельцев пограничных воеводств. Под предлогом этой комиссии, он бы двинул в поле великих панов с их импозантными почтами, и одним этим уже отвратил бы набег татарский, который всегда предшествовал вторжению турок. Его старания не удались, и ему стоило больших трудов отвратить наступавшую грозу.

«Так как слухи о сборе поганских войск беспрестанно повторялись», писал Жолковский на поветовый сеймик, «то я поехал сам на Украину, созвал к себе панов ротмистров кварцяных и иных военных людей, находящихся в Украине, и, посоветовавшись, что делать, решился не сзывать войска в лагерь: шпионы тогда бы сочли его, и обнаружилось бы перед неприятелем, как нас мало. Вместо того, расставил я жолнёров по сёлам на Поднеприи, чтобы слух об этом прошёл в Волощину; а некоторые роты разместил по шляху, что идёт ко Львову и Каменцу. Это нужно было для того, чтобы чауш, посланный к королю, видел на возвратном пути, что мы готовы к бою. В самом деле, то, что он видел и слышал, сделало на него впечатление. В поганские края полетела молва, что весь поднепровский край готов двинуться против турок, и король получил от султана дружелюбное послание. Между тем Ахмет-баша шёл к нам с войсками из Греции, Македонии, Фракии, соединился с другими башами, которые двинулись из Болгарии, переправился через Дунай в Волощину, миновал Килию и Белгород, направился прямо к Днепру и велел строить мост на Днепре. Вдруг разнеслась весть о разорении Синопа. Тогда он стал советоваться, что предпринять: идти ли, как ему приказано, на пустыню строить замки, или же броситься во владения Речи Посполитой и отомстить нам за казацкие злодейства. Всё это знал я от одного приятеля; знали об этом и наши украинцы. Тревога была страшная. Некоторые хотели уже бежать из своих замочков; но я созвал кварцяное войско; между тем выступило в поле ополчение князя Острожского, князя Збаражского, явились почты и других украинских панов; неверные не решились вторгнуться в наши границы. Беглербек перешёл по мосту через Днепр и пошёл через поле к Очакову. Там, на речке Чапчаклей, в шести милях выше Очакова, хотел он возобновить замок, запустелый с давних времён, так называемый Пустой Балаклей. Выискал он и ещё два замка, также пустых: один по сю сторону Днепра, — зовут его Тегинка; а другой по ту сторону, — зовут Аслан-городок. Всё это хотел он возобновить, якобы для удержания казаков от набега. Но хоть бы и успел в этом, не заградил бы казакам дороги на море. Намерение его, однако ж, не исполнилось. Только лишь начал он что-то лепить в Балаклее, как в сентябре настала слякоть, пошли дожди, сделалось холодно. Турки не могли выдержать ненастья среди пустого поля, стали бунтовать, и Беглербек, бросивши всё, пошёл обратно. Много погибло у него в пустыне и людей и лошадей от непогоды».

Так избежала Польша опасности, которая грозила ей в этом году извне. Но, внутри государства ещё с весны завязалась история самого печального свойства. Герои московской трагедии, претендовавшие на бессмертную славу в потомстве, — не получая жалованья за московский поход, рассвирепели до того, что, по словам короля, «едва не погибла свобода и безопасность общества». [122] В шляхетской демократии, терроризованной войском, готов был разразиться бунт против главного принципа польской государственности, — против можновладства. Мелкие землевладельцы обвиняли крупных в том, что они, своими тайными замыслами и нарушениями общественного права, заставили всю шляхту нести имущественные потери, терпеть неслыханные разорения и даже, что всего обиднее, отбывать лично унизительные повинности. Они, разъехавшись из главного сейма по депутатским сеймикам, представляли дворянским собраниям своим, что магнатская фракция прекратила московскую войну без воли Польши, и распространяемыми повсюду «скриптами» спрашивали у земских послов: «Почему не спасали вы войска деньгами и пехотой, чтоб оно удержало за собой Москву? Почему не продали которого-нибудь из королевских столовых имений (староства), или не поделили между рыцарством, как сделал Ягайло? Почему не перенесли платежей, на староства, как сделал Казимир Сигизмунд? Почему наложили три побора на шляхетское сословие, которое об этой войне ничего не ведало? Зачем всё войско соединили там, где назначена ему плата? Зачем навели его, как бы умышленно, на нас? Почему так сталось, что польза обратилась нам во вред, слава — в хулу, пища — в отраву? Но погодите, мы с вами разделаемся! Разве не знаете, что произошло с такими, как вы, угодниками короля под Лэнчицей, — что постигло их генерала в Пыздрах?» [123]

Такие зловещие вопросы летали по всей Польше, под названием «Экзамена Земских Послов», с 1613 года, и король насилу разделался с жолнёрами только весной 1614, а вместе с тем угомонил и раздосадованную шляхту; но умные головы сознавали, что не скоро расхлебают поляки кашу, наваренную панами в Москве. Из-под Смоленска, который король продолжал удерживать за собой, приходили известия о том, что набранное оршанским старостой войско, начинает склоняться на сторону московского царя и, не дослужив даже заплаченного срока, переходит к нему на службу: признак зловещий! «Уже москали обходятся с нашими послами презрительно», говорили поляки на сейме: «они видят, что наши границы обнажены, что войска никакого нет, что им открывается погода к нам. Но теперь ещё у них довольно хлопот дома, между ними ещё великая рознь, и тот, которого посадили на царство, не умеет ими править, да и соседи их развлекают; а погодите немного— они как раз устремятся на нас всеми своими силами. Скоро придут дела к тому, что борьба с москалём будет для нас труднее, нежели — с каким либо другим неприятелем». [124]

Вследствие несчастного конца московского похода, варшавский сейм 1613 года не состоялся, был, что называется, сорван. По всем очередным вопросам, земские послы не допускали рыцарское сословие, или Посольскую Избу сноситься с Избой Сенаторской и с королём. Сколько ни упрашивали король и сенат нижнюю палату, per viscera patriae, войти в соглашение с верхней, praeiudicati animi домогались одного: чтобы выполнены были обещания, данные войску и открыты виновники Московской войны. Сейм разъехался, не утвердив ни одного из предложений королевского правительства; король, in vim iustificationis, разослал по всем гродским судам универсал, в котором жаловался на земских послов, взваливал затею московской войны на некоторых сенаторов, не называя никого, старался восстановить в обществе поколебленное мнение о собственной личности. [125]

Так, с одной стороны, иезуитскому правительству Сигизмунда угрожала законная сила за предпочтение интересов личных народным интересам; с другой — русская сила, не узаконенная ни одним патентом, проявляла себя, всё более и более в борьбе с чужеядными соседями. Роль коронного гетмана была труднее королевской. Он должен был представлять не двуликого, а четвероликого Януса, какого не могли вообразить и римляне. Одним лицом обращён был он к своим панам и жолнёрам-шляхтичам, этому первообразу своевольных казаков, этим истинно безнаказанным казакам-разбойникам: он постоянно внушал им, что королевский меч длинен, что хоть изредка, но может кто-нибудь из них поплатиться головой за своевольство, как поплатился Сангушко при Сигизмунде-Августе за княжну Острожскую, а Зборовский при Стефане Батории — за дружбу с низовцами. Другим лицом обращён был коронный гетман в противоположную сторону — к казакам настоящим, к казакам-циникам, которые не маскировались miłością ku Ojczyźnie и, в случае чего, готовы были поступить с Краковом, как с Белгородом, Килией, Тягинью, или Очаковом. Третьим лицом обращался он к Москве, а четвёртым к Турции. [126] В последнем случае, ему приходилось иногда просить короля объявить посполитое рушение, лишь бы наделать шуму, распускать слух о сильных вооружениях панов и вообще играть роль шекспирова Фальстафа, в его знаменитом грабеже на большой дороге. Но ещё тяжелее была роль четвероликого гетмана относительно казаков: он должен был их запугивать, не имея войска, запугивать в то время, когда они, из пиратов обыкновенных, сделались пиратами, ужасными для турок.

Морскую силу их увеличило одно счастливое для них и бедственное для турок обстоятельство. К ним перешли так называемые потурнаки, которые приняли ислам единственно для того, чтоб не терпеть турецкой каторги, или не висеть на железном крюке. Казаки великодушно приняли в свою среду раскаявшихся отступников, а те взялись показать им дорогу на азиатский берег Чёрного моря. В то время процветал там больше всех малоазийских городов Синоп. Кроме богатства, он славился также прекрасным местоположением и здоровым климатом: восточная поэзия прозвала его городом любовников. По указанию бывших потурнаков, казаки ограбили и разрушили замок и арсенал, а чего не могли взять на свои чайки, то сожгли. Той же участи подверглись дома и мечети в городе, галионы и галеры в пристани. Всё мусульманское казаки вырезали, всё христианское освободили из неволи и ушли прежде, чем соседние жители успели против них вооружиться. [127] По исчислению торговых людей, казаки причинили тогда туркам убытку не меньше, как на 40 миллионов злотых. Известие о разорении Синопа произвело в Царьграде оглушающее впечатление. Султан приказал было повесить визиря Насаф-башу, но был смягчён просьбами жены, дочери и других женщин, только поколотил хорошенько буздыганом, о чём в ту же минуту, как о небывалом деле, тотчас разнеслась весть по всей столице. [128] Важнее самой потери было в этом событии то, что казаки проведали дорогу, как выражался Жолковский, per diametrum Чёрного моря, то есть проникли в тот безопасный уголок Империи, где в совершенной безопасности процветал до сих пор «город любовников». С того времени, как турки овладели Малой Азией, никакого неприятеля там не видали. [129]

В устье Днепра между тем хлопотали о замке для преграждения казакам здобычней дороги. Ахмет-баша, беглербек румелийский, стоял на урочище Газилер-Геремих (переправа воинов). У беглербека было 4.000 янычар и множество другого народу. Готовились к постройке и поджидали казаков. Беглербек требовал у поляков пособия своему делу съестными припасами и материалами, что было им крайне обидно. [130] Они видели в действиях турок посягательство на польские границы и опасные замыслы против Польши; они знали, что султан ищет только предлога к расторжению мира. Слух о разорении Синопа сильно встревожил и озаботил королевское правительство. «Конфиденты» уведомили Жолковского, что падишах поклялся своей душой отомстить Речи Посполитой. Польша была полна страха предстоящей опасности, istius periculo perfuncta, как выражались её классики, эти проводники к той гибели, о которой они красноречиво разглагольствовали и которую, как им казалось, предотвращали. Оставалась одна надежда на войну с персами, которая предстояла тогда султану. «Day Panie Boże, żeby ta tam woyna rozzawrzyła się»! [131] молились набожные государственные люди.

Но и казакам приходилось плохо: обратный путь был им отрезан; турки решились истребить их на Переправе Воинов. Завзятым добычникам оставалось только отчаянным ударом прорватьсь сквозь турецкую флотилию. Они были фаталисты. Они были преемники и потомки тех, которым «вещий Боян» заповедал свою припевку: «Ни хитру, ни горазду, ни птицей горазду суда Божия не минути». — «Не треба смерти боятись: вид неи не встережесся!» — так проповедовали своим затяжцам запорожские ветераны. Каждый из казаков давно обрёк себя на смерть; многие не раз избежали неминуемой гибели почти сверхъестественным способом — или среди отчаянной резни и пламени, или в бурях на Чёрном море, известном своей бурливостью, — когда после страшной фортуны что-то незримое, по словам кобзарской думы, «судна козацьки догоры як руками пидиймало». Они готовы были явиться на последний суд, и этим судом для них, как и для бояновского Бориса Вячеславича, была смерть от меча, огня, воды или от медленных мук: слава приводила казака на суд тем же порядком, как привела и варяжского князя. Грозные сцены ревущего под ногами моря и рыкающих кругом, аки львы, бусурман, были для запорожцев призывом к исповеди и покаянию.

Так взывал к ним предводитель в последние минуты жизни, перед крушением их дерзко-утлого флота. И каждый припоминал в душе своей: как, выступая в поход, он оттолкнул старушку мать, когда она ухватилась за стремя, не пуская из дому единственного сына; как, в опьянении от казацкой завзятости и оковитої горілки, топтал конем детей, игравших на дороге; как отвечал гордым словом на приветствие «старых жен» (и это было смертельным грехом для казацкой, разбойницкой совести); как, наконец, проезжая мимо дома Божия, «за гордостью да за пыхою», не снимал шапки и не клал на себя креста. Горькое самоосуждение внушало казакам решимость погибнуть, и «вещий дух» их боролся мужественно с грозными стихийными силами. Но при этом они веровали, что молитва отца и матери «зо дна моря выймае»; они знали, что «клятьба» матери, через минуту, сменяется мольбой к Богу, чтоб он не услышал страшных напутствий казаку. Была у них в запасе, у этих людей religionis nullius, ещё и другого рода вера, заимствованная тысячелетия назад, от финикиян или иного мореходного племени: они веровали, что Чёрное море можно умилостивить кровавым жертвоприношением, и что несколько капель крови из мезинного пальца, поглощённых ревущей стихией, заставляют его иногда утихнуть, [132] как ту таинственную силу, которая едва не погубила Моисея, возвращавшегося в Египет, и отошла от него только после символического пролития перед ней детской крови. [133] Если в поздний период казачества, когда сабли уже заржавели, когда мушкеты были без курков, казацкое сердце не боялось турок, [134] то могло ли оно их бояться во время частого «гостеванья» на гостеприимном море «варяжском»?

Казаки имели средства проведать, что из Белгорода повезли к Очакову турецкую армату; но и это их не остановило. «Кому Бог поможе!» — таков был их военный клич, и с этим кличем они, как поется в думе, «на Лиман ріку іспадали, Дніпру-Славуті низенько уклоняли». Днипро-Славута, в их глазах, был существо живое, зрячее, чувствующее, каким в глазах Игорева бояна была река Донец, беседовавшая с Игорем во время его бегства, или в глазах Гомера — река Скамандер, воплощённая в грозного, но милосердого полубога. Казаки всякий раз низко-пренизко кланялись древнему Славуте, когда он после «злой хуртовины морской», после «супротивной фили», после «страшной фортуны», начинал любо лелеять на себе избитые бурями и турецкой картечью казацкие чайки, как лелеял когда-то носады(большая лодка) Святославовы. Но на Переправе Воинов известной, может быть, со времён Митрадата, этого Святослава азиатского, этого Мстислава Удалого понтийского, грянула на казаков турецкая армата. Казаки ждали грому и граду; они решились подвергнуться ужасам заготовленной на них арматы и флотилии. «Кому Бог поможе»! И фаталисты прорвались сквозь галеры, сквозь сандалы, сквозь кривые янычарские сабли, сквозь ядра, картечи, пули и татарские стрелы, — прорвались казаки сквозь бусурман «на тихия воды, на ясные зори, у край веселый, миж народ хрищеный», как это выражается в кобзарских думах.

Но прорвались, конечно, не все. Султан, «прибежище и щит великих монархов», [135] получил от Ахмет-баши «которого высота да пребывает во веки» [136] радостное известие, что казаки разбиты и почти истреблены: одни из них изрублены саблями, другие потоплены в море, и только некоторые с несколькими лодочками своими ушли на польские границы в Черкассы и Корсунь. Надобно думать, что бюллетень, составленный для султана, говорил ещё больше в пользу турецкого оружия, потому что вести, полученные от пограничных турок в Польше, далеко расходились между собой версиями своими. По одной версии, sceleratos illos complurrimi capti sunt, [137] по другой — заполонено только 20 казаков, а по третьей — спаслось только 18 чаек, прочие казаки, выскочив на берег, ушли пешком, а човны и добыча достались неприятелям. Наконец, в турецких летописях находим и четвёртую версию. По сказанию этих летописей, казакам загородил дорогу в устье Днепра Шакшак-Ибрагим-баша, но казаки, проведавши об этом, высадились на другом месте, потащили свои чайки по сухопутью и хотели обойти таким образом Переправу Воинов, но турки открыли варяго-казацкий волок, и казакам пришлось потерять и побросать в воду часть богатой добычи. При этом 20 сиромах было схвачено турками для умилостивления буздыганоносной десницы падишаха. [138] Их казнили в Царьграде перед глазами жителей Синопа, прибежавших в столицу с известием о постигшем их бедствии. В этом известии, конечно, есть своя доля правды; но турецким летописям надобно доверять ещё меньше, чем украинским. По складу восточного ума, турецкие летописцы не считают за грех одно событие ставить на место другого, а годами событий играют они, как своими чётками. Летописи у турок не столько писались, сколько сочинялись, а в каких именно видах, — это вопрос специальный.

На богатом пиру государственной славы восседают обыкновенно венценосцы да их приближённые, а крохи, падающие со стола великих земли, пирующих на счёт исторической правды, случайно достаются личностям тёмным. Эти крохи старался я собрать в сорной куче величавых слов, наполняющих бумаги польских королей и их магнатов, — но и то не столько ради славы бесславных, сколько для изучения того старого перегноя, из которого возникла и возникает новая жизнь, сияющая перед нами красотой, или поражающая нас безобразием. Мы ведь продолжаем род наших предков не в одном физическом отношении; мы воспроизводим одновременно и нравственные свойства их. В наслоении нашей народной почвы таится много общего с нашими нынешними занятиями, страстями, идеалами. Ничто в ней не погибло из нашего былого, а только ускользнуло от нашего знания. Потому-то запах угадываемой действительности в прошедшем — столь же обаятелен для ума историка, как запах взрыхлённой весной земли — для химика и садовода. Но история, как наука, остаётся далеко позади химии, и занята, покамест, лишь накоплением данных. Пускай другое, более искусное перо воспользуется моим агломератом, как пользовался я трудами моих предшественников по избранному мной предмету. Оно, может быть, не удовлетворится моими выборками из забвенных новым миром бумаг, и в самих подлинниках найдёт многое, чего не дано видеть оку современного нам исследователя. Эта мысль ободряет меня и в надежде сказать нечто ещё не сказанное, и в опасении наделать ошибок. Я представляю публике не столько литературное произведение, сколько кабинетные тетради мои, мою текущую подготовку к чему-то стройному, ясному, убедительному. Глядя на своё дело таким образом, я проведу моего читателя ещё одним старинным ходом, которым ходил сам, дивуясь и размышляя. Я покажу ему, как один из главных деятелей того времени, именно Жолковский, столь памятный Москве в безгосударное время, публично высказался о событиях, пройденных уже нами по другим документам.

Жолковский, подобно каждому общественному деятелю, начиная с Агамемнона, имел своих порицателей и противников. В 1618 году он счёл долгом оправдать себя на вальном, то есть главном, варшавском сейме и выставить некоторые обстоятельства с точки зрения наблюдателя непосредственного. В его реляции, как и в реляции Претвича, многого для нас не достаёт, а иное, очевидно, окрашено в собственный цвет полководца, но всё-таки интересно слышать замогильный голос человека, столь известного в нашей истории.

Прежде всего коронный гетман слагал с себя ответственность за военные действия свои, объявив сейму, что всегда и во всем следовал повелениям его королевской милости, а не внушениям собственного ума. Он говорил правду. Жолковский был русин, и сохранил врождённую русинам преданность верховной власти. Во многом он был не согласен с Сигизмундом III и прямодушно заявлял своё разномыслие, но, лишь только король высказывал окончательное решение своё, он исполнял его с той верностью, с той энергией послушания, к которой способны только характеры, от природы деспотические. Польские магнаты не понимали русина, и преданность его королю считали искательством, а это был в нём плод глубоких размышлений: он старался поддержать в Польше то, что одно могло бы спасти её от политического падения: монархическую власть. И сыну своему завещал он тот же принцип, когда выступал в последний поход свой. «Хотя бы ты видел и недостатки в государе», писал он в своей духовной, «лучше тебе держаться его твёрдо, чем искать перемен в правительстве: они очень вредны, очень опасны». Поэтому, слагая с себя ответственность, Жолковский не прятался за короля и его слабости: не этот смысл имело его самоуничижение; напротив, он указывал, как должен поступать каждый, и в том же прямодушном тоне перешёл к решению важного государственного вопроса: по каким случайностям и какими постепенностями пришла Речь Посполитая в опасное положение своё? «Причиной ссоры и столкновения с турком», говорил Жолковский, «были, во-первых, беспутные походы наших панов в Волощину, а во-вторых, казацкие наезды на владения турецкого султана».

Итак, по мнению одного из прямодушнейших панов, прежде всего виноваты были сами паны. Но многие ли способны к самообвинению? И высоко ли стояла польская шляхта в идее равноправности? На сейме всего больше хлопатали о том, как бы расправиться с казацким мотлохом. О себе забывали, себе не ставили в вину того, за что других казнили. Повторялась, в широком размере, история разрушения и грабежа краковского Брога, рассказанная Оржельским. [139] «Издавна шло к тому дело», продолжал Жолковский (что будет разрыв мира с турками), «но только в 1614 году язычники рассвирепели наконец за наши вторжения в Волощину. Как Иов проклинал день своего рождения, так я проклинаю тот несчастный день (в который наши вступили на волошскую почву). Были не раз обижены турки и прежде, но до этого дня наши экспедиции были гораздо счастливее. С того же времени — точно с печи на голову: разозлились язычники, запенились, ни во что поставили рыцарских наших людей, и тотчас, недели в полторы, точно из пекла, налетел на нас Мехмед, опустошил Подолье и долго ещё не насытился бы нашей кровью, когда б я не прибежал к остатку нашего войска на Украину. В том же году вторгнулся опять Батыр-бей, и хоть у Сасова-Рога побили его наши, но это нам помогло мало: турки выхлопотали у султана войну против нас; сам дьявол их пришпорил. Казаки между тем, переплывши море, вломились в славный порт Синоп и причинили туркам на 40 миллионов убытку, не считая людей. Лишь только долетела весть об этом до Царьграда, двинулись на нас враги сухим путём и водой, и проникли в такие спокойные места, куда не смел до тех пор сунуться ни один неприятель». [140]

Что делал этот неприятель, и как удалился из под Очакова, мы уже знаем.

«Наступил 1615 год», продолжал Жолковский. «На провесни, казаки снарядили 80 човнов и выбрались на море; ударили на турок недалеко от Царьграда, между Мизевной и Архиокой. Близ того места султан был на охоте и видел из своего окна дым: казаки сожгли обе пристани. Раздосадованный султан бежал в Царьград и отправил против них армату. Казаки беспечно продолжали грабить. Погнали их наконец корабли и галеры по направлению к Дунаю; но тут казаки окружили турецкий флот, побили турок, взяли в плен самого предводителя; он предлагал за себя 30.000 выкупу, но умер от ран. Тогда всё разбежалось. Казаки привели турецкие галеры в Лиман и зажгли под Очаковом. Султан послал в августе татарского царя, который опустошил Подолье и Волынь, а какое отправил к вашей королевской милости посольство, вы, конечно, помните. [141] Наступило начало ноября. Тут наши в другой раз вторгнулись в Волощину: всё равно, что масло на огонь! Турки собрались на военный совет, и только два обстоятельства удержали их от похода: во-первых, персидская война, во-вторых, то, что ваша королевская милость оправдались перед Томзой, а я перед Али-башой: не наша в этом вина: частные люди затеяли волошский поход. Всё-таки этот поход haerebat им in animis (запал им в душу): послали морем Али-башу против казаков, а сухим путём — Скиндер-башу против волошских своевольников. Казаки, в начале 1616 года, поразили Али-башу в Лимане, взяли у него десятка полтора галер и до ста човнов; сам он бежал. Тогда казаки сожгли Кафу и повоевали морские побережья. [142] Между тем Скиндер-баша двинулся в Волощину. Если б наши захотели, то могли бы уйти; погубили их temeraria consilia(дерзкие планы). Без сомнения, навлекли бы они на нас турецкий импет, но Скиндер-баша, сведав обо мне, не пошёл дальше. Потом полковник Вжесць вытеснил татар из Покутья, и в том же году отправлена была комиссия под Хотином. Один волошин, посланный от Скиндер-баши, говорил мне со слезами, что война против нас решена в Царьграде, и что прежде всего погибнет Волощина: султан хочет заселить её турками. Когда я сказал ему, что казаки не люди, а сброд из разных народов, он отвечал, что турки знать не хотят оправданий о казаках. [143] Но и в Константинополе, как известно вашей королевской милости, когда насбирали пленных казаков и стали их спрашивать, каким бы способом вытеснить казаков из их логовищ, пленники дали такой совет: Волощину заселить турками, овладеть Каменцем, русские края занять по Киев и основаться под самим Днестром. Только персидская война не дала выполнить этого плана. Не смотря на то, что великий визирь потерпел в Персии поражение, Али-баше приказано готовиться против нас к походу. Али-баша умер; на его место назначен Скиндер-баша. А в это время казаки переправились в Азию; ветер унёс их к Минере, и пошли берегом до самого Трапезонта. Это известно мне от шляхтича Квилинского: он попал в плен вместе с Корецким в Волощине и ушёл к казакам. Захватили они несколько кораблей, но, сведав, что Ибрагим-баша заступил им путь, повернули, под Бифорум, в paludem Meotidem(Азовское море) и очутились на Дону. Сколько наделали они тогда в Туреччине беды, расскажет Квилинский, а было их только 2.000. С Дону казаки пошли домой пешком. Ибрагим-баша между тем отправился на Запорожье и разорил их курени (domki); при этом взял у них штуки две-три пушек да десятка полтора човнов. Защищать их было некому: на Запорожье оставалось несколько сот казаков. Они должны были бежать; а другие вышли на влости ещё прежде». [144]

Таким образом о казацких походах мы узнаём только из источников посторонних. Без связи, без порядка, без освещения какою-либо идеей, эти сказания рисуют казаков точно видения бессмысленного сна, существовавшие для нарушения покоя турок, татар и польско-русских землевладельцев.

Но, мы собираем в один кодекс даже и сухие, бесцветные перечни того, что двигалось и работало по внушению какой-то живой мысли, что носит на себе важную для историка печать последовательного развития, и запечатлено своим отличительным колоритом. Будет время, когда из всего этого составится более ясный, более гармонический образ. Покамест, мы видим только некоторые черты. Мы видим Русь, выделившую из себя два войска, два боевые народа — шляхту и казаков. Один народ служит идее якобы созидания — и разрушает созданное; другой, напротив, только и думает о разрушении, величается им, поет о нём в поэтических песнях своих, но в его варяжничанье, в его необачном задоре врага сильного и опасного, присутствует идея созидания чего-то иного, созидания чего-то ещё «не сущего», отрицающего «сущее». Добродетели и геройские подвиги шляхты, на сцене, очаровывают наше внимание; за сценой, заставляют содрагаться и отворачиваться. Пороки и разбои казацкие отталкивают нас от этого скопища, при современной утончённости взгляда на вещи; но всякий раз, когда нам удаётся проникнуть в домашний очаг казака или хоть в запорожский курень его, мы там находим человека, из которого что-то будет, — не такого, как шляхтич, этот отживший своё время тип, обречённый историей на исчезновение. Не пускаясь в нравственный, трудный анализ, если сравним только, чем ушли в Московщину и чем вернулись оттуда оба войска, — не можем не поражаться контрастом.

Победители под Лубнями фигурировали на «позорнице» [145] всего мира, возводя на престол и низводя с престола царей. Побеждённых под Лубнями даже псевдосвои историки не отличили от хищной, тёмной, безобразной сволочи. Но, прийдя домой, московские герои терроризуют собственное государство, истощившее финансы на посев смут в государстве соседнем; король откупается от них с величайшим трудом, натерпевшись неслыханных неистовств и оскорблений в течение двух лет вместе со всей шляхтой, а откупившись, принуждён вести войну против людей, привыкших буйствовать купою или конфедерацией. Чем же кончаются подвиги московских героев? Одним из них, как злодеям, пойманным с оружием в руках, коронный гетман снимает головы на месте их разбоев; другим, по повелению короля, в многолюдном городе Львове устраивается публичная казнь, описание которой заставляет и нынче содрогаться каждого. [146] А в результате всего московского предприятия оказывается, что в 1615 году в распоряжении коронного гетмана находится для охраны турецко-татарской границы всего только 300 человек, с которыми гетман, ради сохранения своего и королевского достоинства, не выходит лично в поле, а посылает ротмистров. Королю не на что собрать больше войска, крайне, однако ж, необходимого, нечем платить войску жалованья, и это — тому самому королю, от имени которого так ещё недавно, всего пять лет назад, польская шляхта говорила на сейме: «Нет во всей московской земле такого уголка, в котором бы польский воин не топил руки в крови исконного врага своего. И государь и государство, и столица, и гетман, и воин — все разом в руках у польского короля». [147] Теперь коронный гетман доносил, что татары без всякого отпора шли мимо Барский замок целых пять часов; что они проторили шлях шириной на добрый выстрел из лука; что угнали в плен множество народа, и в том числе захватили одного знатного пана с женой и с двумя дочерьми. При этом он спрашивал у короля: прикажет ли он удержать на службе 300 всадников по истечении четверти года, на которую они наняты, — удержать, «для одной только славы, чтобы была хоть какая-нибудь speсies (тень) войска, чтобы хоть было чем стращать своевольных казаков, которые собираются по Украине в купы». Вся надежда на защиту границ заключалась в том войске, которое, по воле и по неволе, содержал каждый пан у себя в имении. На наём коронного войска сеймующие паны не находили средств, и этим ставили короля ниже уровня польского магната, ежедневно окружённого войском. [148]

Между тем, казаки одерживали победу за победой над турками, гибли в море от бурь и неудачных битв, однако ж обновлялись весьма скоро и довели дело до того, что берега Чёрного моря готовы были признать над собой господство запорожской республики. Уже турки, можно сказать, не владели Чёрным морем, и навигация между Лиманом и Босфором перешла в руки новых варягов. Они разбили турецкого адмирала, первого между визирями, второе лицо в империи после султана; все порты находились в постоянном страхе их появления и как бы в блокаде; торговые люди не иначе как украдкой пробирались от одного порта к другому, выгружали товары на берег, не смея ввериться морю и только удостоверясь, что казаков нет близко, снова грузили на корабли.

Страх всего европейского и азиатского побережья дошёл до того, что султану представлена была коллективная просьба — оборонить имущество жителей, а не то, они будут вынуждены подчиниться господству казаков. [149] Не доставало одного: чтобы в казацкие головы забралась мысль о самостоятельном царстве; но они никогда её не имели: они были — или ниже такой мысли, как обскуранты, или выше, как социалисты.

Жолковский понимал яснее каждого, как необходимо спасать Польшу от мусульман с одной стороны и от казаков с другой. Целый 1616 год провёл он в пропаганде этой мысли между панами. Он и в 1617 году не мог нанять под королевское знамя больше 700 жолнёров; но эти кадры всё же что-нибудь значили. С ними можно было хоть издали смотреть в глаза неприятелю. Маневрируя, понад границей с искусством, которому научила этого честного воина нужда, он заставил в Царьграде говорить о своей готовности к бою. Молва обыкновенно всё преувеличивает; он принял это в соображение и не ошибся. Великий визирь спрашивал его: для чего собирает он у границы войско? Он отвечал, что намерен обуздать казаков, приостановить их вторжения в турецкие земли. При этом он объяснял визирю, что, конечно, казаки — самое злодейское скопище, что они — грабители не только поляков и турок, но и всего света; [150] тем не менее однако ж множатся они вследствие татарских набегов. «Когда казаки были разбиты королевским войском», продолжал он, «в наших и в ваших краях не было слышно никакой тревоги; но, когда татары начали украдкой делать загоны, брать пленников и доводить украинцев до крайней бедности пожарами, число казаков увеличилось: потому что, лишась по милости татар, всего имущества, отчаянные люди шли в казаки. [151] Потому-то и ныне беспокоят они своими наездами, как наши земли, так и владения могущественнейшего императора, его порты, его побережья.

Вследствие того, его королевской милости угодно было поручить мне, чтобы я, так точно, как прежде, старался усмирить этот необузданный мотлох и, если можно, совершенно уничтожить его и выкоренить. Но казаки живут среди вод и разбойничают на море; невозможно мне всюду их преследовать; а потому хорошо было бы, когда бы Скиндер-баша, как ты пишешь, охраняя Очаков и всё побережье морское, побил и выгнал этих разбойников». Так писал по-латыни Жолковский к великому визирю, присовокупляя уверение, что единственно казаки вызвали польское войско в поле. «Может быть», прибавлял он, «эта гультайская толпа давно бы уже была нами разогнана: лишь только увидела она, что против неё выступает коронное войско, тотчас начала уходить в соседний московский край; большая часть её поплелась к другому гультайству, которое разбойничает на Дону. Но в то самое время, когда мы хотели ударить на встревоженных казаков, я получил известие, что татарский хан собирает войска и хочет вторгнуться в наши пределы. Поэтому, оставив казаков до времени в покое, я должен был стараться, чтобы владения моего короля не потерпели какого вреда. Верь мне, что только для защиты наших земель мы взялись за оружие, и что обратим его против казаков, лишь только не будет угрожать нам опасность со стороны татар».

Визирь и верил и не верил его писанию. Он сам, под предлогом похода к днепровским казацким притонам, готовил войско, но уверял Жолковского в миролюбивых намерениях и советовал ему распустить по домам жолнёров, чтобы, при сближении войск, не произошло между ними столкновений. Жолковский понимал его письма двояко, писал к богатым волынским панам, звал в поле панов галицких, подольских, киевских и наконец добился-таки того, что под королевским знаменем ещё раз собралось тысяч до шести войска. Пока турки, под предводительством Скиндер-баши медленно двигались из глубины империи к Днестру, он уже стоял в поле и написал к Скиндер-баше: «Готов я к миру, готов и к войне». Не понравилось это Скиндер-баше; он перестал сноситься с Жолковским.

Турки таинственно двигались по направлению к Днестру. С обдуманным наперёд планом действий, ждал их Жолковский. План его был строго оборонительный: наступательный был для него невозможен и невыгоден. Главной целью похода были для него не турки, а казаки. Он писал о них ещё к великому визирю: что казаки — грабители всего человеческого рода, что они — одинаковые враги как для поляков, так и для турок, и писал искренно. Собственно казаками, а не чем другим, вызвал он в поле и панов с их почтами. После лубенского погрома, паны отдохнули немного от казацкого присуду: теперь этот зловещий присуд снова начал вмешиваться между старосты и ремесленника, между землевладельца и его подданного. Решено было повторить над казаками лубенское побоище, — повторить, во что бы то ни стало. Осенью 1617 года собрались вокруг Жолковского почти все русские землевладельцы с их собственными войсками. Независимо от казацкого вопроса, каждый из них более или менее сознавал необходимость совокупной защиты границ от возбуждённой панскими и казацкими походами мусульманской силы; каждый желал отомстить татарам и туркам за разорённые ими в последние годы имения; но главное — каждый не хотел отстать от соседа и, «быть последним», каждый жаждал освободить навсегда влости свои от казаков, от их буйства, от их нелепого, в панских глазах, присуду. Повторилось явление 1595 года. И тогда, и теперь не что иное соединило панские силы, как антагонизм между законной и незаконной республиками. Прежде чем гроза появилась на горизонте, Жолковский стоял уже над Днестром во всеоружии, выбрав позицию крепкую и удобную для рекогносцировок, пониже местечка Яруги.

Между тем оттоманская гордость то закипала в меру своего оскорбления, то охлаждалась невозможностью направить все свои силы на Польшу. Война с Персией, война с немецким императором, постоянные опасения за свои захваты со стороны венетов и испанцев, а главное — беспутство серальской администрации, парализовали турецкий план завоевания всего христианского мира. Но житьё в Царьграде, с некоторого времени, сделалось нестерпимо-беспокойным для тех, которые, рассылая во все стороны вооружённых башей и беев, сами старались достигнуть идеального спокойствия в роскошных гаремах. Диван волновался, дивясь, как это возможно, что какие-то низшего сорта гяуры, какие-то оборвыши-казаки смотрят без всякого страха на высокие ворота оттоманские, на столицу столиц, и дают знать о своём существовании самому падишаху! Дела в столице столиц принимали такой вид, как во времена оны, когда в главной мечети цареградской молились нечестивые калугеры, а на престоле мира восседал богопротивный грек, словом — когда колеблясь доживала свой век одряхлевшая в разврате Византийская империя. Туркам было известно, по преданию книгочеев, что тогда неведомые, безымянные варвары ежегодно угрожали вторжением в самую столицу. Неужели пророк отступился от своих апостолов, апостолов меча и порабощения? Неужели ослабели силы, перед которыми, в воображении гаремных жильцов, трепетал целый свет? Как это согласить одно с другим, что вчера ещё докладывали падишаху о непобедимости его армий, о том, как одно имя его заставляет падать во прах неверные народы от конца до конца вселенной, а сегодня — на яву, не во сне — казаки жгут перед его глазами окрестности столицы? Чем же наконец убаюкать верховного чалмоносца? Где сказки о новых победах и разорениях, для продолжения сказок Шехеразады? Как обойдётся «щит великих монархов» без ежедневной позолоты? И откуда почерпнёт силу дух правоверных, когда верховное выражение их могущества потеряет уверенность в своей непобедимости.

Так должны были рассуждать в диване, судя по народной философии мусульманской, по миросозерцанию правительствующего сераля цареградского. Все его члены, все великие и малые умы, из которых он состоял (верховный диван всегда состоит из такой смеси), приходили, в конце концов, к одному заключению: что терпеть этакой дерзости со стороны какого-то не то народца, не то разбойницкой шайки, гнездящейся в пограничных городах и пустынях Лехистана, никак больше не следует! Решено было, не обращая больше внимания на оправдания польского короля и его сераскиров, послать Скиндер-башу в землю казацкого народа, разорить её огнём и мечом, истребить казаков поголовно, а Украину заселить мусульманами. Гроза, которую в 1594 году отвратило падение Синан-баши, теперь представлялась неотвратимой. Скиндер-баша, которому поручено было покарать Лехистан, жаждал величия и влияния на дела Оттоманской Порты не меньше каждого бородача, завивавшего голову в кашимирское завивало. «Angit go sława Ibrahim baszy, że wywrócił Zaporoże», [152] писал к королю Жолковский.

Опасность, по-видимому, была весьма серьёзная, periculum, что называется, imminentium.

Но украинская пословица: не такий чорт страшний, як його малюють, почти всегда бывает верна в подобных случаях. В течение последнего десятилетия, поляки потрясли до основания великое и богатое Московское царство, то царство, которое одевало своими соболями весь Царьград. Слава их, при панском уменьи о себе трубить, [153] возросла до зенита во мнении турок. Московский престол всё ещё принадлежал на бумаге их королевичу. Польские паны ещё не прокутили всех жемчугов и дорогих каменьев, награбленных в царской столице. Их жупаны и оружие сверкали в глазах турок украшениями, которым завидовал сам падишах. [154] Добыча выражала тогда славу, а слава означала силу. Панские дружины не всегда напрасно украшали себя леопардовыми шкурами; приделанные за спиной у польских гусар крылья часто знаменовали не шутя орлиный полёт на неприятеля. Турки знали это на опыте, и кокетливые одежды боевой шляхты возвышали поляков во мнении турецких полномочных, как силу. Конечно Скиндер-баша храбрился всячески перед королевским послом в Царьграде, но против Жолковского и его ветеранов, набивших руку на москалях, выступил он в поход вовсе не с таким духом, с каким выступил бы грозный, хоть и гиперболический, Синан-баша в 1594 году. То было одно время, теперь настало другое. Да и независимо от развития польских воинских доблестей в «московском разорении», надёжного войска было у Скиндер-баши мало. Он был не глуп и понимал ненадёжность азиатской орды в борьбе с европейским рыцарством; а проиграть битву на берегах Днестра под войну с персами значило — проиграть все придунайские земли.

С своей стороны, Жолковский, сознавая всю слабость польских военных средств, всю их неверность и изменчивость, показывал только вид бодрой готовности встретить врага у входа в польские границы. Истощённая польская казна, избалованное московскими походами войско, глухая борьба правительства с диссидентами, зловещая рознь между русскими староверами и униатами или прозелитами-католиками, преувеличенные понятия о пристрастии русских панов к народной старине, и в особенности возрастающая сила казаков, которых коронный гетман звал и не дозвался в поход против турок, — всё заставляло его думать о мире, а не о войне. Но ближайшим побуждением к миру была опасность — открыть неприятелю всё государство в случае проигранной битвы. Помощи ждать было неоткуда: под рукой у Жолковского было всё, что можно было собрать способного к бою: это был последний оплот против стоящего у самой границы турчина.

Итак ни та, ни другая сторона воевать не хотели; но тем не менее оба полководца бравурствовали друг перед другом и перед своими государями. «Nie ustępuiem, i owszem w oczy się drzem poganom», [155] писал Жолковский королю, стоя над Днестром, в двух милях от войска Скиндер-баши, который расположился на противоположном, «волошском» берегу Днестра; но, между прочим, уведомлял, что Скиндер-баша, проходя мимо надднестрянского замка Рашкова, добывал его pertinaci oppugnatione.

То был самый смелый форпост оказаченных подолян. Не побоялись они многочисленного войска, идущего на Польшу, по волошской стороне Днестра, первые задели Скиндер-башу захватом нескольких возов его, явившихся в виду Рашкова, и храбро оборонили свой замок. У Скиндер-баши артиллеристы были плохие: во время приступа, разорвало две пушки; под ним был убит конь; сам он едва не сложил головы под Рашковом, и нашёлся вынужденным снять осаду. Видя потом, что не удержаться им вдали от населённой Украины, Рашковяне разошлись в разные стороны, кто в Волощину, кто на Украину. Тогда Скиндер-баша велел сжечь замок. Так доносил Жолковский Королю.

Самое больное место у обеих сторон, у турок и поляков, были украинские казаки. Будучи сами варварами и грубиянами, казаки не давали ни мусульманскому, ни католическому варварству разлиться беспрепятственно по русской почве. И вот, между враждебными для казачества нациями опять повторились те соглашения, которые имели место, во времена полуславянина и полутурка Стефана Батория, при посредстве всегда двуличного князя Острожского. «Если бы не казаки в Украине», размышляла одна, — «Польша со стороны Турции была бы совершенно успокоена, и сельское хозяйство процветало бы на удивление всему свету» (который — предполагается — не заботился бы о том, что жертвой этого процветания сделался бы народ украинский, и что это было бы для него гибельнее всякого пленения, хотя бы даже и вавилонского). «Если бы не гяуры казаки», размышляла другая, — «Турция могла бы вовсе не думать о защите поднестровских колоний своих, об обороне черноморских берегов, и всей своей силою устремилась бы на крушение христианского мира. Тогда бы образовался калифат, вполне достойный наследников пророка: все короли платили бы харач султану, и даже повелитель Сибири вернулся бы под ярмо, из которого так ловко освободили шею свою его предки».

Для обеих сторон представлялась картина пленительная, и кто же не давал осуществиться ей? Казаки! Даже и не народ, не государство, «nie ludzie», как выражался о них пан Жолковский, а просто сволочь, скопище разбойников! Без чести, без страха перед кем-либо и перед чем-либо, эта сволочь, даже в то время, когда две армии готовы были из-за неё обнажить друг против друга оружие, не далее как в первых числах сентября, отправилась в море мимо Очакова на 80 чайках и наделала правоверным бездну неприятностей. Уничтожить его, это разбойницкое скопище, во что бы то ни стало уничтожить!

Вот какой могущественный интерес международной политики явился на Днестре противовесом интересу войны! Результаты мирного соглашения представлялись обеим сторонам далеко превышающими те последствия, какие имела бы самая блистательная победа соседа над соседом. От постановки казацкого вопроса зависела будущность Польши и Турции. Яблоко раздора между ними сделалось на время эдемским яблоком великих, ослепительных надежд. Рыкающие львы, коронный гетман и полномочный баша, вместо того, чтобы броситься с разбега и растерзать один другого, начали друг друга обнюхивать, как делают собаки, когда сообразят собачьим чутьём своим, что драться слишком опасно. Начались взаимные выведыванья.

Когда Марс поднимает забрало своего грозно-косматого шлема, он надевает маску, непроницаемее железной. Вместе с грозным и хитрым Скиндер-башой пришли к Днестру Алишах-мурза и Кантимир-мурза с татарами, а также и христианские вассалы султана, молдавский и волошский господари с своим контингентом; они условились между собой — сперва напугать гяуров; и вот, 12 сентября, в виду польского стана, появились татары, переплыв через Днестр пониже (Днестр в эту пору года значительно пересыхает). Коронный гетман выслал погарцовать с ними «охотников». Татары пробовали заманить горячих шляхтичей на засаду (они сделали это с успехом в 1614 году, у Сасова Рога); но гетман сдерживал их завзятость, а польская стража, стоя на своём наблюдательном пункте, охраняла смельчаков — или от засады, или от внезапного поворота на них дикого, хитрого, быстролётного врага. Забавлялись рыцари гарцами до полудня; убили несколько татарских коней; один из польских охотников пал на месте, жертвой своего молодечества; другой был так изрублен, как в украинской думе Канивченко, и на другой день умер. Гарц, а по-казацки грець принимал час-отчасу всё большие размеры: в польском стане молодецкие сердца томились жаждой отмщения и закипали боевым завзятьем (всё то русская кровь играла); наконец гетман, видя, что удержать ретивых не возможно, велел страже войти в лагерь, и тем положив конец молодецким выходкам. Ордынцы переплыли обратно мелководный Днестр. С береговых высот, на которых расположен был польский стан, видны были за Днестром все турецкие становища, в которых, как доносил Жолковский королю, турок было 15.000, татар 70.000, а волохов и молдаван 14.000. Да ещё поджидали князя седмиградского. Сравнительно с этой массой народу, поляков была горсть, но они превосходили азиатские силы вооружением, тактикой, стойкостью в бою, занимали выгодную для обороны позицию и поджидали подкреплений от украинских панов. Стоя «око в око» с многочисленным неприятелем, Жолковский боялся только одного: как бы ему не пришлось разделить свои силы для отражения татар, которые уже перескакивали через Днестр и опустошали окрестности. Тогда бы неприятелю было довольно одного приступа, и цоцорская трагедия совершилась бы над Жолковским тремя годами раньше. Вслед за тем получено от Скиндер-баши предложение начать переговоры. Жолковский гордился тем, что не он первый заговорил о мире. Скиндер-баша просил прислать к нему уполномоченных, а он даст, со своей стороны, заложников. Перед поляками открывался такой рынок, на который они, по нашей пословице, готовы были идти и пешком.

15-го сентября, в качестве уполномоченного, отправился из польского лагеря, после раннего обеда, трембовельский староста Петр Ожга, с приличной свитой. Его провожали до переправы русский воевода Ян Данилович из Журова, львовский каштелян Мартин Красицкий, лянцкоронский староста Ян Зебжидовский, со множеством так называемых почтов. Стан коронного гетмана представлял Речь Посполитую в сокращённом виде, так как воеводы и каштеляны были вместе и сенаторами. Кроме названных уже лиц, тут были: волынский воевода Ян из Острога, Князь Заславский; каштелян хелмский Ян Замойский, родственник знаменитого Яна Замойского, тогда уже покойного; коронный подчаший Адам-Гиероним Синявский; коронный крайчий Юрий, князь Збаражский; коронный подстолий Станислав Конецпольский; каменецкий староста Валентий Александр Калиновский; винницкий староста Александр Болобан; галицкий староста Юрий Щуцкий; киевский хорунжий Гавриил Гойский; полковник Мартин Казановский, и множество других полковников, ротмистров и знатных панов русских. Дело было общее: абсолютное водворение польского права в нашей отрозненной Руси.

На противоположном берегу дожидались польского уполномоченного две хоругви турок, хоругвь волохов и сверх того ещё «не малый полк татар». Паром был только один, и тот в дурном виде, а потому не скоро кончилась переправа, хотя множество конвойных коней пан Ожга велел переправить вплавь. На противоположном берегу приветствовал его, от имени баши, сперва один бей, а потом и другой.

Подробности, в настоящем случае, введут нас ближе в жизнь изображаемых народов, нежели описание самой громкой в истории (а это значит самой кровопролитной) битвы. Эти мелкие и часто как бы ничего не значащие обстоятельства действующих лиц и времени служат наилучшим комментарием для событий громких. Настоящее же, лишённое шума и пушечных громов событие следует причислить к весьма важным, по тем великим ожиданиям, которые соединялись у обеих партий с его желанным исходом.

Вслед за другим беем приехал к пану Ожге с приветствием Алишах-мурза. Тут же поздоровался с ним и волошский господарь. Пан Ожга не заметил, что перед татарским полком стоял Кантимир-мурза; тот обиделся невниманием и тотчас поскакал прочь с небольшим конвоем.

Посол надднестрянской Речи Посполитой двинулся в путь, сопровождаемый азиатской знатью и её многолюдным конвоем. Приехали в Кременчук, волошское село, сожжённое гостями-татарами. Под Кременчуком, в полумиле от польского стана по прямой линии, стоял кошем Кантимир-мурза; далее, в доброй миле расстояния от польского стана, расположился над Днестром седмиградский князь и с ним волошский и молдавский господари, ещё далее стояли турки, а за турками — Алишах-мурза. Когда прибыли в кош Кантимир-мурзы, Алишах-мурза приставил к посольскому рыдвану десятка полтора татарских, а оба беки — столько же турецких всадников, «поводного» же коня пана старосты трембовельского велели вести перед его глазами, держась при этом сами поближе к нему, и только этим способом нашли возможным проехать через татарское становище. А когда взъехали на высокую скалу, Алишах-мурза просил спутников подождать. Он боялся, чтоб татары, при сём удобном случае, не очистили посольского рыдвана и нашёл необходимым поместиться в нём, как гарнизон помещается в крепости. Несколько дней тому назад, у самого Скиндер-баши татары не только расхитили его походный экипаж, да и коней забрали. За горой стояли наметы самого Кантимир-мурзы. Тут выскочил из толпы татар пленный пахолик, принадлежавший к роте пана Казановскаго; недавно ездил он вместе с другими добывать сена под самым становищем татарским и, за свою невольную отвагу в панской неволе, поплатился неволей татарскою. Несчастный ухватился за стремя пана старосты; староста не велел ему идти прочь и вывел из татарского коша, а потом дал ему коня и привёл обратно в польский стан.

Уполномоченного надднестрянской Речи Посполитой провели последовательно через все становища, чтобы внушить ему надлежащую сговорчивость. Начинало уже вечереть, когда пан Ожга прибыл в турецкий лагерь. Там приготовлено было для него два намета. — Десятка полтора чаушей приняли его с подобающими церемониями. Спустя немного времени, пришли два старых «хорошо одетых» [156] чауша с приветствием от Скиндер-баши. Посол отправил к нему с таким же приветствием своего переводчика, пана Отвиновского.

Утром 16 сентября, пришли к нему чауши с приглашением к турецкому главнокомандующему. В палатке Скиндер-баши заседал совет, состоявший из известных уже нам лиц. Многочисленная свита каждого из этих царьков окружала палатку. Всё вместе представляло вид внушительный. Но польские послы вели себя вообще гораздо мужественнее и даже умнее, нежели польские политики. Инструкцией, составленной в то время при королевском дворе, послу предписывалось «стоять подобно вкопанному пню, смотреть прямо вперёд перед собой, а потом поднять глаза на того, кому отдаётся посольство; не делать никаких телодвижений, не посматривать ни направо, ни налево, не качать головой, руки держать спокойно, а не хлопать рукой об руку, не теребить бороды, удерживаться от кашля, плеванья и сморканья, головы и ничего другого не почёсывать, в носу и в ушах не ковырять, губ не грызть, слова из уст выпускать так, как текут ручьи: сперва тихо, а потом всё громче и громче; ни речей, ни слов не повторять; говорящего не перебивать, а за прерванную речь не гневаться и, выждав, опять возвращаться к тому выражению, на котором речь была прервана», и пр. и пр. [157] Мы должны воображать себе пана Ожгу не ниже представленного здесь идеала польского посла: он был русин. Когда вошёл он в собрание, все встали со своих мест и приняли стоя приветствие панского уполномоченного. [158] Вслед за тем приехал Кантимир-мурза. «Пан Кантимир», обратился к нему Скиндер-баша, «вчера пан посол не приветствовал тебя, так теперь приветствует». Знатные господа поздоровались.

Когда церемониал был окончен, Скиндер-баша начал длинную речь о том, как султан твёрдо сохраняет дружеские отношения с польским королём, и т. д. и т. д., а король подаёт повод к нарушению мира, именно тем, что из его земли выходят казаки, жгут и опустошают султанские земли и так близко подходят к Царьграду, что падишах видит из окна встающий в разных местах дым. [159] «Это ведь очень обидно», продолжал Скиндер-баша. «Падишах никому не прощал так много, как польскому королю». И долго говорил об этом турок, «bo iest bardzo wymowny», [160] замечает составитель реляции.

Пан Ожга, согласно инструкции посольской, не прерывал его; но зато потом угобзил турецкий слух такими похвалами «королю королей» относительно дружеских чувств к жестокому врагу христианства, от которых, пожалуй, его католическое величество и отступилось бы; наконец, перешёл в главному пункту. «Что касается до казацких наездов», говорил он, «то баша никак не может назвать их нарушением пактов, потому что казаки разбойничают на Чёрном море от века, налетая с Днепра. Это делали они во времена греков и римлян, делали и во времена предков султана, как свидетельствуют о том разного рода трактаты и договоры их с предками его королевской милости. Так было и при деде, и при отце нынешнего императора; но они не считали казацких наездов нарушением пактов: они знали, как трудно польским королям сдерживать казаков. Все однако же польские короли чинили над ними суд и расправу: хватали их, рубили им головы, а Наливайка большими армиями и несколькими битвами уничтожил ныне благополучно-царствующий король, через посредство своего гетмана. Но ведь это в руках у вашего императора, быть, или не быть казакам».

«Как в руках у императора?» — прервал его с живостью турок. «Да падишах желал бы, чтоб и племя их погибло!»

Посол, согласно наставлению, которое держал в памяти, отвечал спокойно: «Вот почему в руках. Казаков размножают одни татары. После каждого татарского набега, повоёванные ими люди обращаются в казачество, да этак уж и живут расстроем. Пускай же сперва султан уймёт орду; тогда король истребит казаков, и они во веки веков уже не появятся». Тут он привёл в доказательство цоцорский договор Казы-Гирея с канцлером Яном Замойским. «Доколе был жив Казы-Гирей и не вторгался в королевские владения», говорил он, «до тех пор, по усмирении казацкого бунта при Наливайке, не слыхать было о казацких наездах. Но, когда, по его смерти, начались татарские набеги, опять намножились казаки».

«Ну, пан посол», сказал ему на это Скиндер-баша, «положим, что ты оправдал себя в казацких разбоях. Но чем ты оправдаешь вторжения в Волощину? Тут уж не казаки, а ваши люди наезжали: Потоцкий, Михайло Вишневецкий, Александр Корецкий. Ведь они великие паны в вашей земле, и готовились к походам среди вас. А Гуманаеву сыну разве не посылали ваши люди подмоги, когда он воевал Седмиградскую землю? А Сербана разве не поддерживали они в наездах на Молдавию». И долго говорил баша на эту тему, «aggravando factum», по словам реляции.

Всё выслушал спокойно пан Ожга и отвечал, в свою очередь: «Удивляюсь, как может ясновельможный баша вспоминать об этом, — как он может всё это приписывать королю! Я знаю, что он совсем иначе о том думает, о чём говорит… Ведь на пленниках нашли королевские письма, в которых он строго воспрещал им вступать в Волощину, а когда уже вступили, повелевал, чтобы как можно скорее удалились оттуда! Да и сами они разве не показали то, что я говорю?»

«Не письмами их выгонять», сказал на это Скиндер-баша: «не надо было допускать панов к походу, а когда не послушались бы, тогда выгнать из Волощины силой».

«Мне кажется, мы теряем попусту время», отвечал Ожга. «Что было бы, когда бы королевские войска вступили в Волощину? Император ваш ещё больше прогневался бы, потому что, чем больше народу, тем больше людям обид. Но если баша хочет удостовериться, как это досадно королю, пусть он освободит Корецкого и других пленников: увидит он, как его королевская милость покарает их».

«Хорошо им и у нас», сказал Скиндер-баша.

«Будем же говорить о чём-нибудь более основательном», продолжал панский уполномоченный.

«Хорошо; но как же нам устроить дело?»

«А вот как: вы уймёте татар, пускай они не делают наших людей казаками, а пан гетман, по королевскому повелению, уймёт казаков, чтоб не ходили на море».

«Положим; но уплатите же условленную дань татарам, или, когда они вас воюют, не трогайте вы султанских владений, а воюйте их самих».

«С удовольствием! Мы готовы воевать татар! Только бы нам знать, что император не сочтёт этого за нарушение мира; мы скоро сделаем так, что татары не будут воевать нас».

«Что же вы сделаете»?

«А вот что: пошлёт король войска свои в их землю и станет воевать их не украдкой, а открытою войною».

«Нет, этому не бывать! Орда живёт на земле оттоманской», сказал Скиндер-баша. «А вот что сделайте: уничтожьте казаков, чтоб не ходили на море, и платите падишаху то, что вы даёте татарам; тогда падишах станет удерживать татар от набегов на Польшу».

Возражая на это, трембовельский староста представил из времён Сигизмунда-Августа и Стефана Батория доводы, что за получаемые подарки татары обязаны, во-первых, служить королю, а во-вторых, не вторгаться в его владения.

Тут отозвался Алишах-мурза: «Когда же мы вам служили»?

«Не стану припоминать старины», отвечал староста. «Но ведь ходили же вы в Московщину с войсками короля Стефана»?

«Да разве были там цари»?

«В царях не было там надобности. И теперь король вовсе не нуждается, чтоб сами цари ходили на службу, только бы не наезжали на королевские владения. Впрочем, при короле Августе и сам царь ходил на службу под московскую столицу».

Разговор этот был прерван Скиндер-башой: «Уничтожьте сперва казаков; тогда будем говорить о татарах: ведь они во власти падишаха».

«Надобно делать, а не говорить», возразил панский посол. «Дело покажет способ».

«А я тебе скажу», продолжал Скиндер-баша, «что не уничтожить вам казаков до тех пор, пока не уничтожите паланок, именно: Бершады, Канева, Корсуня, Чигирина, Черкасс, Белой Церкви».

«А это что за договор — уничтожать замки?» — спросил посол.

«Это необходимо сделать», важно сказал Скиндер-баша, «во-первых, потому, что там гнездятся казаки, а во-вторых, потому, что замки стоят на турецкой земле».

Посол молчал.

«Что ж ничего не говоришь»?

«Да что же толку в пустом разговоре? Доказал бы я тебе, что Днестр — граница в этой краине, да меня послали сюда не граничиться. А о таком способе уничтожения казаков пан гетман не получал инстуркции от короля, то и мне не поручил ничего говорить».

Долго ещё разглагольствовал wymowny basza на свою новую тему.

«Напрасные слова», отвечал посол. «Об этом рассуждать я не стану; а вот, сколько мы ни говорили, всё-таки выходит, что король не только не подаёт повода к разрыву, напротив, старается всячески сохранить дружеские отношения с вашим императором, как ни много у него поводов к неудовольствиям.

Вот и теперь, идучи для мирных переговоров с нами, ты разрушил Рашков, а прийдя сюда, напустил татар: побрали татары осадников в нашей земле, в мирное время».

Скиндер-баша уверял с клятвой, что рашковяне сами накликались на беду: войско шло мимо, а они захватили и разграбили два воза. «Мои люди хотели оборонить возы, а они выскочили из засады, убили несколько человек наших. Тут войска бросились на них; удержать не было способа. Татар не удержишь: это народ своевольный».

«Верю», сказал посол, «что мудрено удержать своевольный народ. Верь и ты, что королю трудно обуздать своевольство казацкое. Когда ты не мог удержать людей, которые смотрят на твои наметы, как же нам обуздывать казаков, которые живут Бог знает как далеко от Варшавы, стало быть и от коронных гетманов»?

Ничего не сказал на это Скиндер-баша, только рассмеялся. Посол удалился в свой намет, а султанская рада продолжала свои совещания ещё часа три.

После обеда Скиндер-баша пригласил его к себе опять и говорил с ним наедине. Третьим между ними был переводчик, пан Отвиновский. «Ну, что, же пан посол?» — начал Скиндер-баша, — «что ты мне скажешь о том, о чём я говорил с тобой утром?»

«Вот что скажу: вы склоняетесь к миру, — это дело хорошее; но мир никогда не может быть заключён на предлагаемых вами условиях».

«Слушай, однако ж», сказал Скиндер-баша. «Я готов поудержать татар, если дадите им upominki; а вы обуздайте казаков, да и тех также, что вторгаются в Волощину. Ведь они посягают и на Седмиградскую землю, помогая сыну Гуманая».

«Это ещё похоже на дело», отвечал пан Ожга; «в этом, пожалуй мы сойдемся, но что касается до паланок — никогда!»

Тогда Скиндер-баша, взяв пана Ожгу за кунтуш, начал говорить так: «пан посол, если б я взял у тебя эту одёжу, а ты взял бы у меня мою; твоя стоит 100 талеров, а моя 50; потом я бы сказал тебе: помиримся; я взял твою одёжу, так за то ты взял мою. Ведь на это ты бы отвечал, что твоя одёжа лучше моей, не правда ли? Так и здесь. Казаки наделали столько беды в землях нашего падишаха, сожгли столько городов, а вы не хотите разрушить одной паланки, именно Бершады, чтоб успокоить падишаха! Ведь это вещь пустячная, да я представлю ему, что он тут вознаграждён вполне. Упорствовать вам, право, незачем. Вот в Венгрии намножилось сабатов и построили себе паланки; что же? Во время мирных переговоров, немецкий император — я говорю его словами — разорил паланки. Да вот хоть бы и ускоки: ведь император Матвей и его брат воевали с венетами за них, а потом дошло до того, что разрушили Градище, где жили ускоки. Наконец, не далее как в прошлом году, седмиградский князь уступил падишаху Липу с пятью замками, лишь бы как-нибудь помириться; все каменные замки, не то, что ваша Бершада».

На это посол возразил, что мир между султаном и немецким императором ещё не заключён, и император разорить паланок не соглашается; что война с венетами всё ещё тянется, и едва ли венеты выдержат её. «Что же касается до седмиградского князя», продолжал пан Ожга, «то он отдаст пожалуй и Колозвар и Белгород, если ему прикажете, потому что султан дал ему царство; а мой государь — монарх независимый, равный с самыми великими монархами на свете, в том числе и с твоим государем; напрасно домогаешься от него, чтоб он уничтожал паланки».

«Пожалуй», сказал Скиндер-баша, «я отступлюсь от других паланок, но Бершаду непременно разрушьте».

«Что вам в этом за польза?» — спросил посол. «Это вас волошский господарь подводит. Он сердит на Босого, что живёт в Бершаде. Ещё в прошлом году жаловались мне на него под Хотином волохи, и мы им обещали наказать его. И теперь я обещаю, что король удалит Босого из Бершады, а посадит на его место лучшего кого-нибудь».

Скиндер-баша достал тогда свой молитвенник, положил на него пальцы и сказал: «Клянусь небом и землёй, и этим стулом, на котором сижу, что повеление на счёт Бершады дано мне самим падишахом, и вот по какой причине. Босый поймал трёх турок и взял за них выкуп. Между этими турками один был близкий родственник муфтия, а другой — тоже какой-то родственник приближённого султанского слуги, и они-то вдвоём настроили падишаха требовать разорения Бершады». Вслед за тем баша показал копию письма, которое султан отправил через посла к королю.

Пан Ожга велел прочесть бумагу Отвиновскому. «Слышу», сказал он, что пишет государь твой, но что на это скажет и повелит его милость король, мой государь, не знаю».

Скиндер-баша долго убеждал его, говоря по-венгерски, чтоб не стоял за Бершаду; а пан Ожга доказывал ему, что из-за Бершады не стоит разрывать мирных отношений.

«Ну, сделай же вот что», сказал Скиндер-баша: «поезжай к гетману, представь ему копию с письма падишаха и мои договорные пункты. Они почти те самые, с какими ты ко мне приехал».

Посол на это согласился и пожелал ехать немедленно. Было уже над-вечер, когда он двинулся в обратный путь, в сопровождении турецкого конвоя. Турки убеждали его переправиться вброд под самым лагерем, так как это значительно сократило бы дорогу; но у пана Ожги был рыдван, которого невозможно было переправить вброд; он отклонил предложение. Турки продолжали убеждать его. «Да вам-то что в этом?» — спросил пан Ожга. «Почему вам так не хочется ехать прежней дорогою?»

На это бей, начальник провожавшей его хоругви, отвечал: «Боимся, как бы, на обратном пути, в глухую ночь, не бросились на нас татары, когда будем проезжать через их кош».

«Как это возможно?» — сказал пан Ожга. «Вы люди одного государя, одного войска, одного языка»!

«Эти собаки ни на что не смотрят. Они и у самого баши расхитили здесь воз и забрали коней».

Нехотя направился конвой по той дороге к Яруге, по которой приехал пан Ожга. Когда прибыли в татарский кош, орда была занята сборами в какой-то набег; говорили, будто бы в Волощину: без войны и набегов ей нечего было делать. Татары начали увиваться вокруг рыдвана, но турецкий конвой окружил его почти со всех сторон; пан Ожга также держался возле рыдвана со своей свитою; быстрым галопом выскочили путники из хищнического гнезда, и что было духу, скакали до самой переправы.

Таковы были союзники, к которым прибегнул Богдан Хмельницкий, спасая свою шею от панского меча, но вовсе не Украину от иноземного господства.

В польском лагере держали совет, что делать. Гетман не соглашался на разорение Бершады. Но тут нашлись люди, к которым коронный крайчий, князь Збаражский, писал и устно поручил объявить гетману, что заложенная на его имя, вдали от населённых мест, слобода Бершада не приносит ему дохода, что он давно уж хотел перенести её на другое место, а теперь, чтоб из-за неё не порвалось примирение, посылает её сжечь.

18-го сентября пан Ожга отправился к Скиндер-баше с письменным проектом мирного договора. Он доносил турецкому главнокомандующему, что затруднение относительно Бершады устранилось само собою: так как осадники этого местечка, оставаясь без обороны, сожгли его сами и разошлись в разные стороны. Скиндер-баша домогался письменного обязательства, в том, что эта слобода никогда впредь восстановлена не будет; но посол отвечал, что «Бершада находится далеко от собственной земли королевской», и что поэтому король такого обязательства не даст.

Во время переговоров об этом предмете, Алишах-мурза нашёл случай заявить наедине пану Ожге, что ни хан, ни его мурзы никогда не согласятся оставить недоплаченную за прежние годы дань в руках у поляков, и что все его трактаты с башой, при неисполнении этого пункта, будут напрасны.

«Не грози нам войною», отвечал пан Ожга. «Лишь бы только султан не считал этого за нарушение мира, как уж и был о том разговор с башой, — войска королевские не замедлят явиться в Крыму и сделают с вами вечный мир». Алишах-мурза выбежал от него, по его выражению, с фурией. Он уж обдумал, как отомстить панам за недоплату харача.

На другой день, пан Ожга сообщил Скиндер-баше угрозы Алишах-мурзы. «Не обращай на татар внимания», отвечал Скиндер-баша: «они должны исполнять всё, что мы постановим, а если не захочет хан повиноваться, то падишах возьмёт у него царство и отдаст Мегмет-Гирею».

Всё-таки долго не соглашался Скиндер-баша включить в договор статью, по которой татары обязывались не только не вторгаться в польские границы, но и служить польскому королю. Отстаивал он также и харач за прежние годы. Наконец вручил послу проект обязательств с обеих сторон, но просил, чтобы вместе с гетманом договор был подписан и знатнейшими панами. Посол не понимал, для чего нужны тут подписи панов, когда одной гетманской подписи совершенно достаточно. «А вот для чего», отвечал Скиндер-баша: «У нас падишах — государь над всем, а мы — его невольники; поэтому я один, без других, могу исполнить возложенное на меня поручение. У вас — напротив: я знаю, что король запрещал помогать против седмиградского князя, однако ж его не слушались. Пускай же все паны, которых здесь такое множество, подпишут, чтобы знали, какой мир заключён между падишахом и польским королём. Но послушай, пан посол», продолжал Скиндер-баша, «имеете ли вы столько войска, чтобы одолеть казаков? Хотите, я вам помогу и пойду с вами»?

«Войск у нас много», отвечал с подобающей твёрдостью пан Ожга, «и то, которое тут стоит, не всё пойдёт на казаков».

«Ну, а если бы я пошёл с вами? Ведь я уже теперь с паном гетманом брат». 

«И Каин с Авелем были братья», отвечал пан Ожга, «однако ж поссорились. Лучше ты ступай в свою сторону, а пан гетман пойдёт в свою».

Пан Ожга чувствовал и мыслил благороднее Хмельницкого, который не находил в том беды, чтобы воевать христиан с помощью злейших врагов христианства и ввести их в родную землю.

Переговоры закончились такими словами Скиндер-баши: «Господин посол, если вы будете с вашей стороны хранить условия мира, могу вас уверить, что мир между нами не будет нарушен и через сто лет, и далее. Но, если казаки с Днепра будут вторгаться в Волощину и Седмиградчину, то мир нарушится немедленно, и будет война».

22-го сентября посланы были Скиндер-баше окончательно составленные статьи договора, tabula pactorum in forma. В число их включена и весьма важная для поляков статья о том, чтобы не доплачивать татарам харача за прошлые годы. Скиндер-баша принял предложенные ему условия и прислал в обмен свои. 26-го утром, двинулся он в обратный путь со всем войском, зажёгши остатки своего лагеря. Гетман, со своей стороны, распределил войско и вернулся в Бар, торжествуя, что первый явился на место предполагавшегося боя и последний сошёл с него. Но через четыре дня татары, обогнув пространство в 70 польских миль, явились под Жидичовым и ударили на Галич. Алишах-мурза вознаградил себя за харач прежних лет, недоплаченный татарам. Гнаться за ордой с коронным войском была бы напрасная затея: это могли предпринять одни казаки, levissimae armaturae velitationibus apti, как писал о них Сарницкий. Между тем статья об истреблении казаков стояла первой в договоре Жолковского с Искандер-башой и формулирована была следующим образом:

«Łotrostwo kozackie na Czarne morze z Dniepru aby nie wycbodziło». К сожалению, я должен перевести эту статью по-русски, от чего она много теряет. «Разбойницкая казацкая сволочь не должна выходить из Днепра на Чёрное море, не должна причинять вреда владениям найяснейшего императора (так титуловали поляки султана), напротив, каким бы то ни было способом, она должна быть истреблена… Это мы обещаем сделать и обязываемся».

Со своей стороны Скиндер-баша в «церографе» своём, титулуя себя султанским невольником, назначенным, в качестве привилегированного гетмана и наместника, для истребления разбойников казаков, говорил, что он, остановясь над Днестром, напротив местечка Подбиле, вместе с седмиградским князем Бетлем-Габором, волошским господарем Радулом и молдавским Александром, — в то время, когда уже войска его почти готовы были вступить в бой с войсками польскими, вошёл в переговоры о казаках с коронным гетманом, и условились они истребить казаков так, чтобы султану не было больше надобности посылать в Чёрное море свою артиллерию, а сухим путём — войска, и пр. и пр. В это время у турок шла нескончаемая война с Персией, и весь поход Скиндер-баши к Днестру был не более, как театральными декорациями для прикрытия настоятельной необходимости возобновить с Польшей мир и таким образом обеспечить империю с северо-запада. Но огромная партия в Царьграде жаждала войны с Лехистаном за казацкие набеги и собиралась ударить на него всеми турецкими силами по окончании персидского похода.

Полякам также крайне нужен был мир. Московские дела их оставались недоконченными; громадная добыча ускользнула у них из рук; царство вставало из развалин под новой династиею; но была ещё надежда сменить русских Романовых шведскими Вазами. В Московщине не перевелись ещё люди, готовые на новую смуту, которая доставила бы им случай разбогатеть на счёт государства. Они передавали в Польшу, что многие бояре примут сторону Владислава, лишь только он появится в московских пределах. Благоразумные люди в Польше не ожидали отсюда ничего доброго. «Положим», говорили они, «что некоторые и перейдут на сторону королевича, но другие будут крепко стоять за царствование этого поповича. Какая же тут надежда на успокоение государства с этой стороны?» [161] Но мечтатели взяли верх над умами положительными. Королевич Владислав давно уже достиг совершеннолетия; тесно было ему в Речи Посполитой, среди обветшалых правил придворной морали, послабляемой для него тайком иезуитскими патерами, — среди окружавшего богомольного папеньку старья, перед которым приходилось вечно лицемерить, — среди величавых магнатов, у которых беспрестанно надобно было выпрашивать денег, наконец — среди жидов и богатых опатов, которые соперничали в «лихвярстве» с магнатами. Натура у королевича Владислава была пошире Сигизмундовой. Тяжёл был для него воздух Варшавы. То ли дело Москва, с её сказочно громадной Сибирью, которая окутывает соболями все дворы от Стамбула до Лондона? То ли дело бояре, люди с виду солидные, но готовые служить какой угодно царской затее? А купцы, неистощимые для верховного обирательства! А церкви и монастыри, точно мёдом ульи, наполненные золотом!… В Польше, по панским дворам ходили из рук в руки московские соболи целыми сороками; менялись или взаимно дарились нажитые в Москве турские шубы и горлатые шапки; переливались в столовую посуду добытые грабежом обломки рак московских чудотворцев и оклады образов из литого и кованного золота. Морозы, голод, отчаянные драки с народной Немезидой — всё это было призабыто с 1612 года. Призабыта была даже тяжёлая расплата с войском за московский поход, заставившая короля заложить столовые имения свои и клейноды. [162] Теперь новое вдохновение посетило польское общество, беспрестанно подчинявшееся какому-нибудь наитию. Живое польское воображение, немножко охлаждённое кремлёвской трагедией, снова играло. Королевич Владислав мечтал о походе в Московщину, как это свойственно было пылкому юноше; вместе с ним предавались рыцарским грёзам его сверстники; а старикам любо было думать, что, может быть, их детям, суждено осуществить золотые сны, которые начинали уже делаться действительностью и вдруг рассеялись от каких-то случайностей. Вера в исторические случайности, которых в жизни нет и быть не может, приводила корпорации, партии, войска и целые гражданские общества к страшным несчастьям. Поляки, в этом отношении, не были умнее своих предков, своих иноземных современников, своего потомства и даже нашего высокоумного общества. Итак в Польше снова возжаждали войны с «Москвою». В прошлом 1616 году, по совету, в числе других, и самого Жолковского, королевич Владислав отправился с половиной коронного войска домогаться владычества над полумиром. Роковое быть, или не быть влекло полупомешанную нацию к её неизбежному концу.

Но, пока до этого дошло, этой нации предстояло подавить русский дух в лице казаков, что, в сущности, было так же легко, как и надеть Мономахову шапку на голову чужеземного принца. Герою разгрома последней, как казалось, южнорусской силы под Лубнями и последней севернорусской, как думали поляки, под Клушиным вменено было в обязанность задушить тысячеглавую казацкую гидру в самом гнезде её. Увы! Такого Геркулеса не оказалось в Польше до самой Колиивщины. Гидра исчезла сама собой, лишь только умолк «домашний старый спор» наш с поляками, — исчезла она силой перерождения, под влиянием новых интересов, — той силой, которая могущественнее всякой деспотической воли. На месте кровавых битв готово наконец возникнуть соперничество умов, талантов и подвигов культуры. Не помешают уже ему Войцехи, Станиславы, Кадлубки, Длугоши, Скарги, не помешают никакие разжигатели международной вражды. Сила вещей, неподавимая сила жизни, устранит и домашние помехи, тяготеющие над нами со времён собирателей русской земли антивладимировским способом. Но обратимся к казакам.

Суд о казаках всего интереснее слышать из уст человека, который с ними переведывался, — из уст коронного гетмана Жолковского. Отправляя пана Ожгу для переговоров с Искандер-башой, Жолковский вручил ему инструкцию, в которой, между прочим, сказано: «Когда нынешний хан начал наезжать и насылать орду на королевские владения, опять из обнищавших людей намножилось tego łotrowstwa, так что теперь они вошли в большую силу, и наберётся их несколько десятков тысяч. Гетман уверовал в недавние распоряжения, которые сделаны были Ахмет-башой от имени турецкого императора, а в это время Девлет-Гирей-калга неожиданно вторгнулся в королевские владения, наделал много бед и этим сильно увеличил казачество. Но при всём том, даже и теперь, лишь только бы он был уверен, что татары не тронут королевских владений, он готов идти с этим самым войском на казаков и всеми средствами стараться выкоренить их, где бы они ни оказались во владениях его королевской милости. Давайте действовать против них собща. Ведь уже проведал дорогу к ним Ибрагим-баша. Нам — дело другое: нам нет к ним доступа через скалистые пороги, а вам, как уж ваши люди узнали на опыте, легче до них добраться. Тех же, которые окажутся во владениях королевских, гетман намерен выгубить, уничтожить, искоренить так, чтобы уж больше не причиняли вреда нашим землям и владениям турецкого императора; живности и никаких припасов чтобы им на Низ не отпускали; устроит пан гетман так, что не надо будет ожидать и опасаться их с нашей земли. Что касается до смоленских и донских казаков, — тем мы не можем запретить, чтоб не ходили на море, потому что велика отдалённость; но если Господу Богу будет угодно, чтобы королевич Владислав воссел на московском престоле, тогда можно будет воспретить им это из московской земли. Бершады разрушать нет надобности: в Бершаде казаков днепровых нет: она лежит далеко от Днепра; там просто-напросто своевольничают люди, как на Украине, грабят в пустынях, кто кого поймает. Пан гетман очень желал бы прекратить эти грабежи. Они могли бы быть прекращаемы с обеих сторон per mutua commercia, когда б наши купцы приезжали свободно в Белгородский порт и вели с вашими торговлю; конечно, тогда бы разбойники перестали грабить». [163]

«Сколько раз ни были казаки sollicitowani от королевича и от меня, чтобы пришли к нам на помощь», писал Жолковский потом к королю, «они, вместо того, под предлогом, что собираются в поход, немилосердно ободрали и ограбили Украину, а потом опять обратились к Днепру. Все эти договоры со Скиндер-башой ни к чему не послужат, когда постановленное будет нарушено их наглостью. Да хоть бы и не было нарушено, то их злость и упорство слишком велики. Не только не захотели помочь ни мне, ни королевичу его милости, наваривши этого пива, но ещё ссылаются на меня, будто бы по моему приказанию они притесняют на Украине народ, вымогая от него всякой всячины на дорогу. Посылал я к ним слугу моего Деревинского, давая им знать о транзакции, сделанной мною с турками, и велел им прислать ко мне нескольких солидных людей, которым бы я сообщил волю вашей королевской милости. Не захотели и того сделать, обошлись довольно небрежно с Деревинским и велели отвечать мне, что кому нужно, пускай тот сам к ним приедет или пришлёт. Хоть уже я стар и надорван походными трудами, но пойду на киевскую Украину: я знаю, как это важно для Речи Посполитой. Сколько хватит сил моих, буду стараться обуздать казацкое своевольство. Даже и независимо от турок, оно само по себе formidulosum для Речи Посполитой. Набралось этого гультайства столько, что трудно найти хлопа, наймита: [164] всё живое стремится в их купы для буйства. Правда, войска у меня маловато, но уповаю на Господа Бога: больше proficitur consilio, нежели vi. Я уже бросил между них несколько зерен discordiarum. Старшина разошлась во мнениях с чернью: она усматривает необходимость иного порядка дел; но какой может быть у них порядок, когда они на своих радах заглушают друг друга криком и гуком? Сегодня третий день, как двинулся я от Яруги. В дороге повстречал меня посланец с комиссией вашей королевской милости и мандатом на казаков. С этими документами тотчас посылаю им также лист от их милостей панов сенаторов и всего войска, а сам пишу к ним, чтобы прислали ко мне уполномоченных в Паволоч. Не знаю, сделают ли это. Но как бы ни пошли дела, я буду действовать настойчиво. Нужно бы разослать мандаты вашей королевской милости в украинские города, чтобы обуздывали это своевольство, не терпели его и запрещали отпускать за Пороги живность и другие припасы: ведь это и сами бунтовщики делают. Не получая на Низу живности, не могут они там держаться, и этого боятся больше всего».

Казаки заблагорассудили прислать к коронному гетману своих уполномоченных, и в конце октября, в обозе над Росью, у села Ольшанки, состоялась так называемая Ольшанская комиссия. Она заслуживает полного внимания читателя: она важнее казацких и шляхетских походов для историка. В ней сказывается сила, погрознее той, которая разрушила Синоп, — сила спокойного самосознания.

Казацкие уполномоченные смиренно выслушали акт, составленный королевскими комиссарами вместе с землевладельцами Киевского воеводства, во время съезда их на сеймик для выбора депутатов. Казакам поставлялось на вид, что они большими купами и просто целыми войсками вторгаются в соседние земли; что они «выходя на влость», притесняют и разоряют людей всякого состояния; что они, наконец, где бы ни появились, «выламываются из юрисдикции панов и их наместников, а свою новую, никогда не бывалую за предков юрисдикцию выдумывают». Всему этому (продолжали комиссары) одна причина: wielkość gromad, при которой и сами казаки не могут устроить между собой надлежащего порядка; а потому комиссары постановляли, чтобы людей, называющихся запорожскими казаками, не было больше одной тысячи, «которые бы жили на обыкновенных местах, данных королём их старшим, не выходя на влость». Для того, чтоб им было чем жить, они будут получать, согласно постановлению короля Стефана Батория, «по червонцу на каждого и по поставу сукна каразии на каждого. [165] Жолд этот (говорится далее) казаки будут получать ежегодно в Киеве на святках. Прочие же, где бы ни находились в духовных и светских имениях, чтобы с этого времени не назывались больше казаками, не собирались в купы и никаких юрисдикций себе не присваивали, а были бы во всём послушны панам, начальству своему, наравне с прочими подданными, кто под кем жительство и обиход свой имеет. Если же окажутся непослушные, то на таких все землевладельцы Киевского воеводства немедленно вооружатся и настоящее своё постановление приведут в действие, каковое постановление, для всеобщего сведения, вносится в замковые книги житомирские и киевские. А чтобы гасить огонь в искрах и не давать ему запылать пламенем, паны повелевали всем правоправящим членам своего сословия хватать каждого, кто бы кликнул клич для сбора народа в купы, и без всякого милосердия карать смертью. Кто же из державцев или панов стал бы смотреть per conveniam сквозь пальцы на сбор таких куп в своих поместьях, а пожалуй и сам стал собирать в купы разных буянов, таковой будет позван в трибунал, intra causas officii extra Pallatinatum, и наказан смертью, а если бы не явился для оправдания, лишением чести. Даже за доставку на Низ съестных и других припасов шляхтич будет наказан смертью по рассмотрении улик в трибунале, а Plebeius — тотчас же, irremissibiliter. В заключение составленного в Житомире акта, сказано: «Монастырь Трахтомировский, как пожалованный им от короля и Речи Посполитой, останется при них, впрочем не для чего-либо другого, как для того, чтоб он был убежищем старым, больным, раненным, для проживанья до смерти; собирать же и сзывать в купы, как где-либо, так и там, воспрещается. В противном случае, это пожалование короля и Речи Посполитой будет ими утрачено.

Киевским воеводой на то время был сам коронный гетман Станислав Жолковский. В грозном комиссарском акте мы видим ex ungve leonem. Но странно было с его стороны запугивать смертной казнью людей, которые шли в запорожцы, имея в перспективе быть посаженными на кол, четвертованными, и колесованными, [166] которые выпускали из рук знамёна только падая на трупы братьев своих, [167] которые решились скорее быть вырезанными поголовно, нежели выдать панам так называемых их подданных, [168] — всё равно как странно было со стороны панов предлагать казакам войти в объём одной тысячи, тогда как сам же коронный гетман писал, что их теперь несколько десятков тысяч. В правительственной пропозиции на сейм 1615 года сказано, что казаков, предпринявших одновременно два похода, было до 30.000, [169] с теми же, которые проживают в разных местах, насчитывали государственные люди тысяч до 40. Антишляхетская беззаконная республика выросла и готова была померяться силами с республикой законной, а её продолжали третировать, как слабого ребёнка. Такова была уверенность польского льва в могуществе лисьих мер, которые всегда пускал он в ход, когда не надеялся на открытую силу. «Więcśy proficitur consilio, niżeli vi», писал он к королю, как мы видели выше. Но в это время казаками правил человек, превышавший умом, силой воли и благородством взгляда на борьбу с панами всех украинских гетманов, сколько их ни было от Остапа Дашковича до Кирила Розуменка. То был Петро Конашевич-Сагайдачный. Ему-то принадлежала честь ведения Ольшанской комиссии со стороны казаков, «заглушавших один другого криком на своих радах», такого ведения, которое дало полное торжество казацкой силе над шляхетской, без пролития русской братней крови ни с той, ни с другой стороны. [170] Об этом будет подробно рассказано в следующей главе.

Зная год смерти Сагайдачного (1622) и его почтенную седую бороду, зная опытность его в управлении казаками, которая могла быть приобретена только долгим обращением с этой бурной вольницей, — мы должны причислить Сагайдачного к людям средних лет, сражавшихся под знамёнами Наливайка и Лободы. Но нам не известно, участвовал ли он в восстании казаков против коронной силы. Надобно думать, что не участвовал: потому что его отношения к властям были всегда столько же мирны, сколько его действия независимы и радикальны. По крайней мере мы не имеем прямых указаний на это в современных письменах.

Сагайдачный был уроженец Галицкой Руси, которая дала Польше всех коронных гетманов, а нам — противовес вельможеству и римской пропаганде, в лице автора «Апокрисиса», в лице Иоанна Вишенского и Иова Борецкого, представителей той нравственной силы, которая заключалась в нашем народе и выразилась в незабвенном церковном братстве Львовском. Карпатское подгорье, как я уже сказал, и готов повторить это много раз, послужило убежищем остаткам храбрых русичей, после того как их отважные князья «сваты попоиша и сами полегоша за землю руськую». «Понизили» храбрые русичи «стязи своя», вложили в ножны «мечи своя вережени», «дали гнездо своё в обиду», потеряли предковскую славу свою, но не утратили своей энергической природы. Не даром мужественные сердца их предков были «в жестоцем харалузе сковани, а в буести закалены». Покинув старое днепровское гнездо, наши распуганные «шестокрыльцы» всё-таки сохранили соколиный полёт свой. Как «сокол в мытех бывает, высоко птиц взбивает», так и они, — неважно, что им, в былом поколении, «припешили крыльци поганскими саблями», — возродясь в новом, опять являли себя «шестокрыльцами» того великого гнезда, которое примкнуло к себе эти самые червенские города, это карпатское подгорье. Подобно тому, как иногда физиологически возрождаются отличительные свойства неделимого через много поколений, так и здесь, под чуждыми знамёнами, при иноземном боевом кличе, вставали дотатарские русичи с прежними свойствами своими: с тою же жаждою боевой славы с тою же падкостью на военную добычу, с тою же решимостью стоять за русскую землю против пришельцев. «Высоко плавали они в буести, яко сокол, на ветре ширяяся», — надо отдать им честь; но долго не попадали на тот «путь», которым их предки «искали князю чти, а себе славы», — на тот «обычный варяго-казацкий шлях», который «пробил каменные горы сквозе землю половецкую, который лелеял на себе посады Святославовы». Этот путь, указало им, наконец, низовое казачество, и во главе казачества явился их земляк, самборский уроженец Петро Конашевич-Сагайдачный. Он, в нашей истории, можно сказать, «похитил всю переднюю славу» казацкую, предвосхитил всё, чем по справедливости могут гордиться (увы! невежественные) казацкие потомки; он «поделился» с древними буйтурами славою «заднею». Конашевич-Сагайдачный дал украинскому казачеству больше значения в судьбе Польши и Руси, нежели кто-либо из его предшественников и преемников. Это будет видно из моего дальнейшего повествования. Здесь я только замечу, что не сабля, воспетая в песнях, не резня, проклинаемая в жалобах несчастных современников, не дикие буйтуры запорожские и не горькие пьяницы украинские привели казаков к воссоединению Руси, — акту, имеющему значение в истории всего земного глобуса, а такие тихие и энергические характеры, каким обладал Сагайдачный.

В одно и то же время, то же карпатское подгорье произвело другого щедро одарённого человека, который, в эпоху боевой славы Сагайдачного, сделался известен в Киеве, в звании священника Воскресенской церкви, как милосердый покровитель вдов и сирот, а вслед за тем — в звании михайловского архимандрита, как неутомимый воспитатель молодого поколения. Если б не кровавая Хмельнитчина, рыскавшая в тропу Батыеву по русской земле, — может быть, мы открыли бы близкую связь этих двух личностей с двумя не менее значительными их современниками — автором «Апокрисиса» и апостолом Афонской горы, — подобную той секретной, таимой от поляков, связи, какая существовала между пятью лицами, задумавшими на той же территории великое, но не осуществившееся дело. Теперь мы только знаем, что оба последние писали подгорским наречием, насколько пощадила его болгарщина и польщизна, и в этом — несомненная родственность их с первыми. Во всяком случае, оттуда, из-под Карпат устремились потоки новой жизни на поднепровское русское займище; Киев ожил дыханием русского духа, затаившегося в земле «галичского осмомысла».

Карпатскому подгорью всё-таки принадлежит слава того соединения славянских сил, о котором мечтал Стефан Баторий с окатоличенными предками нашими.

Нам очень мало известно и о том, в каких соотношениях находился сам Конашевич-Сагайдачный с «великим милосердником» Иоанном, в монашестве Иовом, в то время, когда «вся земля агарянская стонала от меча казацкого и пылала огнём казацким». Но, судя по тому, как старые люди дорожат ранними связями своими, как даже умирающие животные ищут места, на котором стояли прежде ноги их, [171] надобно думать, что известным нам совместным делам Сагайдачного и Иова Борецкого предшествовал ряд сношений неизвестных. Как бы то ни было, но каждый из этих двух подгорцев совершил своё дело в русском вопросе с такой твёрдостью и с таким спокойным энтузиазмом, как будто в них обоих работала одна и та же душа, или как будто они, без обоюдного совета, ничего не предпринимали.

Украинские летописи относят начало военной деятельности Сагайдачного, одни — к концу XVI, другие — к началу XVII столетия; но общий недостаток этих летописей тот, что они писаны спустя десятки лет после первых казацких походов, так как сперва казачество — лучше сказать казакованье — было лишь отделом занятий королевских «дворных гетманов», управителей, и королевских «старост», попросту — приказчиков, а потом в глазах «людей статечных», это были — или гультайские «бунты» против таких почётных лиц, каким считался князь Острожский, или «здырства», с людей «всякого стану», то есть «поборы, напои и кормы незвычайные», на которые и в эпоху Хмельнитчины жаловался автор лучшей из украинских летописей. Поэтому хвалебные заметки летописцев о «зацном рыцаре», написанные во времена его славы, в наших глазах, не много лучше той генеалогии, которая сочинена, в близкое к нам время, сыну казака Розума.

пишется история, но для строгих судей несомненного факта, каков бы он ни был, крупный или мелкий, лестный для народной гордости, или для неё унизительный. Славословия героя во времена его торжества меньше говорят о нём его комментатору, нежели даже те насмешки, которые так часто сопровождают обыкновенно трудное начало всякого великого поприща. Даже известная брошюра Кассияна Саковича, ректора киево-братских школ, сочинённая на «жалостный погреб» Конашевича-Сагайдачного, не представляет нам ручательства в том, что «зацный рыцарь» совершил то-то в таком-то виде, а другое таким-то способом. Не отсюда мы должны черпать разумение могучей деятельности самборского русина.

В брошюре, как она ни драгоценна в разных отношениях, интересуют нас только мелочи. Так, например, интересен для нас, как клеймо времени, припечатанный на обороте заглавного листка «герб сильного Войска его королевской милости Запорожского», изображающий казака в шлыке, с бритой бородой, с торчащими в обе стороны усами, с рушницей на плече, с саблей у пояса, — герб, разумеется, такой же произвольный, как и тот, который намалёван при популярном изображении запорожца в XVIII веке. С наивностью, близкой к иронии, в надписи к гербу говорится, что короли, узнав мужество запорожцев, дали им этот герб; что казак готов за свободу отечества положить и живот свой, и что землёй ли, или, когда понадобится, водой,

Заметим ещё одну мелочь: дворянский герб самого Конашевича-Сагайдачного, изображённый под его портретом в названной книжице, представляет подкову с крестиком над средним шипом. Зацный рыцарь представлен на коне. Шапка на нём высокая соболья, называвшаяся в Москве горлатой, сверх меха виден верх; в руке булава; за плечами колчан со стрелами, сбоку лук в сагайдаке; сапоги без шпор; стремя обыкновенное; штаны не широкие; сапоги с длинными вверху узорчатыми голенищами; чепрак узорчатый с бахрамою; весь наряд — московско-татарский, что обозначает, с кем воевал он; [173] черты лица крупные; борода окладистая, длинная.

Современник наших народных Гомеров и Сафо, Кассиян Сакович, без сомнения, взирал с той же «погордою» на живую речь украинскую, с которой и нынешние академические мудрецы относятся к этому жерлу непостижимой для них поэзии. Он, исковерканным по польским образцам языком, почтил память великого воина в следующих стихах:

Вот этакие-то вирши, «мовленные от спудеев братской школы», напутствовали в страну вечного молчания человека, которому равного, за исключением одного великого милосердника Иова, не произвела Украина. И таковы-то могут быть начинания словесного дела которому суждено пережить даже и то, что представляется нам вечным: государство и самое общество. Явление, стало быть, следует признать законным в порядке дел человеческих. Почему же в истории равноправности и следовательно в истории культуры не двусмысленной, не такой, какова была культура польская, не может быть признано законным казацкое безобразничанье, которым началось великое дело воссоединения Руси? Почему требуется, чтоб это дело сопровождалось какими-то элегантными подвигами? Почему регулятором требований, которые мы предъявляем истории, не сделать нам закон явлений биологических, доступных наблюдениям каждого, осязательных?… Но возвратимся к повести.

Итак, не зная наверное, с которого времени и как именно, начал Сагайдачный своё участие в нашей народной борьбе с чужеядными народами, мы прямо становимся лицом к лицу с этим седобрадым рыцарем на пределах Ярославовской Руси — на «Рси». В урочище Старая Ольшанка расположился враг, опаснее того, против которого, «мудрый» Ярослав строил «по Рси города» и населял их польскими пленниками. То был напор полудиких номадов, которые, на худой конец, возобладали бы материальным достоянием русичей; а теперь «око в око» стояли с ними рыцари римского монаха, посягающего прежде всего на свободную душу. Бессознательно готовы были эти рыцари и на вещественное, и на духовное человекоубийство, воображая, что тем приносят службу Господу. Бессознательно служили казаки великой идее нашего времени и грядущих, лучших времён, думая, что служат интересам своего полуразбойницкого товарищества. Перед истребителем русских сил под Лубнями предстал будущий спаситель польской армии под Можайском и под Хотином. С ним было шесть товарищей, которых имена заслуживают поименования, это были: Богдан Балика, Гарлик Свиридович, Иван Мамаевич, войсковой есаул; Лаврентий Пашковский, войсковой писарь; Станислав Косторжевский и Ян Мировский. [175]

Мы уже знаем, как приняли казаки пана Деревинского, посланца коронного гетмана, как они жаждали боя с ляхами, как заглушали криком голоса предводителей своих. Это были сыновья падших под Лубнями в 1596 году; понятна их жажда утопить наследственную свою вражду в польской крови, как выразился бы Кадлубек. Но умел Конашевич-Сагайдачный утихомирить завзятых. «Биться нам надо не с ляхами», так должен был говорить он. «Ляхи сидят за Вислой, а в этом войске мы побьём свою русь. И что же, братчики, из того выйдет? Придут неверные, станут кошем на нашем боевище, распустят во все стороны загоны свои, и некому будет оборонить от них землю христианскую. [176] Ведь и нас ляжет в бою не мало, хоть и побьём ляхов. А если не побьём — что тогда? Об этом подумайте. Нет, братчики: ляхів гудьмо, та з ляхами будьмо. [177] Если же вы хотите биться, так у нас есть с кем биться и на Чёрном море, и в Крыму. Там погибают наши братья в неволе; день и ночь ждут они выручки. Туда подобает направить всю нашу силу». Такая речь, не сохранённая для нас ни одним историческим источником, вытекает, однако ж, из всего, что в исторических источниках сохранено, — вытекает из действий Конашевича-Сагайдачного. Весьма естественно полководцу говорить перед своими соратниками о тех случаях, в которых результатом их покорности своему избраннику были события для них незабвенные; а когда Сагайдачный напомнил казакам о таких делах, как разорение невольничьих рынков турецких, когда развернул перед их воображением перспективу будущих подвигов, казаки должны были отвечать ему так, как не раз говорили они, остановленные разумным словом: Знав ты, батьку, що сказати! [178] Тут могли явиться противоположные мнения о морских походах: мир с турками только что был заключён; ляхи не дадут казакам верстать здобычню дорогу по Чёрному морю; напрасно теперь думать о походе… «Хиба вы ляхив не знаете?» — мог отвечать на это гетман, с украинским лаконизмом, и этими словами опровергнуть все противоречащие доводы. Ляхи уничтожали завтра фактически то, что постановляли сегодня юридически. Казаки это знали. Пускай, однако ж, и не так легко было для Сагайдачного привести буйное братство своё к единомыслию; но, выкричавшись и выгукавшись, казаки всё-таки должны были облечь, и облекли, полномочием всегда победоносного предводителя своего, а с ним уполномочили и шестерых его товарищей, между которыми, судя по именам, были даже латинцы (вероятнее — протестанты). Происходя по прямой линии от «вещего» Олега, эти мудрые головы, представители запорожской интеллигенции, знали, что к чему приведёт, и потому согласились на всё в Ольшанском урочище, чего потребовали от них королевские комиссары; оставили за собой только незначительное в глазах панов, но практически весьма важное право — обратиться на ближайшем сейме к королю и Речи Посполитой с просьбой о трёх пунктах: 1) о том пункте, в котором сказано, что нынешние казаки и их потомки не должны ничего такого делать, что бы причиняло кому-нибудь убыток, обиду и притеснение; 2) о том, по которому не должны они вторгаться во владения турецкого императора, без воли и приказания короля и всей Речи Посполитой, и 3) о том, по которому число запорожских казаков ограничено только тысячей человек. По видимому, это была полная покорность, в сущности же, не было никакой. Проницательно заметил нунций Торрес, что казаки являются к правительству иногда с грозьбою, иногда с просьбою, но всегда с оружием в руках. Оружие и теперь оставалось в руках у тех людей, которые подписывали акт Ольшанской комиссии от лица Запорожского Войска. Не всё ли равно, сколько казаков написано на бумаге? На деле они никуда не девались. На деле каждый, втыкавший саблю в борозду, был казак, или мог сделаться завтра казаком. По сказанию одного украинского летописца, конечно легендарному, вопросил однажды турецкий царь: «Сколько у вас казаков на Украине?» «У нас царю», отвечали ему, «что ни крак, [179] то и казак, а где байрак там и сотня казаков найдётся. Речет убо старший слово, и абие казаков, аки травы будет». С этим сказанием гармонируют слова одного поляка, проживавшего на Украине: «Мы только таборы казацкие видим, а казаков порознь нигде не находим». Потому-то и можно назвать казаков извлечением квадратного, а под час и кубического корня из украинского народа. При каждой «тревоге» украинский народ готов был выделить из себя войско которое представляло собой всё наиболее нуждающееся в куске хлеба на Украине, наиболее завзятое в добывании его, наименее связанное семейными или другими узами и готовое на всевозможные крайности.

К представителям этой-то беспокойной части южнорусского народа обратился с гордыми требованиями коронный гетман Станислав Жолковский, подкреплённый присутствием королевских комиссаров: Яна Даниловича, старосты русского, бельзского, корсунского; Станислава Конецпольского, подстолия коронного, старосты велюнского и зайдовецкого; Яна Жолковского, старосты грубешовского, или — сказать конкретнее — присутствием их хорошо вооружённых почтов. Замечательно, что, по выражению составленного при этом акта, казаки, в лице гетмана, войскового есаула и войскового писаря с четырьмя остальными, конечно, «значными» людьми, прислали на комиссию не начальство, а «товарищей своих, с достаточной инструкцией и наукой». Не менее замечательно также (я прошу гг. украинских дееписателей обратить на это внимание), что, по требованию комиссаров, казаки должны были исключить из своей среды и выписать из реестра — не «хлопов», о которых сии дееписатели упоминают в самом начале образования казачества, а вот кого: «ремесленников, купцов, шинкарей, войтов, бурмистров и всех, которые занимаются каким-либо ремеслом, и иных лишних людей». Казаки на всё согласились. Казаки согласились даже на то, чтобы, вместо избирательного гетмана, каковым титулом и подписался на акте Конашевич-Сагайдачный, принять им «из руки короля и коронного гетмана такого старшего, каким бывал некогда Орышевский и другие». Впрочем (оговаривались они) этот старший должен быть выбран из их же войска и «ими же самими, а не кем-либо иным», [180] для того чтобы быть присяжным со всем товариством на верное исполнение королевских постановлений. Для объявления и приведения в исполнение акта, отправлены, вместе с казацкими послами, уполномоченные панские: Фёдор Сущанский Проскура, писарь земский киевский; Иероним Вржещ, ротмистр королевский; пан Ян Билецкий и пан Иосиф Галицкий. Итак всё дело окончено благополучно.

Ограничение числа казаков, по положению дел в Украине, было недостижимо для польского правительства, и именно потому, что исполнительная власть далеко не соответствовала законодательной. Уже в законе 1590 года правительство созналось перед самим собой, что «пропустило время» для обуздания казацкого своевольства. Теперь это чувствовалось несравненно сильнее, и лучшим тому доказательством служит начавшийся с 1607 года ряд сеймовых конституций против казаков, а следом за конституциями — ряд комиссий, для приведения людей, называющихся казаками, в послушание землевладельцам. Все конституции и акты комиссий повторяют одно и то же: что казаки на признают юрисдикции тех, в чьих владениях проживают, то есть ни панов, ни старост; что они имеют собственное судоустройство и распространяют его на королевских и панских подданных; что они собираются в купы и вторгаются целыми войсками с артиллерией в соседние государства, навлекая на Польшу опасность войны с Турцией. Иногда король обращался с универсалом ко всем русским землевладельцам, начиная с князя Острожского, упрашивал их выбрать место и время для общего съезда и обсуждения, что делать с казаками, предоставлял им полный произвол принять какие угодно против них меры, но, видя, что паны не двигаются с места, «поновлял» тот же самый универсал, иногда даже недели через две. Казацкий промысел, очевидно, вознаграждал жителей королевских и панских городов больше, чем торговля, промышленность и ремесла, а под защитой русского права, представляемого казацким присудом, личная и имущественная неприкосновенность была гораздо больше обеспечена, чем под защитой права польского: здесь каждый судился одинаково, там для шляхтича существовали слишком большие послабления даже и в таких случаях, как открытый грабёж и разбой среди города. Народный самосуд, поддерживаемый казаками, возможно было подавить только войною; но, для войны с пропагандистами этого самосуда, материальные, а ещё больше нравственные средства польского права были недостаточны, в чём король и его коронный гетман боялись сами себе признаться. Они рады были призрачной покорности казаков, хотя, experientia docti, не могли не видеть, что она, при первом же случае, превратится в разнузданность.

Если б только с одними казаками иметь королю дело, — это была бы половина горя; а то у него были свои вельможные казаки, эти Корецкие, эти Потоцкие, эти Мнишки и Вишневецкие, которые бросались то за турецкую, то за московскую границу и увлекали иногда самого короля в свои военно-политические планы. Чтобы выпутаться из неудачной экспедиции, не раз приходилось королю, через посредство своих панов, играть ту роль, за которую законом назначалась или смерть, или баниция: король давал приповедные листы и кликал клич к тем самым людям, которых его же собственные универсалы повелевали исключать из казацкого войска, хотя бы они пребывали в составе этого войска три и даже пять лет. Так было несколько раз во время знаменитой московской войны, которая началась, можно сказать, шалостью: началась повторением тех проделок с самозванцами, которые казаки, ради «лыцарства» и добычи, столько раз совершали в Волощине, но от шалости перешла в дело великой важности и довела короля до большого скандала, — до соперничанья с сыном за московский престол. Король позавидовал сыну, которому шло в руки обширнейшее в Европе царство; он решился сместить сына самим собой, и сместил вместе с ним себя самого в пользу юноши, которого поляки называли поповичем. Когда дело было проиграно, Сигизмунд готов был видеть на московском престоле хоть сына; и вот половина воинственных панов, с набранным по всей Польше войсковым сбродом, опять геройствовала среди опустошённой Московщины, и опять готовилась им прежняя кара. При своей уносчивости фантазией, при беспорядочной ремонтировке, при отсутствии строгой подчинённости между начальствующими лицами, они не замедлили поставить дело так, как мог бы присоветовать им только их неприятель. Ещё недавно начата была новая московская война, а уже денег не хватало, в съестных и других припасах была крайняя нужда; войско начало разбегаться. В то самое время, когда король угрожал казакам карой за своевольство, он получал от сына вести, не предсказывавшие успеха. Зима прошла в ожидании военного счастья, которое вдруг переменит судьбу королевича. Но счастье, эта случайность, которая обманывает людей со времён потопа и расселения потомства Ноева по земле Ханаанской, обмануло в тысячный раз и поляков, которые, подобно прочим смертным, не переставали на него рассчитывать. Не появлялось капризное и коварное, выдуманное лентяями божество, на помощь воинам, предпринявшим великое дело с малыми средствами. Наконец и последние средства ускользали из рук у королевича; а новый московский царь, Михаил Фёдорович, между тем усиливался.

Москали кой-как разделались со шведами, уступив им, по Столбовскому договору, прибалтийские земли: уступка горестная для тогдашних людей, и ещё больше для поколений будущих. При царе Петре пришлось нам отвоёвывать эти земли общими силами с великим трудом, с великими пожертвованиями и страданиями; но в тогдашних обстоятельствах, правительству Михаила Фёдоровича поступить иначе было невозможно. Надобно было, во что бы ни стало, спровадить с русской почвы шведов: не спровадив шведов, нечего было и думать об устройстве разорённого государственного хозяйства. В казне вовсе не было денег, и где их взять, никто не ведал. Но деньги явились, и именно потому, что, доведённое до последнего упадка государство не совсем ещё было погублено со стороны гражданской нравственности. Утешительно для потомства вспомнить, что, в тесных обстоятельствах московской земли, богачи Строгановы поступили не так, как вели себя князья Острожские, в виду предстоявшей королевству «турецкой неволи»: они поддержали своего государя значительными, можно сказать — громадными пожертвованиями. Вслед за добрым начинанием, приняты были другие энергические меры. По трудности и даже по опасности своего выполнения, эти меры равнялись отважной экспедиции: в городах собрано было с каждого двора по гривне, в уездах и волостях — с сохи по 120 рублей, а со всего, что имели купцы, взята пятая деньга наличностью. Ещё большими усилиями немногих честных людей, достойными нашего удивления, подавлена была, хоть не совсем, вошедшая в обычай страсть обдирать народ в свою пользу, под видом взимания поборов на государя. Это был самый великий подвиг московского общества, какой только совершило оно со времён покорения Казани и Астрахани. Он, этот гражданский подвиг, больше всего другого, дал русской силе перевес над польской в беспомощном государстве Михаила Фёдоровича. Народ, неспособный к самоотвержению, может считаться уже падшим; государство, не имеющее сил остановить расхищение хозяйства своего, обречено уже на гибель. Такова была Речь Посполитая Польская, во главе которой мог бы стать русский дом князей Острожских, с громадными своими средствами и с той популярностью, которую устроили этому дому надеявшиеся на князи и на сыны человеческие (их всегда много). Но картинный старец, чествуемый со всех сторон, известный в широком русском мире больше самого «короля Жигимонта», сохранивший высокую репутацию у историков до нашего времени, — этот знаменитый и пошлый старичок заключился в домашних интересах своих и погряз в имущественных сделках с соседями; [181] бездетный сын его «собрал не ведая кому» груды серебра и золота; всё это пошло прахом, и ныне знаменитый город Острог стоит перед нами лохмотным жидовским местечком; над ним торчат обломки зубчатых стен и башен вокруг него — убожество и бестолочь. Сияла над этими печальными развалинами слава исключительной якобы личности, которую титуловали «крепчайшим столпом и украшением церкви Божией», но и она, как всякий ложный блеск, должна теперь померкнуть. Слава других домов, на которые, как на Острожского, опиралось могущество Речи Посполитой, давно уже померкла. Они, подобно Острожскому, могли бы спасти государство, но спасали, подобно ему, только свои «влости», свои «ключи», свои староства и, спасая себя порознь, губили общую свою будущность.

Не то было в государстве московском. Царская дума, заседавшая в нагольных тулупах кругом своего едва двадцатилетнего царя, которого отец находился в плену у поляков, обратилась к московским богачам от его имени, с простыми, но убедительными для русского ума словами: «Не пожалейте своих животов, православные, хоть и себя приведёте в скудость. Рассудите сами: если от польских и литовских людей будет конечное разорение российскому государству, нашей истинной вере, то в те поры и у вас, и у всех православных христиан животов и домов совсем не будет». И тулупные обнищавшие бары отозвались здоровым умом своим, своим свежим ещё сердцем, на вопиющее дело русской земли.

Этим гражданским подвигом спасли они и нас, южноруссов, от морального истребления. Не вынеси тогда полуграмотные бояре погибающего царства на своих плечах, не миновать бы нам ополячения; а хоть бы и явился в нашей разрозненной среде «казацкий батько», ему некуда было бы деться с казацким народом своим, и кончилось бы тем, что Богдан Хмельницкий упредил бы Юрия Хмельницкого в потурначестве. Землю конечно удержала бы за собой республика, покорившая Московское царство, но это не была бы уже та русская земля, которую так либерально, без кровавых насилий, собрал со всех концов Равноапостольный: она была бы Русью польской. Что же тогда? Тогда, конечно, такие города, как Острог, не стояли бы немыми руинами, но в них бравурствовал бы шляхтич, поражавший гордостью и самих венецианцев, а в сёлах кругом городов господствовали бы бездетные ксёнзы и многодетные жиды, держа народ в вечном невежестве и безвыходном пьянстве. Такая предстояла нам будущность; отвратили её нагольные тулупы московские, верные советники царские. Раскидывая умом по разорённому царству, обдумывая мудрёные дела свои в крепкой думушке, москали не дали восторжествовать над собой ляхам, а тем самым и нас от них избавили. То было время крайне опасное.

Но мы и сами не дремали: мы учились в братских школах; мы устраивали разбросанную по всей отрозненной Руси академию наук в типографиях; мы ремонтировали казацкое войско на собственный и на шляхетский счёт; мы не прочь были ремонтироваться и на счёт единоверной Московщины. Вечная борьба за существование, которой полон животный мир, заглушала в казаках те чувства, которые приписываются им относительно религии. Нам открылся новый поход в Московщину, и мы не стали рассуждать о различии русской Московщины от турецкой Волощины.

Королевич Владислав довоевался до того, что погибал наконец под Можайском. Как собаки медведя, обступили его, голодного и беспомощного, москали, и не сегодня, так завтра над ним повторилась бы кремлёвская история: поляки ещё раз явились бы людоедами. [182] В это отчаянное время, по вызову короля, пришло к нему на выручку 20.000 казаков, тех самых казаков, которых число недавно ограничили одной тысячей. Понятен восторг, с которым гербованное войско встретило негербованных избавителей своих. Конашевича-Сагайдачного ещё в поле приветствовала депутация, под предводительством мстилавского воеводы, который, от имени королевича, вручил ему булаву и королевское знамя. Таким образом уничтоженное отцом восстановлено сыном, и это было совершенно позволительно и резонно в польской политике: в случае чего, Сигизмунд мог отказаться от манифестации Владислава, равно как и паны его рады имели полную возможность назвать поступок погибавших и спасённых казаками братий своих опрометчивым. Таким он и считался: он игнорирован во всех официальных письменах того времени. Казацкие права, приобретённые спасением польской армии, как под Можайском, так, впоследствии, и под Хотином, сохранены за ними только их оружием. Что касается собственно до Сагайдачного, то он торжествовал под Можайском двойную победу: и над казачеством, которое безумно рвалось биться с ляхами, и над шляхетством, которое диктаторски предписывало ему, в Ольшанской комиссии, покорность. Это была победа благородная: она не стоила никому капли крови, но тем не менее дала победителю силу над обеими борющимися партиями. Казаков поставил он относительно себя, «как малых детей», [183] которые должны слушаться взрослого, а королевича с его шляхтою — как панских недорослей. Он дал им возможность выпутаться из несостоятельной, ветренной экспедиции и, пользуясь затруднительными обстоятельствами молодого царя, заключить с ним выгодный мир. Деулинское перемирие на 14 с половиной лет дало Польше, не на долголетнее, впрочем, торжество, Смоленск, Чернигов и другие северские города: это была заслуга Сагайдачного, приписанная конечно мужеству польского войска и благоразумию предводителей оного.

Новым походом в православную Московщину область эксплуатации казацкой опять расширилась. Религиозное войско казацкое преисправно грабило единоверную московскую Русь, так точно, как и Волощину. Оно, ещё до соединения с королевичем под Можайском, «взяло взятьём» несколько московских городов (конечно, не с целью помолиться в церквях) и разогнало несколько царских ополчений. Какое впечатление производили на своих единоверцев эти мнимые рыцари церкви, можно судить по рукописному сказанию некоего благочестивого инока об осаде Железопольской Устюжны, называемой, вместо замка, острогом, в 1609 году. «Аки дождь, напустиша ко острогу изгоном; клич велик испустиша и в разные пискове вострубиша, аки зли волцы скачуще и яко злии аспиды шипяху, поглотите хотяще весь град». [184] Но, когда соединённые войска приступили к самой Москве, когда казаки пробились уже к Арбатским воротам и выломали петардой ворота Острожные, раздавшийся в Москве звон утренних колоколов, по мнению одного из наших «учёных», заставил казаков сотворить крестное знамение и прекратить приступ. [185]

Между тем как в Украине, с самой зимы и провесни 1618 года, королевские урядники агитировали в городских и сельских сборищах, с целью вызвать казаков к походу на помощь королевичу, в чём и успели, — в Польше, влиявшей на судьбу Украины, шли оживлённые толки о том, что делать с казаками. Это была корпорация, крайне неудобная для Речи Посполитой. Последние татарские набеги и переведыванья с турками приписывались казакам. О Потоцком, Корецком, и Вишневецком с их панскими компаниями, без всякого сомнения, не один только Жолковский заявил своё мнение, как о главной причине возни с турками; но голоса людей прямодушных составляли в Польше, как и везде, меньшинство. Всё-таки надобно отдать польскому обществу честь: что не все в нём безумствовали; не все разделяли взгляд вельмож на внутреннюю политику, не все относились к казачеству с точки зрения крупных землевладельцев украинских; не все были ослеплены даже сословными предрассудками. Нам известен в печати один из представителей зрячих среди слепцов. Это был земский писарь заторский, Криштоф Пальчовский. Он, ко времени сеймового съезда 1618 года, выпустил в свет брошюру, под заглавием: «О Kozakach, ieżeli ich znieść, czyli nie, Dyskurs». [186] В этой брошюре Пальчовский старался доказать, что уничтожить казаков было бы, во-первых, бесчестно, во-вторых — бесполезно, а в-третьих — невозможно. Вот его собственные слова: «Уничтожать казаков, по требованию неприятеля, (турка), — дело бесчестное. Украинская республика (rzeczpospolita ukrainna) так уж прославилась по всему свету, что, другие народы почитают её за единственную твердыню и оборону нашего королевства, о чём я наслушался в Герамании при дворе епископа вроцлавского и епископа саксонского. Турок требует уничтожения казаков (продолжает Пальчовский); но следует ли, по желанию язычника, уничтожать христиан? И не значит ли это, терзать собственную утробу, если мы будем истреблять людей, которые уже около ста лет, как поселились на своих местах?» Потом он, переходит к пользе, принесённой казаками королевству. «Разве это малая польза, что казаки, часто отнимали у татар добычу и выручали множество народа у них из неволи? Разве это малая польза, что они нападают на самого могущественного врага святого креста и поражают его при всяком удобном случае? Разорили ему Очаков, Тегиню, Белгород; захватывали в степях его стада, и сколько у них есть огнестрельного оружия, то всё частью забрали в турецких крепостях, частью отняли у татар. Разве это малая польза, что прежде бывало турки и татары всюду по берегам Днепра пасли свои стада, а теперь и за Днепром, более чем на десять миль, не смеют пасти? Неужели для нас не выгоднее, что в соседстве с нами живут казаки, чем если бы жили турки или татары? Прежде бывало татарам за обычай почти ежегодно не только около Бара или Кременца, но около Сендомира, около Опатова, около Завихоста грабить нас; а когда, по милости Божией, настали казаки, то ни один раз орда не осмелилась вторгнуться так глубоко в наши земли». Далее Пальчовский исчисляет казацкие подвиги в пользу королевства и, наконец заключает, что, если и при Стефане Батории найдено крайне опасным уничтожать казаков, то тем более это опасно теперь, когда сила их так много увеличилась.

Видно, вследствие подобного взгляда известной части общества на казацкое дело, и король Сигизмунд III, в пропозиции своей на сейм 1618 года, пришёл к такому заключению по вопросу о казаках: «Уничтожать казаков — дело трудное, но усмирить их и подчинить законным властям было бы возможно, если бы сейм и украинские паны единодушно согласились на это и бросились гасить этот страшный домашний огонь».

Вернулись казаки из Московщины поздно осенью и, как сила, которую наконец признавали все, сделались предметом искательства со стороны противников унии, то есть благочестивых мещан и их теснимого духовенства. До тех пор не было слышно, чтобы мещане или духовенство соединяли своё церковное дело с казацким. Общность двух братств, городского и степного, украинского и запорожского, церковного и казацкого, заявлена впервые жестокосердым утоплением в проруби Грековича, которое позорило бы нашу церковь, если б она имела тогда иерархию и от её имени прибегала к подобным мерам. Но то было время всеобщей неурядицы. Казаками начали стращать униатов и католиков; с казаками, после московского похода, начали носиться; о казаках даже папские нунции доносили в Рим, что они составляют одну из главных помех распространению в народе унии, что их будто бы уже 60.000, и тому подобное. Князя Василия 12 лет уже как не было на свете: некем было запугивать противников, как бы ни велики были глаза у страха. Мещане стали заискивать ласки у новых украинских магнатов, магнатов грубой, почти разбойницкой силы.

Что касается до русских панов, то они, видя церковь свою в полном упадке и презрении, чаще прежнего переходили в католичество. Даже дома, которые вчера ещё, под влиянием ревнителей отеческой веры, делали торжественные записи на поддержание древнего русского благочестия, сегодня, под нашептом латинцев, отдавали дочерей своих в католические семейства и собственной кровью помогали размножению латинских прозелитов. Так, в числе прочих, поступил дом мозырского старосты Лозки, которого почтенная представительница, Анна Степановна, урождённая Гулевичева, в 1615 году, завещала киевское дворище своё под Богоявленский общежительный монастырь и положила основание великому русскому делу — Киевской Духовной Академии. Она, в просветительной роли Киева, была другой Ольгой, которая была первым и лучшим апостолом христианства в днепровских областях; но дочь этой дорогой для нашей памяти Анны, иначе Гальшки, по имени София, выдана была за Стефана Аксака, старшего сына Яна Аксака, того Яна Аксака, земского писаря, а впоследствии судьи киевского, который принял под своё покровительство самозванного князя Половца Рожиновского, товарища по оружию Криштофа Косинского. Церковные братства лишались в русских панах даже такой гнилой опоры, какой служил им прежде дом князей Острожских, и естественно должны были ухватиться за разбогатевшее, усилившееся и разбуявшееся, в сознании силы своей, Запорожское Войско. Вскоре это войско в лице своего гетмана, Сагайдачного, сослужило им великую службу. Но, чтобы иметь перед глазами все элементы общества, среди которых действовал просветительный элемент русской церкви, нам необходимо от киевской, всячески разоренной, земли ещё раз обратиться к карпатскому подгорью, где дотатарская русь нашла убежище после погрома, где воскресли военные доблести древних буйтуров, но где русский язык, русский обычай и русская церковь должны были выдержать самое первое и самое сильное нападение со стороны полонизма и латинства. В этом подгорье, как уже не раз было упомянуто, явились рыцари, отстаивавшие новый славянский мир от монгольского с наследственной неустрашимостью. Но мы с ними знакомились в боевом лагере, в походах, в военных транзакциях. Нам надо познакомиться с ними у них дома, посмотреть, как они росли, мужали и добывали себе широкую, европейскую славу.

Обыкновенно на представителей польского элемента среди руси историки смотрят исчужа, и занимаются, как прямым предметом своих исследований, или русским духовенством, или патронами церкви, или же казаками и хлеборобами. По моему, это — большое недоразумение. Тогдашняя русь делилась на две неравные части: меньшую часть составляли мещане с казаками и городским духовенством, да те паны, которых можно было назвать, пополам с грехом, представителями русского элемента; несравненно большую часть составляли сельские промышленники, ратаи, будники, мирошники, рыбалки, винники, броварники, разные сельские мастеровые и вся панская челядь, считавшаяся сотнями, а в таких домах, как дом Острожского, тысячами, вместе с сельскими попами, которые составляли, можно сказать, часть крестьянства. Над этой большей половиной населения нашей отрозненной Руси господствовали инструменты её отрозненности, то есть дворяне, которых более сильная часть прямила Сигизмунду-Католику, в том числе и такие люди, как Острожский (до временной ссоры за унию), а более слабая не имела решимости стать открыто на сторону церковных братств, как сделали, в 1620 году, казаки, и, принося одной рукой жертвы для утверждения древнего русского благочестия, другую протягивала на родственный союз с латинцами, как сделал дом Лозки, мозырского маршала. Независимо же от веры и народности, эта слабейшая часть русского дворянства, по сословным интересам, была как нельзя более солидарна с передовиками своими, и в этом смысле, составляла одно целое с такими отступниками православия de jure, каков был Замойский, и с такими отступниками православия de facto, которых образцом было семейство князя Острожского. Всё же дворянское сословие отрозненной Руси взнуздало сельский люд подданством, оседлало полноправностью и низвело до уровня бессловесной рабочей силы. В этом чисто материальном смысле, русский пан представлял существо, нераздельно связанное с крестьянином, и только таким образом следует ставить их обоих на историческую сцену. Крестьянин без пана не был бы хлопом, не был бы подданным: он был бы мещанин или казак; и пан без крестьянина не был бы шляхтичем, не был бы urodzonym (благородным) и не имел бы никакой градации в сословном могуществе. Это были конь и всадник, взятые вместе; это был центавр, которого верхняя часть предназначена для утончённых операций, а нижняя — для операций грубых. Нам хорошо следует знать это чудовище, неестественно сросшееся и неестественно отправляющее свою житейскую функцию, если желаем видеть ясно другую, более человекообразную часть русского общества.

Не так смотрели на панов современники, даже и те, которые страдали больше других от панского полнонравства, даже и казаки, даже и православное духовенство, составлявшее слабую, но единственно-русскую интеллигенцию родного края. Явление признавалось почти нормальным, и сущности борьбы двух несовместимых начал общественных никто бы в те времена не смел назвать. Боролись из-за того, что кой-кому было слишком тесно, а откуда собственно происходила теснота, такая радикальность взгляда была русскому уму ещё не по силам. Тем менее сознавали свою узурпацию паны, и вот почему надобно знать нам, сколько в них было доброго.

Мы нашли весьма мало доброго в доме князя Василия. То просвещение, которое водворилось было в Остроге, не ему принадлежало. Оно было насаждено пришельцами на панском грунте, и изчезло без следа с удалением своих делателей: острожский вертоград de facto не имел хозяина. Что касается до добродетелей семейных, то князь Василий относился весьма грубо к родственным узам и, в свою очередь, как показывают его письма к зятю Радзивилу, сильно страдал от нахальства детей. Этот полупольский магнат далеко не был образцом добрых нравов и даже последовательности в действиях, которая бы выражала, хоть и злой, но сильный характер. Будучи первым по своему положению между историческими, то есть именуемыми в истории, деятелями, князь Василий был между ними последним по ничтожеству своих умственных концепций. Ни православные, ни латинцы не могли идти по следам его ни в каком отношении, кроме разве накопления миллионов под время великих смут и крайней опасности государства. 

На беду русскому элементу, который один и мог бы процветать на древнем поприще русской жизни, в земле Киевской, в земле Галицкой, в Подолии, на Волыни и во всей Литве, — со стороны главных отступников православия, этих Жолковских, этих Замойских, этих Потоцких и Вишневецких, заявлены были такие доблести, которых патроны русской церкви вовсе не имели. Если прозелиты латинства и полонизма не были люди, то всё-таки это были смелые и гордые львы, а не быки подъяремные, как русские магнаты. Но, увы! Они были именно люди (мы хвалим их, толкуя об их исторической славе)… Да, они были людьми в свой малолюдный век гораздо в высшей степени, чем наши святопамятные и препрославленные. Лучшее, что завещала нам богатая природными дарами старина дотатарская, подхватили в свой круг убогие поэзией ляхи, и, если бы успели подхватить ещё таких людей, как, автор «Апокрисиса», как Иоанн Вишенский, Иов Борецкий и Петро Сагайдачный, — победа Рима над вселенной была бы полная. Но «золотою удицею» не всякую рыбу «подобает ловити»: их, этих евангелистов русской свободы, можно было уловить только тем словом правды, которым были одарены «ловцы человеков».

Всё-таки представители народа, в шляхетском смысле слова, очутясь на стороне антинародников, то есть коренных ляхов, лехитов, действовали в пользу их могущественно, действовали не столько богатством, не столько образованностью своей, сколько возвышенным пониманием идеи государя и своего долга к тому, что у поляков слыло государством. Сигизмунд-Католик являлся, в глазах наших русских людей, личностью почти высокой, будучи крайне неспособен к правлению, — во всяком случае, особой, священной для всего русского общества, за исключением одичалых в пустыне сиромах, которые позволяли себе спьяна, что называется, гукати всячину, подобно нашему Шевченку. Это очарование, столь необходимое для правителя государства, производил тот культ, которым представители шляхетского народа русского, Замойские, Жолковские, Потоцкие, Гербурты, Синявские, — не из угодничества, а в сознании важности идеи, связующей государство, — окружали клеврета римского папы; производило это спасительное для государя и государства очарование то благоговение, с которым они, не для виду, но по натуре своей, приближались к особе монарха: чувство прекрасное, служение доблестное, но для идеи воссоединения Руси крайне вредоносное.

Я в своём месте укажу, откуда этому культу явилась реакция в пользу царя московского, и как благоговение к монархической власти было перенесено от Сигизмунда Вазы на Михаила Романова, а потом — на тишайшего из государей, умевшего, в простоте своей, царствовать почти столь же пленительно, как Екатерина Вторая — во всеоружии ума своего. Теперь прошу моего читателя вспомнить, что Ян Замойский не удовлетворился эгоистически тем высоким, по своему времени, просвещением, какое видно в авторе книги «De Senatu Bomano»: он желал блага науки, которыми пользовался сам, распространить на весь край, на всю родину свою и, если можно, на всю Польшу: он основал в своём городе Замостье академию (1595 год). На устройство этого всеучилища, Замойский пожертвовал не такую щепотку золота, какую бросил князь Василий на свою славяно-греческую школу и типографию. Академия Замойского снабжена была громадной библиотекой с архивом при ней (сожженной в Хмельнитчину), снабжена и всеми удобствами для лучших учёных, какие только согласились оставить Европу ради щедрой Скифии, и сам Замойский был президентом этой академии de facto. Преподавание наук возведено было в ней на такую высокую степень, что коронный гетман Жолковский завещал вдове своей воспитывать сына не в заграничных университетах, а в  Замостье. [187] Ян Замойский действовал не один: по пословице: similia similibus gaudent, двор его состоял не из таких людей, которых больше всего занимал чудовищный аппетит обжоры Богданка, или огромное жалованье, получаемое каштеляном за лакейскую службу. [188] Неть, иного рода интерес привлекал шляхту в дом Замойского, — интерес глубокой науки, насколько наука вообще была глубока в конце XVI века.

Между так называемыми «старшими слугами» дома Замойских были люди с образованием докторским, чему доказательством может служить биография Фомы Замойского, написанная, по воспоминаниям, одним из его слуг, Журковским. [189] Эта биография, изложенная «simplici stylo et sine ornatu», [190] даёт понять, как жили дома люди, старавшиеся истребить, или по крайней мере обуздать казачество. В ней выступают на явь нравы и обычаи, достойные внимания историка и социолога. Единичные явления, представленные Журковским с простотой правды, дают нам высокое понятие о строе католико-русского общества в его аристократической сфере. Это были люди, видавшие всё лучшее, что произвела до тех пор Европа, усвоившие себе порядочность цивилизованного быта и проникнутые желанием общего блага, в том виде, как они его понимали. Это были, можно сказать, добродетельные римские граждане. По-видимому, этим достойным представителям польского элемента на Руси предстояла в потомстве прочная будущность. Но их погубило то, что они бессознательно были заражены принципом вельможества, крупного землевладения, всеподавляющего широкого хозяйства. Строгое, достойное классических римлян, применение к жизни этого рокового принципа привело их к печальному, непредвиденному никем концу: они должны были, со своим высоким умственным развитием, со своей предприимчивой культурой, даже со своими гражданскими заслугами и добродетелями, посторониться перед тем мотлохом, который они, по всем божеским и человеческим законам, как им казалось, должны были презирать, и презирали. Их положение в истории Польши и Руси — поистине трагическое: они процветали, аки финик, и высились, аки кедры ливанские, но пышный цвет и гордый рост были даны им как будто только для того, чтобы убогий и отверженный ими русин повторял торжествуя: «и мимоидох, и се не бе». Они не знали за собой пагубного греха, но тем не менее были обречены на гибель. О них невольно вспоминается, когда читаешь слова Иова: «Аще бо нечестие сотворих, не вем душой моею: обаче отъемлется ми живот». Поляко-руссы наши потеряли живот свой, свою политическую и народную будущность, а по учению политико-экономистов, даже и славу, которая принадлежит успеху, — не за то, что, по натуре своей, были злы и расположены к беззаконию, а за то, что изменили убогим и невежественным братьям ради богатых прелестников, ради просвещённых всемирных обманщиков. Они, если можно здесь выразиться по-народному, «потурчились, побусурманились, ради панства великого, ради лакомства несчастного».

Но покамест, в виду загнанной русской черни, спившейся с круга, озлившейся, как дурно третируемая собака, хищной и неисправимой в своей хищности, — в виду полуазиатцев казаков, противодействовавших государственной политике, стояла величаво и самосознательно деланная из русской Азии латинская Европа, стояла она под Карпатами, на самом сильном посту недобитков татарских. Так точно, не на своём месте, не в тон общей картине, красовалась и церковь этой деланной Европы, в виду церкви туземной, обветшалой и заброшенной прежними ктиторами своими. Так точно, иностранцем среди аборигенов, стоял и панский ксёнз, в виду отверженного русского попа, который только в простонародной корчме находил по себе компанию.

Аристократический дом Замойских, лишась, в 1605 году, главы своего, знаменитого канцлера королевства, представил пример внутреннего благоустройства не в параллель дому Острожских. Опекуны малолетнего сына его, Фомы, с благородной верностью принятому на себя обязательству, выполнили начертанный отцом план воспитания сына. Рассказ Журковского о том, как он, уже в 1609 году, когда Фоме Замойскому было 16 лет, начал служить ему в его комнате, [191] переносит нас далеко за Карпаты. Утончённость быта, порядочность жизни, строгость выполнения программы образования, в осиротелом доме Замойских, напоминают лучшее время возрождения наук в Италии, с исключением только итальянской чувственности, которой отнюдь не давали места в резиденции молодого магната.

С Фомой Замойским воспитывался Николай Потоцкий, будущий герой казацко-шляхетских войн, и ещё несколько молодых людей из знатнейших фамилий. Профессоры Замойской академии и старшие слуги, или лучше сказать вассалы дома, составляли такой учёный и рыцарский круг, в котором юноша мог обогатиться разнообразными, доступными для того времени знаниями и благородными примерами жизни. Любимой наукой молодого магната была математика, в приложении к военному делу. В архиве академической библиотеки, по словам Журковского, хранились фолианты чертежей и объяснений к ним, составленные собственноручно Фомой Замойским; но мало ли что погибло в этом архиве по милости нашего Хмельницкого?

В 1612 году, Фома Замойский окончил курс наук в домашней академии своей и, согласно оставленной отцом программе, поступил в высшую школу. Это была школа практически военная, под начальством коронного гетмана Жолковского, этого Эпаминонда польско-русского, столь же известного своей прямотой и бескорыстием, сколько и талантами полководца. Знатный пан, поступал на службу не один: он приводил более или менее значительный контингент шляхты, выбранцев и чужеземной пехоты в полном вооружении, и покрывал из собственных доходов все издержки похода или войны. Так поступил и Фома Замойский.

В то время неудачное покушение Стефана Потоцкого на Волощину, по тайному поручению короля, привело во владения Речи Посполитой татарскую орду. Замойский не довольствовался командованием над своим отрядом в поле; он лично нёс дневные и ночные труды простого войскового товарища. Он имел в своём распоряжении 800 воинов; его артиллерия была лучшей в коронном войске; но он по целым ночам, не вставая с коня, отбывал полевую сторожу со своей хоругвию, хотя, как волонтёр, и не обязан был идти вместе с ротмистрами в очередь. Важно здесь то обстоятельство, что он требовал того же от знатной молодёжи, которую отцы отдавали к нему в службу. Обыкновенно знатная молодёжь услаждала себе походную стоянку в лагере ночными оргиями, игрой и разными забавами. Замойский давал им пример, как проводить ночи под панцирем, на дожде и ветре, исполняя в точности всё, что прикажет стражник.

Так выковывались магнатами инструменты для обуздания казацкого своевольства, для подавления народной русской силы, проявлявшейся отрицательно. В таких же добродетельно-губительных кружках, какие собирались около Жолковских и Замойских, ковались инструменты и для разрушения русской церкви, инструменты надёжные. Ежедневно в палатке Замойского домовый капеллан отправлял св. мшу (обедню), а перед мшою молодой магнат совершал все установленные латинской церковью молитвы. Эта церковь умела делать своё дело; её апроши ведены были безукоризненно; её тактика не имеет в истории примера для сравнения; и одно только не дало ей опановать русскую почву, или — что всё равно — овладеть вселенною: она не догадалась, что не шляхта — народ, что шляхта — не народ.

Биограф молодого Замойского ведёт его с похода в поход, описывает его участие в трактатах с турецкими уполномоченными, знакомит его с аристократическими домами, посылает на сейм, заставляет скромно, но с достоинством принца, фигурировать перед королём и сенаторами, и во всём этом даёт нам понять, как высоко поставлен был польский аристократизм, и как он должен был импонировать менее знатную русь. Что от него спасало нашу народность? Запорожская дикость с одной стороны, мещанская отверженность — с другой, монастырский аскетизм — с третьей. Четвёртую сторону составляло сельское простонародье, но оно было нераздельной частью польско-русского центавра; оно давало ему силу воевать, хотя не пользовалось его завоеваниями.

Два с половиной года провел Фома Замойский в разнообразных положениях: он бывал — то воином, то землевладельцем, то гостем, то хозяином, то представителем своей земли на сейме, то академиком, окружённым учёными. В конце 1614 года, он отправился в чужие края, окружив себя наперёд людьми, бывалыми за границей и способными не только везде и во всём найтись, не только поддержать его достоинство всюду; но и содействовать его образованию. Это был путешествующий монарх, а не помещик. Три года прожил он в Европе для обогащения ума своего опытом и наблюдением, во исполнение отцовской духовной; долго жил при дворе английского Стюарта, которому трезвый бунтовщик Кромвель отрубил голову в то время, когда пьяный бунтовщик Хмельницкий рубил головы «королятам» Яна Казимира; потом исчерпал всё, что мог дать вельможе, рыцарю, полководцу и философу тогдашний Париж; видел Италию, колыбель возрождения наук, и, наконец, подвергся в Риме тому, что, увы! считалось венцом всех доблестей, — публичному обоготворению папы среди новоязыческого Рима: в торжественных процессиях, Замойский носил перед папой тяжёлый крест, на удивление зрителям; на теле у него была власяница, и шёл он по римской мостовой босыми ногами.

Все имевшие дело с Фомой Замойским, как на Руси, так и в Польше, единогласно свидетельствуют, что это был высоко просвещённый человек, что это был мужественный воин и примерный христианин, который до того простирал свою набожность, что даже бичевался. Отец его едва ли уступал ему в которой-либо из его добродетелей, неважно, что, при всей широте своей орбиты, всё-таки, позволял себе экзорбитанции; сын его шёл по следам отца и деда. И что же? Все пожертвования Замойских для просвещения родного края, все подвиги ума, мужества и самопосвящения, все добродетели, бывшие в их роду наследственными, обратились в ничто. Почему же это? Единственно потому, что их руководителями, католическими прелатами, лукаво истолкован был текст апостола Павла о любви к ближнему; что благодатный смысл этого текста сужен ими до кружка избранных, что plebs, эта громадная масса меньших братий наших, лишена была права людей, — права называться народом. Латинские прелаты, войдя в простацкую Русь с облагороженной якобы церковью своей, положили непереходимую пропасть между одними и другими русичами. Они отняли наших панов у меньших братий их, уничтожили в латинизованных сердцах самую возможность любви к миллионам и сделали вечным укором для этих сердец гремящее слово апостола: «Аще языки человеческими глаголю и Ангельскими, любве же не имам, был яко медь звенящи, или кумвал звяцаяй. И аще имам пророчество, и вем тайны вся и весь разум, и аще имам всю веру, яко и горы преставляти, любве же не имам, ничтоже есть. И аще раздам вся имения моя, и аще предам тело мое во еже сжещи е, любве же не имам, кая польза ми есть?» [192]

Совершеннейший рыцарь, образец просвещённого вельможи и набожного католика, Фома Замойский, вернулся на родину во всеоружии молодости, богатства, образованности, даже талантов и доброго сердца; он мог бы принести родине громадную пользу, если бы понимал родину по-русски; но он понимал её по-польски, и не принёс никакой. Это был цвет бесплодный, — пустоцвет. Тем не менее он представляет весьма интересную, трагически интересную фигуру в истории, точно так, как и нравственная противоположность его — князь Василий, сохранивший вид магната русского, но проточенный насквозь полонизмом, слабый и шаткий, как старый гриб в лесу, с виду здоровый, внутри разрушенный.

Над польско-русским центавром собиралась гроза. Она всегда находила с юга, из-за Балканов. Циклоп, немного усыплённый, несколько ослабленный и развлечённый борьбой за свою добычу, от времени до времени напоминал никогда не готовой Польше, что не забыл своего намерения — выжечь её, вытоптать конскими копытами и превратить в пустыню. Но в особенности стал он грозен с воцарением молодого султана Османа II, в 1618 году. Этот султан смотрел на Польшу, как на страну, предназначенную расширить громадную империю Оттоманскую. Слава захвата и насилия так же увлекательна для воинственного варвара, как для людей развитых нравствено — слава водворения культуры и науки среди беспомощного и невежественного общества. Осман действовал энергически. Но Польша возбуждала в турецком сердце жажду дикой славы посредством другой жажды, которая работает сильнее, настойчивее и постояннее всякого иного чувства в человеческом сердце — жажды отмщения. На этой, как говорится, низкой страсти построено много великих дел, много всемирных событий. Она вдохновляла и молодого падишаха. Она давала ему поддержку и в воинственной части подданных. Волощина сама по себе постоянно служила яблоком раздора между монгольским и славянским миром, а казаки, эта славянская орда, своими дерзкими походами, к старому счёту турок с Польшей прибавляли беспрестанно новый и новый. Казаки вели притом свой особый счёт с татарами, и так он был запутан, столько они друг другу задолжали, что поквитать их могло только прекращение существования татар, или украинцев. По выражению польских правительственных лиц, татары у султана были хортами на смыче. Нет, это были вольные, недрессированные псы, понимавшие атуканье дикого господина своего, но не всегда послушные его запрещениям. Бедность польских провинций от можновладского хозяйничанья гнала безземельный и обиженный народ в казацкие добычники. У татар бедность происходила от азиатской беспорядочности, от примитивного невежества и лишь отчасти от насилия более богатых и могучих между ними. При таких обстоятельствах, подстрекательства с той и другой стороны были излишни, а удержь — невозможна. Мелкая война постоянно кипела в украинных воеводствах, и каждый житель, каждый пан и простолюдин, был более или менее оказачен. Замки и города, дома и хаты сверкали оружием; ямы и подземелья были полны боевых снарядов. Каждое человеческое жилище представляло собою отделение громадного, раскинутого на всю отрозненную Русь арсенала. Ковали, оружейники и буртовики, выделывавшие селитру, являлись посреди чернорабочего люда почти такими же аристократами, какими были винокуры и броварники. Пушки отливались у панов на дому нюренбергскими и другими немецкими мастерами. Не решаясь ударить на Крым и Турцию геройски, потеряв способность к общему самоотвержению, панская республика развила необходимость повсеместной самозащиты от орды, которой нечем было жить без набегов, и таким образом необачно завела в пограничных воеводствах громадную оружейную, в которой, на каждом шагу, изготовлялись мушкеты, рушницы, пищали и самопалы, шаблюки и списы, бердыши и келепы, как оказалось впоследствии, для истребления пропагандистов польского права. Но, покаместь, это не чувствовалось. Против татарских набегов принимались панами пальятивные меры, а казаков, грозных в своей одичалости, паны старались так или иначе сделать ручными. Так и в 1618 году, 20.000 добрых молодцов, которые подчас бывали слишком недобрыми, служили польским интересам в Московщине, точно и в помышленьи у них не бывало — разрушить гнездо можновладства, Краков, истребить шляхетское сословие: задача до-кадлубковских полян привислянских. Часть казаков промышляла в то время за Порогами, некоторые ходили на море, без особенного шуму в истории, но к большой досаде татар, турок и украинских землевладельцев, а остальные искали казацкого хлеба в панских дворах и замках. За новые казацкие походы Жолковский винил на сейме 1619 года королевских казначеев: казаки не получили жалованья, обещанного им в 1617 году. Новые татарские набеги он также приписывал неуплате татарам обещанных и установленных сеймом подарков. В сеймовой речи своей об этих двух предметах правительственных забот, Жолковский сообщил сенату и земским послам, что казаки, весной 1618 года, наделали много вреда туркам и, между прочим, убили башу, султанского родственника, которого турки привезли в Царьград и показывали польскому послу. [193] Вследствие таких казацких подвигов, по рассказу коронного гетмана, в мае месяце того же 1618 года, пришло в польские владения до 20.000 турецкого войска. У коронного гетмана было всего 1.200 человек жолнёров. Часть их отправил он на Украину, с другой поспешил к Бару, так как «это место смотрит на четыре шляхи, которыми неприятель вторгался в Корону». С трудом удалось ему собрать от панов подкрепления и прогнать присланных турками татар из польских пределов. Но в июле они снова появились над Днестром. На сей раз помог гетману необыкновенный разлив рек на карпатском подгорье. Татары не решились переправиться через Днестр, и вернулись домой, наделавши беды лишь в окрестностях Стрыя и Жидачова. Потом опять начали летать вести: что орда собирается к панам в гости.

Эти вести ловили и разносили по шляхетским имениям казаки. Значительная часть жизни тогдашнего общества тратилась на соглядатайство соседей. Каждый пан и каждый староста, и каждое мещанское общество знали, через посредство отважных бродяг и степных разбойников, где что делается за границами Речи Посполитой. Особенное же внимание всех и каждого обращено было на положение дел в Царьграде и в Крыму. Бесчисленные хитрости употреблялись татарами на то, чтобы обмануть бдительность пограничников, усыпить осторожность их, отвлечь от известного пункта главное внимание их. Но это редко им удавалось. По крайней мере один из тех шляхов, которыми они набегали, был им загорожен; зло таким образом бывало частью парализуемо, но только частью. Остальной край всё-таки делался жертвой набега. Так было осенью 1618 года. Этот момент русской истории освещён для нас подробным сказанием современника, по тому случаю, что молодой Замойский, после трёхлетнего пребывания в чужих краях, вернулся в свои обширные владения. На нём лежала обязанность оборонять их от орды; на нём лежал и нравственный долг — показать себя рыцарем, достойным той высокой репутации, которой пользовалось имя Замойских в панских домах. Повествование слуги Фомы Замойского, известного уже нам Журковского, о подвигах его «пана» даёт нам возможность заглянуть в польскую часть русского общества поглубже. Между Польшей и Турцией завязывалось вновь то дело, от которого Речь Посполитая уклонялась различными способами. Турчин замирил с Персом на 30 лет, как об этом знал уже Жолковский, и намеревался molem belli (тягость войны) обратить на поляков.

Предвестником турецкой войны всегда бывало татарское вторжение. Турки натравливали уже орду на Польшу. Казаки донесли Жолковскому, что в половине лета собрались на совет Скиндер-баша, Сеин-баша, Ибрагим-баша и говорили молодому 17-летнему калге-султану, как назывались родные братья ханские: «У тебя войска больше, чем у поляков: они вывели чуть ли не лучший народ в Московщину, а потому ступай, попытай счастья. Если наткнёшься на большое войско, ты от него уйдёшь быстротой твоею; а посчастливится тебе разбить поляков, тогда откроется тебе дорога и к самому Кракову; забирай хоть всё королевство: против тебя не устоит никто». И калга-султан, вместе с самим ханом и Кантимир-мурзой, в сентябре нагрянул в подольскую Украину, в числе 60.000 войска.

Татары пришли взять с панских имений свой недоплаченный харач натурой.

И за прошлогоднюю переделку с ними над Днестром наслушался гетман Жолковский от панов прямых и заочных укоров. Теперь готовились ему новые нарекания. Это он виноват, что татары не дают Польше покою. Зачем он, стоя под Яругой, трактовал о мире? Ему бы следовало разбить турецко-татарское войско. Только вялость да нерешительность гетмана помешали ему это сделать. Жолковский чувствовал несправедливость братий своих глубоко, и оправдывался на сейме с достоинством ветерана. Он весьма дельно доказывал, что проигранная против турок битва в пределах Речи Посполитой открыла бы её всю неприятельскому нашествию; что совсем иное дело — рисковать войском где-нибудь за Дунаем: там, кроме войска, не погубил бы он ничего, а Речь Посполитая скоро выставила бы другое войско; что, наконец, не годилось бы панам обвинять в трусости и нерешимости человека, который побил казаков и привёл в Варшаву пленного московского царя. Всё было напрасно: республика шляхетская терроризировала своих полководцев так точно, как и её незаконнорожденное, одичалое чадо — республика казацкая. Семидесятилетний Жолковский поспешил в поле и, скрепя сердце, разослал унивесалы к панам, приглашая их на такое же и, может быть, ещё более важное дело, какое решено было над Днестром в прошлом году. Сам он выступил в поход раньше всех, и в начале сентября стоял уже на урочище Оринине, в ожидании набега.

Урочище Оринин находится в двух милях от Каменца Подольского. Речка, быстро текущая в крутых берегах, не удобна для переправы. К ней примкнуло войско, чтоб не дать окружить себя неприятелю, всегда многочисленному. Не замедлили съехаться и союзные паны. 7-го сентября прибыл Фома Замойский, 25-летний сенатор Речи Посполитой, образец польского рыцаря, идеал окатоличенного русина. Когда король сделал его сенатором, он, по рассказу преданного ему биографа, стал больше прежнего приучать себя к набожным упражнениям; в великий пост отправлял все капланские молитвословия; в мартовские пятницы оставался на сухоядении: в великий четверг умывал ноги двенадцати нищим, кормил их, одевал и выдавал каждому из собственных рук по червонцу; всю ночь великой пятницы не переставал он молиться, бичевался и томил тело своё жёсткой власяницею; самый день великой пятницы проводил в размышлении о страдании Господнем, посещая убогих в шпиталях и снабжая их щедрой милостынею; но в великую субботу, после обеда, лишь только в костёле пропоют радостное аллилуйя, он столь же регулярно веселился и, выехавши в поле, забавлялся рыцарскими играми. В лице Замойского древний наш русич очутился на помочах у людей, выделывавших благочестие механически. Но сердце его билось благородными чувствами: к славе учёного пана и простого ротмистра, каким он служил прежде, Замойский желал присоединить славу полководца и патриота. На собственный счёт снарядил он конный полк в двенадцать сотен, — войско, по тогдашнему времени значительное. Под его знамя вступили вассалы его дома, командовавшие собственными домашними ополчениями, люди весьма заслуженные в обществе, опытные в военном деле, поседелые в битвах с татарами, которые на подольском пограничье, этом «шанце» украинском, [194] были почти так же часты, как и разъезды по хозяйству. Так, например, выступил с ним в поход дед его по матери, Станислав, граф из Тернова, каштелян сендомирский, староста буский и стобницкий, которому было уже за семьдесят лет, но который, по словам Журковского, горячо жаждал славы по крови и z animuszu antecessorów». [195] Другой граф из Тернова, Гратус, каштелян жарновский, участвовал в его походе с ополчением князя Острожского, краковского каштеляна. Шёл под его знаменем и Матвей Лоснёвский, подкоморий, впоследствии каштелян белзский, известный на пограничье боевой опытностью. Блестящему юноше-магнату, окружённому почтенными приверженцами дома его, коронный гетман Жолковский оказал почёт беспримерный: он встретил его в поле с тысячей избранных воинов, то есть с союзными панами, полковниками, ротмистрами и богатейшими «товарищами». Но, вместе с почётом, старый гетман заявил и воинскую суровость, свойственную лучшим людям того времени: он не пригласил Замойского примкнуть своим обозом к обозу кварцяного войска, а поставил его на отдельной горе, как замок, открытый со всех сторон неприятельским покушениям. Действительно этот поход был для Замойского опытом серьёзным, и не будь при нём заслуженных в военной науке его союзников, первый опыт его в деле тактики мог бы быть и последним.

Татары наступили сперва в числе 12.000, потом подходили другие купы, и наконец появилось в поле 60.000 всадников. Сравнительно с их массой, христианское войско представляло горсть отважных людей, полагавшихся на своё мужество, на превосходство вооружения и военного искусства. Если б удалось татарам рассеять этих единственных защитников польской Украины, тогда одни только города да замки остались бы на широком пепелище сёл, как указательные знаки королевских и панских владений. Орда начала искать слабых мест; не бросалась она в бой опрометью. Сперва калга, или ханский брат, отрядил Джюрлан-калгу, двоюродного брата своего, с шестью тысячами. Сильным натиском Джюрлан ударил на правое крыло польского войска. На том крыле стояли хорошо вооружённые дружины Станислава Любомирского, Криштофа Збаражского, Януша Острожского, Юрия Заславского. У них было собственного народу более десяти тысяч. Панский центавр оказался с этой стороны не по силам орде, любившей, как говорится, «кликом полки побеждати». Центавр загремел пушками, выступил в поле казако-татарскими гарцами; сам Джюрлан-калга был убит ружейным выстрелом; бусурманы отступили. Вслед за тем напёр татарин всеми своими силами на польский обоз, но, чтобы понять разницу в борющихся силах, довольно знать, что татарские пули делались из дерева и обливались оловом, да и такие ружья были нововведением в татарском полудиком войске. [196] Ощупав самый центр христианской армии, татары нашли наконец такой пункт, который представлял им более верную надежду на успех: это был табор Фомы Замойского. Тут прежде всего досталось четырём сотням казаков, без которых украинские паны не существовали. Казаки стояли на челе панского полка и не выдержали натиска целого войска ханского. Но Замойский повёл на татар свои гусарские и пятигорские хоругви. Татары не любили давать отпор тяжеловооружённой коннице, они подались назад; казаки оправились. Поняла, однако ж, орда, что это — самый слабый пункт во всей армии; она окружила Замойского со всех сторон, и три раза делала натиск. Три раза отразил её Замойский. Наконец соединились все татарские купы и обступили обоз, как характерно выразился, очевидец, «щупая, нет ли в нём где-нибудь дыры». На эту охотницкую потеху смотрел коронный гетман с своими ветеранами, не двигая с места ни одной хоругви: то была своего рода травля. Кварцяное, да и панское войско всегда было не прочь дать попробовать знатному пану холодного дыхания смерти; а смерть уже заглядывала в глаза окружённому со всех сторон и колеблющемуся полку Замойского. Наступил наконец момент, в который жестокая забава зрителей перешла в тревогу. Уже все прощались мысленно с горстью русичей, затёртых навалом азиатской дичи. Ещё момент, и пали бы стязи Замойского, как пали Игоревы на реке Каяле. Но тут князь Збаражский и несколько других знатных панов послали на выручку две сотни панцирных стрелков, которыми предводительствовал «старый и опытный казак» Ян Билецкий, тот самый Ян Билецкий, который первый вписал имя своё в историю солоницкого дела. Послал наконец Жолковский две гусарские хоругви без копий, но уже, что называется, в пустой след: уже заходило солнце, и неприятель начал отворачивать полки свои. Татары отступили на пол-мили за гору, на урочище Жердье, а отступая, подъезжали под хоругви Замойского и кричали: «Приготовьтесь к завтрему получше для битвы: сегодня была только шутка». Жестокая угроза! Она была почувствована всем полком, и почувствована тем тревожнее, что перед его глазами, в тот же день, произошла трагическая сцена. Ещё с утра татары заметили в поле небольшой табор князя Порицкого, который не успел прийти вовремя и соединиться с главным табором. Видно, князь Порицкий принадлежал к числу хулителей седого гетмана. Жолковский видел, как окружили его татары, как разгромили его табор и взяли в плен раненного князя со всей его челядью. Этот ясыр вели мимо кварцяного обоза, и как ни сожалели все в обозе об участи побеждённых, гетман, что называется, не шевельнул и усом. Правда, и мудрено было предпринять выручку знатного пленника: она вовлекла бы всё войско в битву, которой исход был бы сомнителен. Зато Замойскому послал Жолковский ночью приказ — примкнуть к своему табору, чтоб на другой день орда его не доконала.

Не то было у неё на уме: с полуночи двинули татары своё войско в поход, оставили только несколько тысяч всадников для стражи и распустили свои загоны вглубь галицкой Украины, до самого Тернополя. Кошем стали они у Заславля, а оттуда, перевалившись на Чёрный шлях, пошли назад мимо Чуднова, Чорторыи, Кодни, Паволочи, Белой Церкви, и наделали безнаказанно страшного вреда по дороге, нахватали без числа пленников и добычи. Напрасно было о том и думать, чтоб их преследовать. Жолковский объяснял это в сеймовой речи своей следующим образом: «Преследовать орду — всё равно, что ловить мотылька на воздухе. Она пришла 29 сентября, а завтра ускакала за восемь больших подольских миль».

Иначе думали поднепровские торки да берендеи, чорные клобуки позднейшего времени, родственники Митрадата Понтийского, неутомимого в беге, волшебно-быстрого в передвижении. Казаки, вырывши яму, клали на землю бубен, и тонкий слух их угадывал, в которой стороне «гудуть» татары. Казаки, как бегущий из плена Игорь, беседовали с природою: налетевшие не вовремя куропатки или какие-нибудь неожиданные птицы, появившиеся в несвойственной местности четвероногие — давали им понять, что орда близко. Их дети и жёны спали в степной траве, за селом или хутором: язык пустыни был им понятен столько же, как и самим татарам. Они умели предсказать нападения; они знали, где татары ночуют, где поят коней, где дуванят на возвратном пути ясыр. Их было дело сторожить Польшу от азиатской дичи, и, видно, не даром говорили о них в Кракове, ещё до ссоры за кусок хлеба, что «до тех только пор Польша будет процветать, пока у неё будут добрые казаки». [197] Но такие великие умы, как Ян Замойский, глядя на русско-польский мир с европейской точки зрения, просто сказать — по-феодальному, первые заподозрили казаков в общественном мнении; а такие важные люди, как Стефан Баторий и князь Острожский, вообразили, что можно истребить цвет жизни народной, которая, по их мнению, украшала себя цветами в настоящем и обещала плоды в будущем только со стороны шляхетства. Между тем вещи стояли здесь иначе, и скрытые от современников причины готовили непредвидимое будущее: величайшие люди своего времени оказались бестолковее одичалых бурлак; явились на суде истории слепцами, водящими других слепцов.

Итак Жолковский [198] не преследовал орды, но, в угоду общественному мнению, делал вид, будто преследует. Кварцяное и панское войско переходило с места на место, делая наиболее по две мили в день, что относилось к татарскому бегу, как 2:8. Остановясь на Жабинце, Жолковский отдыхал несколько дней и потом распустил войско. «Натерпелся он потом укоров, и нареканий от подольской и волынской шляхты», говорит Журковский, «что мог бы побить неприятеля, но оставил его под обозом. Бранили его и проклинали на чём свет стоит все потерявшие жён, детей и имущество своё. Они обеспечились тем, что гетман стоит в поле табором, и татары всюду брали их как грибы».

И не одна мелкая шляхта относилась враждебно к Жолковскому. Этот талантливый, энергический, правдивый человек и строгий монархист не угодил не только своим товарищам магнатам, но и самому Сигизмунду III, интересы которого предпочитал всему другому, недостатков которого старался не видеть, а его повеления, даже противные здравому смыслу, исполнял слепо, веруя твёрдо, что сердце монарха в руце Божией. [199] Сигизмунд III, это игралище римских прелатов и мечтательных панов, поправил несколько грубых ошибок своих, выручаясь в трудном положении талантом нашего русина, но даже в 1610 году, когда Жолковский представил ему так названных «московских царей Шуйских», не дал ему большой гетманской булавы, остававшейся в его распоряжении по смерти Яна Замойского (1605 г.), а дал только в 1618 году, за два года до его смерти и на 44 году его военной службы, в которой Жолковский не нажил никакого состояния. Так ценили польские магнаты русские услуги в борьбе одной руси с другой в пользу Польши. Такова и должна быть награда отступникам за отступничество. Жолковский сознавал себя патриотом, а не отступником, и тем ещё сильнее чувствовал нападки на него со стороны панов, которых он один спасал от политической гибели, «неся на своих плечах безопасность Речи Посполитой», как это он сказал в глаза всему сеймовому собранию в 1619 году. То была знаменитая речь его, сильная правдой, красноречивая фактами, которые заставили молчать собрание сеймующих, это «universum faciem reipublicae», как назвал его престарелый оратор. Он уж не мог говорить стоя, и попросил у короля позволения сесть. Изложив дело исторически и документально, Жолковский заключил свою речь словами: «Обвиняют меня в том, что я не дал татарам битвы, что я попусту выходил в поле. Но если б только я оставил свою крепкую позицию, я погубил бы войско, погубил всю Русь, и ещё больше — погубил бы Речь Посполитую, потому что тогда огромная неприятельская сила со всех сторон окружила бы нас. Пускай не говорят мне, что у меня было чем защищаться, было чем биться. Я не мог биться по одному тому, что неприятель не устоял на месте, а с малым войском бросаться на большое — всё равно, что бросаться с мотыкой на солнце. Разве не убедительны для нас примеры Владислава, погибшего под Варной, и короля венгерского под Могачем? Не я один, много было со мной таких, которые видели, что и на пядь нельзя было нам удаляться от табора. Бить неприятеля у себя дома — дело опасное. Что он потеряет? Потеряет войско, больше ничего. Но, если бы, сохрани Бог, не повезло нам, мы потеряли бы не только войско, но и всю Корону. Впрочем, здоровье мое расстроено, лета мои велят мне искать покоя. Мне нужно отдохнуть не столько от перенесённых трудов и лишений, сколько от людских языков. Поэтому прошу вашу королевскую милость — снять с меня слишком тяжёлое для моих лет звание, которое ношу не из амбиции, а потому, что вам угодно было всемилостивейше возложить его на меня. Боюсь, что при той зависти, при той неблагодарности, которую терплю вместо признательности, я не буду уже в состоянии достойно служить вашей королевской милости».

Среди глубокого молчания, наступившего после этой речи, раздался голос подканцлера, который, от имени короля, благодарил Жолковского за его великие заслуги и просил оставить при себе гетманскую булаву. Старик был утешен; но тот же король, по настоянию тех же близоруких советников, через год послал его в экспедицию, где участь Владислава III и Людовика Венгерского, приведённых Жолковским в пример, постигла и его хитроумную, многозаботливую голову.

Крик, плач и нарекания панских околиц, истоща силу свою на коронном гетмане, обрушились всей своей тягостью на казаков. Земские послы, во имя высших государственных целей, просили короля обуздать наконец эту вольницу, которой, как всегда, приписали татарский набег, — просили об этом с таким видом, как будто король держал в руках узду, да не хотел надеть её на казачество. Король, с подобающей важностью, повелел изготовить проект комиссии для подавления казацкого своевольства. Это значило призвать к оружию богатых землевладельцев, которые всего больше заинтересованы в обуздании людей, мешавших им хозяйничать. Они, вместе с коронным гетманом, должны были предложить этому скопищу всякого рода безобразников тот вопрос, который сказочный Иван Иванович, русский царевич, предлагал змею горыничу: будем ли биться, или будем мириться? В члены комиссии назначен и молодой Замойский, которого военная слава протрубила героем в панскую золотую трубу, и которому король пожаловал титул киевского воеводы, возведя Жолковского в канцлерское достоинство. Членами комиссии «для постановления договора с панами молодцами Войска Запорожского о способе жизни и службы их» назначены были также: русский воевода, буский и корсунский староста Ян Данилович из Журова; полевой гетман, велюнский и жарновецкий староста Станислав Конецпольский; каменецкий и брацлавский староста Валентий-Александр Калиновский; зегвольский староста Ян Склинский; ротмистр его королевской милости Тыборский-Злотницкий, и опытный в казако-татарских делах пан Ян Билецкий. Как на панских сеймах красноречие ораторов было тем убедительнее, чем больше у кого на сеймовой площади стояло войска с «гжечною» артиллерией, так точно было и здесь; а чтобы судить о серьёзности предстоящего дела, довольно принять к сведению, что один Замойский привёл с собой в собрание комиссии полторы тысячи человек.

Коммиссия собралась над речкой Раставицей, ниже Паволочи, где стояло тогда королевское войско. «Войска запорожские», сказано в акте комиссии, «стояли за Белою Церковью, на речке Узени». Этих запорожских войск собралось столько, сколько желал Сагайдачный, которого слава после московского похода ещё больше прежнего действовала на общественное казацкое мнение. Благоразумие требовало, чтобы между русичами, из которых одни стояли за польское, а другие за русское право, находилось пространство в несколько миль: в противном случае, развязка комиссии могла бы быть не той, какой желали обе стороны. Дело в том, что можайским героям, штурмовавшим Москву под заслуженным ими знаменем, предложили ещё более унизительные условия, чем на Ольшанке; людям, примежевавшим своими саблями к Польше Смоленск и Северщину, не позволяли даже, как говорится в думе, «стати и коня попасти» на той земле, которая только по их милости и не была занята татарскими кибитками. Комиссары спокойно и торжественно, как будто дело шло только о приличном прочтеньи акта комиссии (так оно в сущности и было), объявили присланным к ним казацким уполномоченным королевскую волю, которая состояла в повторении ольшанского акта и распространились о годовом жалованье казацком. «За прошлый год», нисали комиссары, «казаки, согласно Ольшанскому постановлению, получили 10.000 злотых и 700 поставов каразии, и за нынешний другой год отдали мы им такую же сумму деньгами и сукном, тут в Белой Церкви; а потом уже будут получать не сукном, а наличными деньгами 40.000 злотых ежегодно, в Киеве на св. Илью русского». В благодарность за это, казаки должны дать рыцарское слово и присягнуть, что не только те, которые получают жалованье, не будут беспокоить турецкого императора своими наездами, но и других, в случае оказались бы, такие своевольники, всячески будут от того удерживать, а тех, которые недавно в противность запрещению, ходили на море, покарают. Вместе с тем казаки уничтожат морские човны, которых часть уже уничтожена, чтоб своевольным не было искушения; оставят только необходимые для перевоза на Днепре, но будут содержать при них надёжную сторожу, чтоб своевольные не выкрадались на этих човнах в море. Далее в акте сказано, что от казаков не должно быть больше никаких неприятностей людям в королевских, духовных и панских имениях. Для этого из казацкого реестра должны быть выписаны прочь все ремесленники, шинкари, войты, бурмистры, kafanniki, bałakiezie, [200] резники, вообще все занимающиеся каким-либо ремеслом и иные лишние люди, которые до пяти лет назывались казаками: «ибо мы ни под каким видом не согласны на такое огромное число казаков, какое ныне оказалось», писали комиссары. Эти выписанные обязаны подчиняться старостам, державцам, их наместникам и другим панам, под кем кто живёт, не отзываясь к войсковому суду, а паны молодцы вступаться за них не должны. «Всего же больше настаиваем на том», говорится далее в акте, «чтобы паны молодцы запорожцы — или вовсе не жили в имениях земских, духовных, светских, дедичных, или же, если будут иметь в них дома и оседлость, то чтобы оказывали послушание дедичным панам, под которыми будут иметь маетности, из подданства не выламывались и к иным присудам не отзывались. Даётся им крайний срок до св. Ильи русского 1620 года. Кто под кем не хочет жить и быть пану подданным пускай удалится из его имения и живёт где угодно. Те же, которые будут проживать в украинных городах его королевской милости, должны оказывать всяческое почтение своим старостам и, в случае надобности, как на Украине, действовать против неприятелей св. креста, под начальством старост или их наместников». Наконец, комиссары потребовали, чтобы казаки, согласно ольшанскому постановлению, приняли себе старшего из руки коронного гетмана, по образцу того, как некогда был старшим Оришевский».

Нас поражает своей неожиданностью громадность панских требований от казаков после их похода в Московщину, но ещё меньше ожидали мы смиренного ответа на него, последовавшего через девять дней со стороны Сагайдачного. Называя себя старшим на то время в Запорожском Войске, Сагайдачный говорит, что он и всё Запорожское Войско, получив уведомление о королевской воле от таких-то ясновельможных панов, послали к ним своих товарищей: пана Яна Костревского, пана Петра Одинца, пана Яцыну, пана Ратибора-Боровского, с двадцатью другими товарищами, для договора над Раставицею, ниже Паволочи; что, после взаимных переговоров над Раставицей, комиссары, со своей стороны, прислали на Узень своих товарищей, их милостей панов: зыгвульского старосту Томаша Склинского, Тыбурча-Злотницкого, Яна Билецкого, Иеронима Вжеща, Михаила Холимовского и Валериана Славского, для окончания комиссии 8-го октября; и что, переговорив между собой обо всём, казаки подчиняются воле его королевской милости и благодарят короля за назначенное им жалованье, но не могут означить немедленно своего числа, так как брак и выпись ремесленников, торговцев, шинкарей и тому подобных людей потребует немало времени. «Это надобно делать по городам», говорил в своём письме Сагайдачный: «таких людей, не принадлежащих к рыцарским занятиям, каковы эти шинкари, кравцы, торговцы и всякие ремесленники, кафанники, рыбалты, и тех, которые, выломавшись лет пять назад из присуду своих панов, сделались казаками, мы от себя выпишем и выпрем. Пусть они не прикрываются нашими вольностями, подчиняются власти своих панов, старост и их наместников, где кто будет жить. А какое число нас останется, мы доложим его королевской милости через наших посланцов и будем ожидать дальнейшего повеления. Вместе с этим паны комиссары, именем его королевской милости, требовали, чтоб мы, не обременяя имений земских, духовных, шляхетских, выселились из них к св. Илье Пророку русскому следующего 1620 года. Хотя это сильно нарушает наши вольности, пожалованные нам привилегиями найяснейших королей, наших почивающих в Бозе государей, и мы должны будем обратиться к его королевской милости с просьбой о ненарушении этих вольностей, но, покамест, постановили так: кто хочет оставаться с нами на службе его королевской милости и Речи Посполитой, то (если его королевской милости не будет угодно оставить нас при наших вольностях и правах) чтоб выходил из шляхетских имений и искал себе спокойного жительства в имениях королевских, где кому любо. Но где имеем или будем иметь оседлость, там будем оказывать старостам, подстаростиям и их наместникам надлежащее почтение. В случае вторжения врага св. креста, должны мы действовать против него, как подобает нам, под начальством старосты, подстаростия или своего атамана, и всё то делать, что от нас будет следовать. Не сопротивляемся и назначению над нами старшего, в роде того, как был некогда Орышевский; но, так как ныне его милость пан канцлер и коронный гетман не наименовал и отложил до ближайшего сейма, то и мы пришлём туда послов своих с нашими просьбами, отдавая это на волю его королевской милости. Мы только просим, чтобы над нами был старшим такой человек, который бы способен был воевать вместе с нами против коронного неприятеля, к славе и пользе короля и Речи Посполитой, и умел бы исходатайствовать у его королевской милости, всё, что нам нужно». [201]

Эти последние слова, объясняют отчасти смирение и уступчивость казаков. Как реалисты, они лучше классиков смекали: что под каким бы названием ни предводительствовал казаками гетман, но, если только он будет лицо излюбленное ими и только утверждаемое верховной властью по их представлению, то казацкое дело будет оставаться всё тем же, каким было до сих пор. Рассматриваемый с этой точки зрения, раставицкий акт представляет самую радикальную оппозицию и объясняет сам себя. Но тем не менее нам интересно заглянуть хоть одним глазом через бумагу, которую, точно ширму, держит перед нами равнодушная к политическим и социальным нашим сенсациям муза Клио.

Сношения коронного гетмана с казаками о предстоящей комиссии начались ещё летом 1619 года. Они, по-видимому, были самого мирного свойства. Жолковский предостерегал казаков, чтоб они не дали татарам удобного случая занять своими кочевьями Запорожье. [202] Так как их такое множество, то пусть бы послали туда несколько тысяч человек, запретив им, однако ж, ходить на море. Но, видно, казакам хотелось чего-то другого: они оставались все на Украине, тем больше, что король, помимо коронного гетмана, писал к ним о комиссии и велел её дожидаться. Между тем Жолковский, этот хитроумный Улисс относительно казачества, и письмами, и универсалами сзывал к себе жолнёров отовсюду, а к тому нанимал ещё и немецкую пехоту: у него на уме было повторение лубенской трагедии с одичалыми соплеменниками своими.

Когда оба войска заняли свои становища, одно под Паволочью, а другое под Белою Церковью, каждое из них представлялось другому противником страшным; по крайней мере казаки, в глазах Жолковского, при их многочисленности, были «metuendi.» — «Немало было с ними тергиверсаций», писал Жолковский к королю: «то одного, то другого добивались они от нас, но особенно настаивали на том, и много ушло на это времени, чтобы всякий раз, когда не получат назначенного им от Речи Посполитой жолду, они имели право ходить за добычей на море. Больше недели прошло в сношениях да в пересылках с ними по этому пункту. Наконец сталось так, как написано в документах. Старшие полковники, их асессоры, принесли формально присягу в том, что подписями своими и печатью войска своего утвердили; а поспольству читал присягу войсковой писарь их. Теперь им, кроме сукон, посланных подскарбием, дано наличными только 30.000 злотых: 20.000 — в награду за московскую службу, о чём не упомянуто в документах, в избежание sekweli na potym [203], а 10.000 — в счёт годового жолду вместе с упомянутыми сукнами, согласно Ольшанской комиссии. Но, так как они убедительно просили дать им на старших есаулов, на ремонт огнестрельного оружия и на пушкарей несколько тысяч ружей, то, с общего согласия панов комиссаров, признано было возможным прибавить им ещё несколько тысяч злотых, в виду покорности, которую они здесь показали, и для того, чтобы заохотить их больше к выполнению состоявшегося постановления. Так как скарбовых денег не было, то, я дал им из собственной скриньки, всего тысяч до четырёх. Но об этом нигде в бумагах не упомянуто, чтобы потом они не настаивали на подобной прибавке. К такому смирению привело их всего больше то, что они видели перед собой коронное войско, которое, не смотря на дожди, снега, морозы и самую ненастную погоду, терпеливо стояло в поле, а при этом жолнёры грозили действовать против них hostiliter(по-неприятельски), если б они не подчинились воле и повелению вашей королевской милости». [204]

Через бумагу, распростёртую перед нами в виде ширмы, поможет нам заглянуть ещё страница Журковского о предмете безусловного его восхищения, Фоме Замойском, который прибыл к войску Жолковского под Паволочь в начале сентября. «Запорожское войско» пишет Журковский, «стояло в шести милях от ляцкого обоза; старшим вождём над ним был Конашевич, alias Сагайдачный. Трактовали (казаки) через послов, которых постоянно посылали к гетману. Пан мой много содействовал к успокоению казацкого своевольства своим значением и благоразумием; он смягчал их своей людскостью и хлебосольством; он часто зазывал к себе всех запорожских послов, склоняя их разумными речами к послушанию королю и Речи Посполитой, внушал им добрый порядок и к благосклонности своей присоединял тон важный и внушительный».

Из всего этого мы видим, что польское право пропагандировалось весьма искусно. Тысяча человек между казаками были обеспечены, обласканы, успокоены; прочим предоставлялось на волю — жить где угодно, признавая везде неприкосновенным заведённый шляхтой порядок. Но эта феодальная утопия, как показали последствия, была неосуществима, и надобно только удивляться, что такие люди, как Жолковский и Фома Замойский, были уверены в её осуществимости. Впрочем, они были люди своего, а не нашего века, и, в виду современных нам польских понятий о казацких претензиях, мы требуем от них невозможного. Вся Польша заплатила дань своему времени, тяжёлую дань! Сагайдачный, по всей вероятности, думал иначе, не по-пански, как это доказывают его поступки в критическое время, которое вскоре наступило для панской республики, — поступки, глубоко революционные по своей сущности, хотя при этом чуждые малейшей тени бравурства: диаметральная противоположность звионзкам, конфедерациям и рокошам шляхетским.

Читая дальнейший рассказ почтенного Журковского о его патроне, никак нельзя догадываться, что наша отрозненная Русь была близка к событию, которое убило для Польши возможность претворить русский элемент в польский, именно — к восстановлению православной иерархии, наперекор королю и сенату. Журковский пишет:

«По отправлении комиссии с казаками, которая окончилась спокойно и без кровопролития (его все ожидали), распустил гетман войско на его становища. Пан мой из обоза, со всем своим людом (а люду, надобно нам помнить, было с ним полторы тысячи человек, с такой артиллерией, какой не было во всём коронном войске), отправился в Киев и въехал на киевское воеводство в последних числах октября. Он был принят от всех обывателей киевского воеводства радушно; пышно и громадно выезжали они ему на встречу далеко в поле. Полки Запорожского Войска и киевских мещан провожали его сперва в соборную церковь (do kościoła katedralnego farnego), а потом в замок».

Замок (поясним от себя) теперь не был уже в таком разорённом виде, в каком держал его покойный воевода, князь Острожский: мещане отстроили его заново, на собственный счёт. Кстати он, в 1605 году, сгорел от грому. Теперь он имел 15 башен с бойницами в три яруса. Под башнями было двое ворот: на север — Воеводские, на юг — Драбские. Подъёмный мост взводился на цепях. В вамке находилось 16 бронзовых пушек, литых в XVI веке, длиною в 15 пядей, да 11 пушек железных, так называемых сарпентинов, длиною в 8¹/₂ пядей, да 82 гаковницы и 8 железных огнестрельных «киёв», или стволов, похожих на ружейные. Кроме того, по стенам наготовлено было множество камней и колод, которых доставка лежала на киевских мещанах. Знакомы были эти пушки многим казакам, провожавшим нового воеводу в замок: из них Жолковский добивал казацкое войско под Лубнями. Но тогда, по свидетельству Жолковского, в ополчениях Лободы и Наливайка хорошо вооружённых и опытных воинов было не более 2.000; теперь таких воинов считалось 20.000. Кровопролитие было напрасное. В московских походах паны выковали сами на себя булат, а теперь старались затупить и заржавить. Московщина потерпела жестоко от казаков, но зато выпроводила их домой во всеоружии губительства, вечно алкающего кровавой пищи, вечно жаждущего добычи. За своё «разорение» она была отмщена сугубо.

«Составив акт вступления в должность», продолжает, ничего этого не подозревая, почтенный пан Журковский, «вернулся воевода вниз к ратуше, где он имел своё помещение. Здесь он угощал у себя за столом humanissime всё духовенство, земских урядников и шляхту, а также полковников и всё рыцарство, как из кварцяного, так и из Запорожского Войска. Целый день тогда стреляли беспрестанно из замковых, городских и запорожских пушек, в большом порядке, и даже часа два в ночь. Утром наш пан», пишет Журковский далее, «занимался судопроизводством, и каждый день ездил в замок, пока были в реестре очередные дела; а отправивши свои роки, прожил ещё недели три в Киеве. Он устраивал городские интересы, он занимал жолнёров военными играми и экзерцициями. В награду за искусство в гонитве, выставлялись, по его приказанию, разного рода оружие, оправленная сбруя, кони, блаваты».

Всё, таким образом, происходило в Киеве без малейшего столкновения партий, а их было несколько. Жолнёры и казаки стояли относительно друг друга, как дрессированные псы и дикие звери; шляхта и мещане киевские находились в постоянных спорах и позвах за торговые права, за рыболовные места и за самое помещение в Киеве; но всего больше было антагонизма между католическим и православным духовенством.

Замойский угощал humanissime казаков и шляхту за одним и тем же столом, но едва ли мог он свести в одну беседу православных черноризцев и латинских прелатов, которых вид, по свидетельству папского нунция, был невыносим даже поселянам. Не дальше как в прошлом году утоплен в проруби Грекович. Запорожским братчикам случалось топить в Днепре и королевских послов. Присутствие их старшины за общим столом было respice finem для прелатов и spes magna futuri для попов православных. Беседа между теми и другими на пиру у Замойского могла ограничиваться только общими местами. Обе партии, без сомнения, бросали друг на друга взгляды, о которых народная пословица выражается: подивився, мов шага дав. Если латинцы и униаты, по отзыву благочестивых, были хищные волки, то сами благочестивые смотрели далеко не кроткими агнцами. Во всяком случае, общая трапеза не могла сблизить противоположности. Замойский хлопотал попусту. Это было то время, когда иезуиты и доминиканцы водворились уже в Киеве. Иезуиты, невдалеке от киевобратской школы, строили коллегиум; доминиканцы пускали в ход своё искусство проповедовать слово Божие. С 1604 года король, как господин города, отдал латинскому бискупу целую часть Киево-Подола, за канавой, к горе Щекавице, а потом, путём разных тергиверсаций, бискуп отнял из-под магистратского присуду сперва всё пространство до бывшей иорданской обители, овладел даже Иорданщиною и прихватил к своему ведомству знаменитое урочище Кожемяки. [205] В виду братской школы возникали, в лучшем сравнительно с ней виде, школы доминиканские и иезуитские, с наставниками кроткими, ласковыми, щеголеватыми, и даже щедрыми. К ним поступали дети шляхетские или дети мещан, старавшихся держаться на нейтральной почве, тогда как братская школа преимущественно наполнялась нищунами. [206] Правильными апрошами подступала латинская церковь к русской, окружала её своими редутами, своими траншеями и, имея за собой всё полноправное на Руси, терпеливо ждала торжества своего. Болеслав Храбрый со всем войском своим, расквартированным от Лыбеди до Кожемяк, не был так опасен для киян, как эти безоружные и, по-видимому, безобидные гости: он не знал, как пустить в русскую почву корни.

Братское училище существовало в Киеве при Богоявленской церкви с 1588 года, по благословению царьградского патриарха Иеремии, и пользовалось правами высшего училища. Но между чинами киевского братства мы не находим ни одного панского имени: это были монашествующие и светские попы да киевские мещане. Идея братства, очевидно, принадлежала первым. Они вписывали имена свои в братский упис «рукою и душою», а некоторые к своей подписи прибавляли такие слова: «составленное в Киеве граде братство приимаю и облобизаю», или такие: «всегда готов есмь с ним пострадати и кровь мою за благочестие дати». Эти подписи принадлежат к тому времени, когда Кафа, vorago sangvinis nostris, была разрушена, когда в одном Синопе турки понесли убытка на 40 миллионов злотых, и земля агарянская, пылая казацкими пожарами, готова была признать себя данницей новых варягов. Но, покамест, глухо развивалась в Киеве борьба естественного права с вымышленным, русского элемента с польским, русской церкви с латинской. Каждая церковь, в том числе и Богоявленская, имела при себе школу, в которой дети учились, чему могли, и только изредка встречали между наставниками такого эллиниста и латиниста, каким был в своей воскресенской школе священник Иоанн, впоследствии митрополит Иов. Братская школа получала даяния от мещан, иноков и лычаковой шляхты грошами; она недвижимые свои имущества ценила только десятками литовских коп. Шляхта кармазинная льнула к училищам, в которых преподавание шло на языке шляхетном, польском, государственном. Обаяние верховной власти увеличивало силу врагов русской церкви и русской автономии. То льстя правительству надеждой ассимилировать с Польшей Русь, то пугая политическими призраками, они умели пользоваться королевскими подписями. По преданию старины, король был «господарь» земли, принадлежавшей церквам и монастырям, если они не были основаны панами, в родовых имениях, на основании княжеского или, что одно и то же, польского права. Поэтому-то Стефан Баторий отдавал русские церкви и монастыри с их землями иезуитам, как своё добро. Сигизмунд III расположен был больше Стефана поощрять иезуитов и созданных ими униатских иерархов. Не к кому было даже и апеллировать на это законное бесправье. Народ протестовал против унии одним отречением от святынь, отданных иноверцам. Церкви стояли пусты; одни церковные имущества оставались достоянием отступников. Они пользовались этими имуществами на поместном праве, всё равно как паны — королевщинами. Если бы короли издавна не отказались от княжеского права на родовые панские земли в пользу шляхетского сословия, — Сигизмунд мог бы одним почерком пера пополнить счёт униатских церквей целой тысячей. Папский нунций Торрес единственно потому насчитал дизунитских церквей всё ещё 1.089, что королевская власть на панские вотчины не распространялась. Что касается до энергии захвата, то о ней можно судить по первым действиям главного орудия унии, — любезного князю Острожскому Потия, вскоре сделанного киевским митрополитом. Мещане города Бреста, оставшиеся при отеческой вере, были им прокляты, как местным владыкой, а королём, то есть выпрошенной у него подписью, лишены покровительства законов, объявлены банитами; вследствие того товары их опечатаны, и всякое общение с прочими жителями им воспрещено. По этому поводу из уст людей, не боявшихся королевского гнева, исходили громкие слова, принимаемые, как приверженцами, так и врагами православия за наличную монету, так точно как и угрозы 15-ю и 20-ю тысячами войска. Трусы трусов боятся взаимно: глаза у страха велики; действуя сам фальшиво, человек делается неспособен видеть реальную почву под ногами противника. Как, с одной стороны, не было собрано ни одной тысячи войска, так с другой — не выдержана последовательно ни одна законно-беззаконная мера. Паны, видя мещан в баниции, стали говорить, что и их постигнет то же самое, за предковскую веру; но в таком случае, говорили они, король, изгоняя граждан Речи Посполитой, лишится своего титула, не захочет иметь общения с банитами. [207] Глухие и таинственные угрозы действовали на правительственную сферу: в бумагах того времени редко встречаются случаи столь крутой меры. Но зато широко применена к мещанам мера — отрешения от городских должностей за упорное отрицание унии. Об этом говорит и афонский апостол православия, тогда как о брестской баниции, умалчивает: видно, она была вскоре отменена и уже не повторялась в такой резкости. Впрочем правительство имело свой резон в преследовании людей «славетных» между мещанами. Войты, бурмистры, представители цехов резницкого, кушнирского, кравецкого и проч., были своего рода воеводы, каштеляны, старосты, дозорцы, словом — brachia regalia относительно людей, изъятых магдебургским правом из-под старостинского и воеводского присуду. Им следовало прежде других подчиниться утверждённой правительством иерархии. Единство земли было признано шляхтой на Люблинской унии; единство церкви должны были признать королевские депенденты другого рода — мещане; единство народности устроилось бы само собой. Политика обыкновенная, с одинаковой безуспешностью применяемая до нашего времени систематиками, не сведущими ни в философии истории, ни в философии естествознания. И, видно, много теряли эти мещанские славетники, эта коммерческая и промышленная шляхта, с потерей своих мест в магистратских и цеховых лавицах: казацкое войско было ими переполнено. Было, видно, от чего приходить в «десперацию». А что казаки дорожили такими адгерентами, это показывают комиссарские требования, чтобы прежде всего войты и бурмистры были выключены из казацкого реестра. Интересы мещанства и казачества становились тем солидарнее, чем больше польское право старалось разъединить эти два сословия.

Общественная позиция казаков сделалась теперь совсем иной, против того, какой была она прежде. Люди так называемые статейные начали встречать между казаками не одних только промышленников, зарабатывающих казацкий хлеб свой гайдамачеством. Давая казачеству контингент, мещане находили в нём отклик на свою тесноту, которую они терпели от польского права — сперва в ремёслах, независимо от религии, а потом в религии, со стороны ремёсел, промыслов и торговли, как этому образчиком служит выказавшееся во всей резкости притеснение брестских мещан. Их ударили разом и по душе и по карману, этой второй душе самых бездушных людей. Десперация была явлением естественным и зловещим: братчики церковные делались братчиками войсковыми, а потом — наоборот. Отклик на мещанские жалобы бывал различный, смотря по контингенту, который мещанство доставляло казакам. Начнем с низшего.

В казаки рвалась, прежде, всего, ремесленная молодёжь, люди не женатые, не связанные хозяйством и семьёй. Оттого мы в кобзарских думах встречаем такие типы, как Ивась Канивченко, от которого старушка мать должна была запирать необходимую принадлежность тогдашнего дома — оружие; оттого кающиеся на море казаки дают обет почитать старшего брата за отца, «а сестру ридненьку — за неньку» (они грубо вырывались из семейного круга); оттого, наконец, Запорожскому Войску присвоен даже поляками официальный титул паны молодцы (panowie moloycy). Бежала молодёжь в казаки отовсюду, где домашний или общественный режим был для неё не по вкусу. Отсюда — потребность juvenilem etatem suam consolare. Как pyкодайные слуги бежали от гордых и взыскательных панов, так молодики покидали отцов или цеховых хозяев. Бежали в казаки даже от «школьной чаши», от «крупного гороху», которым закармливали молодёжь в тогдашних суровых училищах. Вслед за ними «драбантовали» в казацкие купы и люди постарше, такие, которым случалось быть войтами и бурмистрами, но которые удаляемы были с бесчестием из магистратских «лавиц» за несогласие на унию, или за то, что поссорились и подрались при запечатывании церкви с каким-нибудь отступником, в роде известного истории киевского войта Ходыки, или с отступником попом, или даже с паном подстаростием. Наконец, шли в казаки и спекулянты, имевшие даже собственные човны, следовательно и свой почт между убогими казаками, по подобию шляхты, которая входила в состав казацкого войска с собственными ротами. Отсюда-то в казацком товаристве такое процветание ремёсел, что даже немцы обратили на него внимание, и вот почему для колонизаторов Украины особенно было интересно повыписать из казацкого войска «всех людей, занимающихся какими бы то ни было ремёслами». В ремесленниках настояла тогда такая надобность, что Ян Замойский, устроив себе город Замостье, привлекал из-за границы иностранных ремесленников, потому что свои, вместо того, чтоб содержать панские замки, выделывать панам сафьян, строить конскую сбрую и исправлять в походах всякую техническую службу, геройствовали в казацком войске. Но, может быть, чувствительнее самого отсутствия ремесленных людей и опаснее всякого геройства их в казацких купах, была та связь, которую устраивали эти сбившиеся и сбитые с дороги люди между казаками и мещанами. В числе вольных и невольных изгнанников, мечтательных, как все эмигранты, готовых на политические крайности, как все глубоко оскорбленные люди, были и попы, вдавшиеся в казачество «с десперации», как свидетельствует Захария Копыстенский. Но сдесперовавших, как тогда говорилось, попов, не могло быть между казаками много, так как это был класс вообще оседлый, семейный, запуганный и нравственно надорванный тяжким уделом своим. Гораздо больше было между ними церковников. Это мы видим из современных письмен, в которых наряду с прочими своевольными людьми, предназначавшимися для исключения из казацкого реестра упоминаются и рыбалты.

Рыбалтами назывались тогда, в презрительном смысле, недоучившиеся спудеи различных школ, самоучки философы и литераторы, вроде приходских дьяков, вообще люди, которые принадлежали к церковным хористам, составляли при церквах род нищенского братства, и кормились по богатым дворам, за так называемые божественные псалмы, за представления церковных мистерий, или же за списывание разного рода душеспасительных книжек, вирш и тому подобных монашеских изделий. Рыбалт был полудуховный и полусветский человек, полумонах и полумирянин, во всяком случае, человек, бездомный, перебивающийся изо дня в день без мозольного ремесла, одной своей, так сказать, артистичностью. В глазах панов, ремесленники, бежавшие в казацкий гурт, служили казацкой гидре цепкими лапами; рыбалты должны были представляться им глазами или мозгом этого хищного и ненасытного чудовища. Эти праздные философы видели подальше обыкновенных казаков: они были, в некотором роде, казацкой интеллигенцией. В кобзарской думе о буре на Чёрном море, попович Олексий «по три разы на день бере в руки святе письмо да й читае, простых козакив на все добре наставляе». Это — один из рыбалтов, которые тем и хороши были для казаков, что не исчерпали ещё всю тогдашнюю риторику и философию. Они могли ещё влиять на простые казацкие умы. Доучившиеся философы и богословы, большей частью, теряли ту способность, ради которой собственно учились. Народ, не понимая их премудрости, прокладывал сам себе дорогу в область бесконечного, философствовал своеобразными параболами, легендами, песнями и т. п. Народ, как собирательная личность, в известном смысле, часто превышал присяжных блюстителей души своей. И что же? Неужели наставления таких людей, этих казакующих рыбалтов ограничивались только пятой заповедью, которую певец приключений Олексия поповича избрал темой для своего простодушного эпоса? Нравственные интересы Олексиев поповичей среди Запорожского Войска, без сомнения, были посложнее тех, которые связывали тогдашнюю поповскую или мещанскую семью, расторгаемую казачеством: дело шло о связи народа с церковью, в которую паны да иезуиты вколачивали клин за клином; шло дело о связи материальной силы с нравственной и, наконец, о связи русского мира воедино. Рыбалты всему этому содействовали. Малые земли, ничтожные скитальцы, едва поднявшиеся над уровнем примитивного невежества, содействовали явлению великому. В истории человечества такие примеры бывали.

В то время польский король, как творец униатской иерархии, начинал уже терять обаяние монархизма, который так охотно возводится народом в идеал правосудия. Церковная уния и московская война сделали в умах благочестивого люда большой переворот ко вреду Сигизмунда. То, что дошло до нас через посредство письма Острожского о брестской баниции, — по принципу единичного представительства массы, принадлежало ему в такой мере, в какой послу принадлежит общественное мнение целой нации. «Король лишится своего титула» — слова знаменательные и для польской короны зловещие. Не одна Малая, но и Великая Россия, и не только Россия, но вся Славянщина, считавшая тогда 18 племён, — путём обмена мнений и вестей в походах, в торговых сообщениях и умственных общих работах, пришла к заключению, что польский король и польский народ не освободят их из тяжкого языческого ярма, что этот король, с латинским народом своим, сам преследует незавоёванный русский народ, и не даёт ему молиться в предковских его храмах. [208] Чаяние народов — чувство в народах постоянное. Обводя глазами политический горизонт, передовые славянские умы, чаявшие и жаждавшие свободы, остановились на царстве, которое вставало собственными средствами из развалин, сильное одной верой в Божию правду, богатое природными дарами даже и в своём разорении. Весы судьбы начали приходить уже тогда в равновесие между Россией и Польшей. Лишась прибалтийского края и Северщины с Смоленском, без выхода на море, без крепких ворот в государство, Россия была сильна опытом: она знала, что ляхам не одолеть её, — знала тем лучше, что ляхи разочаровались в мечтах Батория, Сигизмунда и самого королевича Владислава: они пришли наконец к убеждению, что не с их обществом и не с их порядками установить режим над полусветом. Это обоюдное сознание внутренней крепости Московского царства, вызванной наружу потрясениями всего его состава, растеклось различными путями по Славянщине и облекло русского государя, в её глазах, величием, до которого не дожил ни один из государей польских. Таким образом уже в то время общественное мнение славянской семьи признавало первенство в ней за Россией, а не за Польшей. Но и в русском мире, так сказать, дома у нас, совершался тогда в умах массы процесс, возводивший московского царя на высоту Равноапостольного Владимира. Из убогих, забвенных сильными южнорусскими людьми келий шла многоустная проповедь в народе о независимом великом царстве православном и о царе, восседающем на престоле во всемогуществе верховной власти, как над последним, так равно и над первым человеком в государстве: образ очаровательный для южноруссов, которых судьбой и даже верой играли польские королята. Об этом поэтическом акте воссоединения народов посредством признания царя общим царем всея Русии, — признании, совершившемся в сердцах задолго до фактического соединения, я расскажу подробно в своём месте. Теперь прошу читателя оглянуться кругом. Спросим друг друга: можно ли было в том положении вещей, какое существовало у нас на Руси после торжества поляков non vi, sed consilio над казаками, провидеть что-либо подобное? Я отвечаю: можно.

Все исполнившиеся чаяния народов, эти высказанные, не немые требования силы вещей, зарождались в человеческих обществах задолго до громкой их манифестации. Историк отдалённого прошлого часто в буиих мира находит проблески плодотворной мысли, и в самом как бы беспричинном и безумном смятении толпы усматривает зачатие нового чада жизни — великой идеи общественной. «Вскую шаташася языци, и людие поучишася тщетным?» — мог бы вопросить украинцев, с их ропотом на унию, с их буйными казацкими купами, такой спокойный и удовлетворённый своим просвещением ум, как Фома Замойский. «Почему не жить вам под моим ласковым и правдолюбивым сиденьем на воеводстве?» — мог бы он говорить им. «Я даже подвоеводия дам вам одной с вами веры, каков был любезный вам князь Вороницкий. Только что мой подвоеводий не позволит себе таких кривд, таких разбоев, какие терпел Вороницкому ваш великий патрон, ревнитель вашей веры, князь Василий. Я, как делал мой отец, не стану сам приневоливать вас к перемене религии и не позволю никому насиловать совесть вашу. С чистой душой, могу я повторить перед вами слова, которые он, великий и приснопамятный в терпимости своей, произнёс перед нашими иноверцами, евангеликами: «Если б это могло случиться, чтобы вы были все папистами, отдал бы я на это половину жизни моей, — отдал бы половину для того, чтобы, живя другую, наслаждаться святым единением с вами; но если кто будет притеснять вас, я отдам всю мою жизнь за вас, чтобы не видеть, как вас притесняют».

Так, без сомнения, и говорил просвещённый польско-русский магнат, когда собирал вокруг себя в Киеве разогнанное римскими волками русское стадо, на котором духовным очам виднелись три тавра: первое положила и завещала сохранить во веки девственно-чистая русская церковь; второе осторожно напятновала хитрая сводница уния; третье смелой рукой сделала наглая прелюбодейка, что предпочла небесному жениху своему земного главу и обладателя. Но что значили кроткие речи и благие помыслы одного или нескольких, когда кругом православных, в среде родного края их, засели враги русского имени «яко лев готов на лов, и яко скумен обитаяй в тайных?» Не хотело успокоиться никакими словами великое собирательное сердце народа нашего, и волновалось тем мятежнее в груди противников церковной унии, в груди ненавистников польского права.

Эти шатания запорожцев, эти, по-видимому, тщетные, суетные поучения озлобленных рыбалтов и сдесперовавших попов, знаменовали возрождение Киевской Руси, предшествовавшее великому в истории событию — воссоединению русского мира. Идея торжества славян над монгольским племенем была не по силам Баторию, не по силам просвещённым поляко-руссам, не по силам и вдохновителю их, украшенному трёхэтажной короною; она оставалась мечтой, доколе пребывала в обществе «премудрых» и «крепких», и весьма много «значущих», но воплощённая «в худородных» и «уничижённых» и «ничего не значущих», оказалась практичной, оправдала реальность свою. Пока, однако ж, торжество её сделалось очевидным для каждого, она проявлялась на древнем варяжском займище дикими сценами. Бессознательные носители идеи, не щадя себя, никого не щадили. Во времена Косинского, они своим казацким обычаем чинили грубый суд и расправу, между такими людьми, как Михайло и Василий Гулевичи. Во времена Наливайка и Лободы, они, вместе с казацким товарищем, князем Вороницким, промышляли разбойницки над имуществами Семашка и Терлецкого; они защитникам этих имуществ, простодушно верным панским недобиткам, резали уши. Архивы судебных мест, уцелевшие от пожаров, полны варварскими расплавами и грабежами казацкими. Не очень много обращали они внимания на различие или единство веры: они, раздражась мелочными сделками, не дали спуску даже монашескому хозяйству Киево-Никольского монастыря. Но всё-таки охотнее прислуживались казацким ремеслом своим защитникам церковных имуществ против их похитителей, нежели какому-нибудь пану Стадницкому против такого же как он недоляшка, пана Опалинского; и к таким-то услугам надобно отнести утопление в проруби несчастного Грековича. Глядя со стороны фактической, следует видеть во всех указанных явлениях казачества обыкновенный разбойничий смысл, оправдываемый частью дурным устройством гражданского общества польского; но, судя по развитию общественной идеи украинской, это был отклик людей сбытых и сбившихся с дороги на жалобы людей, державшихся столбового пути. При бессилии закона и его исполнителей, при злоупотреблениях администрации, поддерживаемых королевской канцелярией, казаки, в качестве родичей, знакомцев и единоверцев, были единственной силой, с помощью которой киевские и другие братчики удерживали за собой древние святыни, не позволяли их запечатывать, отпугивали жадность униатов к захвату церковных имуществ и даже удерживали многих земляков от измены православию. Вот настоящее прикосновение казаков к делам православной церкви, если мы будем разуметь казацкую массу, состоявшую большей частью из таких гольтяпак, каких увидел в Хвастове московский поп Лукьянов.

Но казаки, как многочисленная корпорация, по инстинкту самосохранения, нуждались, для некоторых мудрёных дел, в людях высшего разряда, в людях статечных, интеллигентных и, если было возможно, даже знатных. Таковы были гетманы и старшины их со времён князя Рожинского; таков был и сам Петро Сагайдачный. Как ни сильно преобладала в казацких делах воля большинства, но само большинство, в свою очередь, подчинялось иногда влиянию таких личностей, какие действовали вместе с Сагайдачным по части казацкой дипломатии. Для нашего разумения, в грубой казацкой массе заметна работа людей талантливых и образованных. Самая артиллерия казацкая, названная в польском дневнике grzeczną, в смысле отличного устройства, ещё во время московской самозванщины, — доказывает, что Войско Запорожское не было пристанищем одних буянов, невежд и горьких пьяниц. Оно смыслило многое и за пределами казакованья, как это видно из его отношений к императору Рудольфу, к господарям дунайских княжеств и к самому князю Острожскому. Оно вело торговлю с украинскими городами издавна; оно состояло преимущественно из городских ремесленников. Высшие интересы мещан и церковных братств не могли оставаться чуждыми и непонятными тем людям из числа казаков, которые так или иначе видали Краков, Пресбург, Вену, Москву и Царьград. Дикие казаки древней Греции, из которых предприимчивый гетман, Филипп Македонский, образовал фаланги, иначе понимали многое по смерти великого Александра, чем в то время, когда ходили с Филиппом под великолепные Афины, в первом пылу своей хищности. Такая, или ещё большая, разница была между людьми, тонувшими в снегу под местечком Пятком, и теми полковниками, сотниками, есаулами казацкими, которых, через 23 года, многоучёный Фома Замойский угощал humanissime в светлицах киевской ратуши.

Истекло уже 30 лет с появления в печати книги книг на славянском языке, и 22 года — со времени издания великой прокламации православия — «Апокрисиса». Не только множество сочинений вызвано было на сцену этими двумя явлениями, как их естественное следствие, как возрастание посева, брошенного в согретую дыханием Цереры землю, или созревание божественного слова в простых умах, способных воспринять истину только под видом притч, — нет! эти два незабвенные дела общественной энергии, сказавшейся нам в единицах, вызвали также из небытия к бытию и множество типографий. А мы знаем, что каждая типография была учёный, по тому времени, кружок, собиравшийся около печатного станка и шрифтовой кассы; каждая представляла собой, в миниатюрном виде, академию свободных наук, наук wyzwolonych, как их прекрасно назвали поляки. Сколько было на Руси друкарень, столько было и очагов, у которых отогревался русский ум, на которых готовилась умственная пища для голодающего русского мира. Знали тогдашние полуневежды, что они делают, когда не только постоянные, но и кочующие типографии находили у них средства к своему существованию. Радетели печатного искусства, кто бы они ни были, «их же имена ты, Господи, веси», кормили русский мир пищей, которой так долго не доставало ему. «Ядят убози и насытятся, и восхвалят Господа: душа их жива будет во век»: так, без сомнения философствовали эти немые для нас прозиратели в будущее, столь красноречиво говорящие нам о себе множеством трудных и опасных работ своих. Они не дали умереть душе народа нашего, распуститься в польщизне, как распускается золото в гальванопластическом аппарате, не дали ему потерять для истории след свой, уйти на одну позолоту польской гордости, осиять богатыми дарами природы своей чуждый народ, иноверное общество. Это уже сделала богатая часть южнорусского мира для Польши: она, распустись в разъедающем, латинопольском элементе, позолотила собой знамёна Казимира III, Ягайла, трёх Сигизмундов и забравшегося между них великого по замыслам Батория; позолотила фолианты книг, которых не видать бы у себя Польше без абсорбирования русского элемента; позолотила даже ту житейскую мудрость, которая проявлялась в польских посольствах. [209] Такие писания, как «Апокрисис», как послания Иоанна Вишенского, которые теперь не каждый способен понимать и ценить по достоинству, остановили остальной, убогий южнорусский мир от подобного же химического разложения, для позолоты тщеславной Польши, и сохранили самобытность его для более достойных целей. Монашествующие интеллигентные люди, представители убогих панских и теснимых поповских и мещанских домов, не по собственному замышлению вписывались в братство, лобызая его и выражая готовность пролить за него кровь свою. Они, своими словами и делами, составляли аккорд с теми речами, которые возгремели в их слухе с афонского Синая. Они выполняли программу, изложенную в кодексе православия — «Апокрисисе».

Печерский монастырь был крепостью в двояком смысле: он мог отстоять себя против нападения силы материальной и, более нежели какой-либо другой монастырь или церковное братство, обладал средствами нравственными. На нём прежде всего споткнулась факция, задумавшая, путём унии, претворить нашу Русь в Польшу. Лишь только владимирский владыка Ипатий Потий сделан был униатским митрополитом по смерти Рогозы, ему дана была королевская грамота на вступление во владение Печерским монастырём. Но в те времена всякое пожалование, независимо от грамоты, должно было сопровождаться вооружённой силой, достаточной для того, чтобы написанное на бумаге сделалось фактом. Мы уже знаем, как паны отмежёвывали себе саблей пожалованную от короля и Речи Посполитой землю, [210] как даже убогий пахарь, прежде чем пахать занятый лан, втыкал на меже саблю. [211] В 1580 году князь Василий, для того, чтобы ввести нового архимандрита в испрошенный для него Жидичинский монастырь, явился туда на челе своего войска и поставил гарнизон в монастыре и его имениях. [212] Без этого насильственного акта, старый обладатель монастыря продолжал бы в нём господствовать, и завещал бы его своим наследникам, как это случалось не раз под беспорядочным господством польского rządu. Подобный акт предстоял и Потию для овладения Киево-Печерской Лаврою; но собрать силу, достаточную для овладения этим ковчегом православия, затруднился бы и сам король, как в материальном, так и в нравственном отношении. Тогдашний архимандрит Печерского монастыря, Никифор Тур, объявил наотрез, что не уступит русской святыни никаким иноверцам. Дело кончилось овладением только теми монастырскими имуществами, которые захватил законным способом первый отступник-митрополит, Михаил Рогоза. В акте прямого и решительного отказа со стороны Никифора Тура слышно участие того сильного духом инока, который объявил всех панов еретиками, который игнорировал вооружённую русскую силу — казаков, и взывал только к силе русского духа. Два лагеря духовных людей, православный и католический вступили тогда в борьбу на жизнь или на смерть посреди пассивного дворянства, невежественного сельского духовенства, зависимой от панов массы поселян, среди сохранивших нечто вроде автономии городов и беспорядочной казацкой вольницы. Из приведённого в хаотическое состояние южнорусского мира надобно было сделать народ: задача трудная! Одни мещане приближались к идеалу православного гражданского общества, но их, сравнительно с массой осёдланных и взнузданных панами, было мало; а казаки, хоть и были силой, но вовсе не той, которую употребляют при созидании. Дворян решительно забирала в свои руки католическая партия. Оставалось рассчитывать разве на их скупые даяния и получать эти даяния путём древних печерских иноков, которые склоняли иногда задорного варяга обеспечить спасение разбойницкой души своей записью на монастырь разорённой деревушки, бортных ухожаев, городского дворища. Оставалось действовать обычаем работников «немой проповеди», которые упросились, с своими просветительными помыслами, сперва в Заблудово к Тишкевичу, а потом в Острог к князю Василию, или обычаем того неизвестного нам деятеля, который расположил пана Загоровского [213] к составлению благочестивого завещания в пользу церкви и школы, остававшихся при его жизни без проповедника и без учителя. Оставалось инокам нищить и прослыть канюками, чтобы из великой добычи меча и лукавства отделена была частица в пользу нравственной и духовной жизни русского народа.

В то время процветал среди монашествующей братии способный к такому нищанью и канюченью Исаия Купинский, впоследствии киевский митрополит. Происходя из древнего дворянского рода, он имел много приятельских связей с панскими домами, и не одного человека, вроде князя Василия, подвинул, своими внушениями, на доброе дело. Так, нам известно, что он выпросил у князей Вишневецких значительные займища под Густынский и Ладинский монастыри, которые мало-помалу создал и снабдил всем необходимым посредством своих напоминаний панам о мимотечности всего земного, о неминуемой расплате за всё, в чём слабейший брат наш когда-либо нами обижен, о том, что только милостивые помилованы будут, и о великой радости видеть лицом к лицу божество, незримое очами грешными. Замечателен факт, что все великие жертвователи (за неимением больших) на просвещение православного народа, через посредство типографий, школ или монастырей, — приносили жертвы свои накануне перехода своих домов на сторону врагов православия. Когда созидался от их имени славяно-русский храм, в нём собирались люди, чужие создателям и благодетелям его, а дети первых ктиторов молились уже под католический орган и шептали латинские слова, выкованные где-то далеко от русской земли, подобно бесконечной цепи, накидываемой на всю вселенную. Так отошли прочь от напечатанных в их имя книг, от построенных на святую память о них церквей и заложенных на прославление их великодушия училищ — наследники Григория Ходкевича, Василия Острожского и современных им панов Загоровских, Вишневецких, Проскур, Корецких, Чорторыйских; отвернулись они в сторону и пошли в жизнь путём, противоположным предковскому. Мысль грустная, но она подтверждается ещё одним примером. Тот же Исаия Купинский, который создал руками Вишневецких и других панов два монастыря, в 1615 году получил из рук жены мозырского маршала Степана Лозки, Анны Степановны, урождённой Гулевичевой «наследственные (гулевичевские) имения, пользующиеся дворянскими правами и вольностями, под монастырь ставропигии патриаршеской, под школу детей, как дворянских, так и мещанских, и, сверх того, под гостинницу для духовных странников веры восточной кафолической церкви». Дальнейшие слова этого драгоценного в истории нашего просвещения дарственного акта: «я с давних времён умыслила сделать добро для церкви Божией», в переводе на житейский язык, означают, что она умыслила только тогда, когда была убеждена к тому религиозным красноречием инока, которому, по порядку дел человеческих, принадлежала и самая фраза: она исключает подозрение родных в наушничанье и выставляет Анну Гулевичеву самодеятельной в своём поступке; а самодеятельности нельзя предположить даже и в мудрой княгине Ольге: и та, без всякого сомнения, была уловлена в царство истины безымянными для нас «ловцами человеков». При каких обстоятельствах совершилось благотворное пожертвование, видно из того же акта, дышащего тогдашним тревожным и бесправным временем. «А чтобы та фундация», написал Купинский от имени Гулевичевны, «возымела своё действие (могла ведь и не возыметь), то я тотчас же в тот двор с землёй духовных и светских православных, именно: правоверного священно-инока отца Исаию Купинского и других из монашествующих, также и школу, ввела и ввожу, отдавая им то в действительное владение и заведывание». Таким образом крепость была снабжена гарнизоном, и кто бы стал отрицать права Купинского с его братией, тому предстояло два процесса: один юридический, а другой кулачный. Повторилась история с Жидичинским монастырём для введения в действительное владение и распоряжение сделанным пожертвованием.

Зная уже, что дочь православной жертвовательницы, София, вошла в католическое семейство; зная власть или верховодство тогдашних мужчин над «белыми головами», мы не совсем без основания можем предположить повторение над Анной Гулевичевной той сцены, которую совершил в Острожском замке князь Василий над вдовой своего брата. Хмельнитчина,своими пожарами, сделала нашу старину темнее обыкновенного. Поэтому семейная история панов Аксаков и Лозок, в дарственном акте, представляет полный лад, и сам Sędzia Jan Aksak скрепил его. Но этот pan Sędzia умел казуистически присвоить себе часть имений князей Половцев, а его сын и внуки, уже в начале Хмельнитчины, устроили в домашнем кругу сцену разбоя и грабежа на широкую ногу, с полнейшим родственным скандалом (о чём будем иметь случай говорить в своём месте). Натура Аксаков, как мы видим, была, что называется, gwałtowną. Что касается до натуры Гулевичей, то они заявили такую же гвалтовность во времена Косинского. Все говорит нам, что, при тогдашнем разделении руси на части в пользу модной и господствующей польщизны, новому поколению давался ход, противоположный отеческим преданиям; что совесть матери возмутилась за дочь, встревожилась за будущность, как её, так и своей собственной души, и что, имея, по Литовскому Статуту, право располагать своим веном как угодно, она охотно вняла милосердому к бедствующим единоверцам иноку. Мешать ей в этом не стоило, хотя дарственный акт отзывается страхом вмешательства. Такой человек, как Sędzia Kijowski, должен был провидеть в недалёком будущем переход законным путём всех схизматических церквей и их имений в лоно Kościoła Rzymskiego. Уния лишила уже схизматическое общество церковной иерархии. Долго ли устоит оно на своей вере при одних киевских архимандритах? Конечно, пан Аксак, равно как и все гвалтовные натуры, не в состоянии был проникнуть ни в милосердую душу Иова, при имени которого вспоминаются слова: «Он бе светильник горя и светя», ни в замкнутую душу Конашевача-Сагайдачного, о котором ни единым словом не помянуто у Журковского, точно как будто и не было его меж теми знатными казаками, которых новый воевода угощал humanissime. Не слыхать было в то время ни про того, ни про другого. Это показывает, что оба подгорца думали свою крепкую думу без шуму. Приближалось великое время. Оно предвиделось, то есть должно было предвидеться, такими людьми. Стеснённая со всех сторон враждебными апрошами русская церковь была накануне своего возрождения.

Над польско-русским центавром продолжали грознее и грознее собираться тучи, и всё с той, с задунайской стороны. Точно незримая рука на пиру Валтасара, таинственная сила, неосязаемая для классически воспитанного польского ума, давала Польше знать о её крайне опасном положении. Но ни одной Трои не было без своей Кассандры. Был и среди поляков человек, который видел, к чему клонится дело. Происходя от русских предков, он ярко позолотил польскую славу; но польское отечество не понимало его, не ценило, преследовало его завистливыми языками и привело наконец к трагической кончине. Хотя он говорил на сейме, что злые толки о людях fidei probatae явление обыкновенное, что это — communis sors omnium, но тем не менее они глубоко оскорбляли эту честную, энергическую душу. Они имели влияние и на последнюю судьбу его.

В договоре, который заключил Жолковский 23 сентября 1617 года с Искандер-башой, упомянуто было только слегка о Волошской и Молдавской землях, что никто не будет вторгаться в них с польской стороны, а волошский господарь, поступая на основании давних обычаев, должен стараться, чтобы не был нарушен мир между польским королём и турецким императором. Эти слова мирного трактата истолкованы так, что Речь Посполитая отказалась от своих ленных прав на Валахию и Молдавию, которые приобретены и упрочены за ней столькими жертвами, и в этом всего обиднее упрекали гетмана. Между тем, в 1620 году, Каспар Грациан, волошский господарь, добровольно сделал предложение — отдаться со всем краем в исключительную опеку польского короля и сословий Речи Посполитой, если помогут ему освободиться из-под турецкого владычества. Збаражские, Синявские и другие паны, завидовавшие славе Жолковского, распространили в обществе слух, что старый гетман трусит войны, что старческая нерешительность была причиной потери Волощины, что представляется теперь единственный счастливый случай возвратить её, который никогда уже не повторится. Целый 1619 год работали языки в ущерб высокой репутации Жолковского; но в этом году невозможно было ничего предпринять за Днестром: он ушёл на взаимные интриги между Грацианом и турками, о чём конфиденты давали знать бдительному, хоть и надорванному, коронному гетману, на переписку между Жолковским и Скиндер-башой, которого он всячески удерживал от неприязненных действий, на собиранье военных сил и на старания об усмирении украинских казаков. В 1620 году отпадение Грациана сделалось очевидным для турок; польский посол в Царьграде, Отвиновский, был выслан; турки готовились примкнуть Волощину к Оттоманской империи нераздельно и отомстить полякам за их двуличную политику. Сигизмунд III перестал обращать внимание на представления своего коронного гетмана, внушаемые опытной осторожностью, и повелел ему немедленно вторгнуться в Волощину. Для потомка храбрых русичей королевское повеление было то самое, что для боевого коня — шпоры. В начале сентября Жолковский был уже за Днестром. Но с каким предчувствием оглядывался он очами души своей на родную землю, оставленную за шеломянем, видно из прощального письма его к Сигизмунду. Он столько лет носил на своих плечах этого мертвеца — панско-ксёнзовскую Польшу, с бездушным её королём-иезуитом, и всё попусту.

«Война с турками — не игрушка», писал он: «или надобно разрушить замысел турок, которые хотят господствовать над Речью Посполитой и всем светом, или ты, государь, потеряешь королевство. Погибнет, от чего сохрани Боже, Речь Посполитая! Тут надобно, ut intendas vires animi ingeniique! [214] Откровенно скажу: если Речь Посполитая, любезное отечество моё, будет воевать defensivo bello(оборонительной войной) в земле своей, — actum est(конечно), мы погибли! Но если будем нападать на неприятеля в его земле — non est desperandum de victoria». [215]

Но какие же силы души и ума могли оказаться у Сигизмунда, когда он всю свою жизнь действовал по указке бездушных и безумных? Только вера, что сердце царёво в руце Божией, могла озарять надеждой мрачное настроение духа Жолковского. Он писал о себе:

«Я изложил в других письмах причины, по которым я, отстранив tutiora, fortiora consilia, [216] решился исполнить требования этой упорной и беспорядочной республики. Мне не осталось выбора. Принудили меня к этому также обвинения и незаслуженные ругательства, которые тяжело сносить даже и великим умам. Откажи я хоть и теперь волохам в помощи, — какой предмет для обвинений! Так и быть: или мы одолеем неприятеля, что дай нам, Господи Боже, или, чего, Господи Боже, не дай, он нас одолеет. Если паду, от чего сохрани меня, Господи Боже, пусть будет; только я не хотел бы сделаться несчастьем Речи Посполитой. Давно я искал смерти, но не по собственной воле положу живот мой: положу его ради св. веры, ради службы вашей королевской милости и Речи Посполитой. Не хочу быть последним, хотя от неё, за столько трудов, лишений и отваги, получал в награду только хулы и оскорбления. Не могу действовать иначе, как только в видах пользы моему отечеству. Награда за это будет мне только на небе. Если же, как я уповаю, Господь Бог благословит нас, пускай тогда прикусят языки завистливые подлипалы. Не говоря о других причинах, я решился действовать так и потому ещё, что таково общее желание войска».

Итак опять уносчивость мечтательно-воинственной шляхты! Войско опять возмечтало о великих подвигах с ничтожными материальными и нравственными средствами. Не пошла полякам впрок наука, преподанная им в Московщине. Герои классической древности мерещились им за Днестром. При недостатке реальности в нравах, обычаях и воспитании, они устремляли взор только на блестящее. Привыкнув с детства к громким фразам классических риторов, они принимали за высокое только то, о чём трубила стоустая молва. Не знали они, что для высоких подвигов слишком достаточно собственного родного круга, ближайшей околицы, незначительной должности, и что те только государства способны делаться великими, в которых велики люди малые. Гораздо ближе к этому идеалу стояли казаки; но их положение было изолированное: никому не служили они примером, и сами ни в каких примерах не нуждались. Казаков было в войске Жолковского немного, и то — вольнопрактикующих. Запорожского Войска в поход не приглашали, чтоб не нарушить недавнего ограничения числа его. Львовская летопись, исполненная особенного сочувствия к Украине, приписывает неудачу похода Жолковского тому, что он «без казаков войну точил». До летописца дошли слухи, будто бы он говорил: «Не хочу з Грицями [217] воевати! Нехай пасуть свини та орють землю».

Где же были в это время казаки, то есть эти 20.000 вооружённого народа, которые помогли королевичу выпутаться из Московской трагикомедии? Обыкновенно воображают, что Киев или другие города и сёла были заняты ими, как расквартированными солдатами, а казацкий гетман из своей резиденции делал войсковые распоряжения, а пожалуй даже смотры. Были такие историки, которые придавали гетману даже правительственную власть над Украиной и воображали его каким-то полугосударем. На деле вещи стояли гораздо проще.

Ближайшее подобие казачества представляют в наше время чумаки. Стоит вообразить себе чумаков, появившихся на ярмарке, загорелых больше каждого пахаря, запылённых, запачканных в дёготь, лохмотных. Это казаки вернулись из походу. Недели через две вы смотрите — чумаков нигде нет; смуглые лица подбриты, белые сорочки и «людская» одежда дают им совсем иной вид. Чумак идёт в церковь рядом с прочими, «пола об полу черкается»; повстречавшись, он «про здоровье пытается». [218] Чумака видите вы среди детей на осеннем солнышке под хатою; чумак окукоблюе и захищае двир проти зимы, или пашет поле на зябь. Он уже больше не чумак, и никто во всю зиму на него, как на чумака, не смотрит. Но придёт весна, кликнут товарищи знакомый клич по селу — и валку чумаков провожают за село жёны, дети, родные. Это казаки выступают в поход. Казаки, этот коэффициент народа своего, растекались в народе почти бесследно, по совершении похода или войсковой рады. Но лишь только запылает бывало маяк на степной могиле, или придут вести в село от полевой сторожи, — уже от хаты до хаты, от корчмы до корчмы забегали чубатые фигуры, и вдруг среди сельского майдану заиграет войско, представляя татарский танец или гоняя коней «на взаводы». Казаки готовятся перестрити орду. Если предпринималось что-нибудь важное, например, поход в Волощину, под Тягинь или Килию, тогда войсковые есаулы летали на конях по улицам и вызывали казаков громким кликом в поход. Они обращались одинаково и к богатым «домонтарям», у которых есть собственные «волы чабаные», собственные «кони вороные» и к убогим гольтяпакам, которые «по вынницям горилки курили, по броварням пива варили, по лазням печи топили, казаны шаровали, сажу плечима вытирали». Казацкий рой, состоящий из людей «одягных» и из людей «голых как бубен, страшных зело», по выражению попа Лукьянова, — вылетал «на прийгру». У кого не было «шабли булатнои, пищали семипяднои», тот брал на плечо «кияку», и товарищи им не «гордовали». «Кому Бог поможе!» — под этим девизом выступали в поход богатые и убогие, конные и пешие, оружные и «дейнековатые». Вот общий очерк того войска, которое кобзари, не хуже Гомера, идеализировали в думах своих, уподобляя казаков сизым орлам, их одежду — цветущему маку, их оружие — сияющему золоту, как, например, в следующем степном пейзаже:

Жолковский на сей раз не нуждался в Грицях: поход за Днестр, в 1620 году, был очень популярен между шляхтой. Оставляя казаков в их низменном положении, под названием подданных старостинских и панских, пренебрегая казаками, как людьми, созданными шаровать казаны да вытирать плечами сажу по винокурням да по броварням, он выступил в поход на челе лучшего войска, какое когда-либо собиралось под королевским знаменем. Тысяча двести лисовчиков открывали поход, под предводительством знаменитого опустошителя Московщины, Валентия Рогальского. За ним шло полторы тысячи коней крылатых гусар и две сотни тяжело вооружённых рейтар, под начальством Германа Денгофа, молодого полковника, известного своим необыкновенным мужестром. Далее следовал Стефан Хмелецкий, horrendum Tartaris nomen (имя, страшное татарам), по выражению историка Кобержицкого, с восьмью сотнями конных украинцев, то есть мелкопоместной и безземельной пограничной шляхты. Ян Тышкевич вёл четыре сотни воинов. Конницы содержимой гетманом в Баре, в виде гвардии, было три сотни, да наёмных казаков, не имевших никаких гражданских прав, шестнадцать сотен. Всей пехоты, считая в том числе кварцяную и немецкую, было две тысячи. В заключение, шёл с четырьмя сотнями собственной конницы каменецкий староста, Александр Калиновский. Под главным начальством коронного гетмана, всем этим войском командовал исполненный свежих сил и великих надежд зять его, полевой гетман Станислав Конецпольский. Всего набралось войска 8.400 человек. Сравнительно с теми силами, какие могли двинуть против них турки, это было войско — слабое, но велика была репутация полководцев его: оно привыкло давать отпор многочисленному неприятелю, и вожди его были ещё серьёзнее своих панегиристов уверены, что каждому из них принадлежит horrendum Tartaris nomen. Кроме названных предводителей, участвовали в походе Самуил князь Корецкий, только что бежавший из турецкого плена; опытный воин, галицкий староста Михаил Струсь; племянник Жолковского по сестре, винницкий староста Александр Болобан; аристократы чистой породы Мартин и Валентий Казановские; считавший себя не ниже каждого члена республики Ян Одривольский; брацлавский воевода Потоцкий; сын коронного гетмана, грубешовский староста Ян Жолковский; племянник его по брату, Лукаш Жолковский, и ещё несколько опытных в военном деле полковников и ротмистров. Арматой заведовал Богумил Шенберг, о котором нечего больше сказать, кроме того, что он, в качестве немца, готов был стоять и тогда, когда все поляки от него разбегутся. Сверх боевого войска, шло ещё множество обозной челяди, которая предназначалась для земляных работ, для фуражировки и для услуг благородным рыцарям. Красноречивый историк Кобержицкий, перечисляя старательно всех вождей в своём латинском quarto, заставляет читателя думать, что это будет по малой мере повторение громкого в античном мире похода Кира Младшего. Между тем, в блестящем панском ополчении, под леопардовыми шкурами, гордо накинутыми на богатые латы, билось не одно заячье сердце. В этом войске, вместе с героями, достойными классической, богатой разбоями древности, участвовали те паны, о сыновьях которых воспели кобзари кровавой Хмельнитчины,

Тогдашний воин вообще был фаталист: он веровал в приметы, тревожился от предзнаменований. Жолковскому было отчего встревожиться. При выступлении в поход из Бара, сделалась буря с ужасной грозой. Гетманский знак раздробило молнией. Небо горело; земля плыла потоками под проливным дождём; гром заглушал человеческие голоса. Кони в экипаже Жолковского спутавшись бились и не повиновались машталерам. С тяжёлым сердцем выступили жолнёры в поход. Между завистниками Жолковского нашлись люди, утверждавшие их в суеверном страхе. Что касается до самого гетмана, то он, в прощальном письме к королю, говорил, что идёт на Божий суд. Он сохранил взгляд русских предков на тот суд, к которому в каждом походе ведёт воина слава его: в этом походе Жолковскому суждено было поплатиться головой, которая превышала всё кругом, и русское, и польское.

Но пускай читатель не ждёт от меня описания катастрофы. Для нас интересны в этом походе не бедствия, которые постигли панское войско в Волощине, не геройские доблести одних, не пошлый испуг и позорное бегство других, не подробности боевой трагедии, оплаканные множеством вдов и сирот. Важно для нас то, что дерзкий поход не удался шляхте; что многоумный Жолковский пал в битве, и одиссеевская голова его обнесена была на копье по цареградским улицам; что полевой гетман Конецпольский, не уступавший ему в хитрости и русинской завзятости, очутился в плену; что до шести тысяч панского войска устлало боевое поле или потонуло в Днестре, спасаясь бегством, а не то — очутилось в татарских лыках; что артиллерия, обоз и все снаряды, всё, чем живёт, чем крепко стоит и движется армия, разом погибло, и Польша, ещё вчера гордая воинскими талантами русских отступников, полная того наследственного лехитского духа, который внушал её недобиткам столько же страха, сколько и ненависти, сегодня «понизила стязи своя» и на некоторое время прекратила своё владычнее существование. Не постигни всё это лехитов, они бы непременно проделали над поднепровским народом то дело, которое столь настойчиво и последовательно совершили над простолюдинами привислянскими.

Казаки, назначив крайний срок своему выселению из панских имений на русского Илью, не трогались, однако ж, из своих дворищ и хуторов. Отеческие могилы, незабвенные места детства, очаги, вокруг которых так много пилось и говорилось, [219] связи со множеством людей, с которыми украинец вообще трудно сживается, но ещё труднее расходится врозь, — всё это приковывало их к полевым захолустьям и городам, которые состояли под панским и старостинским режимом. Королевские комиссары, то есть украинские крупные землевладельцы, обращались к казакам, можно сказать, с кротким и справедливым предложением — удалиться куда угодно, кому не нравятся местные порядки, но в сущности они предлагали им изгнание. Они отнимали у казаков не только займище, за которое отец Наливайка положил бедственно живот свой, а сам Наливайко — живот многих шляхетских личностей; они вместе с займищем, лишали его весьма многого нравственно приобретённого, что было для него драгоценно паче злата и камене честна. Из человека полного хотели сделать его получеловеком: отказывали ему в тех чувствах, которые, более нежели что-либо, делали простолюдина таким же существом, каким был и сам пан. Ничего этого нет ни в «Volumina Legum», ни в комиссарских декретах, ни даже в фолиантах подражателей Тациту и Фукидиду, но оно вписано было неизгладимыми буквами в те сердца, которые много раз бывали на Божием суде, какой постиг наконец и Жолковского. Этим людям, из которых весьма не трудно было наделать Горациев Коклесов, Муциев Сцевол, термопильских Леонидов и даже Парменионов, как это доказал Пётр Великий над своим Данилычем, предлагали — или оставить землю, которую они отстаивали и ежедневно были готовы отстаивать против орды, или же наклонить шею в ярмо, как делает смирный вол, бесплатный и безответный работник: требования нравственно невозможные. Но паны не знали, не знал даже и превышавший всех их Жолковский, какие реки крови прольются в недалёком будущем, в доказательство безнравственности панских требований. Они видели только буйство казаков и дурные примеры их в виду смирных чернорабочих, во всём покорных пану, как над Вислой. Собравшись так пышно и оружно в поход за Днестр, они, в случае успеха, воспользовались бы соединением сил своих в одно войско и покарали бы казаков ещё раз так жестоко, как на Солонице. Тогда бы сделался немыслим и невозможен тот шаг, на который решились кияне под прикрытием казацкой силы: ни один православный монах не принял бы посвящения от иерусалимского патриарха, который гостил в это время в Киеве, и самая мысль об этом, от кого бы ни исходил почин, осталась бы немой. Отстранение Запорожского Войска от похода в Волощину прямо указывало, что паны решились настоять на Раставицкой комиссии. Казакам надобно было что-нибудь думать, треба було щось думати. Им предстояло разрешить тот же вопрос, который столько раз представлялся республике противоположной, — вопрос: быть, или не быть? Так как через пять лет, уже по смерти Сагайдачного они поставили его между своим войском и боевой шляхтой, то нельзя предположить, чтобы тревожная мысль о своём положении не занимала уже и в 1620 году седых чубов между запорожцами. Но вдруг разнеслась весть о цоцорской трагедии. Эта трагедия открыла, очистила казацкий горизонт от застилавших его туч и открыла перед ними самую светлую перспективу. Они почувствовали себя силой, преобладающей в отрозненной Руси, и не только сами это сознали, но к тому же сознанию пришли и все благочестивые кияне: все церковные братчики, все мещанские цехи, все черноризцы, державшиеся до сих пор — надо сказать к их чести — в стороне от казачества.

Здесь я прерву главную нить повествования и возьму побочную. Нам необходимо сделать общий обзор края; надобно нам, так сказать, проехаться по краю.

Прежде всего следует вспомнить, что это было время распространения иностранной роскоши в панском быту. Француз Блэз де Виженер говорит о литовских барынях, что они ни о чём больше не думали, как о нарядах да о любезничанье с окружавшими их чичисбеями, а писал он ещё в 70-х годах XVI века. Каштелян Мелешко, в своей сатирической речи на конвокационном сейме 1588 года, осмеивает обычаи, перенимаемые русскими панами от польских, и противопоставляет дорогостоющему быту простой быт предков. Он нападает на безнравственность, вторгавшуюся, на иностранный манер, в семейную жизнь панскую; он обвиняет Сигизмунда-Августа в том, что этот государь не подражал Сигизмунду I, отдыхавшему с простацкою русью от церемониалов пышной супруги своей, принцессы Сфорца, а вместо того, «называл себя ляхом» и ляшеский вредный элемент распространил в русском обществе. Папроцкий, этот Синбад мореход, странствовавший по морю южной славянщины, высадившись на подольский берег, противопоставлял простоту одежды знатных панов русско-подольских панам Великой и Малой Польши. Но это было во второй половине XVI века, когда запруда, не пускавшая моду, роскошь и разврат хлынуть из Польши в Русь, только что была снята Люблинской унией. Между тем Иоанн Вишенский самое отступничество русской иерархии объясняет желанием шляхетных архиереев таскать за собой множество разодетых слуг и наслаждаться их «красноглядством». Любовь польско-русских панов к заграничному просвещению имела своей подкладкой жажду утонченчённых удовольствий. Люди среднего состояния тянулись в путешествиях за Замойскими, а не имея средств держаться в высших иностранных кругах, образовывали свой ум и вкус в тавернах. Потому-то честный рыцарь Жолковский, в духовном завещании своём, предпочел дать сыну образование в Замойской академии и отозвался о молодёжи, воспитывающейся за границей, весьма невыгодно. Эта молодёжь, между прочим, развивала в себе, от нечего делать среди чужих людей, страсть к денежным играм, которой не были чужды и запорожские добычники. Сатиры, сохранившиеся в рукописных сборниках всякой всячины, так называемых silva rerum, уже с начала XVII века начинают смеяться над панами, которые проигрывали большие суммы и потом принимались за ремесло экономов и приказчиков над своими ободранными подданными. Людям, видавшим такие города, как Venezia lа bella и Genova superba, тягостно было проводить всё своё время с тёмными увальнями — соседями. От времени до времени, вырывались они, хотя бы под видом сеймованья, в Краков или Варшаву, и возвращались оттуда с новыми слугами, которых наглость так хорошо описывает Мелешко, и с запасом дорогой посуды, вин и разных предметов роскоши. Из своих домов, делали они копию варшавских палацов, а сами старались уподобляться королю королей или богачам-королятам, окружённым блистательными придворными, окружённым молодостью, красотой и умственным блеском, который выказывался в ловком словоизвержении. Мода являлась при этом божеством перед которым все преклонялись,

по выражению поэта, весьма верному. Тиранство её над поляко-руссами было тем безграничнее, что они, усваивая себе быт иностранного высшего общества, не могли усвоить его вкуса. Руководясь одной переимчивостью, которую так едко заметил в своих соотечественниках мудрец XVI века, Кромер, [220] модные паны и их пани и панны находились в неограниченной власти портных и парикмахеров, которые заставляли их служить манекенами для своих выдумок. Глядя на эту жалкую, получеловеческую жизнь из своей здоровой среды, украинский простолюдин, с свойственным ему сарказмом, сложил тогда пословицу: Сидить чорт та й плаче, що моды панам не достаче.

Гоняясь за игрушками многолюдных городов и постоянно нуждаясь в деньгах, паны приискивали для своих имений арендаторов, которые не уменьшали бы, а увеличивали их доходы. Такими арендаторами являлись чаще всего предприимчивые и изобретательные жиды. Они брали у панов на откуп не только сёла с церквями, на которые смотрели как на верное средство выудить грош из кармана у беднейшего поселянина, но и укреплённые замки, назначенные для защиты Украины от неприятельских вторжений. Это относится безразлично и к церквям православным, и к латинским костёлам, — и к имениям наследственным, и к королевщинам. Все свои права и обязанности в Украине передавал пан жиду, а не то — изворотливому шляхтичу, точно независимый государь другому государю, и не было в панской республике силы, которая бы вступилась, если не за человеческое достоинство поселян, то за государственную собственность и за честь правительства. Бессильны были жалобы заслуженных войсковых ветеранов королю Сигизмунду III, как ни прямо они указывали ему, что «украинские замки, управляемые жидами, пали в вечные развалины, к неизмеримому вреду государства»; что «старосты там ни одного не видать, потому что они имеют этого добра много и ещё больше получают от короля» [221], и что, «если бы король вверил замок убогому воину, то он не сделал бы жида участником кровавых заслуг своих».

Собственно говоря, ни жидов, ни других арендаторов, между которыми отличались армяне, винить здесь не за что. Они были поставлены в положение чужеядного растения. По инстинкту питания, появлялись они там, где пахло угнетением, подлаживались к сильному со стороны его пороков, и становились посредниками между притеснителем и жертвой. Как зловещие птицы, налетели арендаторы, и всего больше арендаторы-жиды, в Украину. Они, инстинктом убогого, но жадного скитальца, чуяли, что здесь должен погибнуть один или другой народ, и то запустение замков, которое поражало сигизмундовских воинов-ветеранов, те засорённые, голые развалины, лишённые даже древесной тени, которые мы встречаем везде вокруг жидовских гнёзд, были для них как бы ручательством прочности их существования. Переходя от одного пана к другому, из одной слободы, разорённой их беспощадной эксплуатацией, в другую, они угождали, чем только могли, всякой беззаконной власти, шпионничали между казаками и поселянами, вооружали против них уже раздражённую казацким самоуправством шляхту и, по своему вечному обычаю, ловили в мутной воде рыбу.

Всё это относится большей частью к тем местам днепровской и днестровской Украины, которые с давних годов сделаны уже староствами и, в виде крулевщизн, розданы панам в вечное или пожизненное владение, и в которых паны основали множество собственных слобод, переманивая поселян один от другого временными льготами. Но в царствование Сигизмунда III, в государственных актах часто упоминаются существовавшие тогда ещё в Украине неизмеримые пустыни, которые не приносили ни панам, ни государству никакой пользы. Это не значит, что те пустыни были в самом деле необитаемы: это значит, что государственные головы всё то считали бесполезным и ничьим, что не было подчинено панской республике, что не давалось панам в руки. Пустыни эти были, мимо ведома сейма, населяемы народом, добывавшим себе свободу бегством не только из ближайших шляхетских сёл, заарендованных жидам, но из отдалённейших украинских, литовских, и польских городов. Все тогдашние летописцы и авторы разных записок не могут надивиться, как быстро увеличивалось украинское население, как «в диких полях, на самых шляхах татарских почти вся отдалённая Украина покрывалась местечками и сёлами». Трудно, однако ж, при отсутствии статистики в то время, определить черту, отделявшую Украину, порабощённую окончательно панами и заедаемую жидами или другими «рандарями», от Украины свободной, то есть такой, где панская юрисдикция уступала юрисдикции казацкой, или лучше сказать простонародной, громадской, и где, как во всякой здоровой, самодеятельной среде, не было места элементам чужеядным. Эта черта изменялась, смотря по времени и по тому, приливало ли к Украине, или отливало казачество, боролось ли с ним ленивое, пассивное панство, или беззаботно пропивало золото, высасываемое арендаторами из его имений. Но все польские летописцы (нашим верится менее) согласны в том: что, и во времена энергических мер панской республики против казаков, власть этой республики над ними была почти только названием; что в мирное время казаки большей частью жили независимо, по невозможности уследить за ними в городских и сельских громадах, а в военное — действовали только по воле отамана или гетмана-казака, а не то и пана, который умел внушить им к себе доверие и уважение. Таким паном был, между прочими, и знаменитый Петро Конашевич-Сагайдачный. Он умел привлечь к себе такую сильную партию между казаками, что, с её помощью, стращал остальных и, в угоду королю и сенату, удерживал казаков иногда от морских походов, [222] удерживал тем действительнее, что сам был счастливейшим из пиратов Чёрного моря. Казаки не вторгались во владения панской республики, как татары; не завоёвывали мечом и огнём владений польско-русской аристократии: они жили в этих владениях, были в них дома, и лишь от времени до времени выделялись из той народной массы, которой служили коэффициентом. Они без труда поднимали к походу на море, или в соседние земли, или, как во времена Наливайка, в земли внутренние, всё опутанное шляхетскими законами, всё угнетённое панами и рандарями, всё доведённое до отчаяния безурядицею местной администрации. Не только на берегах Днепра, Бога, Днестра, да и на берегах Вислы, панская республика могла бы превратиться, при их средствах, в простонародную. Но века панского господства в Мазовии и других внутренних польских провинциях убили в рабочем народе способность человеческого самосознания. Исчезло там уже и предание об ином, менее беззаконном порядке вещей, об ином распределении личных и поземельных прав. С другой стороны, паны обеспечили там свою будущность глубоким укоренением католичества, превращающего человеческое сердце в окаменелость, которая, сохраняя вид организма во всех его подробностях, даёт ему мертвенную прочность между организмами изменчивыми. К тому ж они, ещё при Сигизмунде-Августе, признали шляхтичами всех свободных землепашцев от Люблина до Овруча, и таким образом увеличили число защитников своей прерогативы на счёт массы, обложенной податями и повинностями. Вот почему казачество в эпоху Хмельницкого не утвердилось дальше черты, которой была ограничена нобилитация так называемых застенков на Волыни. От этой черты, собственно говоря, начинается Украина, — страна, в которой мелкая шляхта была пришлая, в которой властвовали, наподобие удельных князей, старые русские роды, умевшие удержаться в своих городах и замках, посредством угождения сильному, кто бы он ни был — татарин, литвин, или лях, а потом и коренные польские магнаты, ещё со времён Ягайла имевшие в виду увеличить свои владения дележом того, что они официально называли пустынями. [223] Проезжая по этому обширному пространству в начале XVII столетия, мы видели бы в Украине — то чрезвычайное богатство, то крайнее убожество, то строгое насильственное право, то совершенную безурядицу, то полную свободу, то неслыханное порабощение, то одну, то другую торжествующую религию, то одну, то другую господствующую народность. Видя всё это в странном, загадочном смешении, трудно было решить: Европа это, или Азия, Польша это, или Русь, панская это республика, или казацкая. Элементы жизни находились в повсеместной борьбе между собой, и не легко было бы предсказать, который возмёт верх.

Сильнее всего поражали тогда стороннего наблюдателя замки магнатов на Украине, или лучше сказать — обширные магнатские дворы, вмещавшие в себе сотни и тысячи слуг — шляхтичей. Богатые паны того времени жили, как независимые государи, и, кроме собственного войска, содержали на своём иждивении множество так называемых дворских или дворян, которые служили им в войне, на охоте и дома, за лакомый кусок хлеба, за возможность участвовать в панских забавах и за покровительство в военной и гражданской службе. Это былишколы общежития, рыцарства и вместе с тем — праздной роскоши. Здесь получала шляхта полировку, которая делала её обществом, по наружности европейским; здесь она усваивала себе условные понятия о чести и славе, которыми руководилась во всех своих поступках, и здесь же приучалась к беззаботной расточительности, которая так часто заставляла её лукавить в делах чести и славы. 

В панские дворы стекалось золото из аренд, содержимых чаще всего жидами, которые находились в странном положении между паном и его подданными. Пан мог убить жида без суда и ответственности; но тот же пан передавал жиду полную свою юрисдикцию не только в своих собственных городах и сёлах, но даже и в замках, составлявших опору староства, которым он владел, как королевский наместник. Таким образом путешественник XVII века, приехав в какой-нибудь замок, окружённый валом и дубовым тыном, видел перед собой коменданта в средневековой одежде, которую жиды сохранили до нашего времени, — в этой собольей шапке с бархатным верхом, в этом узком и длинном балахоне, в ярмолке, выглядывающей на затылке из-под шапки, и в пейсах, украшающих крючконосую физиономию. Как всякий жид в Польше, он имел право носить — и носил — саблю, в знак своего преимущества перед народом безоружным. Одна религия становила его ниже шляхтича; но за принятие католичества жиду обещано было законом шляхетство. Это, однако ж, не прельщало жида: для него было выгоднее принадлежать к своей чужеядной касте, чем даже к полноправному шляхетскому сословию.

В старостинских замках, управляемых жидами, путешественник бывал свидетелем странных сцен. Из сёл, принадлежавших к староству, приходили к жиду поселяне за квитками, которыми он дозволял крестить новорожденного или венчать молодую чету. Без квитка, ни один поп не смел крестить и венчать, под опасением лишиться своего прихода. За квиток, по установленному арендаторами обычаю, следовало заплатить дудек, как прозвали жиды монету в три гроша, соответствовавшую нынешнему двугривенному, [224] но жид, по выражению Грондского, своими тергиверсациями, своими наследственно усвоенными уловками, умел увеличивать эту плату. [225] Другие поселяне смиренно приносили и привозили ему деньгами и натурой разные изобретённые жидами подати: роговое, очковое, осыпь, сухомельщину и проч. Тут же наместник старосты, арендатор, чинил суд и расправу над поселянами, и нередко у дверей его жилища можно было видеть повешенных людей. Он мог повесить мужика за что ему угодно, так точно, как и сам пан староста: за грубое слово, за подозрительный вид или за кусок сафьяну, за шкурку дикого зверя или железную вещицу, так как подобные предметы добывались от казаков, ходивших в дикие поля на охоту или в чужие земли на войну, а за передерживанье казацкой добычи, ещё в 1589 году, закон определил смертную казнь. Чем глубже в Украину, по направлению к коренной Польше, тем реже можно было встретить самих панов и державцев в их владениях. Всё это отдавалось в добычу жидам, неистощимым в изобретении средств к высасыванию доходов из аренды.

Рядом с господством иноверцев, отвергавших учение Христа, путешественник XVII века встречал сцены насилий христиан над христианами. В царствование Сигизмунда III, воспитанника иезуитов, поляки ревностнее нежели когда-либо принялись за объединение Украины с католическими провинциями. Вера, заимствованная Русью от греков, считалась у них верой мужицкой, хлопской. От неё отступились мало-помалу потомки богатых русских родов; оставались при ней только люди убогие, да те из вельмож, которые не хотели с переменой веры утратить возможность раздавать своим клиентам церковные имущества, в виде духовных хлебов. Прозелиты католики, с помощью своих дворян, нередко разгоняли так называемых благочестивых из церкви и расхищали церковное имущество. Изуверство доходило иногда до того, что и тела погребённых в церкви создателей и благодетелей храма выбрасывались из гробов, как нечистота, оскверняющая святыню. [226] Иногда между самими прихожанами, состоявшими из большинства благочестивых и меньшинства униатов, завязывалась драка у дверей церкви, и католики спешили на помощь униатам. Иногда вооружённая шляхта вводила, под своим прикрытием, попа-униата в церковь и заставляла народ слушать проповедь в пользу непогрешающего папы. Путешественник нередко бывал свидетелем публичного сожжения брошюр, напечатанных в защиту «благочестивой веры», а в ином месте — и на оборот. При въезде в село или в город, или у церковных дверей, он читал воззвания «благочестивых» против терпимых ими насилий и приглашения к съезду на такой-то собор. У других ворот и у другой церкви он читал противное: там грозили оружием тому, кто осмелится сделать то-то и то-то. Странствующие типографщики предлагали свои услуги той и другой стороне попеременно. Возбуждённые страсти сделали из религии предмет крупной печатной перебранки и рукопашных диспутов. Возмущалось сердце набожного католика при виде набегов на католические и униатские святыни, совершаемых бурсаками и монастырскими служками, под предводительством монахов; но ещё тяжелее было страннику «благочестивому» видеть по городам, сёлам и монастырям запечатанные церкви, от которых прихожане отреклись, когда им дали попа униата или просто латинского ксёнза, а церковные имущества очутились в руках отступников и их рандарей. До введения унии и замены православной иерархии униатской, а потом опять во время борьбы восстановленной православной иерархии за своё существование, случались и такого рода сцены, что в епископском городе староста-католик, по дикому олигархическому произволу, овладевал особой епископа, не позволял в первый день пасхи совершать литургию, а вместо того, располагался в церкви с своими музыкантами и приказывал своим гайдукам, для потехи, стрелять в церковный купол. Вообще много было в тот век подготовлено горючих материалов для великого пожара, обнявшего всю Украину при Богдане Хмельницком, этом Герострате польско-русской культуры.

Одним из величайших бедствий, постоянно терзавших сигизмундовскую Польшу, было своевольство кварцяного войска. Как ни велики были доходы частных лиц в государстве, но королевская казна постоянно терпела недостаток в деньгах. Паны систематически не давали королю распоряжаться большими суммами на наём войска, чтоб он не подавил их свободы, а шляхетская честь, о которой они беспрестанно твердили, не мешала им расхищать деньги, собираемые для государственных надобностей. От этого жалованье почти никогда не доходило вовремя, а часто и вовсе не доходило, к жолнёрам, и жолнёры, составив между собой союз (związek), нападали на имения шляхты и духовенства, и вознаграждали себя беспощадным грабежом. Такое положение дел до того деморализовало военное сословие, что оно в собственном отечестве играло роль татарской орды. Альберт Станислав Радзивилл так описывает возвращение польского войска из московского похода, в 1634 году:

«Весело возвращалось наше войско в отечество, но отечество невесело его принимало, ибо жолнёры хуже неприятеля. На походе они опустошали шляхетские, духовные и королевские имения, вынуждали силой деньги, требовали непомерного провианта, нагружали свои возы и дошли до такой жестокости, что, за недостатком лошадей, запрягали в возы бедных мужиков и погоняли киями и арапниками. Можно было подумать, что идёт татарская орда, а не христианское войско; да и дикие татары милосерднее к ближнему, нежели подчас наши. Особенно дались поляки в знаки Литве». Сам Конецпольский, преемник Жолковского, обвиняемый современниками в диком обхождении с казаками и украинским народом, говорит, что жолнёры едва не самую кровь точат из убогого народа в Украине. Тесня систематически украинскую «вольность», предмет общей гордости простолюдинов, по замечанию бискупа Верещинского, — паны пользовались всяким случаем расставить кварцяное войско в бывших казацких сёлах, по мере того, как они слабели после неудачных казацких восстаний. (Это уже относится ко временам после Сагайдачного.) Можно судить, что позволяли себе делать в этих сёлах растравленные грабежом жолнёры, и как чувствовали их своевольство казацкие семьи, как глубоко затаивали в сердце вражду против коронного войска. [227] «Прежде бывало», писал Конецпольский к винницкому старосте, «хоругвь в полтораста лошадей довольствовалась на своей стоянке умеренным провиантом, а теперь хоругвь в полсотни лошадей ропщет на определённое ей начальством содержание, и убогие, люди, не будучи в состоянии удовлетворить жадности постояльцев, изумляются, что жолнёрские желудки поражены какой-то волчьей болезнью. Но нечему дивиться: теперь жолнёры требуют стаций, соображаясь не с необходимостью, но с роскошью, чтобы не только жить великолепно, да ещё и воз нагрузить, спину себе покрыть рысьим воротником, одеваться в богатые материи и драгоценные шелки. Вот почему, без всякого стыда и совести, идучи в лагерь и из лагеря, рассылают они по сторонам товарищей для вынуждения провианта и денежных плат. Отсюда-то появились при хоругвях новые отряды, которые гонят с собой волов, коров, баранов, не как жолнёры, а как купцы на ярмарку. По тому принципу, что всякое безобразное, как и прекрасное, явление не вдруг достигает поразительной степени своего развития, начала выставленных Конецпольским безобразий надобно искать ещё во времена Жолковского и Яна Замойского, как об этом намёки встречались в предыдущих главах этой истории.

При всём этом, однако ж, гнёт панского владычества не был в Украине ни постоянным, ни всюду равномерным. Вспоминая о том самом времени, к которому относятся приведённые выше слова Конецпольского, наш «самовидец» говорит, что посполитые люди жили во всём изобильно: в хлебе, скоте и пасеках, только не могли стерпеть великих вымыслов от старост, от их наместников и от жидов. Близость вольных казацких степей не давала украинскому народу дойти до животной покорности воле сильного, до которой он доходил в более внутренних областях Речи Посполитой. Более или менее отважные, более или менее значительные вспышки, то в одном, то в другом старостве, ободряли его. Примеры таких вспышек восходят ещё ко временам каневского и черкасского старосты Василия Тишкевича, и черкасского старосты Яна Пенька. [228] Возможность бегства из порабощённых панами сёл в сёла свободные, не высидевшие ещё воли, или подчинившиеся казацкому присуду, прекращалась не надолго. Кварцяное войско, обыкновенно расставляемое на «лежи» и «гиберны» по Украине (как проектировал в своей летописи Бильский), то было отзываемо из Украины на войну, то самовольно расходилось по своим домам. Тогда всё приникшее к земле поднимало голову. Униаты отступались от церквей и монастырей, захваченных ими у благочестивых; паны старались ладить с выписчиками, то есть исключёнными из казацкого реестра, и не требовали на работы никого, кто назывался казаком; а жиды, не успевшие убраться во время в более безопасные места, жались возле панов, как оробелые псы, — и не напрасно. С наступлением весны, выписчики почти ежегодно собирались толпами, грабили и убивали шляхту и жидов, где только можно было досягнуть их; жгли панские фольварки, не защищённые надворным войском; расправлялись насколько были в силах со всеми своими притеснителями, и удалялись в поднепровские леса. Там они рубили столетние липы, строили лодки, обшивали воловыми шкурами и спускались по Днепру на Запорожье, грозя уцелевшей за валами и частоколами шляхте воротиться с арматой и истребить на Украине всё шляхетское, всё католическое и всё жидовское.

Так стояли вещи в казацкой республике непосредственно за смертью Сагайдачного, но при нём было сравнительно тихо на Украине. «Конашевич», сказано в одной украинской летописи позднейшего времени, «всегда в миру с панами жил». Этим он симпатичнее нашему времени всех прославляемых историками героев казачества. Он жил в миру, и в то же время держал самую радикальную оппозицию польскому праву. Живя в миру, он имел удовольствие видеть, как лубенские недобитки приводили врагов христианства в отчаяние и держали в руках судьбу панской республики. Мир и сам по себе хорошее дело, но когда он сопровождается подобными результатами, тогда он — дело гениальное.

Но что это была за личность, сказавшаяся нам в истории только по пословице: ex ungue leonem? Нельзя ли как-нибудь, каким-нибудь научным приёмом, всмотреться в неё и определить, как проявилась она между казаками, как создалась она в тогдашнем хаотическом порядке вещей, как относилась она к той жизни, которая столь не похожа на нынешнюю? Соберём в уме все данные, подвергнем их критическому анализу.

Грабить московскую землю и молиться на московские церкви, соединение таких идей свойственно людям, задавшимся мыслью о казацкой религиозности. Подобную религиозность имел пожалуй и князь Василий, когда разорял северский край во время печатания в Остроге славянской Библии. Я старался доказать в своём месте, что высшим чувствам христианской гуманности и чистым понятиям о религии неоткуда было взяться у людей, подобных князю Василию: истинная религиозность, эта жизнь жизни человеческой, хранилась, как последняя, готовая погаснуть искра, в обществе иного разряда, и была оживляема в нём только немногими людьми, которые, в развитии духа, в мудрствовании горняя, а не земная, стояли повыше магнатского уровня. Что касается до Сагайдачного, то нам трудно составить точное понятие о характере его христианского благочестия. Он, в качестве казака, провёл всю свою жизнь молча, а церковные дела его незадолго до смерти объясняются влияниями неказацкими. В качестве казака, он мог быть только таким религиантом, какими представлены мной разорители Синопа у Переправы Воинов; казаком же сделался он весьма рано. Это мы видим из того, что безобразные вирши «спудеев» киево-братской школы — из Острожского училища, где он воспитывался, переносят его прямо в Запорожскую Сечь. [229] Совокупность обстоятельств, сопровождавших вступление молодёжи в казаки, заставляет нас думать, что Конашевич-Сагайдачный принадлежал к недоучившимся школьникам. Не все, призванные к просвещению в отрозненной Руси посредством школ, выпивали до дна, «школьную чашу», которую тяжёлая рука тогдашних прецепторов предлагала им в благочестивой ревности к делу науки и религии. Итальянские ribaldi flagitiosi, эти беглецы порядочного общества, возмущавшиеся против средневековой жестокосердой культуры, — на русской невозделанной почве, повторялись обильно, так же как и в Польше. Наука была тогда, без преувеличения, мука, и, если Сагайдачный со школьной скамейки очутился прямо за Порогами, то в этом всего меньше надобно предполагать согласие его отца, матери или опекунов, то есть тех лиц, которые отправили его из родного подгорья на Волынь, — всё равно, как ни один ремесленник, ни один торговец, ни один пырятинский и какой бы то ни было поп не посылал сына или работника в днепровские пустыни и в казацкое товариство: молодёжь бежала в казаки от сурового цехового и школьного режима. Сагайдачный более или менее принадлежал к рыбалтам, о которых так называемые статечные, то есть порядочные, люди отзывались презрительно, и которых вредному влиянию приписывались казацкие буйства. Между тем они-то, эти рыбалты, преимущественно и годились в казаки: их можно было вышколить по-запорожски, выгнать из них всякую городскую дурь, как называли низовцы всё ненужное для войны, для борьбы с неверными, для перенесения голода, жажды и усталости и, как рыбалты были люди письменные, что в те времена было редко и дорого, то из них выходили писаря, есаулы и другая казацкая старшина. При таком начале военной жизни, Сагайдачному было неоткуда набраться того благочестия, которое бы заставляло его лицемерить перед его военным ремеслом, как этого домогаются от казаков наши историки. Религиозное чувство, к которому был способен казак, удовлетворялось пожертвованием на церковь или монастырь, как делали князья варяги, как сделал и Остап Дашкович. Подчас готовы были казаки пошарпать имение отступника православия, как делали наливайковцы, очевидно, под влиянием Наливайкова брата, отца Демяна, который и сам хаживал с ними на добычу благочестия; под иной час не прочь они были утопить в проруби униата, ненавистного их родным и приятелям мещанам, а всего охотнее являли свою ревность к религии на турках, на татарах, а впоследствии, дома, на жидах, соединяя propagandam fidei с хорошей поживою; но дальше этих актов благочестия казаки не ходили: иначе — имя их было бы упомянуто хоть мимоходом в таких важных исторических документах, как «Апокрисис» и послания Иоанна Вишенского. [230]

Интересно, при этом, было бы нам узнать откуда-нибудь, как относились к Иову такие личности, как Сагайдачный и его товарищи по дипломатической части, люди, как видно, полёта высшего? Не должны были они относиться к этому представителю нашей нравственной жизни, иначе, как относилась княгиня Ольга к тем, неведомым нам ловцам человеков, которые пленили её в послушание истинной веры, — как относился Изяслав или, положим, Святослав Ярославич к Феодосию Печерскому, — как относился Остап Дашкович к игумену Никольского монастыря, — как относился владелец Несвижа к Симону Будному, — как относился литовский гетман Ходкевич к бежавшим из Москвы апостолам «немой проповеди», — как относился виленский магнат Евстафий Волович к просвещённому ученику Максима Грека, переводчику Геннадия Схолария, [231] — как, без сомнения, относился сам князь Василий к лицами которые печатали, в его имя Библию, когда он опустошал Северщину, родину героя древней эпопеи русской, и, наконец, — как отнеслась незабвенная Анна Гулевичевна к добродетельному попрошайке, Исаии Купинскому.

Общение силы богатства, силы власти, даже силы тираннии с силой нравственной и до известной степени подчинённость ей существовали во все времена и у всех народов. Эта добытая исторической наукой аксиома даёт нам право предположить, что и казаки, то есть лучшие из них, подчинялись таким возвышенным идеям, какими одушевлён был Иов. Велико ли, или не велико было расстояние, между разорителем Кафы, кровавой пучины мусульманской, и между человеком, которого ещё во время его священства в Воскресенской церкви, на Подоле, уподобляли Иоанну Многомилостивому, — этого никто не скажет, при казацкой молчаливости о том, что делали воинственные братчики дома, в своих походах, на своих полевых стоянках, в своём «дубованье» среди шумящего дубровами Запорожского Луга; но, во всяком случае, покровителю вдов и наставнику детей было о чём говорить с земляком и сверстником своим, Сагайдачным.

Судя по положению Иова и, может быть, самого Сагайдачного, они должны были беседовать, в монашеской келье Иова, на тему псалма 54: «Кто даст ми криле яко голубине? и полещу, и почию». Это чувство заставляло наших подвижников духа «удаляться бегая» и водворяться в такой пустыне, как Афон. Оттуда было не видать и не слыхать «беззакония и пререкания во граде». Только в удалении от сцены отступничества, такой человек, каким был Иов (и каким является в письменах своих Иоанн Вишенский), мог отдохнуть от мучительного чувства, которое возбуждает в благородном сердце измена и предательство товарищей детства, друзей, сподвижников. В то время многие стихи псалмов, которых чтению в церкви внимает ныне благочестивое ухо спокойно, были красноречивым и горьким истолкованием событий дня, как, например, эти: «Яко аще бы враг поносил ми, претерпел бых убо: и аще бы ненавидяй мя на мя велеречевал, укрылбыхся от него. Ты же (нет, это ты), человече равнодушне (с душею равною моей), владыко мой (обладатель тайн сердца моего) и знаемый мой, иже купно наслаждался еси со мной брашен: в дому Божием ходихом единомышлением»!…

Измышленная иезуитами уния была, в нашей отрозненной Руси, проявлением безнравственности, как всякая политика, которую пропагандируют наперекор естественному ходу дел и движению сердец человеческих. Она понизила подлых людей ниже уровня той подлости, которую таят ещё от света, — понизила до той глубины, в которую Подлость нисходит, взявшись за руки с Бесстыдством. Но она сильно подняла нравственный уровень борцов за православие. Подобно тому как организм напрягает всю свою энергию в виду угрожающего ему холода и, по инстинкту самосохранения, возбуждает в себе внутренний жар до возможно высокой интенсивности, — «малое стадо» верных, уцелевший остаток русской церкви, вызвало из сокровищницы сердца своего всепобеждающее «чаяние Бога, спасающего от малодушия и от бури». Тому, кто среди бурь войны и морской пучины впитал в себя запорожский догмат: не треба смерти боятись, и тому, кто всю жизнь провёл среди беспомощных вдов и сирот в борьбе с бурями напастей, это спасение от малодушия и от бури, спасение от внутренней и внешней опасности, было равно понятно. Образцовый инок мог скорее всего беседовать с образцовым казаком, при всём различии иноческой и казацкой религиозности. И, если простаки, наполнявшие церковное братство, могли склонить грубых сиромах на кровавую расправу с униатом, то есть нашли в их одичалых сердцах полное сочувствие сердечному порыву своему; то и такой высокоразвитой христианской любовью дух, как Иов, мог вызвать из души укротителя неукротимых полнозвучную сочувственную ноту. Это предположение оправдывается известными, вероятно, читателю сценами встречи, приёма и провожанья иерусалимского патриарха, в которых казацкая шапка и чернечий клобук явились как бы знаками одного и того же отшельнического ордена. В следующей главе я расскажу, как это происходило и какой был результат созвучия между двумя или несколькими энергическими сердцами, настроенными выше будничного строя жизни.

Когда краниолог сравнивает новейшие черепа известного племени с самыми древними, какие только удалось ему видеть, он с удивлением замечает упорство, с которым бессознательная природа хранит выработанные веками черты, не давая новым векам сгладить древние назнаменования свои на ковчеге ума человеческого. С таким же, если не с большим ещё, упорством, природа, сознающая свои операции, полубожественная наша душа, противодействует влиянию новых событий на формацию духа своих индивидуумов.

Когда сравним нынешний идеал праведности, святости близости к Богу, распространённый между лучшими экземплярами тёмных и просвещённых русских людей, мы с удивлением увидим, что он всё тот же, каков был во времена достохвальных пустыножителей Антония и Феодосия Печерских. Аскетизм, кажущийся бессмыслием при поверхностном на него взгляде, есть только своеобразная форма философствующего духа, стоящего в оппозиции с громадным большинством людей, которые vitam silentio transeant… Он, в лучших своих проявлениях, дорог русскому миру, именно живой части этого мира, настолько, насколько — русский мир страдал искони от людских беззаконий и искал забвения их на лоне христианской, бескорыстной, нелицеприятной любви, олицетворяемой для него аскетами. Вот почему живая, способная к развитию часть русского мира сохранила этот идеал неизменным до нашего времени, и не хочет придать ему какие-либо новые черты. Много должно совершиться событий и много должны поработать люди грядущего века для добра своих ближних, чтобы этот идеал преобразился, в народном сознании, на новом Фаворе. Отсюда для историка вытекают две мысли: что прошедшее наше, требует от нас такого полного во всех подробностях изучения, какое усвоено методом естествоиспытателей; и что наше будущее тогда только перестанет быть для нашего ума непонятной игрой случайностей, когда наука истории, призвав на помощь полный контингент человеческих знаний, поставит перед нами факты нашего прошедшего в такой определённости, в какой математика ставит свои теоремы. Стоя на соединительном пункте двух уходящих от нас в противоположные стороны путей, то есть между концом прошедшего и началом будущего, мы, в силу последовательности, должны распространить господствующий на обоих этих путях закон на каждое крупное явление жизни, на каждое многовековое создание былого. Чем глубже в старину восходит неизменяемость главных признаков данного явления, тем это явление, в исторической классификации, значительнее, разумея под значительностью не полезность или нравственную возвышенность явления (понятия не конкретные), а только силу. Сила — в истории единственное мерило значительности, так как она знаменует жизненность, а жизненность означает право на жизнь, следовательно — непреложную правду. Всё то ложно, что вычёркивается из, «книги живота» таинственно правящей миром рукою. На этом основании, в истории природы, сознающей свои операции, равно как и в истории природы бессознательной, из двух или многих борцов, прав более сильный, прав герой успеха, прав победитель. Но прав он дотоле, доколе остаётся победителем. Потому-то боготворимая нами муза Клио так бесчувственна во глубине тонко анализирующей души своей; потому она так безразлично дарит своим вниманием сегодня самого добродетельного человека, а завтра — злодея, сегодня — архитектора дивного храма Дианы, а завтра — Герострата. Для неё разрушительный огонь, истребивший допотопный лес, столь же высоко занимательное явление, как и истреблённый им лес, который был великолепнее и чудеснее всех чудес великого храма Дианы. Она предоставляет времени доказать, что успех её героя не продолжителен, что он противоположен принципу жизненности, и, не меняясь в лице, не потупляя даже девственных очей своих, переносит столь драгоценное для каждого внимание своё с одного любимца счастья на другого. Вот почему и мы, малосмысленные жрецы всеведущей богини, с одинаковым увлечением описываем разрушение древнего мира варварами и созидание мира новых идей подвижниками гуманизма. Вот почему и автор этой отважно выступающей на всяческий бой книги удостаивает зловредных казаков того самого внимания и изучения, что и полезнейших колонизаторов Украины, ревностнейших просветителей общества, энергических распространителей продуктов высокой цивилизации в невежественной, полуазиатской среде нашего народа. Он занимается хищными варварами казаками тем внимательнее, чем упорнее сохраняют они черты, общие им не только с варягоруссами, но и с греческими аргонавтами, с героями поэм Гомера, с древнейшими витязями опоэтизированных разбоев. Вот почему, наконец, он отдаёт этим хищникам и разорителям предпочтение перед чадами европейской культуры, составляющими предмет изящного и глубокомысленного повествования других историков. Да, автор этой смиренной и дерзновенной книги не обинуясь предпочитает казаков польской и польско-русской шляхте, как ни много имела она в себе трагически поставленных героев меча, науки и даже глубокого сердечного благочестия. Они, в своих разбоях, в своём всемирно известном хищничестве и посягательстве на достояние народов, всех их сильнее, этих культиваторов, неспособных охранять собственную культуру; их грубая, разрушительная деятельность жизненнее утончённой деятельности великих польских воинов, политиков и религиантов; их разрушение больше открыло простора для жизни, чем созидание их антагонистов. До скончания нескончаемого века, Клио не закончит своих правдивых сказаний словом finis, и ни для одного народа не изменит божественному, похожему на бесчувствие, спокойствию своему. Полякам предоставляется возродиться силой сохранённой ими в себе жизненности и обратить на себя вновь те пленительно спокойные очи, которые давно отвернулись от них ради грубых лохмотников; но, покамест, эти лохмотники красуются на той странице её бесконечной книги, на которой покоится вооружённая красноречивым пером рука богини, ежеминутно готовая перекинуть листок и прославить нового победителя за превосходство его жизненной силы, которую он заявит в своих подвигах.

Итак — опять казаки, как элемент дикий, но торжествующий над элементом утончённым.

«Сигизмунд — вельми яровитый католик», говорит один из старых украинских летописцев: «всех бы людей подклонил под папу, и целый мир подневолить ему не попозорился».

Между тем этот яровитый католик, представитель целого сонма людей, без которых никто и не знал бы о его католической завзятости, трусил наших убогих иноков и бессознательно воевавших в пользу церкви казаков. Эти два типа, выработанные русской жизнью, носили на себе черты могучей деятельности духа и, по закону долгой формации, были столь огнеупорны, железоупорны, силоупорны и consilio-упорны, чта это инстинктивно чувствовалось даже людьми, мечтавшими о бессмертной славе в потомстве. Постоянный трепет митрополита униатского за свою жизнь, оправданный гибелью его наместника, давал усердным слугам римской курии преувеличенное понятие, как о характере казачества, так и о действительной силе его. Видя, что казаки пьянствуют и кумаются с членами церковных братств, которые стали наконец их заискивать, латинцы, судя по себе, воображали их религиантами и, под видом ревности к дому Божию, сильно беспокоились о возможности утраты церковных имуществ. Благочестивые мещане и близкие к мещанам паны, с умыслом и без умысла, поддерживали их беспокойство своими толками о казаках, а чернецы и светские писаки вносили казаков даже в повествование о благочестивых деяниях святопамятного князя Василия, самого опасного врага казацкого; и отсюда-то произошли те ошибочные понятия о казацком ратоборстве за веру, которые перешли к нашему поколению в виде исторических свидетельств. Беспокойство униатов и католиков составляет параллель с опасениями современных чернецов православных на счёт того, что будто бы, не сегодня, так завтра, всех благочестивых окрестят в латинство, а монастыри и церкви раздадут ксёнзам. Украинские иноки и инокини, шляясь в Москву за «милостынею», распространяли свою тревогу по всему пути своему, и вносили превратные понятия о королевском правительстве в царские терема, совершенно так, как противная сторона вносила преувеличенные толки о казаках — в Ватикан. «Успехам унии», говорит нунций Торрес в донесении папе, «препятствуют казаки, которых 60.000» (цифра, увеличенная ровно втрое, а против признанного законом числа — в 60 раз). В сущности же, между русской церковью, как экономической единицей, и между казаками, как промышленно-военной корпорацией, происходил постоянный антагонизм. Это мы видели в их спорах с Никольским монастырём [232] за бобровые гоны, рыболовные озёра и другие входы. Этому столько же можно найти примеров в исторических памятниках, сколько со стороны латинской шляхты было примеров оспариванью земель и доходов у своих бискупов, монастырей и катедр, — на том простом основании, — что масса состоит всего больше из эгоистов и всего меньше — из религиантов. Что касается до мещан, из которых казаки большей частью происходили в первое время своего существования, то они постоянно трепетали за своё имущество перед казаками, как это видно из протеста киевских мещан в житомирских замковых книгах 1584 года; из двойной роли тех же мещан в борьбе Жолковского с Наливайком и Лободою; из поступка Брацлавян, которые отреклись от своего союзника Наливайка в трудное для него время; из того, что, когда он бежал впереди Жолковского, то все города запирали перед казаками дорогу, [233] и из многих других случаев. Хоть казаки и помогли мещанам отстоять иерархию при Сагайдачном, хоть они, по просьбе мещам, не раз и после того протестовали против унии, но вообще, это были такие беспокойные союзники, что мещане всегда готовы были от них отречься. Когда Белоруссия увидела в своих пределах московское войско и города её начали покоряться царю Алексею Михайловичу, — первой просьбой мещанства было запрещение казакам, равно как и жидам, жить в городах. Ещё характеристичнее относительно отчуждения, существовавшего между казачеством и мещанством, а пожалуй и духовенством, отзыв современника о торжествующем казацком элементе. Во время Хмельнитчины, мещане, волей и неволей, должны были идти в казаки и носить усы и чуприны по-казацки. Очевидец этого превращения, по-видимому, какой-то дьякон или священник, восклицает в своей летописи: «Так диавол учинил себе смех з людей статечных!» Если бы казаки в самом деле были заинтересованы церковным вопросом, как в этом нас хотят уверить; другими словами — если бы с интересами церкви соединялись их экономические и корпоративные выгоды, то не допустили бы они, чтобы из 3.258 храмов православных осталось незахваченными унией только 1.089, хотя бы сам король ездил от церкви до церкви по королевщинам и изгонял попов так, как сделано было во Львове по распоряжению арцыбискупа Суликовского. [234] Очевидно, что казаками только пугали врагов древнего благочестия, преувеличивая даже число их; а такое запугиванье разносилось тем шире молвой, что иногда мещанам удавалось подстроить добрых молодцев запорожских на такую кровавую шутку, какую они разыграли, в 1618 году, с наместником униатского митрополита.

Казаки не имели не только религиозной, но и политической тенденции. Это, между прочим, видно из посольства Сагайдачного к московскому царю. В марте 1620 года, явился от него, то есть от казаков, или в угоду казакам, в Москву атаман Петро Одинець с предложением царю службы казацкой и с просьбой о жалованье за недавний промысел казацкий над врагами христианства. Думный дьяк Грамотин, похвалив казаков за их службу, сказал: «У нас такой слух, что король Жигимонт хочет наступить на вашу веру; так объявите, нет ли на вашу веру от поляков какого посяганья?» Казаки отвечали: «Посяганья на нас от польского короля никакого не бывало», и эти слова записаны в официальных московских столбцах, наряду с теми тревожными слухами, которые московские дьяки старательно собирали в так называемой литовской стороне из уст единоверного духовенства и монашества. Между тем время казацкого отрицания всякого посягательства на православную веру со стороны католиков совпадает со вступлением Сагайдачного в братство, фактом, истолкованным в смысле eгo казацкой религиозности, и с последовавшим за тем участием Сагайдачного в церковных делах, которое, в глазах наших историков, на всю жизнь его распространило характер воителя православной церкви. Об этом участии казацкого предводителя в делах неказацких расскажем поподробнее.

В том же 1620 году, в котором Сагайдачный посылал в Москву просить у царя жалованье за казацкие подвиги свои, [235] возвращался через Киев из Москвы иерусалимский патриарх Феофан, вызванный туда для посвящения в патриархи отца новоизбранного царя, Филарета Никитича. Теснимый турками грек, за щедрое даяние, оказал бы царю и не такую услугу, неважно, что был человек учёный и добросовестный. В Киеве окружили святого мужа, как и подобало, представители грековосточного вероисповедания. В числе их были и новые русские магнаты, выступившие на сцену по исчезновении с неё тех, которые предпочли быть магнатами польскими, обратясь в католичество. Что благочестивое духовенство чествовало и должно было чествовать людей, готовых, в случае чего, расправиться с их врагами так, как с Грековичем, это само собой понятно; а ухаживало оно за ними тем паче что добрые молодцы были не прочь и от пожертвования в пользу церкви, во спасение своих душ, обходившихся на суше и на море без священников. Подобно тому, как папские нунции, или какие бы то ни было ревнители западной церкви, склонили Сигизмунда, да и не одного Сигизмунда, а даже таких людей, как Лев Сопига, действовать в пользу унии, — ревнители церкви восточной воспользовались послушной их внушениям силой, чтобы восстановить уничтоженную православную иерархию. Нежданный гость имел власть или решимость восстановить в разорённой Московщине патриархат на досаду католическому миру: почему же было ему в Украине не посадить митрополита и епископов на похищенные у них престолы? Патронат над русской церковью фактически перешёл тогда из рук покойного князя Острожского в руки могущественного предводителя Запорожского Войска. Его вписали в киевское братство со всеми казаками без исключения. С такими братчиками под рукой, можно было отважиться на решительное противодействие унии. От их имени действовать было не только не страшно, а пожалуй надёжнее, чем от имени князя Василия Острожского, этого отступника de facto, со всеми его скарбами, обнаружившимися, во всём безобразии своей громадности, по смерти отступника de jure, Януша. Князь Василий довольно капризно и не по-рыцарски выдал своего гостя и советника, грека Никифора, на смерть в заточении; казаки не выдавали даже самозванцев, искавших у них пристанища. Если князя Острожского, приятеля Поссевина и Скарги, отца окатоличенных детей, заставлял кто-то — и всего скорее кияне — ратовать за благочестие, то тем же самым манером те же кияне могли и, консеквентно, должны были подвинуть Сагайдачного на его хорошее, но никак не его личное дело. Ведь идея церковной унии принадлежала в начале к любимым мечтам князя Острожского; сперва это было его pium desiderium; а потом неудовлетворённая гордость и интересы патроната заставили его действовать в противоположном направлении, идти на буксире у рассчётливых и искренних ревнителей благочестия. Если Сагайдачный, которого мы знаем весьма мало, был не чужд подобной уступчивости, то тем легче он мог склониться на такое дело, которое вовсе не противоречило обычным убеждениям казака, которое мог совершить один он, и которое должно было осчастливить стольких почтенных людей. Дело, конечно, было смелое: предстояло вмешаться в прерогативы королевской власти: при жизни утверждённых королём и Речью Посполитой униатских иерархов, поставить на митрополию и епископию дизунитов. Ни одно государство не представило в истории такого coup d’etat со стороны людей, не облечённых никакой правительственной властью.

Кто был душой этого вполне удавшегося переворота, не известно; но нельзя не заметить, что он был сделан в соответствие тому смелому шагу, который двадцать пять лет назад сделала королевская лига введением унии: это был, что называется, wet za wet. Уния была делом решимости иезуитских патеров; анти-уния должна была быть подобным же делом людей, которых побороть иезуитам не удалось. Ни богатством, ни честолюбием, ни страхом преследования, ни развращением нравов, ни даже наукой, построенной софистически, ничем нельзя было связать руки монахам, борцам за русскую церковь и народность. Всех одолели иезуиты этими могущественными средствами; но русского инока, в его добровольном убожестве, не одолели. Ему-то, против которого все ухищрения оказались напрасными, должен принадлежать и великий подвиг решимости, поддержанный казаками. Нe треба смерти боятись! этот девиз и воинствующая церковь, и воинствующая свобода народная одинаково могли внушить своим подвижникам и поддерживать в них во всём благородстве его. Иову Борецкому, более нежели кому либо другому, мог принадлежать почин этого дела и приведение его в исполнение. Святостию ли жизни, даром ли убеждения, или дружескими отношениями взял он Сагайдачного — ничего не известно; но прецеденты Сагайдачного отнюдь не таковы, чтобы мысль о восстановлении православной иерархии могла в нём зародиться и дойти до осуществления. Сагайдачный, по началу и продолжению своей карьеры, был казак из казаков, ultra-казак. Он, при всём своём уме, который признавали в нём и поляки, слыл, у них «простаком». Простые умы самых гениальных людей, то есть не возделанные наукой, имеют ту особенность, что внушают человеку только исполнение ближайшего долга его. Они слишком мудры для того, чтобы пускаться в широкое море посторонней деятельности, без соответственных знаний. Они тем и высоки, что знают хорошо путь свой и никогда с него не сворачивают. Быть агитатором такого вопроса, как создание разрушенной церкви, Сагайдачный не мог. Не ribaldo flagitiosus, недоучившийся в острожской школе, а тот, кто всю жизнь употребил на приготовление людей к борьбе за веру путём науки, способен был возыметь великую идею и провести её, в окружавшей его среде до конца.

У Сагайдачного было довольно собственного дела. Он, в течение двух десятилетий, образовал за Порогами войско, вполне самостоятельное и одному ему послушное. В противность радикальным мерам правительства, он устремлял русскую силу против турок; он своими успехами вызывал за Пороги цвет этой силы и, в строгой простоте запорожского быта, вырабатывал будущих представителей народнаго права для предстоявшей борьбы его с правом польским. В 1595 году Ласота видел за Порогами только до 3.000 казаков; сколько их собралось на Солонице, достоверно нельзя сказать. Дело в том, что они потеряли там свои знамёна, пушки, ружья, походные возы, и боевые снаряды; но прошло двадцать два года, и запорожцы выставили 20.000 хорошо вооружённого войска под Можайском, а вскоре затем 30.000 под Хотином. Организатор такой силы, делая своё дело с неуклонной постепенностью, во всю свою карьеру не имел ни одной стычки с коронным войском. Он умел пользоваться обстоятельствами, которые заставляли радных панов королевских просить бунтовщика о помощи, игнорируя сеймовые декреты против Запорожского или Низового Войска. Казаки, считавшиеся банитами до московской войны и не признанные свободными гражданами по возвращении из этой важной для Польши экспедиции, тем не менее de facto удерживали русский край за русскими людьми, служили последнему редуту русской народсти — монастырям — опорой, были предметом преувеличенного страха для враждебного ей лагеря и, наконец, в качестве вооружённых братчиков, помогли совершиться важному перевороту в русской церкви. Всё это было дело Сагайдачного, умевшего править хаотической массою; и в этом деле больше военного гения, нежели в соединении Хмельницкого с татарами на христианское войско, или в торжестве многолюдных его полчищ над панским оружием. В этом деле больше политического такта, чем в разрушении государства сампсоновским манером и в закрепощении монастырям и землевладельцам народа, обольщённого казакованием. Если же мы возьмём хотя гадательную цифру выжженных сёл, разорённых хозяйств и павшего народа, то героя «руины», как прозвана в народе Хмельнитчина, не поставим и близко возле защитника Украины и Польши от врагов христианства.

И всё-таки мы не ему приписываем воссоздание церковной иерархии посредством щедрых даяний обдираемому турками патриарху, хотя эти даяния преимущественно исходили от наших добычников. Лично Сагайдачный мог заботиться об отпущении грехов своих, как об этом свидетельствует и надпись на подаренном им в Братскую церковь кресте. Относительно страха Божия, или «Божия суда», русин казак и русин коронный гетман питали одинаковые чувства в войне и её опасностях. Каждый из наших добычников и счастливых пиратов сознавал более или менее, что душа его могла бы быть иной. Даже малёванный запорожец, этот любимец старосветских светлиц украинских, в своей цинической надписи, [236] говорит:

По французской пословице, и сам дьявол состарившись делается отшельником. Что же мудрёного, если казак старался, по своим понятиям, обеспечить себе на том свете возможно лучшее помещение? Но не на вкладах в церкви, не на благочестивых духовных завещаниях напечатлевается суть прожитой человеком жизни, а на её последствиях. Многие историки ошиблись в оценке исторических характеров, не обращая внимания на то, что, после прожитой этими героями жизни, осталось в том обществе, к которому они принадлежали. После Сагайдачного казаки вновь являются перед нами чуждыми интересов церкви, и этим свидетельствуют, что Сагайдачный в своём казакованье был не религиознее малёванного запорожца, который потому не хочет умирать в степи, что

которому всего милее воспоминание о том, как он когда-то варил кровавое пиво, которое

Вот какую суть жизни выработал в себе Сагайдачный, и только подобные сенсации, а вовсе не религиозность, оставил в наследство своим преемникам. В нисходящем потомстве ищут, и находят, зримый глазами образ того или другого сильного предка. В преемстве жизни духовной существует один и тот же закон. Если бы Сагайдачный был религиозен в смысле не-казацком и не повторился в своих потомках, это значило бы что он был только мнимый родоначальник нисходящих поколений, казацкого семейства, что он был слишком слаб для продолжения своего рода. Но он, как мы видим, был один из могущественнейших ковалей, какие когда-либо участвовали в ковке казацкого завзятого, затаённого и бурно кипящего в своей таинственной глубине духа. Он повторился много раз в казачестве, и родственный ему тип распространён даже и ныне среди земляков его.

Совсем иной характер представляет Иов Борецкий. Он отличался учёностью, которой, впрочем, на Руси в то время не мудрено было отличиться, и выбор в архиереи пал на людей тоже учёных и литературных — прежде всех на Исаию Купинского, потом на Мелетия Смотрицкого и т. д. Это признак его деятельности. Он был благотворительный аскет, и в числе избранных на епископии личностей редко кто не был известен более или менее продолжительным пребыванием на Афоне. Это также его след в великом деле воссоздания того, что было разрушено панами и латинцами. Молодые, впечатлительные годы Иова Борецкого совпали с московской трагедией необычайного успеха названного Димитрия и тех великих мечтаний об освобождении христианского мира от агарян, которые нашли в этом талантливом пройдохе свой громкий орган. Мыслью о возможности переворота в Турции, на манер московских событий, занялся наш инок впоследствии, точно молодой мечтатель, по случаю появления на Руси греческого царевича, и долго не покидал этой мысли. Это опять показывает формацию души, более общую с делом спасения русской народности от латинцев, нежели какова была формация души Сагайдачного. Он же посылал в 1625 году к московскому царю смелый проект присоединения польской Руси к Руси московской, через посредство казаков. Но даже издали, даже из Москвы, было видно, что «соединения» между духовенством и казаками не было (хотя посол Борецкого представлял дело так, как будто казаки стоят на одном и том же уровне с церковным воинством Иова). Царские бояре, без обиняков, поставили это на вид послу митрополита, озабоченного опасным положением только что поднятой им из падения русской иерархии. Греческий царевич, соединение от его имени единоверных народов против Турции и восстановление православной иерархии посредством казаков — это замыслы одинаковые, хотя не одинаков был их успех. Суть жизни Иова: его глубокое понимание церкви, как главной опоры народности, которую старались превратить в латинскую окаменелость; его заботы о науке, как об оружии, без которого не устоять православию против латинства; наконец, его пламенная вера, которая, по апостолу, только в таком случае «чиста и нескверна перед Богом», когда верующий помогает сиротам и вдовицам в их бедствиях и хранит себя неосквернённым от мира, [237] — всё это напечатлено на последствиях исторической роли его и на продолжателях дел его, которые, подобно нисходящему потомству, повторяли нравственный образ великого строителя церкви, Иова милосердого, многоучёного, пламенного духом, ревнующего о доме Божием паче жизни и всех благ её. В параллель и противоположность Иову, суть жизни Сагайдачного воспроизведена в позднейшем казачестве, которому церковно-религиозный элемент был нужен так же мало, как и ему самому для преуспеяния казацкой корпорации. Оба эти деятеля были равно велики в своих начинаниях, но каждый делал своё дело по совершенно простым, примитивным, чтобы не сказать — по эгоистическим побуждениям, по внушениям самозащиты, этого первоначального родника героической славы. Оба старались не дать гнезда своего в обиду. Один создал казацкую силу, подняв казачество из упадка в опасное для него время, когда оно могло бы быть задушено, и тем бессознательно обеспечил слияние Южной Руси с Северной, вернее сказать — сделал это слияние неизбежным. Другой создал силу интеллигентную, посредством восстановления иерархии из лучших людей, каких только могло выработать русское противодействие католичеству и унии, и сознательно, как подвижник интеллигенции, вёл дела к тому, чтобы Малая Россия не оставалась отрозненной от Великой. Как в казаках последовавших эпох виден их прототип Сагайдачный, более или менее искажённый и видоизменённый новыми внешними влияниями, так и в последовавших деятелях мысли Иова, под сенью церкви, не раз воскресал перед нами образ Иова, со всеми его высокими достоинствами и с примесью неизбежных в омуте жизни недостатков. Таков мой вывод из сопоставления известных данных с неизвестными, или — с историческим иксом.

Как бы, впрочем, оно ни было, только, по сказанию густынского летописца, казаки, в качестве ли «старших», или в качестве младших братчиков киевских, — это нам не известно, — взяли патриарха Феофана под свою охрану, когда он появился в Украине. «Аки пчёлы матицу свою, тако святейшего отца и пастыря овцы словесные от волков противных стрежаху», говорит с трогательной наивностью густынский летописец, который, вместо «овец словесных», взял бы, может быть, подобие «серых волков», если б не был забитый семинарист и читал слово о казаках Игоревых. В виду униатских властей, в виду королевских урядников, в виду отступивших и приготовленных к отступничеству панов русских, казаки теперь, более нежели когда-либо, напоминали стих из панегирика их прототипу — храбрым русичам: «Сами скачут аки серые волцы, ища себе славы, а князю чти». Князем являлся среди них Сагайдачный, и их искание увенчалось полным успехом: они совершили дело во веки славное; русская церковь и русская народность никогда не перестанут чтить имени великого казацкого гетмана.

Феофан пробыл в Киеве с ранней весны до октября; готовые к бою братчики постоянно охраняли его, а потом, в числе 3.000, вместе с Сагайдачным и всеми новопосвящёнными архиереями, проводили его до самой границы и расстались в городе Буше. На прощании патриарх нашёл необходимым внушить религиозному казаку: чтобы он не ходил войной на Москву, «на род христианский».

Не стану распространяться об отношениях польского правительства к патриарху, сделавшему, можно сказать, казацкое вторжение в область другого «святейшего отца», к ущербу его экономии. Довольно сказать, что словесные овцы, пасомые энергическим посохом Борецкого, не переставали охранять импровизированную иерархию, доколе она в том нуждалась, и что, без этой охраны, не просуществовать бы ей и одного года. Опасное положение православного митрополита и его архиереев обнаружилось тотчас по отъезде патриарха в Грецию. Подобно тому, как благочестивым было возможно подстраивать казаков сегодня на кровавые расправы с предержащими властями унии, а завтра на восстановление православной иерархии, так точно, с другой стороны, нечестивым легко было подсунуть королю к подписи декрет, которым новых русских иерархов повелевалось ловить и казнить смертью. Повторялась всё та же история, крторую мы читали между строк у Кадлубка и продолжаем читать у присяжных писак до нашего времени включительно, история разжигательства международной вражды.

Иерархи скрылись в недоступные для королевских рук (brachia regalia) местности, оставляя, покамест, монастырские и церковные имущества в распоряжении своих антагонистов. Несообразное с силой вещей гонение, как обыкновенно бывает, подлило масла в огонь. Для воинственных мещанских братчиков, сподвижников Сагайдачного, настала очередь доказать самим делом то, что было обещано мещанам и не исполнено братчиками-аристократами времён Острожского. Слова: «мы должны им помогать и за них заступаться на каждом месте и во всяком деле», эти слова, так хорошо звучавшие в устах панов, готовых за первое староство отступиться от благочестия, выражены были со стороны казаков иным способом. Можно бы подумать, что Сагайдачный умышленно раздражал турок своими военными операциями в Крыму, за Днестром, в Румелии, в Анатолии и на бурном «русском» море, — раздражал для того, чтобы поставить Речь Посполитую в необходимость умолять своих банитов и бунтовщиков о помощи; но великие социальные деятели не создают обстоятельств: они только пользуются ими. Создавать обстоятельства стремятся деятели низшего разряда, — так называемые военные гении.

Как бы то ни было, только в 1616 году поляки, на варшавском сейме, торжественно обязались перед турками усмирить казаков; в 1617-м повторили то же обещание над Днестром, а в 1618-м взмолились к ним, чтобы спасали в Московщине остаток войска королевича Владислава. В виду этого факта, ещё поразительнее для нас королевские универсалы украинским старостам и вообще к пограничным властям: чтоб они отнюдь не отпускали за Пороги ни за какие деньги живности, пороху, свинца, а на сплавных реках не давали строить казацкие походные суда, или спускать к Порогам липы, из которых казаки выделывали самое корыто своих чаек, — всё это под смертной казнью и конфискацией имущества. Польская система запрещения морских походов казакам, обусловленных не буйством, а житейскими потребностями ещё со времён варягоруссов, имеет, в своей специфичности, нечто общее с континентальной системой Наполеона I: она привела Польскую Речь Посполитую в положение Франции своего времени. Лучшим доказательством естественной законности военно-промышленного стремления к морю, вторжения в землю поработителей, желания отведать счастья в борьбе с врагами европейской культуры служит постоянное участие пограничной шляхты в казацком промысле, от начала казачества до окончательной кровавой ссоры всего шляхетского со всем нешляхетским и всего польского со всем русским. Еще в 1635 году, всего за тринадцать лет до падения запретительной польской системы (при Хмельницком), — сеймовым постановлением запрещалось украинской шляхте увлекаться казацкими походами на море. «Случается часто», говорит сеймовый закон, «что на той Украине люди шляхетского сословия помогают запорожским казакам в таких морских походах и устраивают им различные adminicula к этому своевольству, да и сами ходят с ними на море и делятся с ними добычею». [238]

Не менее убедительным доказательством силы вещей и бессилия кабинетных мероприятий представляет напрасное назначение комиссий из знатнейших панов для обсуждения способов удержать казаков в повиновении. Хотя, по выражению закона, «от этого зависела вся сила Польши» и в списках членов комиссий фигурировало по нескольку десятков таких имён, как Замойский, Заславский, Корецкий, Любомирский, Потоцкий, но задача была слишком трудна, цель, очевидно, представлялась недостижимой, и паны иногда даже не съезжались вовсе для совещаний по назначению сейма. Ошибка польских государственных людей в воззрении на казачество заключалась не в их свирепости, на которую так налегают наши художничающие историки, забывая, что паны принадлежали к породе людей, а не львов или тигров: ошибка их заклачалась в отсутствии у них экономического образования, которого не возможно было и требовать в тот век, когда уничтожение соседей считалось верхом премудрости во внешней политике, а обогащение одного сословия на счёт других — во внутренней. Они были виновны только тем, что были сильнее русской партии. Если бы русская демократическая партия была на месте польской аристократической, то есть правительствовала бы государством, — наверное она бы впала в подобные же погрешности против силы вещей и здравого экономического смысла. Правители Речи Посполитой распоряжались, без особенных злостных затей, по пословице: «сытый голодного не понимает». Вместо того, чтоб доставить низшим слоям общества безобидные для ближних средства к обогащению, они всё своё внимание устремляли на оборону своего легального захвата. Для сохранения в порядке и обороны домов, замков, фольварков, стад, пастбищ, мельниц, рыболовных мест, пасек, бобровых гонов и других угодий, необходимо было им держать толпу так называемых рукодайных слуг из мелкого шляхетного и нешляхетного народа. Хищность этих официалистов и распространённая между ними подражательность панскому быту увеличивали непомерно расходы и вели к неправильному, форсированному извлечению доходов из каждой хозяйственной статьи. Сдача недвижимого имущества в аренду, естественно не уменьшала, а увеличивала зло. Что делал или допускал делать пан в наследственных имениях своих, то ещё с большей беспорядочностью и насилием над работящим людом творилось в имениях королевских этими старостами, подстаростиями, дозорцами, их наместниками и всего более — рандарями. Такой способ хозяйничанья, получивший у немцев особенное название (polnische Wirthschaft), отбивал охоту к экономической предприимчивости у каждого зависимого земледельца и у каждого неизбежно зависимого в то время торговца. Предприимчивость, эта душа человеческой деятельности, натурально искала выхода, вместо того, чтобы погибнуть. Она устремлялась туда, где не было произвольной власти человека над человеком, стремилась к промыслу на стороне — к звериной и рыбной ловле, прикрываемой от соседних хищников вооружённой силой, а вместе с тем и к добычничанью на счёт хищных соседей. Вот истинное происхождение украинского казачества, а не удальство и разгул, о котором любят распространяться наши сочинители. В этом лёгком эскизе экономического быта Речи Посполитой заключена вся суть её истории.

Если бы, сытые паны способны были понимать голодного они бы обратились к правилу: живи и жить давай другим, которое лежит в основании всякой ассоциации умственного и физического труда. Если бы и наши историки не были городскими питомцами, они бы поняли, как горько приходилось казакам удальство, доставляющее литератору красноречивые тирады. От добра добра не ищут, и в наше время нет казачества, например, хоть бы в Северной Америке, вовсе не от нравственного превосходства янки над запорожцами, а от успехов экономических понятий, усвоенных администраторами и даже финансистами. Если бы в Таврическом Херсонесе продолжала развиваться греческая культура, вместо засевшей там татарщины, — наверное, даже слово казак не было бы известно современному нам человечеству; а те казаки, которые завоевали для Московии Сибирь, благодаря московским порядкам, угнетавшим врождённую в человеке предприимчивость, — без сомнения, не ходили бы так далеко за добычей и, под влиянием культивированных соседей, сделали бы, в качестве хозяев, гораздо более ценные приобретения для обширной пустыни, называющейся в наше время Российской Империей. Казачество, этот продукт отатаренной пустынности русских владений выкохалось среди трёх громадных, но беспорядочных хозяйств: poluische Wirthschaft; moskauische Wirthschaft, tartarische Wirthschaft.

Славяно-татарская беспорядочность, а не дух рыцарства, как это приятно утверждать одним, не дух разбойничанья из ненависти к государственному началу, как это официозно говорят другие, и не то поэтическое удальство, которое представляется историкам, художничающим без юса в своём художестве. [239] Польские администраторы были или рыцари, или государственники, или кабинетные мыслители; поэтому они так и совпадают во взгляде на казачество с нашими, впрочем, достопочтенными тружениками на разнообразной почве исторических изысканий (я не говорю — исследований). У них на столе лежало римское право, каноническое право и своё любезное książęce, или иначе польское право; но не лежали и не могли лежать основания политической экономии. У наших историков, равным образом, столы завалены легендами старыми — летописями, легендами новыми — прагматической переработкой старых и всевозможными политическими трактатами; но, судя по высказываемым ими понятиям об отношениях сословий в описанные ими времена, в собрании их книг остаётся та же неполнота, как и у польских администраторов, не смотря на то, что политическая экономия, неведомая магнатам, открывает в наше время новую будущность человечеству.

Казаки, как люди, стоящие непосредственно у дела, лучше наших историков понимали, что корень зла для успехов культуры заключается в нелепом хозяйничанье турок и татар, при котором невозможно было удержать даже тех портов черноморских, которыми владели старые литовские князья до падения Царьграда. Претвичу в его реляции и Дашковичу в его докладе на пётрковском сейме не доставало только некоторых аксиом Кэне или Адама Смита, чтобы их речи приняли оборот философский. Если бы войны, которых Польша предпринимала так много, ведены были во имя хозяйства, промыслов и торговли, то есть с целью охранения их от разорителей, а попросту для того, чтоб уничтожить хозяйничанье хищное и чужеядное, водворившееся на поприще древней культуры, то есть, если бы возможна была для панов мысль — заменить военную казацкую добычу продуктами домашнего труда, другими словами — дать их врождённой предприимчивости работу у себя дома; то вид обширной площади от Вислы до Урала, конечно, был бы в наше время иной.

Само собой разумеется, что казаки, также как и паны, не понимали сущности своего дела и той задачи его, которая раскрывается лишь нашему сравнительно просвещённому времени; но, поставленные силой вещей в необходимость бить в известную сторону, они действовали практичнее государственных теоретиков, которые, находя полный простор для собственной предприимчивости, отечески уговаривали казаков подавить в себе это благородное начало прогресса, а за непослушание карали их, как за зловредные шалости. Представителями и даже инстигаторами правительственной теории были коронные гетманы, которые, не смотря даже на такую учёность, какой обладал Ян Замойский, и на такой природный гений, каким одарён был Жолковский, естественно, были такими же младенцами в экономических понятиях, как и прославленный тупыми перьями Карл V, как и превознесённый ими великий Сюлли, эти знаменитые притеснители всемирной торговли и промышленности. Коронные гетманы были русинского происхождения и получали своё военное образование на русском пограничье Польского государства в борьбе с напором азиатской силы; но умственная образованность приходила к ним оттуда, где подвизались эти предводители эксплуатации слабейшего и безоружного.

Из той же Руси происходил и Сагайдачный, но он, как человек среды здоровой, не мудрствуя лукаво, употребил всю жизнь на то, чтобы действовать в противоположном направлении. Украинские летописцы упрекают его дружбой с панами, от которой будто бы терпел простой народ. Если б это голословное свидетельство было написано и в его время, а не после, как мы уверены в том, то, в глазах писавшего (конечно человека низшего слоя общества), казацкий гетман, достигающий своих целей без шума, должен был казаться потаковником ненавистных для убогого гордецов (а кто из магнатов не держал себя в то время гордо?) Украинские хронички проникнуты фанатизмом, равным фанатизму католическому. Одного этого довольно, чтобы Сагайдачный, при своём миролюбивом, чуждом всякого шума, общении с панами, явился «другом мытарей и грешников». Для нас эта черта его характера, — наружное дружелюбие с панами и непреклонная настойчивость на своём, в противность их политике, — являет Сагайдачного типическим представителем украинского характера, который сказался во всей истории Украины, насколько она ещё не затемнена своими истолкователями, и может быть проверен даже в наше время на множестве характерных простолюдинов, с которыми человеку иных социальных понятий так же трудно сладить, как было трудно польскому правительству ладить с этим достославным казацким предводителем.

И вот опять перед историком встречаются две силы, спорящие за обладание Украиною: сила понимаемого по-пански права, во имя государственной теории, и сила простонародного отрицания этого права, во имя экономической практики, указанной фактической невозможностью жить иначе. Вопрос решался не столько рассечением Гордиева узла, сколько старанием развязать его руками, не глядя, что эти руки так были привычны к рассечению. Я говорю об умении Сагайдачного избегать войны с панским или коронно-панским войском и заставить правительственные власти обратиться к низовым казакам с искательством в то самое время, когда давали туркам торжественные обещания обуздать казаков и не шутя изыскивали способы истребить их до остатка. После таких мечтаний, свойственных только людям, недалёким в теории государственного хозяйства, казаков, наперекор всякой политике, пригласили в Московщину, и казаки вернулись оттуда с таким духом, что могли безнаказанно вмешаться даже в королевские прерогативы. Согласие Конашевича с панами, осуждённое близоруким украинским летописцем, его, на вид, предательское единомыслие с притеснителями народа, было действительнее, как предыдущей, так и последующей казацко-шляхетской войны для защиты естественной автономии края.

Ещё меньше представлялось панам возможности стеснить военные казацкие операции против так называвшихся в то время врагов святого креста, которых с большей определительностью можно назвать врагами мирных занятий, питающих разумную предприимчивость человеческую. Сами паны были непоследовательны в казацко-турецком вопросе, по недостатку солидарности между партиями, по увлечению интересами отдельных лиц и фамилий. Ведь не кто же другой, как паны, и именно русские, были образователями казачества. Они, по своей природе или по тому, что по-украински называется вдача, были настолько же казаки, насколько и потомки варяго-руссов, — одного и того же с казаками гнезда «шестокрыльци». Заманенные в польскую семью людьми gentili e manierosi, они противодействовали казакам во имя излюбленного ими польского права, но в душе, во глубине врожденной «удачи» своей, оставались всё теми же потомками казака Байды, Богдана Рожинского, Сверчовского и т. д. Молдавия искушала их по-старому, как местных рыцарей, и заставляла манкировать политическими видами всего своего сословия. За что бы ни повздорили с панами казаки, на Волощине, как они звали безразлично оба господарства, на походе в Волощину сердца их брали один аккорд с сердцами пограничных землевладельцев, как бывало во времена оны, за их дедов и прадедов. Польское правительство билось как рыба об лёд с казаками, билось потому, что не дозрело до уразумения экономической идеи соединения общих выгод в каждом предприятии; а казаки между тем, без всякого мудрствования, отыскивали тайну гармонии. Магнаты внутренних областей, старались вооружить свою украинскую братию против пограничных лотров, а подольские, галицкие и киевские паны не раз забывали, к которому лагерю они принадлежат, и часто относились к казацким отаманам, точно буйтур Всеволод — к Игорю: «Сидлай, брате, свои брзыи комони, а мои ти готови, осидлани». Совместные походы, общие издержки на предприятие и общее пользование добычей связывали русь православную и русь окатоличенную экономически, доколе магнаты с руководившими их иезуитами не порвали и этой связи.

Ослеплённое римской политикой, панское полноправство вызывало в отрозненной Руси реакцию безземельных и бесправных. Отсюда — гайдамачество среди мирных жителей и казацкий промысел вдали от панской монополии. Но то же самое полноправство давало панам диссидентам и дизунитам возможность противодействовать королевскому правительству в устройстве единой римской иерархии. Паны не потому противодействовали королю, что прониклись высшими убеждениями, что превзошли просвещением учредителей католичества в Польше, а потому, что это им было нужно, как панам, по династическим соображениям, по эгоистическому рассчёту. Отсюда — замешательства во всех сословиях и классах общества в пользу то панских, то не-панских партий, но всегда во вред экономическому развитию общества. Противоречиям не было в Польше конца. То же противное здравому гражданскому смыслу полноправство, которое, по-видимому, стояло на страже государственного единства и беспорядочного порядка, обеспечивало панам безнаказанность в таких походах, за которые они же сами, на своих сеймах, придумывали казакам наказания. Если бы можно было забыть, что Сигизмунд III всю свою жизнь, подобно Филиппу II испанскому, богобоязненно и набожно вредил успехам общественного преуспеяния, то положение его и его религиозных советников могло бы внушать участие. «Во всё наше царствование», плачется он в своём универсале от 22 мая 1618 года, «мы всеми силами старались не только освободить коронные земли от внешних неприятельских вторжений, но и сохранить внутреннее спокойствие, и укротить своевольство частных лиц, разнузданных на всякое зло; но, по какому-то особенному несчастью и, вероятно, по людским грехам, ничто не помогает, напротив, своевольство всё более и более усиливается».

Это писал глава законодательной власти, а вслед за тем глава исполнительной, именно коронный гетман Жолковский, вместе с такими казаковатыми панами, как оные Корецкий и Вишневецкий, вмешивается в молдавские дела и ведёт с собой в турецкие владения тех самых казаков, которых он же наказывал и стращал наказаниями за то, что они не хотели играть роли голодных псов в виду пиршествующих пастухов, а предпочитали блукати вовками сироманцями по колонизованной панами Украине. Об этом походе говорено в своём месте. Здесь остаётся напомнить, что казаки участвовали в последнем походе Жолковского — или, как люди наёмные, или, как вассалы панских домов. Коронный гетман, опасаясь поднять высоко казацкое самомнение, оставил казаков de jure за шеломянем, и набрал к себе казаков de facto; поступил, значит, по пословице: «Тех же щей да пожиже влей».

Между тем, как король терял голову иносказательно, а коронный гетман, потерял фактически, и на шляхетскую половину отрозненной Руси напало безголовье, болезнь, которой страдала Польша со времён обращения православных людей в язычников и вторичного крещения их во имя мнимого главы церкви Христовой, — Сагайдачный, деятель скромного, но плодотворного разряда, продолжал то дело, которое, начали братства вместе с отдельными представителями убогой интеллигенции края, от имени Острожского и подобных ему богачей, готовых, как это часто бывает, на всё полезное и на всё вредное, в одно и то же время. С его именем, оставленным в тени и летописцами, и историографами, соединяется то великое движение русской силы против мусульманства, которое напрасно называют одни разбойничаньем, а другие рыцарством, — движение нравственно-экономическое, истекавшее при всей своей грандиозности, из двух простых начал — отмщения за «обиду гнезда своего», манером варяго-руссов, и снабжение этого гнезда всем необходимым, по их же предковскому примеру. С его же именем связано и воспоминание о самой решительной оппозиции, какую когда-либо сделал русский народ папизму. Два величайшие врага успехов благоденствия человеческого, два величайшие представители чужеядности, какие когда-либо появлялись в истории разумного труда и промысла, встретили в этом тёмном казаке препону, которая доказала христианскому миру, что не всё возможно для их всеподавляющей силы. Уже в 1617 году решено было в турецком диване послать в пределы Польши сильное войско, под начальством Скиндер-баши, чтоб истребить казаков поголовно и заселить Украину мусульманами. План этот отсрочен по независящим от верховного дивана обстоятельствам, но не отложен. Гораздо раньше решено в Ватикане распространить апостольскую миссию Польши, жадный к захвату мессианизм, до ледовитого моря. И этот столь же великий и столь же нечеловеческий план только отсрочен, но не отложен. А казак, сидя задумчиво на Порогах, на этих «каменных горах», которые Славутица Днепр «пробил сквозе землю половицкую», — подсмеивался с одинаковым презрением и над бородатыми, и над бритыми врагами своими. По мирному трактату над Днестром, ниже Яруги, паны взяли расправу с казаками на себя, — русские паны приняли на себя обязательство угодить разом и тем, которые слыли опасными врагами всего христианства, и тем, которые ещё опаснее для христианства пропагандировали его. Но ни угрозы неверных, ни самоуверенность христиан не остановили походов казацких на море. Непоследовательные представители верховной власти в Польше сами помогали казакам раздражать султана; наконец дали ему отведать самого вкусного из всех блюд, какими «судьба, балуя смертных чад», лакомит их изредка, — отведать мести, да ещё самой полной, самой кровавой.

Теперь давнишние угрозы турчина, превратились в действительность. Разнёсся слух, что молодой султан Осман с трёх частей света стягивает на Польшу войска свои; что проектировано составить армию в 600.000 воинов, и что перед его дворцом стоит бунчук, в знак того, что сам падишах будет главнокомандующим. Готовилось нечто подобное знаменитому походу Ксеркса на греков. Польским классикам открывалась широкая возможность доказать, что получаемое ими, при посредстве иезуитов, воспитание, возвышает патриотизм и даёт сердцу мужество. Но Польская республика подражала классическим героям только фразами: между её гражданскими доблестями и доблестями Леонидов и Фемистоклов было столько же общего, сколько между фигурами святых ксёнзов, изваянных для украшения польских костёлов, и высокими произведениями резца Фидия или Праксителя. Передо мной лежит развёрнутый «Pamiętnik Wojny Chocimskiój», написанный по-латыни одним из просвещённых участников этой войны и переведённый по-польски одним из учёных поляков нашего времени. Оба были ополяченные русины, и оба одинаково бредили славой Хотинской войны, точно после приёма опиума, хотя между ними было 230 лет расстояния (а время, как говорят, но, относительно поляков говорят ошибочно, всех отрезвляет). Между тем эта война обнаружила пороки польского общества ещё в большей степени, чем знаменитая война московская, и принесла Польше бессмертный позор, но никак не бессмертную славу.

Прежде чем подтвержу мой протест против неисправимого польского самовосхваления, дам самим полякам высказать взгляд на это действительно громкое, но для них бесславное дело. Автор книги «Commentarius Belli Chotinensis», был отец прославленного польскими историками (а с их голоса — и российскими) Яна Собиского, по имени Якуб. Книгу эту историк польской литературы, Вишневский, ставит наравне с творениями Фукидида и Тацита, но она начинается следующими словами:

«Суждено мне описать поход польского короля Сигизмунда III против турецкого императора Османа, — описать войну, которой ничего подобного не сохранила человеческая память, — войну, больше которой век смертных не видел, — войну, ужасающую числом войска и приготовлений, славную знаменитыми чудесами мужества, быстрых действий и счастливого окончания, — войну, изумляющую века и достойную того, чтобы она в отдалённейших концах земли у самого позднего потомства, получала заслуженную мзду и заняла знаменитейшие перья».

Если история должна быть панегириком, как думал, очевидно, многоуважаемый skąd inąd автор «Historyi Literatury Polskiej», то «Commentarius Belli Chotinensis» бесконечно превосходит и Фукидида, и Тацита. Но, если история пишется для того, чтоб образумить и предостеречь потомство верным изображением безумных предков, изображением их пороков, их несообразных с природой вещей стремлений, а вместе с тем представить и примеры мужества, самопожертвования ради моральных интересов, высокого полёта к идеалу свободы, который не потеряет своей цены во веки; то книга Якуба Собиского не достойна даже и того, чтобы Тацит или Фукидид взял её в руки для самого низкого употребления. Мы не станем развенчивать предков своих, унесённых из нашей русской среды потоком общественных, политических и религиозных соблазнов. Предоставим самим полякоруссам представить их на суд нашей довольно уже трезвой и смышлёной современности, с фальшивыми своими аттестациями.

Начнём с предводителя войны, «изумляющей века», — с окатоличенного русина Ходкевича. Это — тот великий полководец, который, если читатель помнит, помнит по Нарушевичу и другим историкам, простоял жестокую морозную ночь под Вязьмой, в открытом поле, воображая что на него ударят русские войска, даже не ведавшие о его стоянии, и едва не представил миру зрелища целиком замороженной армии, в чём превзошёл бы даже боготворимого поляками Наполеона. Он, вместе с руководимым им королевичем, был выпутан из московской войны «простаком», как пишут современные поляки, Сагайдачным. Тот же простак понадобился ему в ужасающей степени и для войны турецкой. Здесь между поставленным вне закона казачеством и узаконенным со всеми его плутнями панством, произошла сцена, которую польские историографы всячески игнорируют. К помощи Сагайдачного обратились паны, именем короля, в то самое время, когда королевские мандаты, повелевавшие ловить и предавать смерти членов новой русской иерархии, красовались на всех местах, наиболее посещаемых народом: на городских воротах, на дверях церквей и костёлов, у входа в ратуши и всякие судилища. Сагайдачный на просьбу присланных к нему королём уполномоченных, отвечал так, как в наше время отвечает нерасположенный к соседнему пану хлибороб украинский — учтиво и уклончиво. В переводе на язык придворной шляхты, отговорки его своевольством казаков, невозможностью подняться в короткий срок с большой силой и тому подобным, значили не больше и не меньше, как желание, чтоб шляхта повторила опыт войны без помощи Грицев, которых она отсылала пасти свиней да пахать землю. Слова, дошедшие до львовского летописца, могли так же точно дойти и до Сагайдачного; а Сагайдачный, как и всякий могучий человек, — это надобно помнить — был не более, как представитель известной нравственной силы, какова бы она там ни была. Великость и малость так называемых исторических личностей больше всего этим обуславливаются. Он имел, к тому же, ещё и другую причину играть роль человека, бессильного над казаками. По проискам панов; казаки реестровые, или считавшие себя таковыми, старые бурлаки, составлявшие род боевого монашества в Низовом Войске, избрали своим предводителем, официально так называемым старшим, какого-то Бородавку. Интриганы хотели парализовать этим манёвром власть Сагайдачного, в которой так нуждался теперь король. Но Сагайдачный был силён своим именем и памятью успехов своих; отнять у него обаяние над казацкими умами было выше средств, какими располагали тёмные противники его. К нему справедливее, нежели к которому-либо из казацких предводителей, могли быть применены слова летописной легенды: «рече убо старший, и абие казаков аки травы будет». Его авторитет никем и ничем не мог быть ограничен. По рассказу польского Фукидида или Тацита (трудно сказать, на кого из этих великих историков он менее похож), Ходкевич и его войско под Хотином, ожидавшее со дня на день прихода нового Ксеркса, были в страшном унынии по случаю отсутствия казацких полков. Часть ополчений шляхетских разбежалась из-под королевского знамени ещё до перехода через Днестр; остальное войско непременно бросилось бы стремглав назад, как в Цоцорской кампании, если бы казаки не прибыли раньше турок. Вместо domi ne sedeas, было бы тогда domine sedeas, и мусульмане брали бы шляхту по домам, как грибы. Но Сагайдачный был не Хмельницкий: он этого не желал. Он желал только, чтобы ляхи не трогали души народной — христианской науки, заявившейся в православном духовенстве, как последний залог спасения русского народа от чужой веры и чужого обычая. Давши ляхам дойти до агонии ужаса, он вдруг появился в Варшаве и, в виде почтительнейшей просьбы, потребовал от латино-польского правительства отмены мандатов против новой иерархии. Интересно читать в современном дневнике одного из королевский дворян о варшавском визите Сагайдачного. Он, в самой почтительной форме, но как нельзя категоричнее, предложил ляхам выбор между быть и не быть, а о нём пишут, как о явлении, едва стоящем упоминания!

«Julii 7. Krolowic wyiąchał do Woloch pod Chocim przeciwko tureckim woyskom, na poźarcie Korony Polskiej następuiącym».

«Julii 20. Saydaczny kozak, który był hetmanem kozakow Zaporowskich na Wojnie Moskiewskiej y potym pod Chocimem przeciw Osmanowi, Cesarzowi Tureckiemu, poselstwo od Woyska Zaporowskiego odprawował v Króla JMci y dwa więźniów Tatarskich oddal.

«Julii 31. Saydaczny wziął Odpawę». [240]

Вот всё, что записано в придворном дневнике о человеке, который держал тогда в руках судьбу всей Польши, и мог бы превратить её в пустыню одним своим бездействием. Важно то обстоятельство, что эти тупые строки были писаны не во время пребывания Сагайдачного в Варшаве, а по окончании войны, которая без него была бы вавилонским пленением и варфоломеевской бойней.

Но перенесёмся из Варшавы в хотинское войско. Польский Тацит, Якуб Собиский, так изображает Ходкевича: «Na trwarzy Chodkiewicza jaśniała taka wspaniałość, że Cohstanty (посол турецкий), na pierwsze ujrzenie wodza, chciał przed nim uklęknąć jak przed bostwem». [241] Это действительно так было. Хитрый грек знал несчастную слабость поляков и нашёл в их сердце такой уголок, что, при заключении после войны трактата, получил от них 5.000 злотых: сумма огромная для людей, которым собственного посла случалось отправлять в Турцию с 600 злотых в кармане.

Не смотря на wspaniałość или почти божественное величие предводителя, жолнёры не хотели переходить через Днестр и требовали платы, а денег у поляков, как всегда, не было. Комиссары, подражая ex officio Улиссу, разослали по ротам секретную «цедулу», или записку, которой каждую роту уверяли, что она получит плату первая. Этим способом заставили великодушных патриотов двинуться к мосту, с тайной уверенностью, что денег могут не получить товарищи, но не та отличная от всех хоругвь, которая овладела секретным обещанием. Risu teneate amici!

О мосте через Днестр стоит не меньше прочего вспомнить. Сперва считали невозможным такое смелое дело; наконец войсковые инженеры принялись за работу. Работа, однако ж, им не удавалась: быстрота течения рвала из рук строительный материал. Всё это наблюдал молча один тёмный русин и, когда важные техники отчаялись в возможности предпринятого дела, он предложил им свои смиренные услуги. В короткое время мужицкая постройка дала панам возможность переправить войско, обоз и артиллерию на волошский берег Днестра, под Хотин. Дальнейшего упоминания о гениальном самоучке в дневнике польского Тацита не обретается.

По раздаче хоругвям тайной цедулы, «we wszystkich umyslsch byb ycięztwo, we wszystkich ustaeh okrzyk tryumfu… Chodkiewicz iiaffeimroby ułaby fiatem, ale silny duchem, a obliczem Marsowi podbny, ieehał na dzielnym rumaku, wzrokiem i skinieniem ozywiaiąe iwoisko». [242] Далее польский Тацит описывает, какими грозными показались молдаванам весёлые польские хоругви польские кресты и орлы на знамёнах, и как народ всякого возраста и состояния воздевал к небу руки, прося поляков о помощи. А поляки уже напали на беззащитный замок Серет и захватили там имущества сбежавшихся туда армян и молдаван. Другая купа героев, всегда готовых карать казаков за хищничество, бросилась вскоре потом назад через Днестр на местечко Жванец, которое будто бы велено уничтожить. В самое короткое время всё имущество жителей было расхищено татарским обычаем, село раскидано, сожжено, уничтожено, — и после этого Якуб Собиский говорит с негодованием, что подольские хлопы учили турок, как зажечь польский лагерь. Такой же и даже более ужасный случай повторился над молдаванами, которые устроили себе род цыганского села, под защитой польского лагеря. Один пьяница шепнул другому, что молдаване умыслили какое-то предательство; как бешеные, метнулись польские жолнёры на несчастных скитальцев и не оставили в живых ни беззащитной женщины, ни ребёнка. А когда начались приступы турецкого войска к обозу, этих неукротимых людей часто вытаскивали из-под возов и обводили по всему лагерю, как трусов. В числе их, по словам пана Якуба, было много людей, принадлежавших к знаменитым фамилиям. Эти представители того, что носило у поляков имя народа, не только прятались под возы, но бегали из-под своих знамён, как ночью, так и среди бела дня. Дошло до того, что составлен был публичный акт, наполненный именами трусов и беглецов; этот акт представлен сейму, и сейм приговорил отобрать у негодяев имущества, которые одни только и составляли признак их szlachetności. Войска для турецкой войны предположено было собрать 70.000, не считая казаков, а собрали едва до 30.000, да и те норовили или бунтовать за недоплату жалованья, или тайком разбежаться. Артиллерия была в таком положении, что понадобилось тут же, в лагере, можно сказать, накануне битвы с турками, производить починки, делать лафеты и колёса; но и то едва штук двадцать пушек годилось для стрельбы. Хлебных и других запасов сделано так мало, что в короткое время кампании, продолжавшейся всего месяца два, были в польском войске люди, умиравшие с голоду».

При таких обстоятельствах, понятен ужас полководца, лицом похожего на Мapca, когда он получал известия о наступлении грозной турецкой армии и не получал никаких вестей о движении казаков. Наконец появился в польском лагере Сагайдачный, но без войска: он прибыл под Хотин прямо из Варшавы. Казаки раскиданы были в разных местах: кто готовился к войне, кто сторожил на татарских шляхах орду, а некоторые занимались уже казацким промыслом в Волощине. Конашевич быстро их созвал, и рядом с 30.000 коронного войска, над Днестром у Хотина отаборилось 30.000 казаков, с артиллерией, которая и числом и достоинством далеко превосходила польскую. Но прежде чем примкнуть к полякам, он позвал к суду Бородавку. Это загадочное для нас дело, в чём собственно был виноват Бородавка. Известно только, что его судила войсковая рада и присудила к отсечению головы. Польские историки говорят, что Конашевич был грозный предводитель: за всякий войсковой беспорядок, по его мановению летели с плеч буйные головы. Диктатура в военное время принадлежала гетману вполне, и не мудрено, что Сагайдачный достигал успеха в походах тем, что заставлял казацкую орду трепетать своего слова. Но он, величайший из всех гетманов, был больше всех игнорирован. Известны только результаты его деятельности, но какими способами достигал он выполнения своей воли, никто об этом не распространился.

Едва заняли казаки свою позицию, как подступили к Хотину турки. С этого момента начинает польский Фукидид свою повесть об ужасах войны и геройстве воюющих. Мы повторять его не станем. Батальных историков и без того у нас много. Ограничимся общим взглядом на турецкое войско, чтобы понять исход кампании, наделавшей пустого шуму в Европе, при содействии к тому красноречивых польских языков и писаний.

Осман грозил собрать 600.000 воинов и собрал только половину. Империя, которой повелевал молодой султан, изменилась много в течение XVI столетия. Янчар-Поляк описывает войско султана Амурата в конце ХV века, как образец устройства и фуражировки. Он отдаёт ему, по вооружению и дисциплине, первенство перед всеми европейскими войсками: в этом и тайна успехов оттоманского оружия, поразивших балованную Европу ужасом. Турки были страшны порочной Европе, нo нe добродетельной. Если бы пороки XV и ХVІ столетия не приобрели, долговременной практикой, неприкосновенной законности, — азиатская сила отхлынула бы от Европы скоро. Тогдашнее общество вело упорную, хоть и глухую, борьбу с привилегированными злодеями, и, в то же самое время, под их злодейским предводительством — с азиатцами. Торжество оттоманов надобно мерить упадком гражданской нравственности, как в Византии, так и в тех государствах, которым турецкая сила представлялась непобедимой. Насколько турки были сильнее трепетавших перед ними дворов и армий, настолько они были их свежее силами физическими и нравственнее. Другой закон воинского торжества народов над народами не выслежен историей со времён Фемистокла. Турки в начале своего появления перед глазами растленной Европы, были народ здоровый в своих азиатских нравах, верный своему слову, воинственно деятельный. Доколе необходимость требовала от них завоевательной энергии, дотоле жизнь этого народа подобна была горному ручью, быстрому, свежему, живому. Но, местный элемент империи, в которой расположились наконец беспрепятственно последователи энергического пророка со своими гаремами, со своими кофейными домами и галереями, где проводили они всё праздное время, не замедлил произвести на бурную дружину завоевателей снотворное действие. Этот элемент был — готовность побеждённых греков к услугам. Сам Ганнибал, одушевлённый жаждою мщения, а не господства, не устоял против мягких, ласковых нравов и предупредительности жителей Капуи. Воин крепнет от сопротивления и слабеет среди рабской покорности, среди всеобщей угодливости. Всё смелое, всё верное долгу, всё благородно-гордое, чем Византия держалась ещё на старых своих основаниях, пало под фанатическим напором пришельцев; представители народных доблестей погибли в неравной борьбе без остатка; напротив представители нравственного разврата, порождённого деспотизмом, в византийском обществе, остались целы в завоёванном крае. Они сделались печальным достоянием завоевателей, и начали мало-помалу разлагать силу, созданную трезвой умеренностью среди роскоши, воспитанную религиозной готовностью оставить земные утехи для бесконечных наслаждений райских. Среди роскошнейшей местности, какую только могли выбрать обладатели древнего мира, окружённые, дарами и добычей со всех земель, прикасавшихся к новой империи, турки сделались равнодушны к награде, уготованной Азраилом каждому правоверному за великодушную разлуку с гаремом и его одалисками. Ремесло воина перестало быть предметом соискания; оно сделалось долгом и долгом тягостным. Масса богатых людей разрослась постепенно в целое общество. Масса искателей богатства превратилась в толпу угодников этого общества. И начали усевшиеся спокойно на дорогих коврах богачи повелевать людьми, привычными сидеть на седле. Этим способом образовалось войско, задариваемое, поощряемое и часто подкупаемое. Нагромождённые в частных руках богатства, путём подарков, наград и подкупов, делались достоянием боевого народа и выделяли из него людей обеспеченных. Страсть к обогащению охватила всё воинственное общество и заменила в нём прежнюю страсть к господству. Торговые обороты в недавнем центре всемирной торговли награждали каждого за искусную спекуляцию вернее, чем военные случайности — за мужество и храбрость. Этим-то манером в турецкой грозной империи пришли дела к тому, что янычары позволяли казакам грабить владения падишаха почти у них перед глазами, и, вместо того, чтобы их преследовать, занимались продажей столичных товаров. Государственный организм давал пищу чужеядным тварям, каковы были разбойничавшие внутри государства райзы; он уже не в силах был разростаться на счёт соседей. Дряхлость его состава сказывалась в обмане, которого жертвой был постоянно верховный повелитель. Полководцы играли перед ним роль непобедимых и не пускали его самого в поход, чтоб он не удостоверился в противном.

Когда пылкий Осман воткнул бунчук перед своим сералем, всё государство как бы сговорилось противодействовать его повелениям. Приготовления к войне шли вяло; препятствия и неудобства оказывались на каждом шагу; советники как органы массы, всячески отклоняли Османа от войны с Лехистаном и пророчили ему гибель; дошло до того, что одного султан пронзил ножом, а другому велел снять голову. Всё-таки трепетные и вместе дерзкие рабы бесконтрольного деспота пригнали поход к осеннему времени. Только в начале сентября достигли турки берегов Днестра, двигаясь медленно с громадной армией тысяч в триста народу, обременённого множеством громоздкого багажа. Самый поход к Днестру был уже началом поражения беспутно организованной и без толку фуражируемой армии Османа. Широкий, проторенный ею путь означен был падшими животными и мёртвыми людьми. Жители Смирны, Дамаска, Коринфа и Каира, насильственный контингент «повелителя Мекки и Медины, владыки семи царств и четырёх углов света», страдали от холодных дождей и ветров в том краю, куда римляне ссылали своих преступников на климатические мучения. Купцы, привыкшие отделываться золотом от военной повинности, шли под Хотин, точно каторжные. Столкнувшись прежде всего с казацким табором, турки почуяли свою физическую и нравственную немочь от соприкосновения с этой свежей силой, с этим собранием здоровых мускулов, с этим олицетворением бесстрашия в виду смерти. Робость Османова войска заставляла его не раз опасаться безумной паники. А северное небо дышало, между тем, порывистыми ветрами, срывавшими турецкие шатры; невиданная в южном климате слякоть превращала почву в скользкую тину. Среди такой беды, неотвратимой для человеческого могущества, пушечные колёса врезывались в грязь по ступицы; а пушки при безобразной своей огромности, действовали весьма неверно и производили только напрасный грохот. Тридцать четыре дня простояли мусульмане в боевом порядке, нападая на христиан; множество было битв, множество пало с обеих сторон народу; но несравненно больше гибло турок от холода, голода и болезней, нежели от неприятельского оружия. По свидетельству английского посла в Царьграде, Осман вернувшись из похода, не досчитался 80.000 войска и 100.000 лошадей.

И при таких-то обстоятельствах, польские воины, носившие часто фамилии, знаменитые в истории, бегали из-под знамени, или прятались под возами. Казаки, одни казаки спасли польское войско, и не столько от турок, сколько от паники. Не будь под Хотином Сагайдачного с его диктатурой над сиромахами, поляки ещё скорее, чем на Цоцоре, бросились бы бежать врассыпную. Они до того выдерживали на себе, как говорили тогда, импет неприятельский, что даже польские историки, не смотря на «подлое происхождение» казаков, признали их героями. Так Нарушевич говорит в одном месте: «Imiona tych ludzi zakryla podlosc urodzenia; pamięć odwadi została przykładem dla pótomney szlachetności. [243] Но сохранённая ими dla potomney szlachetności характеристика Сагайдачного лучше всего характеризует его сподвижник — поляков. Он вернулся с Хотинской кампании, покрытый ранами, от которых и умер. Якуб Собиский (а за ним и Нарушевич, благородно мысливший историк) приписал смерть Сагайдачного вовсе не ранам, о которых умолчал, а неумеренной страсти к женщинам (niepomiarkowaney żądze jniłostek, które o śmierć jego przyśpieszyły). He мешаясь в закулисную жизнь человека, о котором так мало известно мелочей, на слова польского Тацита можно возразить только патогномическим замечанием, что люди, воспитанные в казацких таборах, в военных трудах и простоте привычек, никогда не умирают от подобного истощения сил. Это немощь панская, и, если на то пошло, так напомним кому о сём ведать надлежит, что Ходкевич, женясь в 60 лет, перед самым походом, приехал под Хотин больной и умер в лагере morte naturali, как записали в своих дневниках современники. [244] Такою же натуральной для магнатов смертью умер и Конецпольский, преемник Ходкевича. О нём документально известно, что он, женясь в преклонных летах, принимал: confertativum, и что брачная жизнь его прекратилась от этого весьма скоро. [245] Если бы Конашевич не спасал Руси, Польшу ему спасать не стоило: под турецким владычеством, она не сделалась бы ни развратнее, ни бессмысленнее, чем под латинским.

Но оставим батальным историкам дописывать позорную для Польши войну и вернёмся с израненным её героем Сагайдачным в Киев. Прибавим ещё только одну мелкую черту к тем крупным, которые определяют характер союзных сил и силы неприятельской. Будь поляки таковы, какими они себя выставляют, будь их полководцы похожи на Марса, которого благосклонность Венеры только воодушевляла к новым подвигам, но не убивала, как недостойного прикасаться к чаше жизни, к чаше любви, — они бы могли довести Османа до того положения, до которого доведён русскими в 1812 году вличайший полководец в мире с его громаднейшей в мире армией. Вместо того, они прибегнули к подкупу подлых рабов несчастного деспота и гордились тем, что с них запрошено 42.000 злотых, а они выторговали целых 30.000, заплатив обманщикам за обман их государя только 12.000 злотых, да самому Осману, в виде дани, 50 сороков соболей, 20 мартурков, дорогой работы шкатулу и двое часов. Когда наш «Первый Император» был принуждён освободиться из западни над Прутом посредством подкупа, — он не хвалился победою, а в минуту величайшей опасности, на случай плена своего, отправил в Россию повеление — оставлять все его указы без исполнения. Поляки сделали из своего величайшего позора величайшее торжество и, пользуясь невежеством публики, пользуясь манерой историков повторять друг друга, до сих пор слывут победителями Османа. Они бьют лежачего, а зрители им рукоплещут. Казаки смели воевать с турками под Царьградом; казацкие потомки смеют протестовать против общего оскорбления исторической правды. Мы апеллируем к потомству, которое, в силу вещей, должно быть умнее своих предков.

1621 год был для Сагайдачного таким моментом, в который роль Хмельницкого могла бы быть им разыграна с большим достоинством перед судом истории, без предательства родной земли «на поталу» мусульманскому войску и без превращения культивированной страны в руину. Мало того: на нём не лежал бы, как на Хмельницком, упрёк отмщения за личную обиду: он бы отомстил за поругание народной религии, за похищение церковных имуществ, за присвоение папе сосчитанных нунцием Торресом 2.169 церквей православных. Он бы явился Кромвелем, без кромвелева террора, и, по чистоте отношений своих к диктаторской власти, по молчаливой политике, сияющей в делах, а не в манифестациях, уподобился бы величайшему гению честной политики нового времени — Вильгельму Молчаливому, Оранскому. Но нe по-нашему, как видно, смотрел на шляхту и на казаков Сагайдачный. Он шляхту ценил выше нашего, a казаков, без сомнения, ниже. Весьма быть может, что его, как человека натуры высокой, ужаснула перспектива вооружённого дележа землями, богатствами, правами, которая не ужаснула «козацького батька». Он ограничился скромной ролью предводителя контингента; остальное предоставил силе вещей и работе времени. Едва ли это не самая разумная и вместе с тем гуманная политика.

Воротясь в Киев к одинокой жене (детей у них не было), Сагайдачный видел, что раны его смертельны и провёл остаток жизни в деятельном благочестии. Характер и влияние Иова видны во всех его посмертных распоряжениях. В качестве душеприказчика, Иов Борецкий составил для него духовную, в которой отписал значительную часть имущества его на братства и школы, между прочим 1.500 злотых назначил Львовскому братству на содержание из процентов «ученого майстера, в греческом языку беглого на науку и цвиченье деток християнских и на выхованье бакалавров учёных».

Кто хочет в этом акте видеть ту же самую религиозность со стороны Сагайдачного, которая одушевляла его иночествующего земляка и друга, тот основание монастырей, устройство школ и других заведений, относящихся к ведомству церкви, с самого её образования в Южной Руси, должен приписать не духовенству и его традиционной практике, а людям, которые, проходя свой жизненный путь, чаще всего обагряли руки человеческой кровью, которые думали вовсе не об иноках, которым так мало было дела до иноческих рассадников, которых будущность не упрочивалась этими рассадниками, которых специальная жизнь диаметрально расходилась с иноческой.

Справедливость и обстоятельность требует сказать при этом, что в материальном созидании учреждения, безразлично называемого духовным его именем — церковью, участвовали также и женщины, следовательно не все пожертвования на церковь приносились от мира сего руками кровавыми. Но наши создательницы и благодетельницы святых храмов получали свои имущества из тех же самых рук, из которых не брезговали принимать их преподобные иноки. Все они, подобно нежной Ярославне, тем больше любили своих «милых лад», чем богаче нагружены были их посады дорогими паволоками, оксамитами, ортмами, и не чуждались «того злата и сребра потрепати».

Роль Иова Борецкого у одра болезни казацкого гетмана играл с тем же благочестием Исаия Купинский у смертного одра княгини Корыбут-Вишневецкой, когда заставил её наложить на сына, будущего отступника, «страшные (хотя, как оказалось, бесполезные) кондиции, обязанности, клятвы». Такую же роль разыгрывали, в противоположном лагере, Кунцевичи, Скарги и множество других людей получше и похуже их, в предсмертное время богатых господ и госпож; и никому из наших историков не приходит в голову — основание униатских и католических рассадников суеверия приписывать кающимся под конец жизни буянам и щеголихам. Тут они видят вещи ясно, и прямо указывают на тех, которые этим окольным путём упрочивали существование вредоносной касты своей.

Каждый такой акт, как основание церкви, монастыря, училища, типографии, не есть нечто произвольное, принадлежащее отдельно какому-нибудь лицу или отдельно какому-нибудь моменту жизни. Как ни один грубый порок не овладевает человеком без постепенности, как ничто крепкое и прекрасное не ветшает и не обезображивается в самое короткое время, без посторонней разрушающей силы, так ни одна добродетель не вырастает моментально, и ничто прекрасное не созидается вдруг, из ничего. Всё имеет прецеденты свои; всякая творческая деятельность подвергается предварительной пробе на менее прекрасном. С другой стороны, всё хорошее, внедрённое в человеческую природу, не прекращается со смертью человека. По этому-то закону возрастания и упадка, по закону общности и связи явлений, человек не способен совершенствоваться в одиночку. Подобно тому, как высокое дерево росло некогда вместе с малыми, под хранительной сенью старых дерев, — каждая возвышенная личность находилась когда-то в безразличной смеси с другими, а все вместе, относительно великих деятелей жизни, составляли они род подлеска. Потом превосходство жизненной энергии выдвинуло вперёд одну особь из множества подобных; всё прочее уступило её могучему росту, осталось позади, в тени её широко ветвистой вершины. Если падёт это превышающее всё кругом дерево, — после него остаётся множество подобных, и в их росте, в их густоте и разветвлении, древовод читает историю возрастания падшего лесного великана. Так точно и в обществе человеческом, ни один великий характер не уносит с собой всего, что было ему свойственно. Суть жизни его, любимая мысль его остаётся в его домашнем и общественном кругу более или менее долговечным памятником его морального существования. На основании этих сближений, мы должны предсмертные дела Сагайдачного распространить как на прошедшее время, так и на время, последовавшее за его кончиной. Но в прошедшем он представляется нам рыбалтом, который много, много уже делал по части благочестия, если, согласно словам думы, брал в руки святое письмо по три раза на день и поучал простых своих собратий; а время, последовавшее за смертью Сагайдачного, являет казаков казаками. Совсем иной представится нам порядок явлений, если мы подвергнем тому же анализу Иова Борецкого, по отношению к тому подвигу, который он совершил своим религиозным влиянием на товарища детства. Высокий нравственный рост незабвенного иерарха представится нам в полной гармонии с условиями окружавшей его жизни, с теми законами природы, которые одинаковы для всех и для всего; а то, что совершалось в русской церкви после Иова, явилось после него так естественно, как после срубленного или павшего от времени патриарха лесов естественно идут в ширь и в высоту другие могучие создания таинственной силы, вечно творящей, вечно зиждущей новое на просторе, оставшемся после старого.

Да, Иов Борецкий имел продолжателей своему благому делу в среде заботливого о церкви духовенства. Напротив, Сагайдачный, при всех подогреваниях казаков со стороны Иова по его смерти, вовсе не имел продолжателей своего церковного подвига в среде военной корпорации, поднятой им из ничтожества. Казацкая корпорация видела упрочение своей будущности вовсе не в постройке церквей и не в основании при них училищ, а в силе меча и хищения. Эту силу она и прилагала всюду, где было можно прилагать, — прилагала до тех пор, пока внешние и внутренние дела края приведены были в порядок иного рода деятелями. С прекращением возможности казаковать, прекратилось казачество. С приведением края в порядок, оно сделалось ненужным. Функция казаков была кончена, и не без великой всё-таки заслуги в истории. Заслуга Сагайдачного в истории, как и заслуга казачества, которое создало его, и в котором останется жив его нравственный образ, состояла в воспрепятствовании двум великим силам убить русский народ материально, стереть его с лица земли и, как говорит кто-то и где-то, прославить его одной его гибелью. Одна враждебная нам сила действовала через посредство поляков и старалась погубить нас нравственно; другая столь же враждебная нам сила действовала через татар и имела в виду уничтожить нас вещественно. Против первой силы восстановили казаки, по внушению Иова и подобных ему людей, русскую иерархию, утвердившую в обществе начала науки и высшей нравственности; против второй стояли они сами до тех пор, пока она вызывала их к бытию, а бытие казачества имело характер чисто отрицательный, никогда — положительный, как представляют некоторые историки; точнее сказать, оно имело характер всегда рассчётливо-материалный, и не имело никогда — расчётливо-духовного. Последний был казакам несвойствен ни по чему: ни по их положению среди сословий и классов общества, ни по требованиям их ремесла, ни по умственному и нравственному развитию их массы.

Но перед нами лежит разогнутая книга, написанная вовсе не безграмотно, написанная с научными приёмами и с притязанием на авторитетность. В ней мы читаем следующее: «Русская вера оставалась преимущественно (только с немногими исключениями) верой хлопской и не могла найти никакой поддержки внутри русского края; её знамя взяли казаки».

Допустим, что это справедливо; допустим, что казаки в самом деле взяли знамя веры. Но тогда надобно будет указать, когда и в каком виде возвратили они это знамя — или церковной иерархии, или иным защитникам веры. И без того наш ум отвращается от страшных сцен казачества во времена ломки существовавшего порядка вещей для водворения надолго варварского беспорядка; если же принять за истину, что все исторические безобразия казацкие совершались под знаменем веры, под священным знаменем православия, то чем была сама наша вера, чем было это православие, которое мы храним преемственно от времён апостольских? Неужели в самом деле наша православная церковь была скопищем невежества, коварства и тирании, как изображают её латинцы?…

Мы думаем о ней лучше. По нашему простому, без эффектов, воззрению, она, прийдя в упадок наравне с латинской церковью в Речи Посполитой от политических и социальных причин, сама в себе, то есть в собрании верующих, обрела силу восстать из своего упадка. Этим собранием верующих, или их высшими представителями, никак не приходится быть людям, которые резали для потехи уши безоружным единоверцам среди их родных сёл, которые свирепствовали безразлично среди шведского и литовско-русского населения, и, наконец, помогли агентам папы, польским латинцам, произвести беспримерное в истории «московское разорение». Нет, не в казацком стане, алкающем добычи или терзающем её по-зверски, могла выработаться такая глубоко благочестивая и дальновидная личность, какая нужна была для того, чтобы поднять русскую церковь из упадка, а среди оседлого мещанства, среди того класса тесно сплочённых между собой людей, который так долго лавировал между Сциллой и Харибдой, между гибелью нравственной или материальной, который, с чистотой голубя, но с мудростью змеи, пользовался и бесхарактерной доступностью князя Острожского, и громким именем старших братчиков, вельможных русских панов, и, наконец, бурной завзятостью грабителей всего света, по определению Жолковского, казаков. Он, этот средний слой общества, между избалованными людьми, с одной стороны, и придавленными к земле, с другой, оценил христианское подвижничество Иова посреди безотрадных развалин родной церкви; он пожелал вверить её верховное управление неизвестному в высших сферах, убогому и незнатному архимандриту Михайловского монастыря, и, как в казацком войске мещанский контингент был весьма значителен, то выбор «людей статечных» не мог встретить сопротивления со стороны одичалых и буйных братчиков. Милосердный защитник вдов и наставник сирот был избран и самыми лучшими, и самыми худшими людьми единодушно. Конечно картина казаков, идущих под знаменем веры, пленительна для автора и тех из его читателей, которые ищут в истории забавы воображения. Но противоположная ей картина будет иметь гораздо больше реальности и исторического смысла.

Казаки были вытеснены из родных домов, точно как будто отцы их переженились на других жёнах. (На эту тему любит петь наша народная муза.) Казацкими отчимами сделались паны, которые, в начале казачества, обороняли родной край от врагов христианства наряду с казаками. Паны, эти исконные патроны церкви, допустили её падать в руины; их новые жёны, эти привилегии, эти «шляхетские вольности», эти громадные пожалованья и придворные связи, завели их Бог знает куда в сторону от ближайшего долга их. Паны до того потеряли чутьё единства племени и веры, что собственные их семьи, как например семья знаменитого князя Острожского, «главы православного движения», «главного деятеля защиты православия против римского католичества», принадлежали к противоположным церквям. Церковь действительно «не могла находить у них никакой поддержки внутри родного края»; а без панов мещане и сельские хлиборобы не были, в политическом и социальном смысле, народом. Церковь запустела, точно «Святая София» перед глазами у киевского воеводы, и в неё — можно сказать почти что без фигуральности — начали загонять скот… Между тем невольные беглецы образовали сильную корпорацию; и вот русская церковь, в лице своих истинных братчиков мещан,

И прикликала. Собрались одичалые дети, в качестве нововписанных в братский реестр братчиков, и стали многолюдной толпой вокруг церкви, «голы как бубен, страшны зело», как бы сказал о них московский поп Лукьянов. Враги православия отступили в ужасе. Церковь подняла тогда своё знамя; иноческой рукой Иова высоко подняла она его над русской землёй, и уже никогда не спустила своего флага. Эта картина согласуется больше первой с достоинством идеи, заключающейся в словах вера и церковь. Она не стоит в противоречии с беспощадной и беспутной резнёй, пожарами, опустошениями, истребительными грабежами казацкими. Она гармонирует с понятием о целом составе украинско-русского народа, в истории которого казачество исполнило только временную, хоть и весьма трудную, функцию. Она, наконец, не оскорбляет нашего чувства за тех из наших предков, которых чистые «от всякие скверны» руки были достойнее казацких рук нести святое знамя веры своей.

КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА.